Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия

   (0 отзывов)

Saygo

Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 81-99.

В великом сонмище тех, кто оставил свой след в политической истории России пожалуй, не найти более своеобразной, противоречивой и трагической фигуры, чем Борис Викторович Савинков, он же - В. Ропшин.

Суровая нить его жизненного пути с первых ее витков мало отличается от начала биографий многих его молодых современников. Стоит вспомнить царившую в России конца XIX и начала XX в. обстановку бунтарства и политической нетерпимости - в частности, студенческие беспорядки, связанные с ограничением автономии университетов и другими ущемлениями свобод. В среде интеллигенции, включая профессоров, писателей, юристов, подобные притеснения не могли не вызывать негодования. Публичные демонстрации жестоко подавлялись. И возникало в молодежной среде то общественное настроение, которое литературовед и публицист, а одно время и член эмигрантской партии "Крестьянская Россия" Альфред Бем в статье "Правда о прошлом" обозначил таким образом: "Соединяло нас всех, влекло друг к другу и предопределяло общность в той или иной степени нашей судьбы, то "наперекор", то искание своего пути, которое, в конечном счете, связывало нас с революцией"1.

Вологодской ссылке будущего террориста предшествовали два ареста, исключение из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках. Поначалу свои политические пристрастия он отдал социал-демократам. Однако после встречи в Вологде с поразившей его воображение Е. К. Брешко-Брешковской (ее уже тогда называли "бабушкой русской революции") Борис Савинков стал эсером, причем самого экстремистского толка.

Примерно тогда же он написал - еще неумелое в литературном отношении - стихотворение в прозе "Теням умерших"2. Изливать в словах рожденные пылкими эмоциями мысли стало с тех пор для Савинкова насущной необходимостью. Однако это еще не "В. Ропшин", который явил себя миру несколькими годами позже. Но вот рассказ "Ночь" уже таит в себе некоторое несоответствие поступка и нелогичной для убежденного революционера реакции на него. Герой рассказа убивает сыщика, и тут же его охватывает жгучее отвращение к себе самому и к революционному делу вообще...3.

Отсюда, должно быть, и берет начало маниакальное стремление автора к покаянному "выворачиванию наизнанку" души своего героя - эсера-боевика. Это проявляется в повести "Конь бледный"4. Бесполезно и банально видеть в образе Жоржа (или например, Вани) "alter ego" самого автора, но невозможно и отделаться даже от внешнего их сопоставления - от грустных и непрощающих глаз до надменной замкнутости. Словно только ему одному дано знать то, что иным недоступно, а именно, чего стоит жизнь и каково это - отнять ее у другого, кем бы он ни был, этот "другой"...

О художественных произведениях В. Ропшина много и пристрастно спорили: удивлялись, ценили и защищали, но больше - возмущались, вынося резкие, иногда не вполне справедливые суждения. Он чаще всего презрительно отмалчивался, тем более что подобное негодование возникало у определенной группы слишком прямолинейно мыслящих его соратников. При этом он вел себя с подчеркнутой независимостью по отношению к функционерам, хотя бы и членам Центрального комитета партии эсеров. Придерживаясь собственной позиции, даже если его аргументы бывали отметены, нередко он все равно поступал по своему разумению или замыкался в глухом, презрительном молчании.

Об этой особенности характера Савинкова вспоминала в кругу друзей - бывших политкаторжан - Роза Рабинович, правая рука Эстер Лапиной (Бэлы). Обе они как члены Боевой организации (БО) партии эсеров упомянуты в "Воспоминаниях террориста" в связи с подготовкой покушения на петербургского градоначальника генерала В. Ф. фон дер Лауница5.

Разоблачение Е. Азефа произвело, по сути, надлом всей натуры Савинкова. Не тогда ли появилась и прикипела навечно к его лицу та "маска", о которой написал, познакомившись с ним летом 1917 г., публицист и философ Федор Степун? "На трибуну взошел изящный человек среднего роста... В суховатом неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену"6.

Не ограничиваясь описанием внешнего облика, Степун попытался раскрыть психологическую сущность легендарного террориста: "Действовал Савинков на фронте отчетливо и решительно... Громадным подспорьем... была его биологическая храбрость. Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особою жуткою радостью". Степун приводит слова самого Савинкова: "Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверное погибнуть"7.

Не очень высоко оценивая его фронтовые очерки и только удивляясь тому, когда это он, постоянно бывая в разъездах, успевал их писать, Степун отмечал: "Я сразу же почувствовал явную стилизованность савинковского автопортрета. Ни демократа в русском смысле этого слова, ни народника, ни, тем более, партийного социалиста я, работая с Борисом Викторовичем, никогда в нем не замечал... Это подтверждается, как мне кажется, и языком его очерков. Афористической жестикуляцией этого языка, его латинской нарядностью и риторичностью, его эффектным, но одновременно и мертвенным блеском... Душа Бориса Викторовича, одного из самых загадочных людей среди всех, с которыми мне пришлось встретиться, была, как и его воинственный язык, так же лишь извне динамична, но внутренне мертва. Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти".

И далее: "Не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых "опытов смерти", постоянным погружением в ее бездну"8.

Проницательный Степун заметил болезненные изломы савинковской души, вместившей в себя к тому времени не только гибель близких друзей (большинству которых он сам эту гибель и уготовил), но и сокрушительную правду о провокаторстве Азефа и, как следствие - фактический крах Боевой организации, которой были отданы все силы и помыслы. А сверх того - самоубийство на каторге светлого человека Егора Созонова и вскоре - смерть Марии Прокофьевой, невесты Созонова, скончавшейся от чахотки буквально на руках Савинкова... Много горя накопилось в душе известного своим хладнокровием революционера к тому времени, когда с ним встретился Федор Степун. "Кроме темы смерти, - пишет он, - Савинкова глубоко волновала только еще тема художественного творчества. Лишь в разговорах о литературе оживала иной раз его заполненная ставрогинским небытием душа... Хотя у Савинкова не было большого художественного таланта, все написанное им читается не только с захватывающим интересом, но и с волнением. Думаю потому, что Савинкова тянуло к перу не поверхностное тщеславие и не писательский зуд, а нечто гораздо более существенное: чтобы не разрушить себя своею нигилистическою метафизикою смерти, он должен был стремиться к ее художественному воплощению"9.

Если говорить проще, в его литературном творчестве, как в ранних очерках, так и позже - в художественных произведениях под именем "В. Ропшин", проявлялось стремление к осмыслению самого себя, своих эмоций. Это заметно и тогда, когда он пишет о погибших своих соратниках, имена и дела которых жаждал увековечить: о Доре Бриллиант и Максимилиане Швейцере, о Борисе Мищенко-Вноровском. Его "Воспоминания террориста", написанные в Париже в 1908 - 1909 гг., полностью были изданы только после Февральской революции10. В 1908 г. были опубликованы пронзительные, при их кажущейся бесстрастности, "Воспоминания об Иване Каляеве".

Иван Платонович Каляев, милый Янек - экзальтированный и тонко чувствующий, фанатично преданный революционному делу и романтик террора, недаром прозванный "поэтом", был близким и верным другом Савинкова еще с варшавской юности, когда они поверяли друг другу свои мысли и свои первые стихи. Но... читаешь страницы "Воспоминаний" и не можешь отделаться от ощущения, что эта самая бесстрастность - есть, ни что иное, как нарочито (чтобы не впасть в сентиментальность?) выдержанный прием. Отсюда и обращение к многословным судебным материалам и газетным сообщениям, к письмам, и к пространной речи на суде самого Каляева. И лаконичный конец - казнь в Шлиссельбурге на рассвете 11 мая 1905 года. Коротко, холодно и протокольно...

Не дает Савинков никакой своей оценки и тому факту, что Каляева, заключенного в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы после убийства великого князя Сергея Александровича, посетила его вдова великая княгиня Елизавета Федоровна. О чем они говорили наедине - досконально не знает никто, но газеты различных направлений подняли шумиху. Это и неудивительно: было широко известно, что Елизавета Федоровна, родная сестра императрицы, несчастлива в браке, что у нее напряженные отношения с царской четой, которая боготворила проходимца Григория Распутина и одобряла мракобесие и жестокость Сергея Александровича на посту московского генерал-губернатора (расправы со студентами, погромы и выселение из Москвы евреев и многое другое); в обеих столицах всенародно толковали о моральной распущенности великого князя.

Визит Елизаветы Федоровны к ожидавшему суда и казни преступнику обрастал самыми невероятными слухами. Но Савинков в своих "Воспоминаниях" ограничился тем, что рассказал в письмах товарищам сам Каляев: "Мы смотрели друг на друга... не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых...

- Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку, - говорит Елизавета Федоровна, - Я буду молиться за вас.

И я взял иконку.

Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы...

- Мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я его исполню до конца и вынесу все, что мне предстоит"11.

Так писал Иван Каляев, и это человеческое письмо не требует комментариев. Некоторые единомышленники-эсеры порицали террориста за мягкотелость и чуть ли не измену революционным принципам. Другой лагерь злорадно приветствовал его якобы "раскаяние". Каляев, решив, что именно Елизавета Федоровна представила их короткую беседу в ложном свете, 24 марта направил ей резкое послание: "Я не звал Вас. Вы сами пришли ко мне: следовательно, вся ответственность за последствия свидания падает на Вас... Мне следовало отнестись к Вам безучастно и не вступать в разговор"12.

Так и возникло взаимное непонимание двух искренних, единственный раз в жизни встретившихся людей...

А что же сам Борис Савинков, недрогнувшей рукой пославший любимого друга на убийство и на эшафот? Или все-таки - дрогнувшей? Много лет спустя, в Дневнике, который Савинков вел в Лубянской тюрьме, появились строки: "Когда казнили Ивана Каляева, я был в Париже. Я не спал ни минуты четыре ночи подряд..."13.

Сколько таких кровавых и черных заноз хранила память организатора и вдохновителя политических убийств! Они не исчезали с годами, они копились, терзали и разлагали его душу, как смертельный яд, и должны были находить хоть какой-нибудь выход в словах и в мыслях, в литературном творчестве. Речь идет не только об угрызениях совести террориста-убийцы, а о мучительном анализе содеянного, вплоть до сомнения в необходимости террора для будущего преобразования государственного строя России.

С этой стороны интересен эпизод убийства жандармского полковника Слезкина в первой части романа "То, чего не было" и разговор двух его героев, который происходил на полуразгромленной баррикаде во время декабрьского восстания 1905 г. в Москве. "Я вот чего не понимаю, Сережа, - рассуждает Андрей Болотов. - ...Нас расстреливают, вешают, душат... Так. Мы вешаем, душим, жжем... Так? Но почему, если я убил Слезкина - я герой, а если он повесил меня, он мерзавец и негодяй?.. Одно из двух: либо убить нельзя, и тогда мы оба, Слезкин и я, преступаем закон; либо убить можно, и тогда ни он, ни я не герои и не мерзавцы, а просто люди, враги..." Пространные размышления Болотова завершаются такими словами: "По-моему, либо убить всегда можно, либо... либо убить нельзя никогда"14.

Понятно поэтому, что многие видные представители эсеров, даже не террористы, выражали негодование - в письмах, в высказываниях, в печати - против этой повести Ропшина-Савинкова, усомнившегося в одном из ключевых принципов партийной программы. Упреки сыпались как из рога изобилия, предлагали даже исключить Савинкова из партии.

Но это было потом. А в "Воспоминаниях об Иване Каляеве", напротив, звучал настоящий гимн террору. "Биография Каляева, напечатанная позже, была в 1907 г. уже написана, и Савинков читал ее мне, - вспоминала В. Н. Фигнер, которая после шлиссельбургского заточения некоторое время жила с Савинковыми на вилле Болье недалеко от Ниццы. - Он спрашивал мое мнение. "Это не биография, - сказала я, - это прославление террора"". При этом, по ее словам, "он сразу заинтересовал меня, и в несколько дней совершенно очаровал. Из всех людей, которых я когда-либо встречала, он был самым блестящим... Читал Савинков мне и другие свои еще не напечатанные произведения... Рассказы Савинкова о деятельности боевой организации и об отдельных членах Партии с-р были всегда интересны и полны одушевления и драматизма; в умелой передаче они захватывали слушателя"15. Но ей показался неправомерным, даже нелепым разговор о тяжелом душевном состоянии того, кто решается отнять жизнь другого человека. "Савинков говорил о Голгофе, на которую идет революционер-боевик... Это была исповедь, было стенание, - вспоминала она. - И тут я усомнилась в искренности и правдивости Савинкова: слова звучали деланно, фальшиво. Я сказала:

- Если вам так тяжело - не идите. Нельзя идти на террористический акт с раздвоением в душе".

Перед Верой Фигнер Савинков благоговел, даже несмотря на ее позже резко изменившееся к нему отношение - суровая ригористка Фигнер осудила Савинкова за его измену первой жене. И все же "Савинков был для меня человеком не как все. Он был загадочным и оригинальным, был типом совершенно новым в революции", - признавалась она16. Таким он был не только для нее, но и для многих представителей своего поколения.

Некую незавершенность в облике, а, следовательно, - и в действиях Савинкова подметил давно и хорошо знавший его A. M. Ремизов. "Не такие выигрывают, не такие и созидают. У Савинкова не было никакой подготовки, никаких познаний, нужных для "правителя государства". Вся жизнь ушла на организацию истреблений"17. Илья Эренбург познакомился с Савинковым в 1915 году. "Борис Викторович был хорошим рассказчиком; слушая его в первый раз, можно было подумать, что он остался боевиком-террористом". Но, как показалось Эренбургу, "на самом деле Савинков ни во что больше не верил"18. Эренбург назвал художественные творения В. Ропшина "весьма посредственными". Это, пожалуй, слишком уж безапелляционно. Да и отнюдь не писательское тщеславие, как верно отметил Степун, тянуло Савинкова к перу. Ему необходимо было переживать заново и осмысливать поступки, которые он совершал, и события, которые происходили в его жизни. Все это становилось канвой его художественных произведений.

Рассказ "На главной гауптвахте" - о севастопольском аресте в 1906 г., об ожидании смертной казни за преступление, не им даже совершенное, о неожиданно счастливом побеге - ярок и драматичен; его персонажи выписаны с любовью, ни тени сомнений или колебаний, ни намека на преступность террористических деяний перед законом здесь не найти19.

Не поэтому ли так обескуражила своими кощунственными для правоверных эсеров настроениями повесть В. Ропшина "Конь бледный"? Автор был угадан без труда и навлек на себя целую бурю упреков. Впрочем, "буря" эта захватила далеко не всех. К примеру, Егор Созонов, по "разработке" Савинкова убивший в 1904 г. Плеве и получивший вечную каторгу, отметил и высоко оценил правдивость автора в описании событий и в передаче мыслей и ощущений героев повести. Его мнение разделяли многие, хотя надо признать, что хулителей было значительно больше.

Представим себе, какие убийственные упреки и обвинения посыпались бы на голову знаменитого террориста от современных ему читателей, если бы он опубликовал продолжение "Коня Бледного", оставшееся в рукописи? Там вконец разочарованный Жорж тупо прозябает в эмиграции, прочие же эсеры-эмигранты настолько откровенно окарикатурены, что неловко читать. Хотел ли он кому-то отомстить (хотя бы словесно) за то, что его не поняли и, как революционера, не оценили? Стремился излить горечь от обмана и провокации и, в целом, горечь от поражения революции 1905-го? Может быть, и самого себя имел он в виду? Лишь один-единственный, покончивший жизнь самоубийством, Алеша симпатичен и морально чист...

Рукопись эта, созданная, вероятно, перед первой мировой войной, была обнаружена сравнительно недавно. В составе архива Виктора Викторовича Савинкова (младшего брата Бориса Викторовича) она была передана Российскому фонду культуры вдовой его сына - Татьяной Николаевной Савинковой-Дрейер20.

Однако, вернемся к роману "То, чего не было". К этому заголовку, в виду его явной полемичности, мог бы быть добавлен вопросительный знак: мол, разве это было не так? А если "не так", то почему? Но это-то как раз В. Ропшина и не волнует. Его волнуют переживания героев. А персонажи, к сожалению, несколько однообразны, как однообразен и дневниковый характер повествования, многословные полупустые (в целях ли конспирации?) разговоры, короткие, "рваные" фразы, спрятанные в подтекст умолчания. Этот стиль был высоко оценен Д. Мережковским и З. Гиппиус, главными вдохновителями и первыми апологетами художественного творчества В. Ропшина. Как и в "Коне Бледном", здесь царствует модный стиль декаданса. Стремительные динамичные диалоги и многозначительная недосказанность сопровождают столь же стремительно развивающиеся драматические события. Написано - по свежим следам, о том, чему свидетелями были современники. Критики, в том числе и эсеровские, изощрялись друг перед другом. "Заветы" (1912, N 8) опубликовали протест группы близких журналу лиц, которые утверждали, что роман (хотя были опубликованы только первые две его части) якобы дает повод для неверного истолкования революционных событий.

Не вдаваясь в обзор откликов широкой критики, ни, тем более, в полемику между самими критиками, обратим внимание на два письма, принадлежащие перу Г. В. Плеханова. Одно из них - "Открытое письмо" известному в России того времени литературному критику и публицисту В. П. Кранихфельду, который поместил в "Современном мире" (1912, кн. 10) свой нелестный отзыв о романе.

Возможно, Плеханов уделил слишком много внимания опровержению нелепых упреков автору в заимствованиях у Л. Н. Толстого, вплоть до прямых обвинений в плагиате (в этих опровержениях не было необходимости). Гораздо важнее в "Открытом письме" его вторая часть, посвященная тому, что есть в романе "То, чего не было". "Ропшин вовсе не заботился об интересе фабулы, сосредоточив свое внимание на внутренних переживаниях своих героев, - писал Плеханов. - Искренность Ропшина стоит вне всякого сомнения; его художественное дарование неоспоримо; недостатки изложения, причиненные огромным влиянием на него Толстого, с избытком выкупаются достоинствами художественного содержания"21.

Наиболее интересно сравнение героя романа Андрея Болотова с Гамлетом: налицо тот же самый разлад ума и воли. "По части гамлетизма Болотов мог бы дать довольно много очков вперед самому Гамлету", - заметил Плеханов. Явление это весьма редкое, даже исключительное для революционера, избравшего лозунг "В борьбе обретешь ты право свое!" В период деятельности "Земли и воли", как вспоминал автор письма, такого явления быть не могло. Тем не менее он не мог не признать, что "потребность в нравственном оправдании борьбы - нешуточное дело... Если в этой трагедии есть гибнущие, то нет виноватых... каждая сторона права по своему"22.

По прочтении всего романа Плеханов в 1913 г. написал и самому Савинкову. "Я был бы несправедлив, и даже, пожалуй, очень несправедлив, если бы упустил из виду психологическую сторону дела, - писал Плеханов. - На нее-то я и хочу обратить теперь внимание. Рассуждения Болотова очень слабы с точки зрения теории. Это не подлежит сомнению. Но если бы он был в тысячу раз более сильным теоретиком, то и тогда он, может быть, не избежал бы гамлетизма. Он находится в совершенно исключительном положении. Его взгляды привели его к убеждению в необходимости террора. А всякий удачный террористический акт имеет две стороны. Человек, его совершающий, во-первых, жертвует своей жизнью, а во-вторых, лишает жизни то лицо, против которого направлено террористическое покушение... Но когда действие совершено, когда пролита кровь, когда при этом страдают посторонние, ни в чем не повинные люди, тогда террорист видит обратную сторону медали... он видит, что не все - самопожертвование, в его уме возникли такие вопросы, которые показались ему теперь гораздо более трудными, нежели прежде. Это необходимо понять. Решая эти вопросы в совершенно исключительных обстоятельствах, Болотов делает теоретические ошибки, но в то же время он обнаруживает большую человечность своего характера. Это крайне важно. Я уверен, что те люди, которые отправили на тот свет Герценштейна (депутат Государственной думы, убитый черносотенцами. - Е. Ф.), не страдали гамлетизмом и не совершали тех теоретических ошибок, в которых я упрекаю Болотова. Они вообще, наверное, не имели болотовских переживаний"23.

Таково было мнение Плеханова. Далеко не все отнеслись к литературному творению Ропшина столь вдумчиво и благожелательно. Что же касается самого автора, то он безмолвствовал. "Собаки лают, а караван идет..."

Когда в 1917 г. ненадолго приехавший в Россию английский писатель (и разведчик) Сомерсет Моэм сказал ему, что террористический акт, должно быть, требует особого мужества, Савинков возразил: "Это такое же дело, как и всякое другое, к нему тоже привыкаешь"24. Вряд ли он при этом кокетничал или бравировал. Но чувство опасности наполняло его жизнь особым смыслом. Так же, как и дело, которому он служил, и сознание своей нужности и незаменимости.

Еще не были закончены "Воспоминания террориста", когда разразился скандал с разоблачением Азефа. Нежданно и страшно, как обвал в горах. Тот, кому Савинков безраздельно верил, которому подчинялся как опытному и умелому организатору, доверял как другу и чье мнение было для него почти всегда неоспоримым - вдруг оказался полицейским агентом. А сам он - игрушкой, послушной куклой в его руках.

Личность Азефа, его многолетняя и во многом, успешная деятельность на службе Департамента полиции и в то же время - во главе Боевой организации эсеров и поныне продолжает занимать умы. В "Воспоминаниях террориста" разоблачению Азефа посвящена последняя глава. Наиболее "протокольная" и слабая в литературном отношении.

"Воспоминания террориста", законченные в августе 1909 г., то есть по следам еще не остывших событий, вызвали немало нареканий, главным образом со стороны соратников-эсеров и людей им сочувствующих. И особенно тогда, когда они были опубликованы полностью - в 1918 году. Автора обвиняли в искажении фактов, во множестве неточностей - в угоду художественному вымыслу и определенному освещению собственной роли в ряде изображаемых сцен.

Более объективные суждения содержатся в статье эсера, публициста и историка, Е. Е. Колосова "Савинков как мемуарист". "В "Воспоминаниях террориста" описана Савинковым лучшая пора его жизни, - замечал он. - ...Хорошо, когда мемуарист мыслит образами, но если эти образы он склонен, благодаря живости своего воображения, отождествлять с действительностью, его правдивость подвергается большому искусу"25.

Основные упреки автору "Воспоминаний террориста" в этой и в ряде других статей обращены к трагической главе о разоблачении Азефа. Трагической - потому что для Савинкова вся эта история вылилась в катастрофический и необратимый надлом его убеждений и повлияла на все его дальнейшее существование. Если одна составляющая часть его личности самоотверженно отдавалась террору как наиболее действенной, по его убеждению, форме борьбы с деспотией (неважно какой - царской или, позже, большевистской), то вторая принадлежала литературе. В описании истории разоблачения Азефа в полной мере проявилась сложность и противоречивость Савинковекой натуры, несоответствие террористических деяний - его литературному творчеству.

Как и Виктор Чернов, он долго не мог поверить уже доказанным фактам, и они готовились судить разоблачителя, В. Л. Бурцева, за клевету. Вопреки воле большинства партийных судей Савинков настойчиво требовал немедленной казни провокатора. О его колебаниях свидетельствует совершенно нелогичное предложение Азефу - "подумать до завтра". Неужели он и Чернов одинаково понадеялись на честность так опорочившего себя человека и никак не могли предположить, что он просто-напросто сбежит?!

Как упоминалось, Савинков почти всегда находился в несогласии с членами ЦК партии эсеров - особенно когда дело касалось "террорной работы". Так было и до разоблачения Азефа, и, тем более, после, когда зашла речь о роспуске Боевой организации, а Савинков, наоборот, настаивал на необходимости ее возрождения и реабилитации в глазах революционной общественности.

На его инакомыслие и обособленность в партийной среде обратил внимание Р. А. Городницкий, определив и психологическую подоплеку этого явления: "Руководящие круги ПСР всегда весьма негативно реагировали на попытки Савинкова превозносить "до небес" террористическую практику. Савинков же, ценивший свое "ремесло" дороже жизни, в свою очередь воспринимал любую критику в адрес БО как поругание и оплевывание и своего прошлого, и прошлого своих товарищей по БО, память о которых была для него священной... Сам Савинков, неоднократно думавший о своей роли в ПСР, писал: "Не мне, изломанному и составленному из мозаичных кусков, мне, которого я и сам толком не понимаю, найти здесь любовь, теплоту и единомыслие""26.

Савинкова постоянно мучили сомнения в истинности выбранного им пути. Он "замечал и постоянно мысленно анализировал эти разъедающие свойства своего характера, своеобразную извращенность, заставляющую во всем сомневаться, и тогда одиночество и тоска с особой силой захватывали его. Единственный выход из этого положения Савинков видел в действии, в борьбе. Ему казалось, что именно действенная связь с товарищами поможет преодолеть внутренние мучения. Однако даже сам себе Савинков не мог ответить: "Куда поведет меня дальше моя мятежная звезда""27.

Савинкова, при всей его самодостаточности и независимости, конечно, угнетало то непонимание, с которым он постоянно сталкивался и которое порой переходило в открытую к нему вражду.

Трудно угадать, в какую бы сторону швырнула Савинкова его неугомонная, не выносящая бездеятельности, натура, если бы не началась мировая война. В 1909 - 1911 гг. он возглавил новую Боевую группу. Интересна его переписка с бывшей максималисткой Натальей Климовой, известной своим опубликованным "Письмом перед казнью". (Она же была одной из тех узниц Московской женской каторжной тюрьмы, которые 1 июля 1909 г. совершили беспрецедентный побег из заключения.)

Находясь в эмиграции, Климова подбирала для БО будущих боевиков, детально характеризуя каждого из них. В ее письмах и коротких записках отразились некоторые детали эмигрантской жизни Савинкова в этот период: его "монтекарловское чертобесие", дававшее ему некоторую передышку, точнее нервную разрядку. В письме из итальянского Кави в Париж Климова выразила радость по поводу того, что Савинков снова пишет. Судя по всему, речь шла именно о продолжении "Коня Бледного"28. Так или иначе - но ни "монтекарловское чертобесие", ни скачки, ни другие отвлечения никак не могли удовлетворить того, кого Альбер Камю точно назвал "L'homme revoke" - "человек мятежный"29.

Мировая война дала толчок к действию. Савинков стал корреспондентом вначале газеты "День", затем много писал для "Биржевых ведомостей" и других изданий. Он почти все время на передовой линии фронта, участвовал с французскими солдатами в сражении на Марне. Они обычно и являлись героями его корреспонденции. В основе коротких очерков - личные впечатления и наблюдения автора. Многие критики считали сборник "Во Франции во время войны" чуть ли не лучшим творением Савинкова. Сам он так не думал, наверное, потому, что бои, свидетелем которых он был, а в некоторых даже и участвовал, шли не в его родной стране и происходящее не было тем делом, которому он отдавал всю душу и саму жизнь.

Разумеется, самый сильный и невиданный доселе порыв к политической активности принес Февраль 1917-го. С группой эсеров Савинков в начале апреля появился во взбаламученной России. Вот где могут пригодиться его опыт, его способности организатора, его умение управлять людьми, подчинять их своей несгибаемой воле!

Но... К августу революционного года, после Государственного совещания в Москве, он видит и стремительно падающую популярность А. Ф. Керенского и непригодность генерала Л. Г. Корнилова к управлению ходом событий, а тем более - страной в случае установления военной диктатуры. И это - при искренней симпатии к ним обоим. В результате Савинков оказывается тесно и непоправимо запутанным в клубок неразрешимых политических противоречий.

В эти августовские дни он писал Гиппиус: "Я стою на распутье и не знаю - куда идти и куда понесет течение. Писать, конечно, буду, но не сейчас. Сейчас одно - молитва за Россию... "Свои" ли мы? Не знаю. Не уясняю. Я всей душой с Керенским... Окончить войну поражением - погибнуть. Не думаю ни о чем. Живу, т.е. работаю, как никогда не работал в жизни. Что будет - не хочу знать. Люблю Россию и потому делаю. Люблю революцию и потому делаю. По духу стал солдатом и ничего больше. Все, что не война, - едва ли не чужое. Тыл возмущает. Петроград издали вызывает тошноту" (имеется в виду засилье большевиков в Петросовете и их подрывная пропаганда в армии. - Е. Ф.)30.

То, что происходило в этот сложный период, нашло свое отражение в любопытных воспоминаниях Кароля Вендзягольского, который тогда был комиссаром Временного правительства в 8-й армии, в то время как Савинков был комиссаром соседней 7-й армии. Знакомы они были еще с 1907 г., когда Савинков предлагал польскому социалисту вступить в Боевую организацию, а теперь встретился с ним на фронте. Встречались они и позже - Вендзягольский был, пожалуй, последним человеком, с которым он встретился в Варшаве на вокзале перед своим роковым отъездом в советскую Россию в 1924 году.

Раздел мемуаров, посвященный Савинкову, был опубликован в США в 1962 - 1963 гг., в пяти номерах "Нового журнала". Мемуарист, правда, несколько идеализировал действительность, а в отношении Савинкова его сочинение представляет собой панегирик: "Имя Савинкова было символом долгой и отчаянной схватки не на жизнь, а на смерть революционного движения с царской самодержавной властью"31.

По предложению Вендзягольского прославленный революционер выступил перед офицерами и солдатами. "Тихим проникновенным голосом" Савинков говорил о необходимости борьбы с анархией в войсках, о спасении России и революции. Генерала Корнилова, в то время командующего Петроградским военным округом, он характеризовал как "искреннего демократа, не имеющего ничего общего ни с аристократической военной элитой, ни с дворцовой камарильей, ибо он крестьянский сын, отличающийся пытливым и ясным умом, горячим сердцем гражданина и железной волей полководца".

Кстати, именно Вендзягольский обратил внимание на происшедшую в Савинкове перемену, которая проявлялась в его речах и беседах в армейском комитете, в мимолетных его высказываниях. Перемена была в иной, чем прежде, оценке гражданской зрелости народной массы. Пришла пора отбросить революционный романтизм, заменив его революционным позитивизмом, свободным от охлократических предрассудков, говорил он. И действовал соответственно своим изменившимся воззрениям. Савинков стал теперь государственником и патриотом. Впрочем, мемуарист и раньше отмечал (в литературных творениях В. Ропшина) "неустойчивость его веры в непоколебимость революционных принципов и истин"32.

Нет, Савинков, конечно, не стал монархистом, но осознал необходимость твердой власти и поэтому настаивал на роспуске Петросовета, упразднении армейских комитетов, на изоляции и даже на объявлении вне закона партии большевиков и ее ЦК во главе с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Однако Керенский на его об этом записку ответил решительным отказом, а резкое, почти ультимативное, выступление Корнилова на Государственном совещании в Москве и вовсе вогнало в панику главу Временного правительства (не без влияния при этом "левых" деятелей Петросовета).

Поведение Керенского в эти опасные дни стало совершенно непредсказуемым, истеричным и переменчивым по отношению к главнокомандующему Корнилову, да и к Савинкову. Тот так и не смог разобраться в хитросплетениях потерявшего голову министра-председателя. Твердость характера и незыблемость убеждений генерала Корнилова не могли не импонировать Савинкову. Тем не менее он, как сторонник демократии, даже не допуская, что Корнилов может пойти против Временного правительства, все же и на этот маловероятный случай четко определил свою позицию: "Я, конечно, не останусь с Корниловым. Я в него без Керенского не верю", - говорил он33. Однако действия генерала, в конец дезориентированного Керенским, не соответствовали в этот острый момент развитию событий: Корнилов, вопреки договоренности с Савинковым, все-таки двинул на возбужденный слухами Петроград корпус генерала A. M. Крымова. Последовала трагическая развязка: выйдя из кабинета Керенского, Крымов застрелился. Был отдан приказ об аресте "изменника" Корнилова. Это был финал неудавшегося "мятежа".

Спустя несколько дней Керенский без объявления причин, по телефону сообщил Савинкову, что отстраняет его от всех должностей. Их после этого свидание, как со слов самого Савинкова свидетельствует Гиппиус, было "кратко и дико. Керенский его целовал, истеричничал, уверял, что "вполне ему доверяет...", но Савинков сдержанно ответил на это, что "он-то ему уже ни в чем не доверяет"". Гиппиус дала своеобразный портрет Савинкова того смутного периода: "Это чисто мужская натура до такой степени, что в нем для политика чересчур много прямой гордости и мало интриганства. Все исчезало, когда дело касалось дела"34.

Двусмысленное положение в этот сложный период усугублялось невразумительной позицией руководства партии эсеров - с бесконечным пустословием на митингах ("бормотанием" по выражению Савинкова) вместо решительных действий, с бесцельными зигзагами между Петросоветом и новым составом Временного правительства. В цитированном письме Гиппиус Савинков признавался: "Партия меня бойкотирует за "патриотизм", за Россию..." Тактика партии эсеров во главе с Черновым не соответствовала той компромиссной (и, вероятно, единственно возможной) позиции, которую пытался отстаивать Савинков. Как всегда, он наталкивался на непонимание и осуждение. Его доводы не доходили до разума ни левых эсеров, ни правых. Кончилось тем, что известного революционера с боевым прошлым обвинили в "корниловщине", в поддержке буржуазных элементов, стремлении прорваться к власти, в интриганстве и исключили из партии. Все это больно ранило его, такого, казалось бы, "твердокаменного" и презирающего руководящих "бормотальщиков".

Через несколько лет, в дневнике, который Савинков вел в камере лубянской тюрьмы, в который раз перебирая в памяти события своей многослойной жизни, он записал: "Я очень долго жил совсем дураком, не подозревая интриги. Теперь для меня ясно, что когда я был в Военном министерстве, интриговал Терещенко... интриговал Некрасов. А тогда я все принимал за чистую монету. Кончилось тем, что болван Керенский поверил, что интригую я, а не они. Поверил в это и Корнилов. А я был абсолютно честен по отношению к ним обоим. Даже не только честен, а упрямо и правдиво туп. Я думал тогда, что много людей думают не о себе, а о русском народе!" (Подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)35.

После Октябрьского переворота Савинков вслед за Керенским отправился в Гатчину, хотя уже знал настоящую цену бывшему кумиру Февраля и понимал, что вооруженная защита свергнутого Временного правительства обречена на поражение и бессмысленно рассчитывать на поддержку солдатской массы. И все же он не мог поступать иначе, ибо объявил войну большевикам - погубителям России.

21 ноября в "Русских ведомостях" появилась его статья "К выступлению большевиков". О гатчинских событиях он написал очень строго, почти протокольно, но с горчайшим подтекстом и разочарованием. Получив сообщение о том, что пятидневное восстание в Москве против узурпаторов власти разгромлено. Савинков поехал в Москву и создал "Союз защиты родины и свободы" с целью объединить представителей различных политических партий в противостоянии большевикам. На деле это "объединение" получилось непрочным.

Как всегда Савинков верил только в решительную вооруженную борьбу, только к ней стремился и взял в свои руки организацию восстаний в Ярославле, Рыбинске и Муроме, жестоко подавленных большевиками, затем побывал в Добровольческой армии. Как рядовой боец он участвовал в боях под Казанью в частях Народной армии под командованием полковника В. О. Каппеля. Но неудача следовала за неудачей, поражение за поражением. Казань сдана красным, правительство эсеров в Самаре (Комуч) - на ладан дышит. Да и Савинков для них - не самый желанный союзник. Куда метнуться? Где искать сторонников?

Тут, неожиданно - Париж, куда он отправился в качестве представителя военной миссии только что созданной в Уфе Директории. Однако события несутся галопом: во Францию он прибыл уже от имени правительства А. В. Колчака, совершившего 18 ноября 1918 г. "правый переворот", после чего в Сибири воцарилась военная диктатура с полным разгулом атаманщины, бесчинствами и произволом. А Савинков все еще верил, что успешное наступление белых принесет победу над большевиками. Но эта надежда оказалось химерой. "Борьба белых генералов на Дону и в Сибири с красными войсками ведется из рук вон плохо, не обещает быть понятой, одобренной и принятой широкими народными массами, как лишенная ясных и приемлемых для народа целей", - сказал он приехавшему в Париж из Польши Вендзягольскому.

А тот принес добрую весть: Юзеф Пилсудский предлагает ему приехать в Варшаву. Двух варшавян - главу независимой теперь Польши и Савинкова - связывает не только прошлое, но и единство политических взглядов. В 1905 г. Пилсудский возглавлял Боевую организацию Польской социалистической партии. И "Бабушка" Екатерина Брешковская говорила о нем, тогда как об убежденном социалисте, демократе и защитнике трудящихся масс. Теперь, по образному выражению Савинкова, "Пилсудский сошел с поезда социализма на станции Родина"36. Его только что возникшее независимое государство хотело бы вернуть некогда принадлежавшие ей, Польше, земли. Назревал конфликт, который вот-вот перерастет в военные действия. Неутомимый борец с большевизмом увидел новую перспективу здесь - в непосредственной близости от русской границы.

В Париже Савинков встречался с У. Черчиллем и Д. Ллойд Джорджем, с ЦК партии эсеров, с вождями партии кадетов, в частности с П. Н. Милюковым; была составлена программа действий. Речь шла и об установлении братских отношений с Польшей, и о создании в Варшаве Русского политического комитета во главе с Савинковым.

Итак, новый этап противостояния, может быть, последняя надежда. В Варшаве возобновилась деятельность "Союза защиты родины и свободы", издавалась газета "За свободу!", печатавшая пламенные передовицы Савинкова с призывами к антибольшевистской борьбе. А главное - формировалась Русская армия, набранная из интернированных солдат и офицеров войск Деникина и сражавшихся на польском фронте легионеров С. Н. Булак-Балаховича. Этот генерал объявил себя демократом и войско свое назвал народным и добровольческим.

На его счет Савинков не обольщался и в одном из разговоров с Пилсудским откровенно назвал Балаховича бандитом. Первый маршал Польши только рассмеялся в ответ: "Да, бандит... Мы об этом знаем. Но он воюет с большевиками..." И на страницах газеты "За свободу!" Савинков не раз повторял слова Пилсудского: "Хоть с самим чертом, но против большевиков!"37.

Позже - на первом допросе в ГПУ - бывший революционер с горечью заметил, что без опоры на иностранцев (поляков и французов) Русская армия не могла бы существовать, да и в ней самой все было далеко не так, как следовало бы. "Балахович, Пермикин и штаб Генеральский. Ссоры, интриги

Врангеля, воровство, "моя хата с краю", чиновничество и прочее, и прочее и прочее, и уже не на "верхах" только... В этой каше тонуло несколько честных и искренне убежденных людей. Все это было мне глубоко противно. Чтобы, по крайней мере, не обмануть тех, что верили мне, я записался к Балаховичу солдатом и ушел в поход. Моя совесть нашла успокоение: я делил участь простых людей".

Пришло ли "успокоение"? Вряд ли. Так же, как и потом - в партизанских отрядах "зеленого" движения. "В большинстве случаев вместо дисциплины была разнузданность, вместо идейной борьбы - бандитизм, вместо планомерных действий - разрозненные и потому ненужные выступления. Выходило так, что пытается синица море зажечь... Что оставалось делать? Использовать третью последнюю возможность борьбы - вернуться к подпольной работе. Я и вернулся"38.

Но... какая там "подпольная работа"! Тот же бандитизм, грабежи и погромы. Все та же неудовлетворенность и разочарование. Годы изнурительного противостояния большевикам и - одни неудачи. Война Польши с советской Россией закончилась мирным договором, по условиям которого подрывная деятельность в виде партизанских набегов в Россию с польской территории теперь не допускалась. Савинков и некоторые другие члены Политического комитета были вынуждены по полицейскому приказу покинуть Варшаву. Вендзягольский вспоминал прощальную речь Савинкова в Польском сейме, которая "тронула простотой нужных слов и глубокой драмой людей, униженных в минуту крушения"39.

Мнение ряда зарубежных, советских и нынешних историков о властолюбии Савинкова - несправедливо и предвзято. Стоит обратиться к суждению о нем такого проницательного человека и изощренного политика, как Уинстон Черчилль: "В первую половину своей жизни он вел борьбу, часто в одиночестве, против императорской короны России. Во вторую половину своей жизни он сражался, опять нередко один, против большевистской революции. И царь, и Ленин были в его глазах одним и тем же - тиранами, оба хотели преградить дорогу свободному развитию России", - утверждал Черчилль. В более свободной, демократической стране "перед ним были бы открыты сто разных поприщ. Но случилось так, что со своим умом, со своей силой воли он родился в России... Несмотря на несчастья, им испытанные, опасности, им преодоленные, преступления, им совершенные, он выказал мудрость государственного человека, талант полководца, храбрость героя и стойкость мученика"40.

Из Польши Савинков вынужден уехать и в глубине души был этому рад. Он выдохся и устал. Неутешительные итоги минувших лет выливаются на страницы последнего его романа (1923 г.) "Конь вороной" - под впечатлением пережитого при походе на Мозырь с войском Балаховича. ""Не убий!"... Когда-то эти слова пронзили меня копьем... - размышляет в тоске и кошмаре герой романа. - Теперь они мне кажутся ложью. "Не убий!", но все убивают вокруг. Льется "клюквенный сок", затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает... Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях Завета?.. Какой кощунственный балаган!" И далее: "Я раскрываю Евангелие: "И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины"... Где наше воплощенное слово? Где наша истина, наша Божья благодать?.. Москва поругана и растоптана каблуком. Что мы дадим взамен? Иное, худшее поругание и такой же солдатский каблук?"41

"Конь вороной" - это панихида, реквием по Белому движению. Тут явно ощутим очередной надлом души непримиримого оппозиционера и ярого антибольшевика. Его мучают не просто сомнения, а жестокие в своей безысходности мысли: так ли жил, так ли действовал, верна ли была сама затеянная им борьба? Не щадя себя, он анализирует неудачи, провалы и промахи. И уже почти видит основную их причину: в массе своей простые жители России не верили ни белым, ни красным, ни "зеленым", но красные все-таки были ближе. Тем более, что в 1921 г. - после крестьянского восстания в Тамбовской губернии, страшного голода, мятежа в Кронштадте, был объявлен НЭП - исчезли грабительские продотряды, открылись, пусть и не очень широкие, шлюзы для мелких собственников и торговли и, вообще, стало как-то легче дышать. Советский режим укреплялся, и вместе с ним крепла вера в него среди населения России. Никто ведь не подозревал того, что грядут страшные годы массового террора. Не подозревал и Савинков, уже готовый было публично признать свое поражение и объявить, что прекращает борьбу.

Но... тут в Париж стали наезжать люди из России, знакомые и незнакомые. И сообщали нечто поразительное, уже и неожидаемое: в Москве возник и действует, считая себя частью савинковского "Народного союза защиты родины и свободы", антибольшевистская организация. Действует пока еще робко, не хватает опыта, не хватает умелого и энергичного руководителя. Короче говоря - не хватает Савинкова. Он, единственный, может возглавить боевую группу "Либеральные демократы". Чаще других приезжал Андрей Павлович. Поначалу его рассказы - о неизменном росте организации, о ее финансовых возможностях и о ее планах, не вызывали полного доверия, настораживало и то, как легко и часто посланец из Москвы проходил через советско-польскую границу. Но недоверие постепенно таяло, тем более что сношения советской России со странами европейского зарубежья к 1923 г. стали вообще более свободными. А, кроме того, уж очень хотелось верить...

Савинков испытал прилив энергии - он востребован! Он может действовать, а не прозябать на чужбине. Родина звала, и притягивала, и давала силы, подобно тому как Антей черпал силы прикосновением к земле. Даже если 20, даже если всего 10 процентов правды содержится в том, о чем сообщали новые московские "друзья", он должен во всем убедиться самолично. Значит, надо, непременно надо ехать в Россию!

Его предостерегали. "С тяжелым сердцем думаю о Вашем намерении, - писал из Нью-Йорка 9 июня 1924 г. Рейли. - Я отлично понимаю, что помимо всяких "рациональных" соображений есть еще более важное, душевное состояние - невмоготу больше, и верьте, что душевное состояние это я давно с Вами разделяю, но что касается Вас, страшно, чтобы сволочи получили лишний триумф"42.

Дмитрий Философов, друг, соратник, редактор газеты "За свободу!" утверждал, что Советы просто хотят заполучить еще одного заложника. 22 июля он писал: "Имея воображение, я уже сейчас переживаю то ужасное состояние, в котором я буду после Вашего отъезда". Но из его письма становится ясно, что "внуки" (так называет он приезжающих из России) сумели и ему внушить доверие: "Внуки берут на себя громадную ответственность, и я считаю, что здесь нужно им абсолютно подчиниться"43. С этим не согласен был писатель Михаил Арцыбашев: "К Вам поехал Андрей Павлович... - писал он 25 апреля. - Не садок ли для эмигрантской рыбки хотят создать московские "друзья"? Недаром же так усиленно приглашают приехать именитых гостей из Парижа. А на вопрос - для чего, ответа определенного добиться не удалось. Знаю, что предупреждать Вас - без надобности, но, все же, будьте осторожны. Нам тут все это не очень понравилось"44. Арцыбашев жил в Варшаве и сотрудничал в газете "За свободу!". Он за несколько месяцев перед тем приехал в Польшу из советской России и был хорошо осведомлен о том, что на самом деле творится в "царстве" большевиков и о чем умалчивала приходившая оттуда пресса.

Некогда осторожный и предусмотрительный Савинков не склонен был прислушиваться к предостережениям. 5 мая он ответил Арцыбашеву: "К Андрею Павловичу и его друзьям я отношусь менее скептически, чем Вы. Поживем - увидим. Пока от них плохого ничего нет, а есть только хорошее"45.

Серьезные сомнения выразили и другие близкие люди и, прежде всего - сестра Вера Викторовна и ее муж Александр Геннадьевич Мягков, жившие в Праге.

Савинков же все больше проникался доверием к новым "друзьям". Да и как же иначе, если в ЦК "Либеральных демократов" состоят хорошо известные давние соратники: бывший его адъютант Леонид Шешеня и проверенный член "НСЗРиС" И. Т. Фомичев. Беспокоило Савинкова лишь отсутствие вестей от Сержа, Сергея Павловского, которого он еще в сентябре 1923 г. - при первых же известиях о существовании в советской России антибольшевистской организации, отправил из Парижа на разведку и для добывания денежных средств прежним испытанным методом - "эксами". Сержу он доверял беспредельно, так как видел его в деле во время русско-польской войны. Поэтому и собирался в Россию только с условием, если с ним будет верный Серж.

Вначале апреля 1924 г. от Павловского из Москвы наконец-то пришло подробное послание. Савинков опять и очень настойчиво зовет его приехать в Париж, но ответа нет. Только в середине июля пришло письмо; Павловский извещал, что приехать не может, ибо прикован к постели - был ранен во время последнего "экса". "Все это очень печально, - пишет он, - так как не дает возможности ехать к Вам. Во всяком случае, И. Т. [Фомичев] и А[ндрей] Щавлович Федоров] передадут Вам это все на словах, и, я думаю, они все сделают без меня так же, как и я. В осторожности, умении А. П. я уверен так же, как и в себе, так что Вы от этой случайной замены ничего не потеряете". И снова - о том, что организации "нужен мудрый руководитель" и что "для дела Ваш приезд необходим".

Решение принято. Перед отъездом в Россию Савинков вызвал в Париж из Праги сестру, чтобы передать ей свой архив, завещание и сделать на всякий случай необходимые распоряжения.

Выехали впятером. Савинкова в его опасном, что ни говори, вояже, сопровождали Александр Аркадьевич и Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь, верные и испытанные друзья, которые были с ним во многих опасных переделках в гражданскую войну. Были в Варшаве и Париже, и теперь, так же как и он сам, не сомневались, в отличие от боязливого Философова, в том, что в Россию надо ехать обязательно. Едут с ними и Иван Терентьевич Фомичев и Андрей Павлович.

В Варшаве долго не задержались: не до встреч, не до разговоров и "обсуждений". Пришла пора действовать. На следующий день выехали в Вильно. На границе в лесу их встретил новый персонаж - "друг Сергея Павловского - Васильев", так представляет его "Андрей Петрович", еще один недавно появившийся участник операции. Границу преодолели на удивление гладко. Пришлось, правда, отдать револьверы. Хотя это и понятно: если вдруг их задержат на советской территории, то оружие - это прямая улика. Забыл старый конспиратор условия подпольной работы...

В Минске их ждала подготовленная квартира. Организуется завтрак. Почему-то нет за столом Фомичева, но верный Андрей Павлович, уже, оказывается, купивший железнодорожные билеты на Москву, объясняет: Фомичев и Шешеня ждут в гостинице и присоединятся на вокзале. Андрей Павлович, как всегда, рядом. И "друг Сергея" Васильев - тут же, за столом. Хозяин квартиры приносит большую, ароматную яичницу, ставит на стол.

И тут вдруг с шумом распахиваются двери и комната наполняется вооруженными людьми в красноармейской форме. С ними "Андрей Петрович".

- Ни с места! Вы арестованы!

Так вот оно что - обыкновенная ловушка.

- Чисто сделано! - невозмутимо произносит Савинков. - Разрешите продолжать завтрак?

Одному Богу известно - какой ценой дается ему эта невозмутимость... Сцена ареста описана в Дневнике, который по просьбе Савинкова вела на Лубянке Л. Е. Дикгоф-Деренталь46.

В поезде его разобрал смех - горький, неудержимый истерический смех: так все просто, как некогда при разоблачении Азефа. Опять он, Савинков, - игрушка, кукла-бибабо в чужих руках, в нелепом представлении на кукольной сцене. Все - обман. Никакой организации "Либеральные демократы", никакого "НСЗРиС" не существует. Фомичев, Шешеня, Павловский - его предали. Вероятно, они тоже арестованы. Савинков еще не знал о том, что все трое "сломались" на первых же допросах в ГПУ и что все многостраничные отчеты Сержа "о проделанной работе", доставленные "верным" А. П. в Париж, написаны им в тюрьме.

Сразу же раскрываются псевдонимы: "Андрей Павлович" - чекист Федоров, "Андрей Петрович" - уполномоченный ГПУ по Западному краю Крикман, "Васильев, друг Сергея" - чекист Пузицкий... и так далее. Целая толпа чекистов и подставных лиц. Ну, не смешно ли?! И он - уже не борец, не революционер, умный прозорливый и отчаянный, а лишь жалкая жертва, измятый тряпочный паяц в этом жутком театре абсурда. Рухнул театр и льется клюквенный сок... - сам в свое время использовал эту блоковскую метафору в "Коне вороном".

8 камеру Лубянской тюрьмы заключен уже другой Борис Савинков. Он побежден и сломлен. Если что пока и держит его на этой земле, так это жгучее желание узнать и своими глазами увидеть - какой теперь стала Россия и с кем все-таки ее народ? Чекист Пузицкий говорит, что если бы о нем, Савинкове, спросили рабочих и крестьян, то они сто-двести раз обеими руками проголосовали бы за казнь врага советской власти. Значит он - враг и шел против народа? Он, который с 16-ти лет боролся за его свободу... Непостижимо!

События разворачиваются стремительно: допросы, суд, приговор, замена расстрела десятилетним заключением - все это весьма подробно изложено, как в тогдашней прессе, так и в более поздних исторических сочинениях. С потрясающей оперативностью, той же ранней осенью 1924 г. выходит в свет тиражом в 8 тыс. экз. полная стенограмма "Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР". С приложением, в которое входит и статья подсудимого "Почему я признал советскую власть?", даже с факсимильным оттиском рукописи, чтобы никто не заподозрил подделки47. Прекрасный агитационный материал! Особенно для зарубежья.

lawsuit_against_b_v_savinkov.thumb.jpg.0

9 сентября в Варшаву, Париж и Прагу прибыли советские газеты со стенограммой суда и текстом "Признания" Савинкова. Эти и другие сенсационные материалы немедленно появились в прессе. На факте признания советской власти непримиримым антибольшевиком и на реакции в среде эмигрантов стоит остановиться. Потому что одно дело - иметь мужество объявить себя побежденным и совсем другое дело - открыто заявить о том, что правы те, с кем так ожесточенно боролся, то есть признать советскую власть. Да, это совсем не одно и то же. Савинков сам предельно четко определил эту разницу в Открытом письме Бурцеву48.

Суждения, особенно за рубежом, были ошеломляюще грубыми и несправедливыми. Не раздумывая, вчерашние друзья и сторонники осуждали только его поступок, сидя при этом в безопасном далеке.

Из лубянского заточения Савинков послал письмо доктору Д. С. Пасманику, совсем не "партийному", а просто доброму знакомому. С ним Савинков беседовал в Париже накануне своего отъезда в Россию. В послании остро ощущается душевная боль обескураженного случившимся, потерявшего опору человека. В ответ в газете "За свободу!" 7 октября появилась умная и сдержанная статья Пасманика "Савинковская легенда", в которой приведены такие, прозвучавшие в последней их беседе, слова Савинкова: "В одном отношении я сменил вехи... Я перестал быть социалистом. Мой идеал - крестьянская, частновладельческая, демократическая Россия". Говорится в статье и о том, что накануне отъезда Савинков беседовал с Бурцевым: "И тогда речь шла о борьбе, а в случае неудачи - о смерти как символе борьбы с большевиками". Что же это, обман? - спрашивает автор статьи и резюмирует: "Если он кого-либо обманул, то лишь самого себя... В этом разгадка... ибо, что бы ни говорили его нынешние противники, мы присутствуем не при пошлом фарсе, а при тяжкой трагедии"49.

Среди немногих, кто удержался от осуждения "отступника", были сестра Вера, "милая Руся", как он называл ее, и муж ее А. Г. Мягков. Они не усомнились в искренности Савинкова, понимали и принимали его таким каков он есть, и до самого конца отстаивали его честь и его право быть самим собой. Статья Мягкова, опубликованная после гибели Савинкова в "Последних новостях" под названием "Нужна правда"50 и затем покаянно перепечатанная газетой "За свободу!", была нацелена на то, чтобы окончательно и бесповоротно отвергнуть разнузданную ложь и развязанную Философовым и др. травлю.

Не эта ли травля явилась одним из звеньев в тяжелой цепи событий, приведших к трагической развязке? Потому что именно Философов, который сам же пересылал письма московских "друзей" и направил в Париж чекиста А. П., то есть он, осведомленный более других и, в конце концов, даже благословивший Савинкова на поездку в Россию, именно он, как редактор газеты "За свободу!", поместил на ее первой полосе убийственную передовицу "Предатели", в которой совершенно бездоказательно утверждается, что имел место предварительный сговор с большевиками. "Никакой трагедии нет, есть пошлый и мерзкий фарс. Савинков и другие не были арестованы... не подвергались вообще никаким опасностям... Единственная граница, которую они перебежали, это - граница чести и совести". В этом же номере помещен и "Ответ Б. В. Савинкову" за подписью недавнего друга и единомышленника51.

Налицо - явный "перехлест" ошарашенного и не очень умного человека, не давшего себе труда взвесить те слова, что выводило его торопливое перо. Уж Философов-то знал, на что способен, а на что - никак не способен Савинков.

С Философовым, кстати, согласились далеко не все, но клевета и предвзятость сделали в эмигрантской среде свое черное дело. Поспешил с осуждением даже Бурцев. Не потрудился задуматься над тем, что произошло в России с бывшим революционером, даже верный соратник, родной брат Виктор. Между ними, впрочем, полного понимания не было никогда. "Ты не замечаешь вокруг себя людей", - упрекнул однажды младший брат. "Как ты сам когда-то сказал, да я это и без того знаю... дружбы между нами нет и не было"52.

Как личное горе воспринял арест, а затем "измену" близкого друга Рейли, с которым Савинков бывал откровенен и с мнением которого считался. Рейли на подробное письмо Савинкова после суда и признания советской власти, так же, как и брат Виктор, просто не ответил. А в письмах Вере и Александру Мягковым высказался прямо и непримиримо, хотя признавал, что "иначе он (то есть Савинков. - Е. Ф.) не мог поступить ни с точки зрения политической, ни по его психологическому состоянию". Но "после ареста, - писал Рейли 21 сентября, - уже начинается все то ужасное и непростительное, что мы знаем"53.

Реакция Арцыбашева, написавшего в газете "За свободу!" резкую статью, была все же более человечной по сравнению с позицией Философова. В письме другому писателю-эмигранту А. В. Афиногенову 9 сентября он так комментировал сведения о признании Савинковым советской власти: "Это не предательство, а трагедия... в общих чертах (сопоставляя все факты) дело представляется в таком виде: давно задуманная большевиками провокация с целью захвата Савинкова как единственного способного на активный удар врага совпала с тяжким душевным состоянием его" (курсив - автора письма. - Е. Ф.). Несколько позже Арцыбашев дал суровую отповедь прыткому журналисту А. Яблоновскому, который в берлинской газете "Руль" опубликовал издевательский фельетон "Дело Савинкова" и не постеснялся употребить сравнение "Хлестаков от революции"54.

Взвешенно отозвалась на случившееся газета "Последние новости". Оценивая неожиданный отъезд Савинкова в советскую Россию и все последующее, Милюков призывал быть "как можно ближе к объяснению, которое дал на суде сам Савинков... О том же думал не один Савинков, когда стало ясно, что Белая идеология развалилась", - честно признал он55.

Савинков болезненно воспринимал возводимые на него поклепы. Через верную Русю он отправлял бывшим друзьям письма, полные обиды и горечи. Его опять не поняли! А ведь он не только не подставил под удар никого из своих прежних единомышленников, но и был искренен, как в своей речи на суде, так и в тех объяснениях своего поступка в письмах близким ему людям. Не очень верится в то, что призывы последовать его примеру писались под давлением окружавших его плотным кольцом чекистов. Хотя кто знает - насколько окончательным и необратимым был этот последний слом его души, его психики?...

Кое-что можно понять из Дневника, который Савинков вел в заключении, но очень немногое. Он не был полностью информирован, так как эмигрантскую прессу ему доставляли нерегулярно и выборочно. Поэтому, должно быть, в своей большой обиде на Философова и Арцыбашева он напрасно поставил их на одну доску. "У Арцыбашева и у Философова нет ни веры, ни твердого убеждения. И тот и другой прожили безжертвенно свою жизнь", - записано 10 апреля 1925 года. И в конце той же записи Савинков добавил: "Я тоже запутался черт знает где. Сколько крови и слез понадобилось, чтобы я выпутался из этой паутины. Опять - дворянин, интеллигент, бунчужный полковник. А Философовы обвиняют меня в "предательстве", и Куприн распинает меня"56.

Вливая в общий хор и свой голос, А. И. Куприн посвятил Савинкову две статьи. В первой из них, несмотря на заголовок "Выползень" - особого "распинания" нет. Еще менее "злобная" вторая статья - "Межевой знак", опубликованная после гибели Савинкова. В ней обращает на себя внимание такая ключевая фраза: "Для нас самое важное - то, что вместе со смертью Савинкова умер и навсегда отошел в прошлое героический период революции. Тут межа, на которой память о талантливом и необычайном человеке стоит высоким трагическим символом"57. Но этих слов деятель героического периода уже не услышал.

В последние дни он все более погружался в тяжелую депрессию, пытаясь осознать - что же с ним произошло. 14 апреля он не без горькой иронии резюмировал: "Ан[дрей] Пав[лович], вероятно, думает, что "поймал" меня, Арцыбашев думает, что это - "двойная игра". Философов думает - "предатель". А на самом деле все проще. Я не мог дольше жить за границей. Не мог, потому что днем и ночью тосковал по России. Не мог, потому что в глубине души изверился не только в возможности, но и в правоте борьбы... Не мог еще потому, что хотелось писать, а за границей что же напишешь? Словом надо было ехать в Россию. Если бы я наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Почему я признал Советы? Потому, что я русский" (подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)58.

Советская пресса в это время обходилась без комментариев, только официальными сообщениями. Лишь потом, когда Савинкова не стало, появились объяснения, пространные статьи А. В. Луначарского, К. Б. Радека и других. Деятели же ЧК - ГПУ вовсе не склонны были предавать гласности свою "работу", поэтому не слишком благосклонно отнеслись к посещению именитого заключенного иностранными журналистами. Вначале все шло гладко, но как только один из иностранцев задал вопрос о применении пыток в ОГПУ и Савинков как-то уклончиво ответил: "Если говорить обо мне, то эти слухи неверны", ответственный работник ИНО ГПУ М. А. Трилиссер, сопровождавший журналистов, постарался прервать встречу. "Савинков, - по наблюдению журналиста, - резко побледнел и замолчал, а на его лице появилась натянутая улыбка"59.

Нелегко жилось ему в лубянском заточении, несмотря на созданные удобства, прогулки за город, разрешенные свидания с близким человеком - Л. Е. Дикгоф-Деренталь. В эти немногие месяцы он писал - в основном письма, но и рассказы тоже, ясно понимая, что все это - не то и не то. Он не умел творить по принуждению, даже если принуждал себя сам. Удался, пожалуй, только фельетон "В. М. Чернов" - издевательский и злой, этакая сатира на теоретика и вождя эсеровской партии. А впрочем, и на самого себя тоже: кому верил, за кем шел? Отвергнуто и осмеяно собственное прошлое, куда уж дальше!.. Может быть, это и явилось одной из причин того, что завершилось трагедией 7 мая 1925 года?

Разумеется, бросок вниз головой из окна пятого этажа кабинета N 192 Лубянки был самоубийством, что бы ни утверждала эмигрантская пресса. Соредактор газеты "За свободу!" В. В. Португалов в передовице майского номера за 1925 год высказывал сомнение в добровольном уходе Савинкова из жизни - его, мол, "просто прикончили в подвалах Лубянки". Однако допуская все-таки, что, возможно, имело место самоубийство, Португалов завершает свою статью такими словами: "И если нашей эмиграции придется произвести пересмотр своего отношения к личности Бориса Савинкова, то своей политической позиции ей пересматривать не придется".

В те дни написано было и напечатано немало нелепых домыслов. Даже "Последние новости" поместили какое-то невразумительное сообщение о застрелившемся в московской пивной бывшем чекисте Вейде, который якобы в пьяном виде хвастался тем, что сам влил яд в кипяток для Савинкова, а потом другой чекист Егоров выкинул труп за окно. К чести "Последних новостей" надо упомянуть о редакционной статье, напечатанной 14 мая 1925 г. (автор ее, судя по всему, сам Милюков). Статья написана объективно, очень уважительно и со знанием дела60.

Как бы там ни было, Борис Савинков сохранился в исторической памяти всей своей феноменально яркой, жестокой и противоречивой судьбой и гибелью. Сохранился, как и жил, непонятым до конца, как тунгусский метеорит.

Какими бы предубеждениями ни руководствоваться, оценивая личность Савинкова, нельзя отрицать основного - он жил Россией, ее интересами, ее болью. Где бы он ни находился - в подполье ли при царизме, в эмиграции, в метаниях ли периода гражданской войны или в большевистской тюрьме - он оставался верен себе и доказал это всей своей жизнью, запутанной и дающей богатую пищу легендам, домыслам и обвинениям - в авантюризме, в жестокой игре чужими жизнями, в организации политических убийств, наконец. Но он оказался способен объективно оценить свою деятельность, не оправдывая себя, и раскаяться в собственных прегрешениях и заблуждениях.

Он действовал согласно своим убеждениям и умел идти до конца, до последнего предела, не теряя надежды и не останавливаясь перед преградами, если видел ясную цель, какова бы она ни была с точки зрения потомков. То есть - с нашей с вами точки зрения...

Примечания

Автор выражает глубокую благодарность работникам ГАРФ и директору Архива С. В. Мироненко, а также кандидатам исторических наук Г. С. Кану и Р. А. Городницкому за помощь, оказанную при создании очерка.

1. БЕМ А. Правда о прошлом. - Молва (Варшава), N 189, 20.VIII.1933.

2. Заря, 1902, N 3.

3. Курьер, N 245, 5.IX.1902.

4. САВИНКОВ Б. Избранное. Л. 1990, с. 309 - 374.

5. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста. Л. 1990, с. 271.

6. СТЕПУН Ф. А. Бывшее и несбывшееся. М. -СПб. 1995, с. 365.

7. Там же, с. 368.

8. Там же, с. 369.

9. Там же, с. 370.

10. Знамя труда, 1907, N 8, 10; Былое, 1908, N 7; 1909, N 9 - 10; 1917, N 1 - 3; 1918, N 1 - 3, 12.

11. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 104.

12. Там же, с. 104 - 106.

13. Борис Савинков на Лубянке. Документы. М. 2001, с. 189.

14. РОПШИН В. То, чего не было. М. 1990, с. 78 - 84, 97.

15. ФИГНЕР В. И. Избр. произведения в 3-х томах. Т. 3. М. 1933, с. 149.

16. Там же, с. 151.

17. РЕМИЗОВ А. Собр. соч. Т. 8. М. 2000, с. 500.

18. ЭРЕНБУРГ И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М. 1990, с. 194.

19. Русское богатство, 1907, N 4.

20. Знамя, 1994, N 5, с. 152 - 167.

21. ПЛЕХАНОВ Г. В. О том, что есть в романе "То, чего не было". В кн.: РОПШИН В. То, чего не было, с. 387, 389.

22. Там же, с. 290 - 292.

23. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5831, оп. 1, д. 296, л. 5, 7.

24. МОЭМ С. Записные книжки. М. 1999, с. 188.

25. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 388 - 440 (Приложение). Статья Колосова опубликована в журнале "Каторга и ссылка" (1928, N 3 - 5) под псевдонимом М. Горбунов.

26. ГОРОДНИЦКИЙ Р. А. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901 - 1911 гг. М. 1998, с. 188.

27. Там же, с. 188 - 189.

28. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 90, л. 6 - 7.

29. ГУЛЬ Р. Азеф. М. 1990, с. 8.

30. Звенья. Кн. 2. М. - СПб. 1992, с. 136.

31. Новый журнал, 1962, N 68, с. 192. Кароль Вендзягольский (1885 - после 1965, Бразилия), эсер, соратник Савинкова.

32. Там же, с. 193 - 195.

33. ГИППИУС 3. Дневники, воспоминания, мемуары. Минск. 2004, с. 191.

34. Там же, с. 193; Звенья. Кн. 2, с. 55.

35. Борис Савинков на Лубянке, с. 191.

36. Новый журнал, 1963, N 71, с. 139, 147.

37. Там же, с. 154.

38. Борис Савинков на Лубянке, с. 66.

39. Новый журнал, 1963, N 72, с. 197.

40. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Борис Савинков. - Звезда, 1995, N 11, с. 119.

41. РОПШИН В. Конь Вороной. Избр. Л. 1990, с. 386, 391 - 392.

42. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 170, л. 78об. 43. Там же, д. 204, л. 127, 127об., 130.

44. De visu, 1993, N 4, с. 49.

45. Борис Савинков на Лубянке, с. 357.

46. Там же, с. 361, 200.

47. Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР. М. 1924, с. 99 - 108, 116 - 118, 132 - 137.

48. Борис Савинков на Лубянке, с. 108.

49. За свободу! 7.Х.1924, N 289.

50. Последние новости, 13.VI. 1925, N 1575.

51. За свободу! 17.IX.1924, N 249.

52. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 177, л. 25.

53. Там же, ф. 6756, оп. 1, д. 18, л. 30, 80.

54. Минувшее. Кн. 22. СПб. 1997, с. 407; За свободу!, 11.IХ.1924, N 243.

55. Новая аватара Савинкова. - Последние новости, 5.IХ.1924, N 1336.

56. Борис Савинков на Лубянке, с. 179 - 180.

57. КУПРИН А. И. Голос оттуда. М. 1999, с. 133 - 138, 482.

58. Борис Савинков на Лубянке, с. 181 - 182.

59. Там же, с. 40.

60. Конец Савинкова. - Последние новости, 14.V.1925, N 1550.

Изменено пользователем Saygo



Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Вообще, интересная тема, еще никем толком не рассмотренная в отдельной книге - это "Ранние кавалерийские мечи" (всякие валлонки, хаудегены и т.п.). Понятно, что возникают не на пустом месте, но как что и из чего - не совсем ясно. Что можно считать хаудегеном (и т.п.)? Какие ключевые отличия и (т.п.)? Точные датировки (и т.п.)?    
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Pedro de Aguilar. Tratado de la caballería de la gineta compuesto y ordenado por el capitán Pedro de Aguilar. 1572 Alexandro de los Rios Billazan y Zarate. Tratado de la caballeria de la gineta. 17.. Fundación Lázaro Galdiano. Libros sobre la gineta. 1669-70. Enrique de Leguina. Torneos, jineta, rieptos y desafios. 1904. И тут. Gregorio de Tapia y Salzedo. Exercicios de la gineta al principe nuestro señor D. Baltasar Carlos por don Gregorio de Tapia y Salzedo. 1643 Bernardo de Vargas Machuca. Teórica y exercicios de la gineta. Первое издание было в 1619-м.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      И сильно. В статье, на которую ссылку повесил, указано, что  
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Вообще, ассегай - это искаженное арабское аз-загайя, один из видов копья у раннесредневековых арабов. Потом значение размылось и в результате самый известный тип ассегая - это оружие зуСулов 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Кастильская армия у Нахеры по Фруассару. Русский перевод.   У Фруассара есть масса вариаций текста, так что в прямую сравнивать перевод и французский текст сложно. Это скорее иллюстрация к тому, как сильно могли отличаться редакции текста.    chevaux armes - "всадники" или "покрытые кони", т.е. "тяжелая конница". six mille genetaires - шесть тысяч хинетов. Могу только предположить, что переводчик не знал слова "хинет" и по этимологии влез в значение "конюх", "прислужник". vingt mille hommes d`armes - 20 тысяч латников soixante mille hommes de pied - 60 тысяч пеших lances et archegaies - копья и ассегаи. Последние, кажется, в данном случае - какой-то вид легкого метательного копья или дротика.   Перед Альжубаротой У кастильцев "20 000 покрытых лошадей".   Но при этом - когда понадобилось дать "краткое емкое описание" - Фруассар превратил кастильское войско в хинетов, которые не то что не большая часть войска, они даже не большая часть конницы.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Буганов В. И. Канцлер предпетровской эпохи
      Автор: Saygo
      Буганов В. И. Канцлер предпетровской эпохи // Вопросы истории. - 1971. - № 10. - С. 144-156.
      Вторая половина XVII столетия, являвшаяся кануном реформ Петра I, представляет собой одну из интереснейших страниц отечественной истории. Инициаторы реформаторских попыток и преобразовательных начинаний появлялись тогда в немалом числе, что, конечно, не было случайностью. Среди них: А. Л. Ордин-Нащокин, дипломат и проводник ряда мероприятий во внутренней политике, его преемник по Посольскому приказу А. С. Матвеев, деятель просвещения Ф. М. Ртищев, приближенные к царям бояре Б. И. Морозов и Н. И. Романов, Одоевские и Долгорукие, приказные дельцы Башмаков и Украинцев, приезжие ученые люди С. Полоцкий, братья Лихуды, русские ученые С. Медведев и К. Истомин и другие. Все они в той или иной степени предлагали новые идеи, участвовали в выработке и осуществлении преобразовательных планов. Некоторые из них все еще остаются как бы в тени. К числу последних относится и В. В. Голицын - инициатор отмены местничества в 1682 г., глава правительства царевны Софьи.
      Василий Васильевич Голицын вызывает самые противоречивые отзывы у современников и исследователей. "Хитрый политик", "тщеславный временщик", "коварный царедворец", слабовольный и нерешительный человек - таков его облик с точки зрения одних; "великий Голицын", предтеча Петра I, выдающийся государственный деятель конца XVII в. - по утверждению других. В. О. Ключевский считал Голицына "младшим из предшественников Петра", "горячим поклонником Запада", который "шел впереди прежних дельцов преобразовательного направления"1.
      Столь противоположные суждения черпаются отчасти из источников, отличающихся, с одной стороны, отрывочностью, с другой - явным субъективизмом. В то же время исследования о жизни и государственной деятельности В. В. Голицына, которые были бы основаны на детальном критическом изучении всех источников, в том числе архивных, еще не написаны. Имеется лишь несколько работ о его крымских походах.
      60-е - 80-е годы XVII в., на которые падает наиболее активная деятельность В. В. Голицына, знаменательны многими событиями, оказавшими большое влияние на ход отечественной истории. В области социально-экономической это столетие, к которому В. И. Ленин относит начало "нового периода" русской истории, отмечено зарождением капиталистических отношений; в области политической жизни - становлением абсолютизма. Бурные потрясения "бунташного" века, явившиеся ответом народных масс на ухудшение жизненных условий, оформление крепостничества и насилия правящих кругов, привели в движение огромные массы людей и свидетельствовали о переломном характере эпохи. Происходили явственные изменения в социальной структуре, государственном устройстве, народном самосознании. Трансформация и консолидация сословий феодального русского общества приводили к поляризации классовых отношений. Потребности развития огромной страны, давно вышедшей на международную арену, требовали изменений в государственном устройстве. Процесс дальнейшей централизации, усиления самодержавной власти выражался в падении значения земских соборов и Боярской думы. Возросла роль "ближней", или "комнатной думы", ближайших советников ("временников") царя, столичной бюрократии. Произошло сокращение, а также объединение ряда приказов под управлением одного лица.
      Усиление самодержавной власти, роли бюрократии в центре и воевод на местах вызывалось потребностями организации управления на громадной территории и не в последнюю очередь стремлением обуздать социальные низы, как никогда проявлявшие свой протест против существовавших порядков. В том же русле формирования феодальной абсолютной монархии лежат реформы армии и финансов. На смену старому дворянскому ополчению пришли полки нового строя, а налоговая реформа 1679 - 1681 гг. была нацелена на унификацию сбора налогов, шедших прежде всего на содержание войска. Потребности внутреннего развития страны как в экономическом, так и в культурном отношениях, пример Европы, осознание наиболее дальновидными представителями господствующего класса необходимости существенных перемен - все это стимулировало начавшееся движение к новым формам жизни.



      Правительница Софья


      Копия золотого с изображениями Софьи, Петра и Ивана

      Палаты князя Голицына в Охотном ряду
      Князь В. В. Голицын родился в 1643 г. (по другим данным - в 1639 году). Род Голицыных был знатного происхождения, а его представители прославились в государственных делах и воинских подвигах. Высокая "порода" давала возможность быть близким к "превысочайшему престолу". Именно поэтому Голицыны нередко жаловались в бояре прямо из стольников, минуя промежуточные чины думных дворян и окольничих. В. В. Голицын начал службу по давно заведенному порядку. Он с отроческого возраста стал появляться при дворе. В разрядах его имя упоминается с 1660 года2. Согласно записке о роде Голицыных, опубликованной Н. И. Новиковым, он находился при дворе с 1658 года. Это не вызывает удивления: дети из знатных фамилий назначались на придворные должности иногда в десятилетнем возрасте. Круг придворных обязанностей юного Голицына был несложен: чашник во время пиров и приемов ("вина нарежал"), возница и ухабничий (дороги-то были разъезженные!) во время поездок царя Алексея Михайловича в подмосковные села Коломенское, Измайлово, Семеновское, Хорошево, Домодедово, к дальним монастырям (Савво-Сторожевский, Троице-Сергиев) и московским (Новодевичий, Донской и др.), а то и просто "на поля тешиться" - на соколиную охоту. Василий Голицын обратил на себя внимание царя. В конце его царствования В. В. Голицын значится в разрядных росписях в числе первых или даже первым среди стольников. В списке стольников, несших 30 января 1676 г. гроб "тишайшего" царя в Архангельский собор3, имя Голицына упоминалось тоже одним из первых.
      К концу жизни Алексея Михайловича В. В. Голицыну было 30 лет с небольшим, из них почти 20 лет он нес придворную службу, был свидетелем деятельности ряда государственных лиц, дипломатов, военачальников. Пестрая придворная среда давала молодому и, по отзывам современников, образованному и развитому Голицыну немалую пищу для размышлений и наблюдений. То было время, когда важные события следовали непрерывной чередой. Войны с Польшей и Швецией после воссоединения Украины с Россией, блестящие победы и тяжкие поражения, запутанные ходы дипломатической игры на международной арене, стремление решить сложнейшие вопросы внешней политики, цепь народных восстаний, сопровождавших все царствование "тишайшего", церковный раскол, осознание необходимости и неотвратимости реформ, перестройка военного дела и усовершенствование государственного аппарата, финансов, культурные новшества и постепенно нараставшее общение с Европой - все это и многое другое говорило о том, что огромная страна, давно превратившаяся в важнейший центр международной политики, находилась на переломе, на пути к преобразованиям. Требовались новые идеи и действия, новые люди. Одним из них и явился В. В. Голицын, принявший после смерти царя Алексея Михайловича деятельное участие в преобразовании страны.
      В конце 1675 г. в чине стольника В. В. Голицын был послан во главе войска на Украину "для бережения городов" от набегов турок и татар. В помощники ("товарищи") к нему назначили более высокого чином окольничего князя К. О. Щербатого4. А в первый же год правления Федора Алексеевича В. В. Голицын из стольников сразу был пожалован в бояре. В этом новом звании он вновь отправился во главе войска в 1676 г. на Украину, в Путивль с той же целью, что и год назад5.
      Его назначения были связаны с обострением отношений России с Турцией и Крымом. С начала 1670 г., когда гетман Правобережной Украины П. П. Дорошенко объявил себя подданным турецкого султана, последний предъявил свои претензии на всю Украину. Русские войска и казаки гетмана Левобережья И. Самойловича противодействовали его притязаниям. Дорошенко, не поддержанный народными массами, в конце концов вынужден был сдаться русским войскам. Это произошло в 1676 г., причем определенную роль в данных событиях сыграл и В. В. Голицын. Еще раньше гетманом всей Украины был провозглашен И. Самойлович, а казаки и русские войска заняли Чигирин. В. В. Голицын обладал на Украине чрезвычайными полномочиями и осуществлял связь между царем и украинскими воеводами. Согласно разрядной справке, составленной позднее, киевский воевода князь А. А. Голицын (его дядя), командующий русскими войсками на Украине князь Г. Г. Ромодановский, гетман И. Самойлович и все воеводы обязаны были о различных "вестях" писать В. В. Голицыну, который сообщал о них царю "с нарочными гонцы". И хотя Дорошенко сдался Ромодановскому, наиболее почетные награды получил Голицын. Его пожаловал царь булавой смещенного гетмана.
      В следующем году В. В. Голицын опять нес малороссийскую службу. Но в Чигиринской кампании 1677 г. он ничем особенным не отличился, в то время как Ромодановский и Самойлович громили турецкие и татарские войска у Бужина при переправе через Днепр и под Чигирином. Впрочем, правительственные документы более позднего времени (1684 г.) и тут постарались изобразить Голицына чуть ли не победителем, не говоря уже о том, что он фигурирует в них главным военачальником. На самом же деле, как это можно понять из писем его матери от 1677 г., не Ромодановский у него, а он у Ромодановского был в "товарищах", то есть подчинялся ему6. В неудаче же кампании 1678 г., когда туркам был сдан Чигирин, обвинили Ромодановского7, С 1678 г. по 1680 г. В. В. Голицын возглавлял Владимирский судный приказ8. Возможно, благодаря влиянию Голицына, а также Языковых и Лихачевых в 1679 - 1680 гг. власти приняли некоторые меры по смягчению уголовного законодательства и судопроизводства. Было отменено отсечение рук, ног, пальцев за воровство (правда, только за первичное и вторичное); царские грамоты предписывали также оперативнее решать дела о колодниках, сидевших в тюрьмах9.
      В 1680 г. вновь последовало назначение Голицына командующим на Украину. Но активных военных действий турки и татары в то время не предпринимали, так как поняли, что борьба с Россией победы им не принесет. С осени 1680 г. начались мирные переговоры. 13 января 1681 г. был заключен Бахчисарайский мир. Пребывание войска Голицына в 1680 - 1681 гг. на Украине сыграло роль фактора, обеспечившего благоприятный исход мирных переговоров, и при дворе это поставили ему в заслугу10. Положение Голицына упрочивалось с каждым месяцем. Его высокая "порода" и способности, ум и образование, внимание покойного монарха и царствующего правителя, заслуги на придворном, военном и гражданском поприщах делали его, по словам С. М. Соловьева, "представительнее и способнее всех бояр" второй половины 70-х годов11. При царе Федоре Алексеевиче он получил из дворцовых владений большие земельные пожалования (2186 дворов)12. В возвышении В. В. Голицына при Федоре Алексеевиче далеко не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что он заявил себя сторонником Милославских, родственников царя по матери. Примерно к тому же времени относится начало его интимных отношений с царевной Софьей, дочерью царя Алексея и Марии Милославской13.
      Не все, однако, было гладко в его карьере. Интриги явных и тайных противников, недовольство обойденных вниманием и, несомненно, разговоры о тайной связи князя, человека семейного, имевшего нескольких детей, с одной из царевен постоянно сопровождали Голицына на его пути вверх. Сохранившаяся переписка 1677 г.14 в какой-то мере воссоздает обстановку того времени. Родственники князя или лица, просто рассчитывавшие на его милости, обращаются к нему с просьбами о покровительстве тем или иным дворянам, направлявшимся к нему в полк. Ему сообщают в письмах о царских походах, пожалованиях, служебных назначениях. Мать Татьяна Ивановна (урожденная Стрешнева) и жена Авдотья Ивановна передают семейные новости. Мать, кроме того, пишет об отношении к нему со стороны некоторых влиятельных при дворе бояр, например, князя Ю. А. Долгорукого, к которому она ходила хлопотать по делам сына (о посылке ему дополнительных войск и т. д.), что окончилось, кстати сказать, не очень успешно: Долгорукие и впоследствии относились к Голицыну весьма неприязненно.
      В 80-е годы начинается преобразовательная деятельность Голицына. 24 ноября 1681 г., как торжественно объявлялось в соборном постановлении от 12 января 1682 г. об отмене местничества, царь Федор Алексеевич "указал бояром князю Василью Васильевичу Голицыну с товарищи ведать ратныя дела для лучшаго своих государевых ратей устроения и управления". В довольно широком совещании, созванном по этому поводу, участвовали выборные представители от военного командования и служилых дворян. В приговоре объяснялись причины предпринимаемой реформы войскового устройства: в недавних войнах с Россией ее неприятели "показали новые в ратных делах вымыслы". Поэтому необходимо "разсмотрение и лучшее устроение" русского войска, что позволит ему "в воинския времена имети против неприятелей пристойную осторожность и охранение". Что в устройстве русского войска было "пристойным", говорилось в приговоре, то можно оставить без изменения, а то, "которое показалося на боях неприбыльно, пременить на лучшее". Таким образом, предстояло выработать рекомендации по улучшению состояния вооруженных сил страны.
      Прошедшие войны с Польшей, Швецией, Турцией и Крымом показали, что русское войско, несмотря на успехи, имело серьезные недостатки. Это относилось к его составу, сочетавшему две системы (старую, поместную, и полки нового строя), к управлению (ратными людьми ведали многие приказы), к денежному и иному обеспечению. Большой вред приносили местнические обычаи: воеводы, посылавшиеся в войска, затевали между собой споры и свары, писали челобитья в Москву, тормозя ведение дел. В. В. Голицын не раз сталкивался с подобными явлениями и в Москве и во время службы на Украине. Как человек наблюдательный, он не мог не задумываться над этим и, вероятно, не раз высказывал царю свои мысли о необходимости реформ в военной области.
      В 1679 - 1681 гг. была проведена реформа налогового обложения. Вместо многочисленных мелких сборов вводилась единая подать, так называемые стрелецкие деньги. Реформе предшествовало валовое описание земель в 1678 - 1679 годах. Затем старинный метод сбора подати по сохам заменили взиманием налога с определенного количества дворов. Цель реформы заключалась в упорядочении сбора средств на содержание армии и государственного аппарата. В результате военно-окружной реформы 1680 г. были укомплектованы полки нового строя (солдаты, рейтары и др.). Городовые стрельцы, казаки и пушкари переводились в солдаты. Московских стрельцов оставили в прежнем положении, но переформировали из приказов в тысячные полки во главе с полковниками (до этого они именовались головами). Все ратные люди распределялись по 9 военным разрядам - округам (Московский, Северский - Севский или Большой, Владимирский, Новгородский, Казанский, Смоленский, Рязанский, Белгородский и Тамбовский). Их управление в основном сосредоточилось в трех приказах - Разрядном, Рейтарском и Иноземском, которые с 7 ноября 1680 г. возглавил боярин князь М. Ю. Долгорукий.
      Можно думать, что в подготовке и проведении этих реформ в той или иной мере участвовал и В. В. Голицын. Только при таком предположении можно понять его высокие назначения по военному ведомству и активную деятельность в качестве руководителя военного совещания 1681 г., которая поставила князя во главе очередной реформы. Совещание просило царя "для совершенной в его государских ратных и в посольских и во всяких делах прибыли и лучшего устроения" отменить местничество в полках и посольствах, приказах и городах, "никому ни с кем впредь розрядом и месты не считаться и розрядные случаи и места отставить и искоренить, чтобы впредь от тех случаев в его государевых ратных и во всяких делах помешки не было". 12 января 1682 г. Боярская дума, высшее духовенство и выборные собрались на земский собор. Челобитье участников совещания по указу царя "объявил" В. В. Голицын. Затем с обоснованием решения об отмене местничества выступили царь Федор и патриарх Иоаким. Собор порешил: "Да погибнет во огни оное, богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь да не воспомянется вовеки!" Тут же в печах, стоявших в сенях царской передней палаты, были сожжены разрядные книги, в которых нашли отражение местнические нормы. Среди подписавших приговор был и В. В. Голицын15. Руководящее участие в уничтожении местничества выдвинуло его в ряд видных деятелей отечественной истории феодального периода. Будучи представителем одной из знатнейших в России фамилий, он возглавил борьбу с местничеством, столетиями являвшимся опорой его сородичей в борьбе за фамильную честь. Этот факт свидетельствует о том, что В. В. Голицыну была свойственна определенная широта взглядов, способность критически взглянуть на отживавшую старину и понять необходимость нового.
      Следует обратить особое внимание на такое известие в источниках: созванный в конце 1681 г. земский собор предполагал рассмотреть и "ратные и земские дела". Выборные представители от городов и уездов ("двойники") должны были заняться разрешением вопросов об экономических нуждах государства, упорядочением податей и сборов с населения. Но собору, одобрившему отмену местничества, военную реформу и (после смерти царя Федора) избрание на престол Петра, не удалось заняться экономическими и финансовыми вопросами. Пришедшие к власти Нарышкины тотчас распустили "двойников" по домам16.
      Мыслями об улучшении государственного устройства страны и управления ее обширной территорией отчасти руководствовались инициаторы проекта реформы 1681 г., которая предусматривала создание в стране ряда наместничеств - крупных административных областей. Смысл этой реформы перекликался с централизаторскими идеями, лежавшими в основе налоговой и военно-окружной реформ конца 70-х - начала 80-х годов XVII века. Правда, из-за противодействия церкви, в первую очередь патриарха Иоакима, эта реформа, предполагавшая усиление подчинения церкви светской власти, не была проведена в жизнь. В. К. Никольский, специально исследовавший этот вопрос, считает, что подобный проект шел от "полонофилов" - Голицына, Языкова, Лихачева и др., против же проекта выступил филоэллин - патриарх Иоаким17. Идеи проекта 1681 г. впоследствии были осуществлены в иной форме Петром I, в правление которого появились новые административные единицы в виде губерний, а влияние церкви было ослаблено.
      Восстание, развернувшееся в Москве в 1682 г.18, сыграло решающую роль в судьбе В. В. Голицына. Победа народного движения привела к перестановке политических сил. Отстранение Нарышкиных и их сторонников, стоявших у власти после смерти царя Федора, сделало хозяевами положения их противников. По требованию победителей первым царем стал царевич Иван - единоутробный брат Федора и царевны Софьи, которая была объявлена регентшей. Петр считался вторым царем. Партия Милославских во главе с Софьей и Голицыным поспешила воспользоваться создавшейся обстановкой. Правящим лицом фактически оставалась Софья, а В. В. Голицын с 17 мая получил в управление Посольский приказ и объединенные с ним Новгородскую, Владимирскую, Галицкую, Устюжскую четверти, Малороссийский и Смоленский приказы. С 20 декабря того же года к ним были добавлены Иноземский и Рейтарский19. Другие приказы также возглавили сторонники Софьи и Голицына. Некоторые иностранцы называли В. В. Голицына в то время "правителем" России. Несомненно, он принял непосредственное участие в разработке и осуществлении плана подавления "смуты"20, являясь главнокомандующим дворянским войском, собранным в Троице-Сергиевом монастыре и вокруг Москвы для борьбы с восставшими. При раздаче наград за "Троицкий поход" его отличили перед остальными. Если другие бояре получили по 100 руб. и по 250 четвертей земли из поместья в вотчину, то Голицын - 150 руб. и 300 четвертей. А 19 октября того же года его пожаловали самым почетным в те времена титулом: "Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегатель, ближайший боярин и наместник Новгородский"21. Многие лица ищут его покровительства. Иностранные дворы в своих внешнеполитических действиях учитывают мнение русского "канцлера", дают указания своим представителям в Москве выяснить его мнение по тем или иным интересующим их вопросам.
      Русское правительство явно заботилось о прославлении имени Голицына. В 1682 г. в Чернигове была выпущена (очевидно, как полагает М. М. Богословский, по желанию Софьи) аллегорическая гравюра художника Тарасевича, прославлявшая воинские подвиги Голицына. В верхней части гравюры изображена в виде богоматери сама Софья (на груди двуглавого орла), в левой руке она держит щит, правей мечет громы на татарское войско, которое обращается в бегство, побиваемое всадником - Голицыным22. На этой же гравюре помещено изображение князя в овале, по краям которого выписан его титул. Перед нами - знатный боярин в пышной одежде, в его правой руке - булава (по-видимому, та, которая была пожалована ему царем Федором после низложения гетмана Дорошенко). Судя по рисунку, князь уже в те годы, когда ему было около 40 лет, отличался некоторой полнотой, не производившей, впрочем, отталкивающего впечатления. Его фигуре и лицу были свойственны величавость, сановность. Все это сглаживалось мягкостью и как бы интеллигентностью облика. Перед нами - незаурядный человек, склонный к размышлению, познанию. Но заметно (при всей возможной условности тогдашнего портретного жанра), что князь не отличался сильным, волевым характером...
      Голицын получал богатые пожалования от царствующих особ: земли, крестьян, дорогие одежды, драгоценную посуду. В 1684 г. была составлена правительственная записка о его службах и заслугах перед царями с 1675 года23. Во время посещений царским двором подмосковных сел и монастырей он сопровождал царей и Софью. Разряды ставили его имя вторым, вслед за более солидными по возрасту боярами князем Я. Н. Одоевским, П. В. Шереметевым, а чаще всего после имени его дяди князя А. А. Голицына, отца князя Б. А. Голицына, известного позднее сподвижника Петра I. Иногда он назывался первым среди прочих бояр24. Рядом с именем В. В. Голицына появляется и имя его сына - сначала комнатного стольника, затем (примерно с 1687 г.) боярина А. В. Голицына. Этот не достигший и двадцатилетнего возраста юноша становится помощником отца в управлении находившимися в его ведении девятью приказами25.
      Имя В. В. Голицына в качестве первого министра правительства Софьи связано прежде всего с мероприятиями в области внешней политики. Современники, особенно иностранные представители, имевшие дело с ним как с главой внешнеполитического ведомства, отмечали в Голицыне ум, образованность, приветливость, умение обходиться с людьми, большие государственные способности, искусство в ведении переговоров. Если некоторые историки XIX в. (Н. Г. Устрялов и др.) нередко писали о талантах В. В. Голицына в несколько ироническом смысле, то другие (например, В. О. Ключевский и ряд советских исследователей в последнее десятилетие) более справедливы к нему, отдавая дань его заслугам перед Россией.
      С приходом В. В. Голицына к руководству внешней политикой иностранцы, и не без оснований, связывали изменения в стиле работы Посольского приказа: отход от старых порядков, освященных обычаем, установление более свободной атмосферы в общении русских с иностранцами, упразднение ряда утомительных формальностей, которые имели место ранее. Становились обычным явлением личные встречи и переговоры, аудиенции, секретные совещания, банкеты, частные визиты. Это было заметным шагом вперед в дипломатической практике. Подобная тенденция получила затем еще большее развитие в правление Петра I26. Голицын и его помощники искусно вели дела, соблюдая достоинство своей страны. Обходительный и тактичный с иностранцами, он требовал того же и от них. В годы пребывания В. В. Голицына на посту "канцлера" значение Русского государства в экономическом отношении тоже усилилось, значительно расширилась его территория, возросли внешнеполитические успехи. Эти и другие факторы обусловили огромный рост престижа России на международной арене. Западноевропейские дипломаты внимательно следили за акциями московского двора, учитывали их в своих планах, старались привлечь Россию на свою сторону.
      Из трех важнейших внешнеполитических проблем России XVII в. (балтийская, украинско- белорусская и турецко-крымская) в правление Софьи наиболее важной, пожалуй, была проблема отношений с Турцией и Крымом. Татары и турки совершали опустошительные нападения на южные русские земли, постоянно угрожали Украине. Заключение Бахчисарайского мира 1681 г. отнюдь не сняло эту постоянную угрозу. В украинских делах главной заботой В. В. Голицына являлось удержание за Россией Киева. Не все было гладко в отношениях с гетманом Самойловичем. Во времена Чигиринских походов второй половины 70-х годов тот однажды, во время жаркого спора Ромодановского с Голицыным, открыто встал на сторону первого. С тех пор между Голицыным и Самойловичем установились неприязненные отношения. Русская дипломатия прилагала в середине 80-х годов настойчивые усилия к тому, чтобы обезопасить позиции России на северо-западе - в отношениях со Швецией. Вскоре после событий 1682 г. в Швецию и Польшу были направлены посольства с предложением подтвердить ранее заключенные договоры - Кардисский мир 1661 г. и Андрусовское перемирие 1667 года.
      Весной 1684 г. в Москву прибыло шведское посольство во главе с К. Гильденстерном. Русскую делегацию на этих переговорах возглавил В. В. Голицын. 22 мая 1684 г. условия Кардисского мира были торжественно подтверждены. Переговоры с Польшей носили более длительный характер. Они тянулись в течение 70-х и первой половины 80-х годов. Польские магнаты требовали возврата Речи Посполитой Киева и Левобережной Украины. Вместе с тем грозная турецкая опасность диктовала необходимость объединения усилий России и Польши в борьбе с общим врагом, установления тесных контактов. Помощи со стороны России в борьбе с турецкой агрессией искали также Австрийская империя и Венеция. Их усилия поддерживали Швеция и Голландия. В 1684 г. послы Яна Собеского и затем австрийского императора, приславшего личное послание В. В. Голицыну, убеждали русскую сторону вступить в "Священную лигу" против Турции и Крыма (в лигу входили Австрийская империя, Польша, Венеция и папа римский). По требованию В. В. Голицына генерал П. Гордон составил подробную записку с обоснованием необходимости выступления против Крымского ханства. Он писал, что это дело не представляет больших затруднений, и нимало не сомневался в победе. Однако переговоры не привели тогда к успеху.
      В начале 1686 г. Москва встречала пышное польское посольство во главе с К. Гжимултовским и литовским канцлером М. А. Огинским. Русскую сторону возглавлял В. В. Голицын. Переговоры носили сложный характер. В их ходе проявилось мастерство главы русского дипломатического ведомства. И посольские документы, и свидетельства иностранцев (Келлер, иезуит Вота и др.), наблюдавших за этими переговорами, свидетельствуют о том, что "посольских дел сберегатель" и его помощники обладали высоким дипломатическим искусством. Они опрокинули тайные намерения польских и австрийских послов и, несмотря на их интриги и инсинуации, упорно, с большим умением и достоинством защищали интересы России. 6 мая 1686 г. между Польшей и Россией был подписан "Вечный мир". Этот договор означал крутой поворот во внешней политике обеих стран: от вражды, приносившей вред обоим народам на протяжении многих столетий, они согласились перейти к отношениям дружбы и выступить против общего врага.
      Заключение договора было серьезным успехом Голицына. Согласно условиям договора, за Россией оставались Левобережная Украина, а на Правобережье - Киев, Триполье, Васильков, Стайки; кроме того, Северская земля и Смоленск с окрестностями. Россия обязывалась выступить против Крыма, разорвав мир с султаном и ханом, заплатить Польше 146 тыс. руб. за Киев. В договоре имелось и такое условие: православные в польских владениях не должны подвергаться преследованиям со стороны католиков и униатов28. За успешное окончание переговоров В. В. Голицын был щедро вознагражден, получив ценные подарки, вотчину в Белогородской волости Нижегородского уезда "с селы и с деревнями, со крестьяны и бобыльми, и с пашнею, и со всеми угодьи"29.
      Но Голицын знавал не только взлеты, но и падения. Так, согласно условиям "Вечного мира", Россия начала подготовку к войне против Крыма. Голицын, разумеется, понимал всю сложность подобного предприятия. Еще в ходе переговоров с Польшей он обращал внимание на огромные трудности предполагаемого похода (тяжесть перехода по безводной и безлюдной степи, сложность обеспечения войск продовольствием и фуражом). В 1684 г. он оставил без последствий предложение П. Гордона об организации похода в Крым. Однако после заключения договора с Польшей надо было переходить к выполнению обязательств. Как только крымский хан узнал о "Вечном мире", его отряды тотчас появились на Украине. Началась более активная подготовка к крымскому походу. Возглавил войско В. В. Голицын. Если верить Невилю, князь согласился на это под нажимом придворных и с "великим неудовольствием"30. Недоброжелатели Голицына, которых было немало, затеяли против него коварную интригу. Позднее, в письмах, присланных в Москву во время похода, Голицын наказывал дьяку Шакловитому следить за происками своих врагов при дворе, прежде всего М. А. Черкасского. Предполагалось, что в крымский поход отправится 100- тысячное войско, а расходы составят огромную по тем временам сумму - 700 тыс. рублей31. Однако на места сборов полков многие ратники не явились. Роптали московские люди (стольники, стряпчий, дворяне и жильцы), записанные в Большой полк В. В. Голицына.
      Русское войско - полки Большой (В. В. Голицын), Новгородский (А. С. Шеин), Рязанский (В. Д. Долгорукий), Севский (Л. Р. Неплюев) - формировалось весной 1687 г. в Ахтырке, Сумах, Хотмыжске, Красном Куте. Затем полки выступили на юг. Войско шло прямоугольником в две версты длиной и более версты шириной. У реки Самары к нему присоединились казаки И. Самойловича (примерно 50 тыс.). Общая численность армии достигла, таким образом, 100 тыс. человек. Тем временем донские казаки во главе с Ф. Минаевым разбили татарский отряд у реки Овечьи Воды. Другое поражение нанес крымцам посланный Голицыным генерал Г. И. Косагов. Сражение произошло на Днепре, у урочища Каратебень. 13 июня 1687 г. войска Голицына переправились через реку Конские Воды и стали лагерем невдалеке от Днепра, в урочище Большой Луг. Отсюда они увидели густые облака дыма, застилавшие горизонт с юга. Горела подожженная татарами степь. Главнокомандующий собрал военный совет, на котором было решено продолжать поход. Но войско, вышедшее из Большого Луга, продвинулось за двое суток только на 12 верст. Повсюду дымилась степь. От жажды, зноя и голода страдали люди и лошади. На третий день, когда подошли к пересохшей речке Янчокрак, хлынул дождь. Все возликовали, но скоро снова впали в уныние: впереди лежала степь, покрытая золой, без травы. Лошади падали от бескормицы, у воинов подходили к концу запасы продовольствия. До Крыма оставалось еще 200 верст. Вновь созванный военный совет вынес решение возвращаться в Россию. Для прикрытия отступления и защиты Украины и Польши от татарских набегов Голицын направил 40-тысячное войско во главе с Л. Р. Неплюевым и гетманским сыном Г. Самойловичем. Они вместе с ратниками Косагова должны были идти к Казыкермену. Между тем в военном лагере поползли слухи об измене И. Самойловича. Часть старшины во главе с генеральным есаулом И. С. Мазепой обвиняла гетмана в нежелании воевать с Крымом. Такой оборот дела послужил поводом для того, чтобы избавиться от неугодного царскому двору и лично Голицыну гетмана, который вместе с другой частью старшины выступал против мира с Польшей и в тот момент против войны с Турцией и Крымом. Собранное Голицыным совещание представителей украинской старшины сложило власть с Самойловича. Булаву вручили Мазепе.
      Русское войско двинулось восвояси. Итак, поход окончился неудачей. Обычно считают, что причины ее крылись в плохой подготовленности, слабости и нерешительности командования, в первую очередь Голицына. Сыграли свою роль разногласия среди украинской старшины и в польской правящей верхушке. Польская армия под Каменцем бездействовала, и совместного выступления, на чем настаивало русское правительство, не получилось. Нельзя упускать также из виду, в сколь неблагоприятных условиях проходил поход32. Те, кто возлагает всю вину за его неудачу на Голицына, забывают о некоторых важных моментах. Разумеется, поход оказался безрезультатным. Но можно ли было рассчитывать на серьезный успех в обстановке, которая сложилась в те годы? Многие государственные деятели, и в первую очередь сам Голицын, понимали сложность борьбы с Крымом, получавшим весьма ощутимую поддержку от Турции. На активное ведение военных действий против турецко-татарской агрессии в русской казне не хватало средств. К тому же Голицын опасался, что в его отсутствие противники захватят власть в столице. Боялись в московских придворных кругах и народных восстаний, а потому не решались надолго отвлекать воинские силы. Не лишено основания предположение, что предпринятый поход имел целью лишь разведку на будущее и вообще не преследовал широких задач в военном плане. Он должен был также продемонстрировать верность долгу союзника: посылка Неплюева на Днепр это и показывала. А правительство Софьи к тому же постаралось изобразить победой не достигший главной цели поход. Голицын получил богатые подарки. Ему устроили в Москве пышную встречу33. В 1688 г. подготовка к новому походу в Крым носила уже более тщательный характер. При впадении реки Самары в Днепр была построена Новобогородицкая крепость - опора будущих военных действий, использовавшаяся для обороны Украины от набегов татар. Там расположили гарнизон, боеприпасы и продовольствие. Поход начался ранней весной 1689 года. Вся тяжесть войны легла на Россию, которая вступила в нее, не получив ощутимой поддержки "Священной лиги" (Польша и Австрия вели в то время сепаратные переговоры с Турцией и Крымом). На этот раз было собрано 150-тысячное войско, которое от Новобогородицкой крепости направилось на юг, к Перекопу. Там его ожидали отряды хана примерно такой же численности или несколько большей.
      15 - 16 мая на пути в урочище Зеленая Долина (к северу от Перекопского перешейка) и 17 мая около Черной Долины, у Каланчака, произошли сражения. Татары потерпели поражение и укрылись за Перекоп. 20 мая войско Голицына подошло к Перекопу. Но вместо штурма его сильных укреплений последовали... переговоры с крымским ханом. На следующий день русские отступили: несомненно, Голицын убедился, что завоевание Крыма, которое Гордон и другие советники считали легким делом, оказалось задачей непосильной. К тому же активизировались противники Софьи и Голицына в правящей верхушке. В 1689 г. правительство попало, по существу, в безвыходное положение, и второй поход на Крым был лишь попыткой расшевелить поляков и австрийцев. Но те продолжали бездействовать и вели сепаратные переговоры с Турцией. Голицын, получив полномочия не только сражаться с крымцами, но и мириться с ними, если это возможно, выбрал второе, тем более, что то же самое делали союзники России. Спеша возвратиться в столицу, где все сильнее разгоралась борьба двух придворных партий за власть, и боясь потерять ее, Голицын в то же время планировал переговоры и заключение мира с Крымом, но не успел это сделать.
      Крымские походы в условиях 1680-х годов вряд ли могли окончиться победой. И все же они сыграли немалую роль. Хотя угроза границам России с юга не была ликвидирована, походы показали, что силы Крыма и Турции слабели. Отвлекая на себя отряды крымских татар, Россия оказала помощь Польше, Австрии и Венеции в их войне с Турцией. Экспансия турок в Европу была прекращена в значительной степени благодаря действиям России: они, в частности, облегчили операции венецианского флота против турок34. Крымские походы лежали в русле усилий России решить насущные вопросы внешней политики. Их следует считать предшественниками азовских походов Петра I. И те и другие - звенья единой цепи мероприятий, цель которых - окончательное разрешение крымской проблемы. В целом заключение "Вечного мира" с Польшей и крымские походы явились главными событиями во внешнеполитической деятельности Голицына. Конечно, на посту главы посольского ведомства он занимался и многими другими делами: повседневной службой в приказе и царском дворце, организацией и отправкой посольств в зарубежные страны, приемами и переговорами с иностранными представителями, ознакомлением с донесениями послов и ответной почтой.
      Менее заметный след в отечественной истории оставили мероприятия правительства Софьи - Голицына в области внутренней политики. Это правительство оказалось у власти в ходе восстания 1682 г., с которым сумело справиться, опираясь на дворянство. Такая классовая ориентировка определяла сущность внутренней политики правительства: с одной стороны, щедрые пожалования дворян землями и деньгами по разным случаям в течение 1680-х годов, расширение их прав по распоряжению поместьями и фактическое признание за ними права наследования поместий (указ 1684 г.), выполнение требований дворян о сыске беглых, попытка валового описания и межевания земель; с другой - меры против участников восстания 1682 г., исключение из стрелецких полков крестьян и холопов и возвращение их прежним владельцам, возобновление крепостных актов, уничтоженных восставшими в мае 1682 г. жестокие преследования раскольников по всей стране. Эта ярко выраженная крепостническая политика не исключала мероприятий, имевших целью хоть немного облегчить положение некоторых категорий населения. Таковы указы о снижении наказаний (например, по одному из них вместо смертной казни за "возмутительные слова" назначались битье кнутом и ссылка, по другому - мужеубийц повелевали не закапывать в землю, а отрубать им голову; по третьему - ограничивались бесчинства заимодавцев по отношению к должникам и т. д.). Но все эти указы носили частичный характер и, пожалуй, более декларативный, чем реальный.
      Культурные новшества тех лет тоже позволяют говорить о них как о событиях предреформенного времени. Появились Славяно-греко-латинская академия (1687 г.), школы; распространялась грамотность среди дворян, церковников и горожан. Вообще для социальных верхов столицы 80-х годов XVII в. свойственна была в определенной степени атмосфера тяги к просвещению, знаниям. Этому способствовал и глава правительства В. В. Голицын. Его богатый дом в Охотном ряду отличался не только изысканной роскошью внутреннего убранства. Князь имел большую библиотеку на русском и иностранных языках (латинский, немецкий, польский). Здесь были книги по богословию, философии, истории, военному делу, грамматике, гражданскому управлению и др. Голицын сам имел отношение к появлению исторических трудов. Вероятно, вскоре после заключения "Вечного мира" в Посольском приказе был составлен извод "Нового летописца" 1630 г. с продолжением по 1686 г.; в него включен полный текст этого мирного договора. Л. В. Черепнин не без оснований предполагает, что инициатива его составления принадлежит главе Посольского приказа: новый свод должен был послужить прославлению успехов внешней политики России и лично Голицына35.
      В исторической литературе много говорится о "западничестве" Голицына, его веротерпимости по отношению к иностранцам, представителям иных религиозных течений, к которым православная церковь относилась весьма отрицательно. Так, патриарх Иоаким не раз выступал против присутствия иноземных офицеров в русском войске во время крымских походов. Голицын же не опасался привлекать их на службу и прислушивался к их советам. Генерал П. Гордон и Ф. Лефорт (полковником его сделал В. В. Голицын) - активные участники крымских походов, советники главнокомандующего, к которым он относился с большим уважением. Они, как и другие военные-иностранцы (Гулиц, фон Менгден и др.), стали впоследствии сподвижниками и сотрудниками Петра I. Голицын глубоко интересовался тем, что происходило в Европе. Не без пользы для себя и страны общался он с иноземными дипломатами, проявлял внимание к ученым спорам на богословские темы, которые велись в Москве между сторонниками латино-польского влияния и приверженцами ортодоксальной греческой церкви, и скорее был склонен поддержать первых, но предпочитал открыто это не высказывать. Его терпимость к польско-латинскому влиянию не носила характера резко выраженной тенденции, ибо в основном Голицын оставался в рамках православия.
      В делах внутренней политики и просвещения заметны некоторые шаги правительства Софьи и Голицына навстречу будущим преобразованиям (например, указ 1687 г. о поместьях, который предвосхищал в какой-то степени петровский указ о престолонаследии, отразивший стирание граней между вотчиной и поместьем; усиление мер против раскольников, беглых крестьян и холопов; культурные начинания и стремление к сближению с Западом)36. Голицын, по меткому замечанию В. О. Ключевского, больше, однако, мечтал, чем действовал37. Это в полной мере сказалось и в известном его проекте реформ, о котором одни исследователи упоминают вскользь, не принимая его всерьез, другие, наоборот, пишут как о целой системе взглядов государственного деятеля России конца XVII века. Проект известен только в изложении Невиля - автора, реальное существование которого (как и проекта реформ) нередко подвергалось сомнению38. Но после работы А. И. Браудо39 они как будто исчезли. В. О. Ключевский, а из позднейших исследователей М. Я. Волков определенно считают проект реально существовавшим, но никогда и нигде официально не рассматривавшимся40.
      Как свидетельствует Невиль, Голицын для упорядочения дел в государстве, в частности в целях лучшего устройства войска и финансов, планировал освобождение крестьян и предоставление им земель, которые они обрабатывали. Крестьяне, по словам Голицына, представлявшие в русской армии бесполезные "полчища", возвратились бы к своим полям, остававшимся необработанными, когда землепашцев призывали на войну. Освобожденные крестьяне вносили бы умеренную подушную подать, увеличив тем самым доходы государства более чем вдвое. Это дало бы средства для содержания постоянного войска из дворян. Хотя Невиль и не говорит прямо, но, несомненно, подразумевает мысль Голицына, когда пишет, что у дворян отбирают крестьян и земли, взамен же они получают жалованье, вероятно, достаточно высокое. "Намерением Голицына, - заключает Невиль, - было поставить Московию на одну ступень с другими государствами. Он собрал точные сведения о состоянии европейских держав и их управлении..." В связи с этим, возможно, не лишено оснований предположение М. Я. Волкова о том, что мысль об освобождении части крестьян и изъятии у дворян части земель была заимствована В. В. Голицыным из государственной практики Швеции, где в 1680 и 1682 - 1683 гг. появились законы о проведении редукции (изъятие у феодальной аристократии государственных земель)41.
      Эти предложения, одни из которых получили частичное или в другой форме осуществление при Петре I (образование регулярной армии, введение подушной подати), другие - спустя почти два столетия (освобождение крестьян), представляют собой наиболее смелый и прогрессивный проект реформ, если, конечно, он существовал в действительности. Такой проект мог бы сделать честь государственному деятелю не только следующего, XVIII, но и XIX столетия. Разумеется, в рассуждениях Голицына на эти темы было много мечтательного, явно нереального для того времени. Нельзя упускать из виду самое главное: при всех его реформаторских устремлениях и выдающихся личных качествах как государственного деятеля, обладавшего известной широтой и смелостью взглядов, он прежде всего был сыном своего класса. В качестве главы правительства Софьи Голицын опирался на дворянство и проводил угодную ему политику. При нем дворяне получили немало земель и крестьян, которых он как будто планировал освободить. Да и сам Голицын существенно увеличил свои владения, причем не сохранилось никаких данных, которые свидетельствовали бы, что он стремился освободить своих крестьян или как-то облегчить их участь. Более того, князь сыскивал и возвращал владельцам беглых крестьян, будучи в 70-х годах на службе в украинских землях. В его же правление был организован сыск беглых по всей стране42.
      Тем не менее реальная обстановка, потребности страны, которая находилась на историческом переломе, требовали новых идей и преобразований. Это было велением времени, и Голицын, если верить приведенным у Невиля данным, чутко реагировал на возникавшие требования жизни и смотрел далеко вперед. Голицын так и не успел оправиться после неудачи второго крымского похода и, возможно, приступить к некоторым преобразованиям, которые вывели бы страну на новые рубежи. Человек умный и проницательный, он не мог не понимать, что его положение было неустойчивым. Не отличаясь решительностью характера, он не давал твердого отпора своим противникам, не использовал своей власти в полной мере и часто прощал врагов, что было не в духе эпохи. А они становились все настойчивее, открыто выступали против распоряжений правительства, подсмеивались над царем Иваном и его сторонниками. Донос и клевета вообще процветали при дворе. Интриги являлись средством борьбы за власть. Нерешительность Голицына объяснялась (помимо личных особенностей характера) прежде всего отсутствием прочной поддержки в кругах дворянства. Не желая прибегать к крутым мерам против своих противников, Голицын познал их действие на самом себе. Такова была логика борьбы за власть, в которой этот, выражаясь языком XIX в., мечтательный и либеральный интеллигент хотел выступать миролюбиво, насколько это было возможно, и в "белых перчатках".
      Софья, Голицын и их сторонники видели, что рано или поздно встанет вопрос о переходе реальной власти к Петру. Поэтому они лихорадочно пытались укрепить свое положение. С 1686 г., после "Вечного мира", Софью начали упоминать в официальных грамотах рядом с именами обоих царей. Она стала появляться с ними на всех церемониях, приучая народ к своей особе. Отпечатали ее портрет, на котором художник (тот же Тарасович) изобразил ее в короне и со скипетром в царском одеянии (этот портрет был скопирован и распространялся в Голландии). Но идею о венчании Софьи на царство осуществить не удалось: не поддержали стрельцы. Вынашивалась как будто также мысль о женитьбе Голицына на Софье. Но Голицын уже был женат, имел детей, "которых, - утверждал Невиль, - он любил более, нежели детей, прижитых с царевною, которую он любил лишь как виновницу своего величия". Но Софья все-таки, продолжал Невиль, сумела его уговорить, чтобы он упросил свою жену уйти в монастырь. А поскольку мешали и цари, она убеждала его согласиться на их убийство. Князь, "более тонкий политик, нежели влюбленный", не согласился с этим, "представил ей весь ужас этого замысла", исполнение которого навлечет на них всеобщую ненависть. Он предложил свой план: женить царя Ивана, а если тот окажется неспособным иметь детей, подобрать для его жены любовника. Появление наследника отодвинет на задний план Петра, которого можно будет потом заставить постричься или избавиться от него другим способом. Царя же Ивана можно принудить признаться, что не он был отцом родившегося наследника. Софья и ее фаворит будут править до смерти Ивана, после чего престол перейдет к ним, к тому времени уже вступившим в брак43.
      В этих сообщениях много фантастичного. Невиль, вероятно, передает всякие слухи, ходившие по Москве. Помимо всех этих известий о детях Голицына и Софьи, которые нельзя не признать вымыслом, нужно иметь в виду, что Голицын едва ли мечтал соединиться браком с Софьей, отличавшейся скорее не красотой, а умом и макиавеллевскими талантами, если верить современникам. Предчувствуя свой закат, Голицын сетовал (по показанию одного из привлеченных к следствию в 1689 г.): "Жаль, что в стрелецкий бунт (восстание 1682 г. - В. Б.) не уходили царицу Наталью с братьями, теперь бы ничего не было"44. Но он не принял активного участия в осуществлении подобных замыслов во время так называемого заговора Шакловитого в 1689 году. Падение Софьи привело и к падению Голицына, лишению его всех чинов и вечной ссылке сначала в Каргополь, потом - в Яренск. В 1691 г. его с семьей перевели в Пустозерск, а потом в Пинежский Волок, Архангельского уезда.
      В ходе розыска многие лица дали показания о роли В. В. Голицына в замыслах Софьи и ее помощников45, и дело для него могло бы окончиться гораздо хуже, если бы не заступничество его двоюродного брата, любимца Петра I, князя Б. А. Голицына. Политическая смерть В. В. Голицына надолго опередила его естественный конец. Он умер четверть столетия спустя после своего падения, в 1713 г., забытый всеми46. Сохранился его портрет начала XVIII в., когда ему было за 60 лет47. Он изображен там в латах и парике. Несмотря на идеализированный образ, воссозданный художником, заметны в облике Голицына ум и благородство, хотя нет прежнего сановного величия. Спокойствие, грусть и покорность судьбе придают портрету привлекательность. Продолговатое лицо, высокий лоб, красивый, прямой, с еле заметной горбинкой нос, резко очерченные губы. Небольшая бородка и усы, уже седые и подстриженные. Выразительны печальные глаза... Похоронили Голицына в Красногорском монастыре, в 16 верстах от Холмогор.
      Этот человек прожил большую и сложную жизнь, начав карьеру при Алексее Михайловиче и закончив ее при Петре I. Он был одним из тех деятелей второй половины XVII в., кто прокладывал новые пути в делах государственного управления, военного устройства, культурного развития, расчищал дорогу нововведениям, которые диктовались внутренним развитием страны и ее внешнеполитическим положением. Выделяясь умом и широтой взглядов среди своих современников, В. В. Голицын сумел поставить и решить ряд государственных вопросов или принимал участие в их разрешении, выступая одним из главных творцов преобразовательного направления накануне гораздо более широких, глубоких и важных реформ конца XVII - первой четверти XVIII веков.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. В. О. Ключевский. Сочинения. Т. III. М. 1957, стр. 352 - 354.
      2. См. "Дворцовые разряды" (далее - ДР). Т. III. СПБ. 1852, стб. 520, 547, 566, 605 и др.; "Дополнения к III тому дворцовых разрядов". СПБ. 1854, стб. 302, 366, 367; Н. Н. Голицын. Указатель имен личных, упоминаемых в дворцовых разрядах СПБ. 1912, стр. 59.
      3. ДР. Т. III, стб. 1641.
      4. "Древняя российская вивлиофика" (далее - ДРВ). Ч. XVII. М. 1791 сто 284 239 - 290.
      5. Там же, стр. 285, 291.
      6. "Временник имп. Московского общества истории и древностей российских" (далее - Временник ОИДР). Кн. 7. М. 1850, смесь, стр. 73.
      7. ДРВ. Ч. XVII, стр. 286, 296 - 309.
      8. ДР. Т. IV, стб. 26; "Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею" (далее - ДАИ). Т. 9. СПБ. 1875, стр. 105 - 106; С. К. Богоявленский. Приказные судьи XVII в. М.-Л. 1946, стр. 176 - 177.
      9. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VII. М. 1962, стр. 240.
      10. ДРВ. Ч. XVII, стр. 309 - 313.
      11. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 197.
      12. "Очерки истории СССР. Период феодализм?,. XVII в." М. 1955. стр. 149, 159.
      13. С. М. Соловьев. Указ соч., стр. 650, прим. 61.
      14. Временник ОИДР. М. 1850. Кн. 6, смесь, стр. 36 - 48; кн. 7. смесь, стр. 69 - 76; кн. 8, смесь, стр. 51 - 54; М. 1852. Кн. 12, смесь, стр. 33 - 54; кн. 13, смесь, стр. 25 - 36; "Русская старина", 1888, март, стр. 735 - 738; июль, стр. 129 - 132.
      15. "Собрание государственных грамот и договоров" (далее - СГГ и Д). Ч. IV. М. 1828, N 130, стр. 396 - 410.
      16. "Полное собрание законов Российской империи" (далее - ПСЗ). Т. 2. СПБ. 1830, N 899; "Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею". Т. 5. СПБ. 1842, N 83; В. К. Никольский. Земский собор о вечном мире с Польшей 1683/84 г. "Научные труды" Индустриально-педагогического института имени К. Либкнехта. Серия социально-экономическая. Вып. 2. 1928; М. Я. Волков. О становлении абсолютизма в России. "История СССР", 1970, N 1, стр. 101.
      17. В. К. Никольский. "Боярская попытка" 1681 г. "Исторические известия, издаваемые Историческим обществом при Московском университете", 1917, N 2, стр. 57 - 87; М. Я. Волков. Указ. соч., стр. 100 - 101.
      18. Подробнее см. В. И. Буганов. Московские восстания конца XVII в. М. 1969.
      19. С. К. Богоявленский. Указ. соч., стр. 58 - 59, 130 - 131, 152.
      20. В. И. Буганов. Указ. соч., стр. 272, 347.
      21. СГГ и Д. Т. IV, NN 154 - 155, стр. 464, 465; В. И. Буганов. Указ. соч., стр. 295 - 297, 313.
      22. М. М. Богословский. Петр I. Т. I. М. 1940. стр. 397.
      23. ДРВ. Ч. XVII, стр. 284 - 356.
      24. ДР. Т. IV, стб. 211, 242, 256, 260, 268, 305, 311, 321, 331 и др.; Н. Н. Голицын. Указатель имен личных, стр. 59.
      25. С. К. Богоявленский. Указ. соч., стр. 38 - 59, 131, 152; Н. Н. Голицын. Указатель имен личных, стр. 58.
      26. М. И. Белов. Нидерландский резидент в Москве барон Иоганн Келлер и его письма (Кандидатская диссертация. Л. 1947), стр. 62, 88 - 91.
      28. Н. Устрялов. История царствования Петра Великого. Т. I. СПБ. 1858, стр. 125 - 137, 152 - 172; С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 372 - 374; "Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.", стр. 531 - 536; М. И. Белов. Указ соч., стр. 86 - 87.
      29. ДРВ. Ч. XVII, стр. 373 - 374.
      30. "Записки де ла Невиля о Московии" (далее - Невиль. Записки). "Русская старина", 1891, сентябрь, стр. 444.
      31. ПСЗ. Т. 2, N 1210.
      32. "Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук" (далее - ААЭ). Т. IV. СПБ. 1858, N 292; СГГ и Д. Т. IV, NN 185, 188; Н. Устрялов. Указ. соч., стр. 190 - 211, 304 - 311, 346 - 356; С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 391 - 402; "Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.", стр. 536 - 538; Г. К. Бабушкина. Международное значение крымских походов 1687 и 1689 гг "Исторические записки". Кн. 33, 1950, стр. 165 - 167.
      33. ДРВ. Ч. XVII, стр. 376 - 390; ПСЗ. Т. 2, N 1258; Н. Устрялов. Указ. соч., стр. 205 - 206, 211 - 212; Невиль. Записки, стр. 449 - 450.
      34. ААЭ. Т. IV, N 300; Н. Устрялов. Указ. соч., стр. 215 - 243, 311, 356 - 382, 385 - 389; С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 407 - 408; Г. К. Бабушкина. Указ. соч., стр. 167 - 172.
      35. Л. В. Черепнин. "Смута" и историография XVII века. "Исторические записки". Кн. 14. 1945, стр. 116 - 119.
      36. Н. Устрялов. Указ. соч., стр. 99 - 100, 219; С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 420 - 437.
      37. В. О. Ключевский. Указ. соч., стр. 356.
      38. Невиль. Записки, стр. 265 - 266, 276.
      39. А. И. Браудо. Записки де ла Невиля о Московии 1689 г. "Русская старина", 1891, сентябрь, стр. 419 - 423.
      40. М. Я. Волков. Указ. соч., стр. 102.
      41. Там же.
      42. См. А. Г. Маньков. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.-Л. 1962.
      43. Невиль. Записки, стр. 248 - 249, 260 - 262.
      44. М. М. Богословский. Указ. соч., стр. 72.
      45. "Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках". Тт 1 - 4 СПБ 1884 - 1893.
      46. О событиях 1689 г. ссылке и смерти В. В. Голицына см. Н. Устрялов. Указ. соч. Т. II. СПБ. 1858, стр. 31 - 94, 338 - 345, 454 - 463; С. М. Соловьев. Указ. соч. стр. 460 - 467, 485 - 487, 490, 528, 546, 564; М. М. Богословский. Указ. соч., стр. 68 - 90.
      47. Н. Н. Голицын. Род князей Голицыных. Т. 1. СПБ 1892.
    • Козлов О. Ф. Хованщина
      Автор: Saygo
      Козлов О. Ф. Хованщина // Вопросы истории. - 1971. - № 8. - С. 200-205.
      Смутно и тревожно было в Московском Кремле в последних числах апреля 1682 года. Умирал царь Федор Алексеевич. Бояр и придворных занимал вопрос: кто из двух братьев будет провозглашен царем - Иван или Петр? И кто будет править за нового царя? Ведь ни больной и.слабоумный юноша Иван, ни десятилетний мальчик Петр не могли управлять государством. В той обстановке резко усилилась борьба между двумя соперничавшими боярскими группировками: Милославскими и Нарышкиными. Первая намеревалась провозгласить царем Ивана, вторая - Петра. Нарышкины - родственники второй жены царя Алексея Михайловича, - заручившись поддержкой патриарха Иоакима, объявили царем Петра. Правительницей стала мать Петра, царица Наталья Кирилловна. Старые временщики Языковы, Лихачевы были удалены от двора, а их место заняли новые. Волна событий подняла выше всех брата царицы Ивана Кирилловича Нарышкина, которому в 23 года был пожалован сан боярина и оружничего, что вызвало явное неодобрение других бояр. Не обладая серьезным опытом управления, Нарышкины в предвидении возможных затруднений возлагали большие надежды на прибытие в Москву опытного администратора А. С. Матвеева.
      При Алексее Михайловиче он занимал ответственные посты в государственном аппарате, но после смерти царя происками И. М. Милославского, фактически возглавлявшего правительство при царе Федоре, был удален от двора и сослан. По прибытии в Москву А. С. Матвеев должен был стать ближайшим помощником царицы.
      Вскоре возникли осложнения: на третий день царствования Петра стрельцы подали челобитную на своих полковников, обвиняя их в "насильствах, налогах и всяких разорениях". Челобитную стрельцов поддержали солдаты полка нового строя М. О. Кравкова, также подавшие жалобу на своего полковника. Выступление московских стрельцов было настолько сильным, что обеспокоенное этим правительство Натальи Кирилловны было вынуждено удовлетворить требования стрельцов и распорядилось бить полковников батогами и взыскать с них большие суммы денег. По словам очевидца, датского резидента Розенбуша, "полковники перед приказом были раздеты, положены на брюхо и сечены до тех пор, пока стрельцы не закричали "довольно"1. Следует отметить, что это была повторная челобитная стрельцов. Первую, еще при Федоре Алексеевиче, подавали стрельцы полка Пыжова на своего полковника, который систематически не выдавал им половину денежного жалованья. Дело было решено тогда не в пользу стрельцов. Стрелецких выборных повелели бить кнутом и отправить в ссылку2.
      Совершенствование военного дела и военной техники требовало от стрельцов довольно сложной выучки, приобретаемой постоянными упражнениями. Между тем стрельцы были не только воинами. В свободное от службы время они занимались мелкой торговлей и ремеслами. Некоторые из них, накопив достаточную сумму денег, покупали в торговых рядах лавки или брали казенные подряды. Ко всем правительственным мероприятиям, связанным с изменением положения стрельцов, они относились настороженно. Особенно сильное их возмущение вызывали злоупотребления властью со стороны стрелецких полковников. Наконец, многие стрельцы являлись раскольниками. В силу этих обстоятельств стрельцы в конце XVII в. были легко возбудимой массой. Поэтому различные придворные группировки нередко старались использовать их в борьбе за власть.


      Царь Петр Алексеевич во время стрелецкого бунта. Октавия Россиньон, 1859

      Стрелецкий бунт. Н. Д. Дмитриев-Оренбургский, 1862

      Петр Великий в детстве, спасаемый матерью от ярости стрельцов. К. Штейбен, 1830

      Никита Пустосвят. Прения о вере. В. Перов, 1880-1881
      Вернемся, однако, к описываемым событиям. Добившись удовлетворения своих требований, стрельцы все же не были уверены, что правительство Натальи Кирилловны, укрепив свое положение, не расправится с ними. Поэтому их никак не устраивал приезд в Москву 11 мая А. С. Матвеева. Не желала этого и партия Милославских. И вот 15 мая в Москве ударили в набат. По его сигналу вооруженные стрельцы ворвались в Кремль. Дело в том, что к этому времени по Москве был пущен слух, будто Нарышкины тайно "извели" царевича Ивана, и стрельцы явились к царскому двору, чтобы покарать "убийц". По совету Матвеева было решено вывести на крыльцо и Петра и Ивана, чтобы стрельцы воочию убедились в ложности слуха. При появлении царевичей стрельцы и пришедшие с ними горожане несколько притихли. Некоторые стрельцы поднимались на крыльцо и спрашивали Ивана, "прямой ли он царевич Иван Алексеевич, и кто из бояр-изменников его изводит". "Меня никто не изводил, и жаловаться мне не на кого"3, - отвечал Иван. Однако стрельцы не уходили, а требовали, чтобы им выдали Матвеева и Ивана Нарышкина, который будто бы примерял царскую корону и надевал на себя бармы. Князья М. А. Черкасский и И. А. Хованский уговаривали стрельцов разойтись по домам. Тогда стрельцы подали им длинный список, в котором значились те, кого они требовали выдать на расправу: князья Ю. А. и М. Ю. Долгорукие, Г. Г. Ромодановский, К. П. и И. К. Нарышкины, А. С. Матвеев, И. М. Языков и другие. Тем временем часть стрельцов, не ожидая ответа на свои требования, прошла из сеней Грановитой палаты на Красное крыльцо и сбросила на подставленные копья боярина Матвеева. Патриарх попытался было остановить их, но ему не дали говорить, а из толпы закричали: "Не нужно нам ни от кого никаких советов, время разбирать, кто нам надобен". Расправившись с Матвеевым, стрельцы ворвались во дворец, крича, что они изведут всех государевых недоброхотов.
      Найдя в алтаре дворцовой церкви Воскресения спрятавшегося там Афанасия Нарышкина, стрельцы выволокли его на площадь и зарубили. В тот же день они убили Г. Г. Ромодановского, фаворита умершего царя Федора боярина Языкова, думного дьяка Лариона Иванова и нескольких других бояр и думных людей. Тогда же они лишили жизни М. Ю. и Ю. А. Долгоруких. На следующий день стрельцы снова пришли в Кремль и потребовали выдать им И. К. Нарышкина, грозя в противном случае перебить всех бояр. Стрельцов удалось уговорить уйти. Но вскоре они пришли снова и заявили, что на этот раз без И. К. Нарышкина не уйдут. Требование стрельцов поддержала царевна Софья, сказавшая царице: "Брату твоему не отбыть от стрельцов; не погибать же нам всем за него". Бояре, напуганные стрелецкими угрозами, также просили царицу выдать брата стрельцам. О:степени испуга бояр свидетельствует такой факт: когда Иван прощался с сестрой, к ним подошел князь Яков Одоевский и стал их торопить: "Сколько вам, государыня, не жалеть, а все уж отдать придется, а тебе, Ивану, отсюда скорее идти надобно, а то нам всем придется погибнуть из-за тебя"4. Как только Нарышкин вышел из дворца, его схватили стрельцы и потащили в застенок Константиновской башни, где стали пытать, обвиняя в государственной измене, а затем казнили на Красной площади. Спустя два дня по требованию стрельцов был пострижен в монахи дед царя Петра боярин К. П. Нарышкин.
      Став хозяевами в столице после событий 15 и 16 мая, стрельцы строго следили за порядком в городе. "Во все время кровопролития, - писал Розенбуш, - воровство и грабеж тотчас наказывались смертью, хотя бы украденная вещь не стоила алтына... Ни о каких грабежах, ни о поджогах не было слышно... Ночью по всем улицам содержалась хорошая и крепкая стража, и все утихло, как будто ничего не случилось"5. Пытаясь упрочить свое новое положение официальным актом, стрельцы добились от правительства грамоты с перечислением их заслуг. Стрелецкое войско переименовали в "надворную пехоту", а на Красной площади решено было поставить столб с перечнем заслуг стрельцов. По словам одного из иностранцев, "на площади поставлен четвероугольный столб, на нем выделаны два отверстия наподобие окон, в отверстиях будут вставлены черные доски с надписями, начертанными белыми буквами"6.
      Итак, со многими Нарышкиными расправились. Возникают вопросы: кто направлял действия стрельцов и кем был составлен "проскрипционный список"? Очевидцы событий сообщали, что список был составлен И. М. Милославским, организатором заговора против Нарышкиных. Однако - некоторые факты заставляют сомневаться - в этом. Если считать, что Милославский был главой заговора, то почему же после переворота он был смещен со всех занимаемых, им до этого постов? По словам современника событий А. А. Матвеева, И. М. Милославский, поссорившись с князем Хованским, боялся за свою жизнь, "ездя по подмосковным своим вотчинам, всячески укрываясь, как бы подземный крот"7. Непонятно также, зачем Милославскому понадобилось включать в список близких ему лиц. Среди бояр и думных дьяков там были названы думные дьяки. Аверкий Кириллов и Григорий Богданов, помощники Милославского. Если придерживаться рассматриваемой версии, то логически следовало ожидать, что немедленно после расправы над Нарышкиными Милославские объявят царем Ивана и захватят регентство в свои руки. Однако этого не случилось. Прошло восемь дней после избиения Нарышкиных, когда впервые было выдвинуто требование об избрании Ивана на царство. А ведь в таком водовороте событий восемь дней - большой срок.
      Гораздо более заметную роль в событиях сыграл князь Иван Андреевич Хованский. Потомок великого князя Литовского Гедимина, Хованский очень гордился своим происхождением и ненавидел "худородных" Лихачевых, Языковых и Нарышкиных, захвативших почетные и руководящие посты в государственном управлении, в то время как он должен был довольствоваться более чем скромным положением боярина не у дел. Сына его, князя Петра Ивановича, держали на службе вдали от столицы. Незавидное положение Хованских было усугублено еще и обеднением его рода. Все, вместе взятое, несомненно, могло заставить князя Хованского выступить на стороне восставших стрельцов и с их помощью расправиться с ненавистными временщиками. "Проскрипционный список", по мнению чл.-корр. АН СССР С. К. Богоявленского, был составлен не без участия Хованского. На это, в частности, указывает и такой факт: в список был включен Г. Г. Ромодановский, которого трудно заподозрить в симпатиях к Нарышкиным. А вот у Хованского с ним были старые счеты, забыть о которых тот, без сомнения, не мог. Истоки вражды восходят к 1668 г., когда П. И. Хованский по местническим счетам отказался быть полковым воеводой вместе с Г. Г. Ромодановским. В этом князя Петра поддержал его отец, за что по царскому указу и был посажен в тюрьму, а молодой Хованский под конвоем выслан на крестьянской телеге в полк.
      Вряд ли забыли заносчивые потомки Гедимина и "вину" думного дьяка А. Кириллова, в прошлом посадского человека, осмелившегося сделать строгое внушение П. И. Хованскому за упущение по службе в бытность его воеводой на Северной Двине. Конечно, И. А. Хованский прямо не поднимал стрельцов на восстание. Но, снискав их расположение нарочитой простотой обращения и приверженностью к старым обычаям, он стремился воспользоваться волнениями стрельцов в личных целях. Популярности Хованского среди стрельцов способствовало также и то, что он покровительствовал раскольникам, многие из которых были стрельцами. Вполне возможно, что именно им был пущен по Москве слух о том, что Иван Нарышкин задумал сделаться царем и примерял корону. Так или иначе, но волею судеб Хованский выдвинулся тогда на передний план и приобрел в столице большое влияние, что подтверждается показаниями датского посла Розенбуша. 16 мая в присутствии царицы Марфы Матвеевны (вдовы царя Федора) и царевны Софьи И. А. Хованский спрашивал стрельцов, не следует ли отправить Наталью Кирилловну в монастырь. Предложение Хованского стрельцы встретили криками одобрения8. Замысел Хованского был коварным: если Петр будет царем, то стоит только отправить Наталью Кирилловну в монастырь, и никто из Нарышкиных не сможет быть регентом по праву родства. Такой оборот дела больше всего устраивал Хованского, так как тогда вся власть могла бы перейти непосредственно к нему. Меньше всего его устраивал Иван в качестве царя, так как при нем регентом стал бы И. М. Милославский. Что касается царевны Софьи, то на первых порах после ослабления Нарышкиных ей было невыгодно заточение в монастырь царицы Натальи Кирилловны, поскольку это усиливало позиции Хованского.
      Подготавливая захват власти, Софья стала сколачивать свою партию из виднейших бояр и привлекать к себе стрельцов. Последнее ей было необходимо, чтобы лишить Хованского поддержки. Одновременно с этим в стрелецких полках намеренно вели разговоры в пользу царя Ивана: 25 мая выборные от стрельцов снова направились в Кремль, заявив, что к ним приходила постельница Федора Семенова и говорила, что царь Иван "болезнует о своем государстве, да и государыни де царевны о том сетуют". Вопрос о двоевластии был поднят еще 23 мая, и думные люди беспрекословно все "согласны учинилися". Но в этот день еще не решили, кто из двух царей будет старшим. Заявление стрельцов выдвигало на первый план царя Ивана, а Петру предназначалась второстепенная роль9. Учитывая требования стрельцов, боярская дума, патриарх и высшее духовенство 26 мая объявили выборным стрельцам и всему народу: Ивану быть первым царем, Петру - вторым. Стрельцам были выданы из казны ценные подарки; велено кормить бесплатно каждый день по два полка. Но волнения среди стрельцов продолжались. Спустя три дня их выборные пришли в Кремль с новым требованием: по молодости обоих царей управление государством поручить их сестре, царевне Софье. И это требование было выполнено.
      Теперь, когда Софья взяла власть в свои руки, ей в первую очередь захотелось расправиться с И. А. Хованским: только тогда могла она чувствовать себя полновластной правительницей. Чтобы подорвать влияние Хованского и расположить к себе стрельцов, Софья с удвоенной энергией стала удовлетворять их претензии. Им была выплачена огромная по тому времени сумма - 240 тыс. рублей. Кроме того, Софья распорядилась выдать каждому стрельцу по 10 рублей. Задача, которую поставила перед собой Софья, облегчалась тем, что положение Хованского не было прочным. Из-за своего самомнения, а главным образом потому, что он не имел никакой опоры, кроме стрельцов, он не мог создать вокруг себя постоянную и значительную группу преданных ему и влиятельных в стране людей, которых можно было бы поставить во главе приказов. Поэтому среди руководителей государственных учреждений осталось много лиц, выдвинувшихся еще при царе Федоре. Этот отряд пополнился сторонниками Софьи и Милославских, среди которых видную роль играл фаворит Софьи князь В. В. Голицын. А Хованский мог рассчитывать только на стрельцов. Но многие из них уже переметнулись на сторону Софьи, которая постепенно стала оттеснять Хованского на задний план. В день венчания на царство Ивана и Петра никто из Хованских не выполнял никаких почетных обязанностей. Перед началом церемонии было "сказано боярство" И. А. Хованскому и М. А. Плещееву, старому врагу Хованских, принадлежавшему к второстепенному дворянскому роду. Пожалование боярства Плещееву одновременно с Хованским было прямым оскорблением Хованских, которые как представители высшего дворянства имели право переходить из стольников в бояре, минуя окольничество.
      Видя, что положение его весьма непрочно, И. А. Хованский сделал ставку на раскольников, составлявших примерно половину московских стрельцов. При этом он надеялся привлечь некоторую часть московского посада, поскольку среди посадских людей тоже были раскольники. К этому времени на площадях столицы стрельцы стали вести открытый разговор о том, что настало время "постоять за старую веру". В полку Титова даже приступили к составлению челобитной, в которой от патриарха и властей требовался ответ, за что они "старые книги возненавидели и возлюбили новую, латинскую веру". Составив с помощью монаха Сергия и других слобожан челобитную, стрельцы передали ее Хованскому, который сказал их выборным: "Я и сам грешный вельми желаю, чтобы по-старому было в святых церквах единогласно и немятежно..., несумненно держу старое благочестие, чту по старым книгам и воображаю на лице своем крестное знамение двумя перстами". Хованский обещал подать челобитную государям и правительнице Софье. Договорились и о том, чтобы 23 июня на. Лобном месте или в Кремле на Соборной площади устроить диспут с патриархом и архиереями. От раскольников должен был выступить известный расколоучитель Никита Пустосвят (бывший суздальский священник Н. К. Добрынин).
      В назначенный день стрельцы и посадские раскольники, предводительствуемые Никитой Пустосвятом, пришли в Кремль, где были встречены думными дьяками во главе с И. А. Хованским, спросившим их о цели прихода, как будто бы ему ничего не было известно. Никита ответствовал, что пришли они "побить челом о старой православной вере, чтоб велено было патриарху и архиереям служить по-старому; а если патриарх не захочет служить по-старому, то пусть даст ответ, чем старые книги дурны"10. Хованский взял у них челобитную и отнес во дворец. Вернувшись, он сказал, что патриарх просит перенести диспут на 3 июля. С тем ревнители старой веры и ушли. Тем временем выяснилось, что не все стрелецкие полки готовы "постоять за старую веру". Прения о вере состоялись 5 июля, и не на Соборной площади, а в Грановитой палате. Последнее было сделано по настоянию Софьи, желавшей ограничить число участников диспута со стороны стрельцов и посадских людей. От имени раскольников к народу, набившемуся в Кремль, обратился монах Сергий со словом о разногласиях раскольников с официальной церковью. Пока Сергий поучал народ, выборные от стрельцов отправились к Хованскому узнать, где будет происходить собор. Князь велел передать раскольникам, чтобы они шли в Грановитую палату, где их уже ждали царевна Софья, патриарх Иоаким, архиереи и бояре.
      Патриарх обратился к пришедшим с вопросом: "Зачем пришли в царские палаты и чего требуете от нас?" Никита Пустосвят отвечал: "Мы пришли к царям-государям побить челом о исправлении православной веры, чтоб дали нам свое праведное рассмотрение с вами, новыми законодавцами". На это патриарх отвечал: "Не вам подобает исправлять церковные дела, вы должны повиноваться матери святой церкви и всем архиереям... Книги исправлены с греческих и наших харатейных (то есть старинных рукописных. - О. К.) книг по грамматике, а вы грамматического разума не коснулись и не знаете, какую содержит в себе силу". Затем перешли к чтению челобитной раскольников. Но, когда дошли до места, где говорилось, что патриарх Никон с монахом Арсением завладели душой царя Алексея Михайловича, Софья не выдержала и с гневом сказала: "Выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон". Однако стрельцы, на чью поддержку рассчитывала Софья, не все ее поддержали, а некоторые из выборных заявили ей: "Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет"11. Негодующая Софья пригрозила уйти из Москвы и собрать дворянское войско.
      Несколько иначе описывает события, происходившие в Грановитой палате, Савва Романов - один из предводителей раскольников, бывший келейник Макарьевского монастыря. Челобитную по указанию Софьи читал один из думных дьяков. Во время чтения Софья несколько раз вступала в споры с раскольниками, но всякий раз своими доводами они заставляли ее замолчать. Когда чтение было закончено, "патриарх же и вси власти против челобитной нимало ответа не дали, только сидят, повеся головы. Бояре же, друг на друга возглядываясь, улыбаются, что власти ответа не дадут; а инии зело плачут, слышавше толикое описание ересей в новых книгах и великую их неправду". Тогда Софья сказала пришедшим: "Идите же с миром". Раскольники такое окончание прений восприняли как свою победу над официальной церковью, о чем незамедлительно возвестили народу на Соборной и Красной площадях: "Победихом! Победихом! Веруйте, люди, по-нашему! Мы всех архиереев препрехом и посрамихом!" Тот же Савва Романов сообщал, что после окончания прений Софья позвала в царские палаты выборных от стрелецких полков, обещая им "дать дары и чести великия", если они уговорят стрельцов отойти от раскольников. В тот же день царевна приказала выдать выборным по 50 - 100 руб. и "велела поить на погребах, чего ни хотят"12. И затем в течение трех дней Софья склонила на свою сторону многих стрельцов; они стали бить расколоучителей, говоря: "Вы де бунтовщики и возмутители всем царством". 11 июля на Красной площади Никите Пустосвяту отсекли голову.
      Посеяв раздор среди ревнителей старой веры и частично расправившись с ними, Софья уехала в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда 29 августа переехала поближе к Москве, в село Коломенское. Через несколько дней у ворот Коломенского дворца было найдено подметное письмо, в котором говорилось, что Хованский задумал убить царей, возмутить крестьян против бояр и захватить престол. Хотя клеветнический характер письма был очевиден, Софья воспользовалась им как предлогом для созыва дворянского ополчения. 17 сентября И. А. Хованскому было приказано прибыть в подмосковное село Воздвиженское якобы для встречи послов украинского гетмана. Туда же приехала Софья вместе с боярами и вооруженными дворянами. При ней был и стрелецкий стремянной полк. Как только Хованский появился в Воздвиженском, его схватили, а затем казнили на околице села. Борьба с дворянским ополчением показалась стрельцам безнадежной. Поэтому, когда Софья объявила о своей готовности "простить" стрельцов, если они изъявят покорность, последние принесли ей повинную.
      Как видно, так называемая "хованщина" - восстание стрельцов 1682 г. - не была вызвана ни происками Софьи и Милославских, ни прямыми действиями князя Хованского. Это восстание возникло прежде всего в результате изменения экономического положения стрельцов и притеснений со стороны их начальников. К восставшим стрельцам с сочувствием относился простой люд Москвы. Стрельцы ошибочно считали, что если им удастся поставить под свой временный контроль правительство, которое возглавили бы "угодные" им царь Иван, царевна Софья и князь Хованский ("батька", как они его называли), то этим они обеспечат себе надежное положение в будущем. Но восстание было подавлено, а события 1682 г. еще раз показали, как боровшиеся между собой группировки господствующего класса использовали в своих интересах народные движения.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Цит. по: М. П. Погодин. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. 1672 - 1689. Исследования. М. 1875, стр. 41.
      2. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VII, т. 13. М. 1962, стр. 265 - 266.
      3. Там же, стр. 270.
      4. Там же, стр. 271 - 274.
      5. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 47, 49.
      6. "Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексея Михайловича, посланное из Москвы к архиепископу Коринфскому Франциску Мартелли". "Журнал Министерства народного просвещения", 1835, январь, стр. 80.
      7. С. К. Богоявленский. Хованщина. "Исторические записки", 1941, N 10, стр. 185.
      8. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 53.
      9. С. К. Богоявленский. Указ. соч., стр. 194 - 195.
      10. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 279, 281.
      11. Там же, стр. 287 - 288.
      12. См. В. И. Буганов. Московские восстания конца XVII века. М. 1969, стр. 230- 231.
    • Назаров В. Д. "Псковское сидение"
      Автор: Saygo
      Назаров В. Д. "Псковское сидение" // Вопросы истории. - 1971. - № 5. - С. 112-122.
      1. На исходе Ливонской войны
      Героическая оборона Пскова русскими войсками и жителями города от армии Стефана Батория явилась последним аккордом противоборства России и Речи Посполитой в Ливонской войне. Эта война, длившаяся с 1558 г. до 1583 г., была крупнейшим конфликтом, втянувшим в себя фактически все государства Восточной, а отчасти и Центральной Европы. Объективные предпосылки борьбы России за выход к Балтийскому морю коренились в потребностях ее социально-экономического развития. Русскому государству было жизненно необходимо наладить постоянные хозяйственные, политические и культурные связи со странами Западной Европы. Прогрессивное значение Ливонской войны определялось не только объективными потребностями дальнейшего развития России. Она соответствовала также национальным чаяниям латышского и эстонского народов, задавленных тяжелейшим гнетом немецких феодалов. Не случайно первые годы военных действий сопровождались массовыми вооруженными выступлениями латышских и эстонских крестьян против своих светских и церковных господ1. Это в определенной степени способствовало победам русского оружия. Когда в 1561 г. под ударами русского войска Ливонский орден распался, в вооруженный конфликт из-за прибалтийских земель вмешались Великое княжество Литовское, за спиной которого стояла соединенная с ним Люблинской унией Польша (в 1569 г. произошло их объединение в одно государство - Речь Посполитую), Швеция и Дания. При глубокой противоречивости интересов общим моментом в политике этих государств было стремление лишить Россию связи с Западной Европой через Балтийское море.
      На заключительном этапе Ливонской войны, особенно к моменту окончания кампании 1577 г., когда почти вся Ливония к северу от Западной Двины (за исключением Риги и Ревеля) подпала под власть Русского государства, цель многотрудной войны, казалось, была близка к осуществлению. Оставалось только дипломатически закрепить достигнутые результаты. Однако русско-польские переговоры в Москве закончились, по сути дела, провалом. Новый польский король Стефан Баторий усиленно готовился к военным действиям. То же делала и Швеция, стремившаяся закрепить за собой Эстляндию. Соотношение борющихся сторон складывалось явно не в пользу России. К тому же внутренние ресурсы страны были в сильнейшей степени истощены длительной войной, опустошительными набегами крымских татар2, событиями, связанными с опричниной, а также рядом эпидемий и неурожаев, имевших место в 60 - 70-е годы XVI века. Запустели многие северные волости. Хозяйственная разруха поразила подавляющую часть областей страны и в первую очередь наиболее развитые центральные и западные районы3.
      В таких тяжелейших внутренних и внешнеполитических условиях находилась страна накануне 1579 г., когда начались походы Батория в пределы России. Апогеем народного сопротивления захватническим, далеко шедшим планам польского короля стала оборона Пскова. Но весьма ощутительные удары были нанесены армии Батория - одной из лучших в Европе того времени - уже в кампаниях 1579 и 1580 гг., когда гарнизоны ряда русских крепостей своим упорным сопротивлением не только нанесли королевским войскам значительный урон, но и подорвали их моральный дух. В ходе обороны этих крепостей закалялась решимость русских воинских людей и горожан бескомпромиссно бороться с захватчиками и вырабатывались и совершенствовались тактика оборонительной войны и методы защиты крепостей.
      Возобновляя в 1579 г. активные военные действия, Баторий помышлял не только о возврате Речи Посполитой Ливонии; в его планы входило отторжение многих пограничных русских районов, а в более отдаленной перспективе - поход на Москву5. Идя на столь решительное столкновение, талантливый и опытный полководец Баторий хорошо понимал всю сложность вооруженной борьбы даже с истощенной Россией, на территорию которой он решил перенести военные действия. Поэтому им была предпринята тщательная подготовка к новому этапу войны. В русской народной песне "Оборона Пскова" говорится, что "копил-то король, копил силушку, копил-то он... двенадцать лет, накопил-то он силушки - сметы нет, много, сметы нет, сорок тысяч полков"6. Это, конечно, поэтическое преувеличение, но в песне верно подмечен беспрецедентный размах этой подготовки. Сейм вотировал небывалые по своим размерам налоги на военные нужды. В Венгрии и Германии представители короля вербовали наемную профессиональную пехоту, в Вильнюсе на специальном заводе производилась в массовом для того времени количестве артиллерия. Были предприняты также меры по мобилизации магнатских и шляхетских отрядов Польши и Литвы.



      Столь тщательная подготовка к походу и тяжелое внутреннее положение России, казалось, сулили Баторию скорый и полный успех. К тому же дворяне Ивана IV в значительной своей части не желали более нести тяготы бранной службы с запустевших поместий и вотчин. Неявка на службу, самовольный отъезд с театра военных действий, а нередко и просто бегство с поля боя стали распространенным явлением. Укрепления и гарнизоны русских пограничных крепостей не представлялись Баторию непреодолимым препятствием. Но расчеты польского короля не оправдались.
      В качестве главной цели своего первого похода польский король определил Полоцк. 11 августа 1579 г. основные силы его армии сосредоточились под стенами города. Отлично экипированному и снаряженному 16-тысячному войску Речи Посполитой противостоял 6-тысячный гарнизон Полоцка. Из лагеря короля рассылались грамоты, адресованные "князьям, боярам, духовным, наместникам, воеводам, дворянам, головам, детям боярским, ротмистрам, десятникам, городовым и волостным приказщикам и всему народу (различных княжеств и земель) и всем людям Пятигорским, Черкасским, Нагайским, Казанским, Астраханским, казакам донским". В них король утверждал, что он не стремится проливать кровь подданных Ивана IV, а намерен со "святой помощью бога" освободить их от жестокосердного правителя и дать им "свободы и права"7. Однако эти воззвания не произвели впечатления. На предложение о сдаче гарнизон Полоцка гордо отвечал, что ключи от города находятся у царя, а потому пусть король сам попытается отворить ворота крепости, если только ему удастся это сделать.
      Несмотря на почти трехкратное превосходство в силах, осада Полоцка затянулась. Удачное начало - взятие части города - сменилось безуспешными попытками разрушить или поджечь стены главного оборонительного сооружения, Высокого замка. Немало пехотинцев Батория пало под стенами Полоцка. Не давала результата и военная новинка - обстрел деревянных укреплений калеными ядрами. Возникавшие пожары тушились защитниками города. Историограф короля, секретарь канцлера Я. Замойского Р. Гейденштейн с изумлением писал о том, как войска и жители Полоцка боролись с пожарами: "Когда затем со всех сторон против крепости и ее башен направлены были выстрелы наших орудий, то произошло нечто, достойное удивления: многие решались спускаться на канатах за стены и лили воду, подаваемую им другими, свешиваясь с более высокого места для того, чтобы потушить огонь, приближавшийся извне; после того как эти погибли под хорошо направленными выстрелами наших пушек, то, несмотря и на это, всегда находились люди, подражавшие доблести предшественников в презрении смерти и заступали место убитых"8.
      Неоднократные приступы отражались гарнизоном с большими потерями для осаждавших. При сохранившихся крепостных сооружениях и боевом духе защитников штурм сулил вполне вероятную неудачу, что было бы гибельно для похода в целом. Поэтому король продолжал уповать на поджог крепости. К тому же дожди сменились ясной ветреной погодой. 29 августа осаждавшим удалось поджечь одну из башен замка. Пожар, продолжавшийся почти целый день, разрушил значительную часть крепостной стены. Венгерские наемники-пехотинцы бросились на штурм, но принуждены были огнем из крепости к отступлению: за прогоревшей стеной возвышался возведенный за несколько часов земляной вал, укрепленный артиллерией. Отступление штурмовавших город было беспорядочным, и защитники крепости произвели энергичную вылазку, нанеся большой урон пехоте Батория. Только вмешательство польской конницы спасло этот передовой отряд от полного разгрома. Интенсивному обстрелу с самой высокой башни замка подверглись исходные позиции осаждавших. Меткий выстрел чуть не оборвал честолюбивые замыслы Батория в самом начале кампании: один из всадников, находившийся рядом с ним, был убит ядром. На вторичное предложение короля о сдаче русский гарнизон вновь ответил отказом. Но к вечеру 30 августа ситуация резко изменилась: новый поджог вызвал пожар огромной силы, свирепствовавший всю ночь и утро. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Днем 31 августа Полоцк пал и подвергся опустошительному грабежу9. Баторий, памятуя, очевидно, о своих обещаниях, предложил гарнизону и жителям Полоцка возвращение в Россию или переход в его подданство. К его удивлению, большая часть "избрала возвращение в отечество"10.
      Захват Полоцка сказался на положении других крепостей. Долго сопротивлявшийся гарнизон Туровли в начале сентября покинул ее, а в середине того же месяца после ожесточенного сражения пал Сокол. Осаждавший его корпус гетмана Мелецкого понес огромные потери11. Силы армии Батория были основательно истощены, и 17 сентября король в сопровождении некоторой части войск направился в Литву. В своем эдикте о молебствовании по случаю взятия Полоцка Баторий вынужден был признать, что "москвитяне... доказали своей энергией и усердием, что в деле защиты крепостей они превосходят все прочие народы"12.
      Однако от своих планов король не отказался и поэтому пытался всеми способами пополнить свои военные силы и материальные ресурсы, подорванные во время похода 1579 года. Пропагандистская шумиха, поднятая вокруг взятия Полоцка, способствовала тому, что сейм вновь высказался за сбор военных налогов в прежних размерах. Но поступление их шло очень медленно. На помощь пришла римская курия, поделившаяся ради будущих побед над "московитами" значительной частью своих доходов с Речи Посполитой. Гораздо интенсивнее велся набор наемников. "Многие из тех, кто был в первом походе, - писал по этому поводу Р. Гейденштейн, - теперь слишком ясно представляли себе все тягости столь отдаленной службы и потому очень неохотно многие записывались в нее"13.
      Целью нового похода в глубь северо-западных русских земель летом 1580 г. Баторий избрал Великие Луки, находившиеся, по мнению королевских советников, "как бы в предсердии Московского княжества и представлявшие пункт, удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться". Кроме того, захват этого города частично прерывал коммуникации русской армии с ливонскими крепостями. 27 августа армия Батория, насчитывавшая более 35 тыс. человек, подошла к Великим Лукам. Осада города (его гарнизон составлял около 6 тыс. человек), хотя и продолжалась недолго, отличалась большим ожесточением. После многочасового артиллерийского обстрела, начавшегося утром 1 сентября, отряды венгерских наемников и польские роты шляхтичей устремились на приступ. Градом ядер и пуль, камней и бревен осажденные отбили этот натиск. Попытки поджечь деревянные стены калеными ядрами также не принесли успеха: русские воины обложили стены толстым слоем дерна, в который эти ядра зарывались. На следующий день королевское войско попробовало поджечь укрепления с помощью специальных зажигальщиков, однако и эта мера не дала результата, ибо начавшийся было пожар защитники крепости сумели быстро потушить. 3 сентября, продолжая интенсивный артиллерийский обстрел крепости, польские войска Батория предприняли новый штурм. Окончился он для них плачевно. Только к вечеру 4 сентября были подожжены крепостные сооружения. Вспыхнул пожар, который, казалось, невозможно было дотушить. Но благодаря энергии осажденных и начавшемуся дождю пожар был ликвидирован. Новые попытки польских войск поджечь стену эффекта не давали: огонь едва тлел. Лишь к середине ночи изменение погоды сделало свое дело. К утру большая часть стен пылала. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Поверив обещаниям короля о сохранении жизни, русские ратники и мирные жители стали выходить из города14. Но их ждала тяжелая участь. Участник событий польский шляхтич Л. Дзялынский писал: "Затем наши учинили позорное и великое убийство, мстя за всех своих, сколько их прежде погибло, при этом ни к чему не было уважения, убивали как старых, так и молодых, девиц и детей - всех убивали"15.
      В конце сентября, после более чем месячной осады, войска Батория заняли небольшую крепость Невель. После упорнейшего сопротивления 12 октября было захвачено Озерище. Огромные потери понесла армия Батория и при начавшейся 5 октября осаде Заволочья, островной крепости. Гарнизон ее сдался лишь 23 октября, лишившись в результате длительного обстрела почти всех оборонительных сооружений.
      Поход 1580 г., кончившийся, казалось бы, успешно для Батория, выявил всю сложность продолжения "московской войны". Потери в людях были непомерно велики. Захват только небольшой части пограничных крепостей России потребовал огромного напряжения сил и ресурсов всей Речи Посполитой. Широкие круги шляхты и магнатов были недовольны и тяготами столь опасной военной службы и налогами. На сейме 1581 г. депутация земских послов заявила королю, что "шляхта и в особенности ее крестьяне... до того изнурены поборами, что едва ли будут в состоянии перенести еще большие"16. Только под большим нажимом сейм подтвердил сбор налогов на войну, но сделал это в последний раз - королю предлагалось окончить ее предстоящим походом 1581 года. Баторий в который уже раз отверг мирные предложения Ивана IV, выдвинув явно неприемлемые претензии. Предварительным условием начала переговоров о мире он считал уступку Россией всей Ливонии. О дальнейших планах короля можно было лишь догадываться: речь шла о захваченных им крепостях и районах, а также Смоленске, Северщине, Пскове и Новгороде. Кроме того, он настаивал на уплате огромной суммы военных издержек в размере 400 тыс. злотых. Все это свидетельствовало о том, что Баторий не расстался еще окончательно с надеждой достигнуть желаемого военным путем. Безрезультатные переговоры тянулись до лета 1581 г., когда начался третий поход короля в глубь России. Наступал решающий момент заключительного этапа Ливонской войны. Но планам короля и на этот раз не суждено было сбыться - их перечеркнули героические защитники Пскова.
      2. Страж России
      Роль защитника русских земель была Пскову по плечу. Начиная с первой трети XIII в., со времени все нараставшей агрессии немецких феодалов в Восточной Европе, Псков оставался первым и важнейшим звеном обороны не только новгородских, но всех северо-восточных русских земель и княжеств. Много раз захлебывались под его стенами походы немецких рыцарей. Еще в XI в. этот город стал мощной крепостью. За пять столетий, прошедших с того времени, значительно вырос экономический потенциал города, увеличилось его население, стали иными военная техника и методы ведения войн. Сообразно этим изменениям совершенствовались оборонительные укрепления, трудом и средствами псковских жителей перестраивались старые и воздвигались новые сооружения.
      К 1581 г. Псков являлся первоклассной по тем временам крепостью. Система его каменных укреплений состояла из трех поясов. Внутренний замок, Кром, находился на обрывистом мысу при слиянии рек Псковы и Великой. Его наиболее уязвимая южная сторона защищалась особо мощными каменными стенами, получившими название Персей, или Першей. Следующий пояс каменных (с 70-х годов XIV в.) стен окружал так называемый Средний город. Наконец, во второй половине XV в. возникает третья линия стен, первоначально деревянных, а затем каменных, охватившая как основную территорию посада между Великой и Псковой, так и Запсковье и получившая название Окольного города. В конце XV - первой трети XVI в. воздвигаются мощные башни на наиболее опасных участках (в Запсковье - Варлаамовская, в северо-западном углу крепости - Гремячья, крайняя к р. Пскове; в стенах Окольного города - Покровская, крайняя юго-западная у р. Великой, Свинусская, или Свиноборская, соседняя с Покровской, Великая и т. д.). Река Пскова перекрывается решетками. Для борьбы с подкопами крепость снабжается так называемыми "слухами" - контрминными подземными сводчатыми галереями, выведенными за линию стен. Важнейшие воротные башни дополнительно укрепляются мощными захабами - оборонительными сооружениями у стен и небольшими башнями различной конфигурации, затруднявшими доступ к воротам. Стены общей протяженностью в 9 км имели высоту в 8 - 9 м, а на некоторых участках и выше, и отличались толщиной (от 4,5 до 5 с лишним метров), что отчасти объяснялось качеством строительного материала: оборонительные сооружения Пскова делались из местного, рыхлого и непрочного плиточного известняка. О мощности башен можно судить по размерам пятиярусной Покровской башни. Ее общая высота составляла чуть более 40 м, толщина стен внизу достигала 6 м, в окружности она имела около 90 м, основание и нижний этаж башни были вырублены прямо в скале. Остальные башни Пскова, а всего их насчитывалось 39, хотя и не были столь грандиозными, производили на современников весьма внушительное впечатление. Стены Окольного города опоясывались широким и глубоким рвом. Кроме того, доступ к городу с севера и юга затруднялся болотистой местностью.
      По мнению англичанина Д. Флетчера, во всем Русском государстве есть четыре крепости, которые "построены весьма хорошо и могут выдержать всякую осаду, так что их почитают даже неприступными". Среди них на втором после Смоленска месте указан Псков17. Поляк Я. Пиотровский, участник псковского похода Батория, писал в своем дневнике: "Мы уже в миле от Пскова... Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!"18. Оборонительный потенциал Пскова не исчерпывался его собственными укреплениями. В XVI в. псковские земли и подступы к Пскову прикрывались несколькими каменными крепостями. На западе это были Псково-Печерский монастырь и Изборск; на юге - Остров, расположенный на острове посреди р. Великой; на севере - Гдов.
      Избирая целью своего похода Псков, Баторий руководствовался несколькими соображениями. Во-первых, завоевание этого города практически почти полностью отрезало от России ее гарнизоны в ливонских крепостях. Во-вторых, интервентам открывались возможности дальнейших действий в глубине России как против Новгорода, обветшавшие укрепления которого не представляли серьезной преграды, так и против областей, примыкавших к смоленско-московской дороге. В-третьих, захват Пскова сулил богатую военную добычу, так как город был транзитным пунктом снабжения крепостей в Ливонии и переброски товаров с запада, прибывавших через Нарву. Наконец, Псков - один из крупнейших торговых центров Русского государства - манил короля, финансовые дела которого обстояли совсем не блестяще, как богатая добыча. По данным Д. Флетчера, в конце 80-х годов XVI в. Псков платил одних торговых пошлин 12 тыс, рублей19.
      Направление нового удара королевских войск стало ясным еще в конце 1580 года. Во главе псковского гарнизона Иван IV поставил искусных и храбрых воевод. Фактически первым воеводой был князь Иван Петрович Шуйский, который, по словам р. Гейденштейна, "пользовался у царя большим уважением по своему уму". Номинально же возглавлял оборону его двоюродный брат - князь В. Ф. Скопин-Шуйский. В крепости непрерывно велись работы по ремонту оборонительных сооружений, сюда свозились боеприпасы и продовольствие, стягивались стрелецкие приказы и артиллерия. Незадолго до начала военных действий Иван IV вызвал в Москву И. П. Шуйского, на которого возложил личную ответственность за исход обороны. По словам автора "Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков", царь заявил воеводе: "На тебе... на едином подобает всее тое службе спытати и поиску, неже на иных товарыщов твоих и воеводах", - и заставил поклясться Шуйского в Успенском соборе, что ему "седети во осаде крепко... и битися... за Псков град и без всякого порока с литвою, даже до смерти". По приказу царя, после возвращения И. П. Шуйского в крепость, к новому крестному целованию ("битися с литвою до смерти безо всякие хитрости") были приведены все воинские люди и жители Пскова20. Значительные силы русских войск были сконцентрированы в ближайших от Пскова крепостях, имея задачей нарушать коммуникации противника и истреблять его отдельные отряды. Летом 1581 г. подготовка к отражению армии Батория шла в Пскове и всей его округе полным ходом.
      В конце июня русские войска начали роенные действия, совершив набег на оршанские, шкловские и могилевские земли. Известие об этом сильно встревожило Батория, армия которого только еще собиралась в поход. Но вполне оправданный отвлекающий маневр русской армии не был доведен до конца, так что на дальнейшем ходе кампании этот эпизод фактически не отразился. В начале августа в Заволочье сосредоточилась вся армия Батория. Она насчитывала не менее 50 тыс. человек, а по данным "Повести", видимо, преувеличенным, - даже 100 тысяч. Ей противостоял гарнизон, состоявший из 2 500 стрельцов, 500 казаков и 1 000 конных дворян. Кроме того, поляки считали, что в крепости находится 12 тыс. жителей, способных к ношению оружия и защите города21. На защиту родной земли поднялось все население Псковщины.
      Непосредственно движение к Пскову из Воронеча началось 13 августа, а под следующим числом Пиотровский делает весьма знаменательную запись: "Русские схватили 2 пахолков (слуг. - В. Н.)... Здесь не очень безопасно ездить; даже между русскими, присягавшими нам, попадаются многие, которые стараются мстить за разорение, как могут". 16 августа он радуется тому, что войска вступили в "веселую и плодородную страну", но "что пользы от этого? Везде пусто, мало жителей, между тем повсюду деревни"22. С жителями Псковской земли солдаты Батория встретились как с ее защитниками на стенах крепостей, в лесах и на дорогах, где уничтожались отряды захватчиков.
      17 августа корпус Я. Замойского, назначенного Баторием великим гетманом, осадил Остров. Против ожидания крепость пала довольно быстро: усиленная бомбардировка сильно разрушила ее стены, так что дальнейшее сопротивление гарнизона в 300 человек стало невозможным. Пока основные силы Батория в течение четырех дней штурмовали Остров, передовые их отряды 18 августа появились под Псковом. В этот день были сожжены последние дома посада на Завеличье. На стенах и башнях города расставлялась артиллерия. Воеводы распределили между собой участки обороны Окольного города. 20 августа под Псков прибыл авангардный отряд армии Батория, а 24 - 26 августа основные ее силы во главе с королем уже оказались под стенами города. 27 августа Баторий направил осажденным грамоту с предложением о сдаче. Грамота была оставлена без ответа23. Началась пятимесячная (если считать до 17 января 1582 г., когда в Пскове стало известно о подписании Ям-Запольского перемирия) героическая оборона Пскова.
      3. Осада
      Уже первые действия королевских войск сопровождались крупными их потерями. Обход крепости отрядами армии Батория происходил под яростным огнем артиллерии, который "многие полки возмути и многих людей у них нарядом прибив". Оказалась неудачной попытка короля поставить свой лагерь на новгородской дороге у р. Псковы: ночью русские пушкари обстреляли уже подготовленное место из "большово наряду", отчего, по сведениям польских пленных, "многих панов добрых туто побили"24. Пришлось перенести лагерь к югу и подальше от крепости. 1 сентября началось рытье противником траншей и окопов, направленных к Покровской, Свиноборской башням и Великим воротам, а на следующий день - установка двойных туров. 4 сентября королевская пехота приступила к установке батарей и закончила работы за два дня. Две батареи находились на правом берегу Великой и были направлены против Свиноборской и Покровской башен; третья, державшая под огнем ту же Покровскую башню, располагалась напротив нее, в Завеличье.
      Свои осадные маневры армия Батория вынуждена была вести днем и ночью под непрерывным обстрелом русской артиллерии. Пиотровский с удивлением отмечал силу огня из города и большие размеры ядер. В его дневнике ощущается постепенное нарастание пессимистических ноток. Под 2 сентября он записал: "Нужно усердно молить бога, чтобы он нам помог, потому что без его милости и помощи нам не получить здесь хорошей добычи. Не так крепки стены, как твердость и способность обороняться, большая осторожность и немалый достаток орудий, пороху, пуль...". Через день Пиотровский отмечал: "Слышен между прочим постоянный стук топоров; надо полагать не к добру для нас! Признаться велика будет милость божия, если сделаем себе что-нибудь на радость: не поможет он, так нам не по силам взять такой город"25. Он был по-своему прав: защитники Пскова на направлении предполагаемого удара армии Батория воздвигали дополнительные укрепления. 7 сентября начался двухдневный интенсивный обстрел крепости. В огромных клубах пыли скрылись обстреливаемые участки. Известняк не выдержал. Значительная часть стен, Покровская и Свиноборская башни были сильно разрушены, и защитникам гарнизона пришлось убрать оттуда пушки. Несколько проломов открыли доступ в город. Еще перед полднем 8 сентября отборные части немецких и венгерских наемников и добровольцев из польской шляхетской конницы (в спешенном строю) стали готовиться к приступу. После полудня под прикрытием сильного огня штурмовые отряды ринулись к крепости.
      Первыми ворвались в Покровскую башню венгерские и немецкие наемники, а четверть часа спустя польские роты заняли Свиноборскую башню. На них появились королевские стяги. Заняв проломы в стене и башнях, часть штурмующих устремилась на стены, а другая намеревалась ворваться в город. Но не тут-то было. По призывному звону осадного колокола у церкви Василия на Горке на защиту города встало все его население. И хотя путь в Псков уже не прикрывался никакими сооружениями, ибо было заложено только основание деревянной стены, внизу обвала с городских стен захватчиков встретила живая преграда защитников Пскова. На отряды Батория обрушился град пуль и камней с соседних участков стен и башен. Попытка огнем расчистить путь в город была безуспешной: на место каждого убитого или тяжело раненного вставало двое новых русских воинов, а легко раненные поля битвы вообще не покидали. Ожесточенный бой продолжался уже несколько часов, когда русским пушкарям метким выстрелом удалось обрушить крышу и верхний ярус Свиноборской башни на головы польских шляхтичей. Одновременно псковские ратники подожгли ее порохом снизу, вынудив к поспешному отступлению "высокогорделивых... приближных дворян, яже у короля выпрошалися напред во Псков выйти и короля срести и государевых бояр и воевод связаны пред короля привести". Большинство из этого отряда встретило там свою смерть. Телами их были забиты башня, пролом и ров. Правда, положение крепости оставалось критическим: наемники-пехотинцы упорно держались в Покровской башне, нанося защитникам Пскова огромные потери. В этот момент на помощь русским ратникам пришли женщины, "оставивши немощи женские и в мужескую оболокшеся крепость". Одни из них, "младыя и сверстныя, крепкие телесы", с оружием в руках приняли участие в бою. Другие, "старые... и немощныя плотию", подносили боеприпасы, камни, воду для утомленных воинов. Наконец, поджогом нижних ярусов башни и яростной контратакой защитники крепости выбили последние штурмовые отряды, "паки очисти... псковская стена от скверных литовских ног".
      Наступил вечер. Настроения в Пскове и в лагере Батория были диаметрально противоположными. В городе, несмотря на большие потери, царила радость победы, а в королевском стане до полуночи тянулась мимо Батория процессия: выносили с поля боя раненых и тела убитых. По польским источникам, погибло более 500 человек (цифра, видимо, сильно занижена, так как в королевском лагере запретили говорить об этом; по данным "Повести", было убито около 5 тыс.), число же раненых было в несколько раз большим. Их было так много, что, по словам Пиотровского, "у нас и фельдшеров столько нет, чтобы ходить за ними". В течение нескольких недель умирали тяжело раненные при первом штурме26.
      Однако более всего тревожила Батория нехватка пороха. Почти все его запасы были израсходованы 7 и 8 сентября. Немалые надежды возлагались на подвоз пороха, за которым послали в Ригу, и на подкопы. Через три дня начались подрывные работы. Все помыслы постепенно деморализовавшейся королевской армии были связаны с ними. Тем большее разочарование ожидало ее: 17 сентября из перехваченных грамот из Пскова стало ясно, что русские воеводы через пленных осведомлены о ведущихся подкопах. Но особенно ценные данные о направлении и числе подкопов сообщил бывший полоцкий стрелец Игнат, бежавший в город из королевского лагеря. В ночь на 24 сентября были взорваны подкопы, начинавшиеся от окопов венгерских наемников. 27 сентября защитники крепости уничтожили еще один подкоп. Остальные (их, по свидетельству "Повести", было девять) или завалились, или уперлись в скальный грунт27.
      Настроение в стане Батория с каждым днем становилось все тревожнее. Почувствовав силу защитников Пскова и прочность его укреплений, польский наблюдатель резонно замечает, что далее пролом и захват Окольного города мало что решат, ибо "в городе еще две отдельные крепости, защищенные стенами и башнями, на которых довольно орудий: их нам также придется проламывать и брать". Эта перспектива рождает у него поразительное сравнение: "Мне кажется, что мы с мотыгой пускаемся на солнце"28. С середины сентября королевские войска все сильнее начинают ощущать удары партизан и русских полевых отрядов. 18 сентября под Порховом было разбито несколько обозов. Через четыре дня стало известно о гибели в разных местах королевских наемников, в том числе 300 казаков и 100 чел. из отряда князя Пронского. К концу месяца в лагере Батория не хватало "ни сена, ни овса, ни другого продовольствия". С большой опасностью отряды фуражиров доставали продукты за 10 миль от стоянки, а через 20 дней расстояние увеличилось до 15 миль29. Среди пехотинцев, особенно сильно страдавших от голода и непогоды, поднялся сильный ропот. Литовская знать открыто заявляла о скором отъезде с театра военных действий. Когда же 4 октября ударили первые морозы ("вдруг пошел снег с вьюгой и настал страшный холод"), дело в лагере дошло до драк за одежду, дрова, жилища. Ко всему прочему 7 октября в Псков с небольшими потерями прорвался отряд стрельцов в несколько сот человек. Баторий приказал усилить осадные заслоны с северной стороны крепости и сторожевые караулы вокруг нее, В королевской армии началось дезертирство. Пользуясь этим, русский гарнизон усилил вылазки, в ходе которых наносил врагу ощутимые потери.
      19 октября у Батория состоялся тайный военный совет. Безрадостные перспективы были очевидны для всех. По словам Пиотровского, "конница и пехота мрет в окопах от холоду и голоду", пороха почти нет. Одни предлагали авантюрный план всеобщего штурма города. Другие предпочитали совсем снять осаду, расположив войско на зимних квартирах в других городах. Многие же литовские паны заявили, что "далее оставаться не могут". Но немедленный отказ от продолжения кампании фактически оставлял в руках Русского государства ливонские крепости. А потому в конце октября - начале ноября Баторием была предпринята новая попытка взять крепость, на этот раз со стороны реки Великой, где стены были более слабо укреплены.
      28 октября начался обстрел, разрушивший часть каменной стены, за которой, однако, оказались деревянные рубленые стены, укрепленные землей. Венгерские наемники, углубившись в пролом, стали расширять его кирками и ломами. Но защитники Пскова сумели отразить этот натиск. С боевых площадок спускались на канатах шесты с железными крючками, с помощью которых вражеские пехотинцы выдергивались наверх. Интенсивный огонь из крепости нанес большие потери осаждавшим, засевшим в траншеях. После пятидневного обстрела королевские войска пошли на штурм (по дневнику Пиотровского - 3 ноября, по "Повести" - 2 ноября). Он окончился плачевно. Под стенами и на льду Великой остались сотни трупов. В ночь на 7 ноября пехота Батория была выведена из траншей и окопов к лагерю. Пришлось еще раз отказаться от активной осады30. Но полностью прекратить военные действия Баторий не хотел. Это грозило провалом не только его широких планов в отношении России, но и минимальной программы войны - овладения Ливонией. Морально-политический резонанс от такого исхода событий явно не устраивал Батория; это, по мнению короля, отразилось бы неблагоприятно не только на армии, но и на отношении господствующего класса к королю. А потому, по словам автора "Повести", "еще королю под градом Псковом стоящу и всячески о своем бездельном приходу размышляюще, како и коими образы покрыти студ и срамоту лица своего и како дщую и высокогордую похвалу мало некако изправити"31.
      Однако и пассивное стояние возле города не принесло покоя воинству Батория. Псковские ратники резко активизировали свои действия. В ноябре - декабре они совершили немало крупных вылазок, сильно истощив караульные конные роты противника. Последняя вылазка (а всего их было, по данным "Повести", 46) произошла 4 января, когда "многих добре славных, именитых, яко более восьмидесяти панов убиша, тако же и языков нарочитых в город ухватиша". Пушкари с наиболее высоких сооружений крепости постоянно вели прицельный огонь по вражеским позициям. Пиотровский то удивляется количеству пороха и ядер у осажденных, то поражается меткости их стрельбы, наносившей потери королевской армии. Тон его дневника в октябре - декабре безысходен. Главный лейтмотив записей - постоянные жалобы. Погода ужасна: то сильные оттепели, от которых раскисают дороги и прекращается подвоз припасов, то страшные морозы. 28 октября он пишет: "О боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром; мне в Польше никогда не случалось переносить такого". Через месяц его вновь пугают холода: "А как настанут Никольские морозы, да навалятся громады снегу, узнает наш жолнер русскую войну"32. К тому же в лагере не хватало продовольствия, фуража, одежды, не было денег для уплаты жалованья наемникам. В середине ноября за продуктами посылали за 20 миль, а уже через пять дней автор дневника отмечает, что "за 30 миль вокруг Пскова нельзя достать провианту". Но если бы дело заключалось только в расстоянии! Фуражиры, отряды слуг магнатов, посланные за продовольствием, гибли от рук партизан и русской армии. Уже с конца сентября эти экспедиции стали столь опасными, что "когда... отъезжают (за провиантом. - В. Н.) - прощаемся с ними, точно видимся в последний раз"; "когда оттуда воротятся кони и слуги, то радость такая, как будто кто подарил". В октябре - ноябре королевских фуражиров уничтожали под Изборском, Гдовом, Порховом, Островом. Даже крупным отрядам, обеспечивавшим сбор продовольствия, требовалась помощь33. С южных и западных дорог исчезали королевские курьеры и обозы купцов. Добыча, награбленная в русских городах, монастырях и селах, ускользала из рук захватчиков.
      Но больше всего страшил Пиотровского - а его опасения отражали в определенной степени умонастроение руководителей войны - подход крупных сил русских войск. 16 октября он передает сведения, полученные от пленных, о скором прибытии под Гдов армии во главе с сыном царя Иваном. 19 ноября им вновь овладевают мрачные предчувствия: "Все пленные, попавшие в наши руки, в один голос говорят, что великий князь (Иван IV. - В. Н .) собирает войска и что назначил всем прибыть в одно место в течение 18 дней... Я уверен, если через 3 или 4 недели его свежие войска нападут на лагерь, то много могут потешиться". Еще через полмесяца, приводя слухи о концентрации русской армии под Новгородом, Пиотровский со страхом рассуждает о ее возможных действиях как при продолжении осады, так и при отходе королевских войск от Пскова. Перспективы удручающи, и нередко записи дневника похожи на крик отчаяния: "Один бог знает, что будет далее; отовсюду на нас беды: голод, болезни, падеж лошадей...". Через неделю (в конце декабря): "Мы заживо погребаем себя в этом лагере; быть ли нам в чистилище? Положение наше весьма бедственное... Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных". Если еще в начале осады Пиотровский высказывал здравую мысль, что войну легко начать, но трудно кончить, то теперь он уже вопиет: "А, боже упаси, думается не раз, чтобы это не было только начало войны, а конец"34. Все его помыслы и надежды прикованы теперь к одному человеку - иезуиту Антонию Поссевино, выступившему по поручению папы дипломатическим посредником в переговорах между Баторием и Иваном IV. Но и прибытие Поссевино и начавшиеся в середине декабря переговоры не привели к существенным переменам.
      4. Трудный финал
      Баторию была необходима хоть небольшая победа, которая подняла бы дух его войск. Объект выбирался как будто с полной гарантией на успех. Крупный отряд, состоявший из немецких наемников, польской шляхетской кавалерии и дружин немецких аристократов, прибывших к Баторию добровольцами, осадил Псково-Печерский монастырь, где находился небольшой стрелецкий гарнизон, долго досаждавший королю своими действиями на коммуникациях его армии. Много пленных из ее состава попало за стены монастыря. Там же оказались и купцы, направлявшиеся с товарами, провиантом, деньгами и драгоценностями в польский лагерь под Псковом или возвращавшиеся оттуда. Осада началась в конце октября, а 5 ноября монастырь был подвергнут сильному артиллерийскому обстрелу. Это известие Пиотровский сопровождает замечанием о "большой добыче", которая ожидает захватчиков в монастыре, и желает "немцам там позабавиться". Но забавы не получилось. Штурм 7 ноября после того, как был пробит широкий пролом в укреплениях, закончился полным провалом: "Русские приняли их (немцев. - В. Н.) храбро и отбили с большим уроном". В плен попал племянник курляндского герцога. На помощь Баторий отправил 8 и 9 ноября венгерскую наемную пехоту и новые орудия, но и это не принесло желаемого результата. По словам Пиотровского, "Борнемисса с венграми и Фаренсбек с немцами не могут никак совладать с Печерским монастырем: было два штурма и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места...". И, как при попытках штурма Пскова, надежда сменяется неверием в успех: "Венгерцы с Борнемиссой и немцы с Фаренсбеком не в состоянии справиться с Печерским монастырем. Печерцы удивительно стойко держатся"35. Они действительно стойко держались: захватчики так и не сумели победить мужество и крепость русских ратников.
      Ко всему прочему резко обострилась обстановка в Речи Посполитой. Налоги вотированные сеймом 1581 г., доставлялись медленно и в ничтожных размерах. По всей Польше поднялось широкое недовольство войной. 1 декабря Баторий был вынужден бесславно отправиться восвояси из-под Пскова, оставив во главе армии Замойского. Автор дневника с немалой печалью отметил это событие: "Король сегодня уезжает.., оставляя нас, бедных сирот, в этой Индии. Литовцы бегут без оглядки"36. "Насилу король сам-третей убежал, - говорилось в русской народной песне, - бегучи он... заклинается: "Не дай, боже, мне во Руси бывать, ни детям моим, ни внучатам, и ни внучатам, и ни правнучатам". Но страстные мечты Пиотровского все же сбылись: перемирие было подписано.
      Переговоры делегаций начались 15 декабря в небольшой деревеньке - Яме-Запольском. Ни о каких территориальных приобретениях в России польской стороне не приходилось теперь и думать. Но и Ивану IV пришлось отказаться от всех завоеваний в Ливонии. Единственное выдвинутое им условие заключалось в том, чтобы в тексте договора ничего не говорилось о Нарве, захваченной к тому времени шведами. Это сохраняло для Русского государства возможность продолжения борьбы за Нарву. Помимо истощения ресурсов воюющих сторон и тяжелого их внутреннего положения, обе они стремились к прекращению войны и из-за шведских приобретений в Ливонии. Пока армия Батория безрезультатно топталась под стенами Пскова, шведские отряды захватили несколько важных крепостей в Северной Ливонии. Каждый из противников мечтал остаться один на один с этим соперником: "Великий князь, как видно, острит зубы на шведа и, по-видимому, желал бы поскорее с нами помириться, чтобы начать с ним войну и отнять все его завоевания. Но нам бы хотелось как о Нарве, так и о других замках вести переговоры с паном свояком (шведским королем. - В. Н .), совершенно отстранив князя" (Ивана IV. - В. Н .)37. 15 января 1582 г. было подписано десятилетнее перемирие. 17 января ворота крепости открылись для русского гонца, сообщившего героическому гарнизону Пскова долгожданную весть о прекращении военных действий. А 4 февраля мужественные защитники, отразившие 31 приступ, наблюдали со стен бесславный отход вражеской армии...
      Ливонская война окончилась. Она не обеспечила России выхода в Балтийское море, столь необходимого для ее дальнейшего развития. Однако и Баторию пришлось вернуть все земли и города (за исключением Велижа), входившие в состав Русского государства к 1558 году. Героическая борьба и мужество стрельцов, казаков, пушкарей, посадских людей и крестьян сорвали экспансионистские замыслы иноземцев. Р. Гейденштейн поражался "невероятной твердости при защите и охранении крепостей", которую выказывал русский народ, и удивлялся тому, что "перебежчиков было весьма мало; много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю (Ивану IV. - В. Н.), даже с опасностью для себя, величайшим наградам"38. Воспитанное веками борьбы за национальную независимость чувство личной ответственности за судьбы страны поднимало народные массы на сопротивление врагам в наиболее трудные моменты ее истории. Мужеством немерным, беззаветной стойкостью русский народ в тяжелой войне отстоял целостность родной земли.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Я. Я. Зутис. К вопросу о ливонской политике Ивана IV. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. Т. IX, N 2, 1952, стр. 137 - 141.
      2. См. подробнее: В. Д. Назаров. В Диком поле. "Вопросы истории", 1970, N 2.
      3. "Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в.". М. 1955, стр. 463.
      5. В. Новодворским. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой. 1570 - 1582 гг. СПБ. 1904, стр. 65 - 69.
      6. "Народные исторические песни". М.-Л. 1962, стр. 102.
      7. Текст этого документа любезно сообщен автору Б. Н. Флорей.
      8. Р. Гейденштейн. Записки о Московской войне (1578 - 1582). СПБ. 1889, стр. 60 - 61.
      9. Там же, стр. 61 - 69; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100 - 104.
      10. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 70.
      11. Там же, стр. 77 - 79; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 108 - 111.
      12. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100.
      13. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 97.
      14. Там же, стр. 130 - 141; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 170 - 180.
      15. Цит. по: В. Васильевский. Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным. СПБ. 1889, стр. 58.
      16. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 168.
      17. Д. Флетчер. О государстве Русском. СПБ 1906, стр. 73.
      18. Пиотровский. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков. 1882, стр. 92.
      19. Д. Флетчер. Указ, соч., стр. 45.
      20. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков". М.-Л. 1952, стр.47 - 49. Эта повесть была написана очевидцем событий вскоре после окончания осады Пскова.
      21. В. Новодворским. Указ, соч., стр. 229: Пиотровский. Указ, соч., стр. 65.
      22. Пиотровский. Указ, соч., стр. 83, 85.
      23. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 228 - 229; Пиотровский. Указ, соч., стр. 97.
      24. "Повесть о прихожеиии Стефана Батория на град Псков", стр. 60.
      25. Пиотровский. Указ, соч., стр. 107, 109.
      26. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 65 - 77, 78; Пиотровский. Указ, соч., стр. 115 - 118; Р. Гейденштейн. Указ, соч., предисловие, стр. LXV - LXIX.
      27. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 84 - 86; Пиотровский. Указ, соч., стр. 122, 123, 129, 134, 136.
      28. Пиотровский. Указ, соч., стр. 123.
      29. Там же, стр. 130, 133, 136.
      30. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 87 - 90 Пиотровский. Указ, соч., стр. 206 - 208, 209, 216, 220 - 221.
      31. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 90.
      32. Пиотровский. Указ, соч., стр. 207, 239.
      33. Там же, стр. 136, 165, 186, 233, 239, 248.
      34. Там же, стр. 144, 175, 233, 256, 248, 258.
      35. Там же, стр. 210, 211, 220, 223 - 224, 225, 232, 236, 241.
      36. Там же, стр. 242.
      37. Там же, стр. 256.
      38. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 26 - 27.
    • Чистякова Е. В. Степан Тимофеевич Разин
      Автор: Saygo
      Чистякова Е. В. Степан Тимофеевич Разин // Вопросы истории. - 1971. - № 8. - С. 130-144.
      Июньским днем 1671 г. по Серпуховской дороге ехала в Москву группа всадников. По одежде люди походили на казаков. Среди путников не было обычного оживления. Только понукание коней да их топот раздавались вокруг. Отряд спешил. Ехали, почти не останавливаясь в деревнях, жители которых даже не успевали заметить, что путники везли двух человек, скрученных веревками. Оба были одеты в шелковые кафтаны.
      К окраине Москвы отряд приблизился 2 июня 1671 года. У дальней заставы казаков ожидали. Командир отряда Корнила Яковлев спешился и подошел к человеку, ожидавшему поодаль. Переговорили. Казакам разрешено было расседлать коней и немного отдохнуть: ведь их путь длился почти полтора месяца. Связанных ввели в избу. То были руководители Крестьянской войны братья Разины - Степан и Фрол, которых "домовитые" (зажиточные) казаки решили выдать и тем спасти себя и Войско Донское от кары самодержца Алексея Михайловича.
      Но прежде, чем описать последние дни жизни Степана Разина, расскажем о ней подробнее. Отец Степана и Фрола Тимофей Разя, видимо, давно выехал на Дон и жил в донской станице (одни историки считают - в Зимовейской, другие - в Кагальницкой)1, затем перебрался в Черкасск, стал "домовитым" казаком и даже породнился с войсковым атаманом Корнилой Яковлевым2. Однако связи с Русью Тимофей Разя не порывал. В Черкасск неоднократно приезжал к нему живший в Воронеже брат, Никифор Черток, бурлачивший некоторое время на Дону3. В семье Никифора жила его мать Анна - родная бабушка Степана и Фрола Разиных. Тимофей вел жизнь, обычную для казака, - промышлял зверем и птицей. Иметь пашню и сеять хлеб на Дону запрещалось тогда под страхом смертной казни. Неоднократно ходил Разя в походы против крымских улусов, под турецкую крепость Азов. Возможно, участвовал он и в знаменитом "Азовском сидении", когда в 1637 г. казаки отбили Азов у турок и удерживали его до 1642 года. Трудности этой эпопеи отразились в "Повестях об Азовском сидении"4. Уцелевшие казаки дали обет посетить далекий Соловецкий монастырь на Белом море и поклониться святым Зосиме и Савватию, по преданию, исцелявшим раны.
      Может быть, в одном из походов среди ясыря (захваченных пленных) досталась Тимофею молодая турчанка, ставшая впоследствии его женой. Не случайно в статейном списке дипломата, подьячего Г. Михайлова, возвращавшегося из Крыма в апреле 1671 г., сообщалось со слов некоего Батыра-аги: крымскому хану Адиль-Гирею якобы стало известно от азовского паши и ногайских мурз, что сын Тимофея Разина Степан был тумой (так называли детей от брака русского с турчанкой)5. Дети научились от матери турецкому языку, легко понимали татарский и калмыцкий. Названной (крестной) матерью Степана была русская - Матрена, по прозвищу Говоруха, а крестным - друг отца, войсковой атаман Корнила Яковлев. Набожностью, как известно, казаки не отличались. Население Войска Донского было пестрым и по исповеданию и по национальному составу: кроме русских, жили здесь украинцы, татары, попадали сюда с ясырем польки и турчанки.
      На склоне лет Тимофей Разя вместе с сыном Степаном собирался совершить паломничество в Соловецкий монастырь. Но не пришлось, так как Тимофей умер. Повзрослевший Степан решил исполнить желание отца и отправился в этот далекий путь один. 5 ноября 1652 г. он выехал из Черкасска. До Москвы добирался почти два месяца, через Воронеж и Тулу. В пути встречал разных людей. Многие из них стремились на юг, мечтая достичь Дона, где все еще сохранялась противокрепостническая традиция, выразившаяся в поговорке: "С Дона выдачи нет!". Чем ближе к Москве, тем больше беглых людей скиталось по лесам и дорогам. Порой они двигались целыми семьями, снимались с места и деревнями, некоторые шли в одиночку, не имея никакого имущества6.
      До столицы Степан добрался в конце 1652 года. На улицах и торговых площадях царило оживление, звонили колокола, лихо неслись боярские возки. Но увидел он здесь и другое: как толпился оборванный люд у церквей; как привели и привязали к столбу здорового парня, а после битья кнутом его тело превратилось в окровавленные лохмотья... Далее путь его лежал на Вологду, а затем к Архангельску. Глубокой зимой он попал в Соловецкий монастырь и удивился, что не было в Поморье крепостных. Крестьяне называли себя черносошными - государевыми, но жили некоторые так же бедно, как и в центре страны. Многие из них уходили в далекую таежную Сибирь.





      Шло время, мужал Степан. На Дону ценили его ум, острую наблюдательность, умение быть хорошим собеседником, знание нескольких языков7. Атаман Войска Донского Корнила Яковлев, покровительствуя крестнику, стал приобщать его к посольской службе. Во второй раз Степан попал в Москву в составе донской станицы, отправленной из Черкасска во главе с войсковым атаманом Наумом Васильевым 2 ноября 1658 года8. Такие станицы принимались в столице с большим почетом, на уровне посольства. Казаков одаривали жалованьем, сообщали им необходимые данные об отношениях с соседними странами и народами, давали инструкции о переговорах или ведении военных действий. Но на сей раз со Степаном случилась беда: в дороге он заболел. Пришлось казакам оставить его в пограничном городе Валуйках. В середине декабря 1658 г. валуйский воевода И. Языков сообщал царю о выздоровлении Разина: "Тот козак от болезни своей обмогся". Воевода предоставил ему ямскую подводу. Так в конце 1658 г. Степан Разин въехал в Москву официальным представителем Войска Донского.
      В придворных кругах настроение было тогда приподнятое. Ведь русские войска по Валиесарскому перемирию со шведами вышли к Балтийскому морю. Но, побродив по Москве, Разин увидел, что посадские роптали. Волновались и служилые люди: всем досаждали непрерывные поборы и дороговизна, вызванные войной. В Посольском приказе обратили внимание на энергичного, сообразительного казака; и когда в начале 60-х годов надо было вести сложные переговоры с калмыцкими тайшами (Дайчином, Мончаком и Манжиком) по поводу совместных действий против крымских татар и ногайцев, их поручили представителям Дона Федору Будану и Степану Разину. В конце февраля 1661 г. они тронулись в небезопасный путь в калмыцкие улусы, встретились в степи с посланным из Москвы дьяком приказа Калмыцких дел Иваном Гороховым, который вез царские грамоты и жалованье, а также со служилыми людьми из Астрахани и вместе отправились в степь.
      4 ноября 1661 г. Степан Разин вместе с Прокопием Кондратьевым в третий раз отправился в Москву, намереваясь вновь посетить Соловецкий монастырь. В столице было тревожно. Люди устали от затянувшихся войн с Речью Посполитой и Швецией. Население было недовольно выпуском медных денег, наводнивших рынки. На площадях казнили фальшивомонетчиков: отрубали руки, ноги, заливали свинцом глотки. Зверские расправы не устрашали людей, а еще больше озлобляли их. Повсюду чувствовалось приближение нового яростного взрыва народного возмущения, который и произошел несколько позже, в июле 1662 года9.
      Сколько времени донцы пробыли в столице, неизвестно, но, по-видимому, в Соловецкий монастырь они на сей раз так и не попали, потому что уже в конце февраля 1662 г. Разин направился в Астрахань для участия во встречах представителей Москвы (дьяк Иван Исаков), Запорожья (Еремей Тимофеев) и Войска Донского (Василий Глатков, Степан Разин) с калмыками с тем, чтобы организовать совместную борьбу с Крымским ханством. Вероятно, переговоры закончились успешно, потому что их результатом явился совместный поход к урочищу Молочные Воды. Степан Разин возглавил отряд из 500 донцов. В происходившем затем сражении у Перекопа крымцы потерпели поражение: у них отбили польских пленников, отогнали скот. Это случилось в начале 1663 г. (известие от 8 марта)10.
      Тем временем на Дону обстановка изменилась: сюда стекалось все больше бедняков, бежавших от крепостной неволи; прибывали холопы и мелкие служилые люди. Испытывая большие финансовые затруднения из-за войн, правительство все реже и все меньше посылало на Дон жалованья, начался голод. В донесениях воевод пограничных городов это объяснялось следующим образом: "И во многие де в донские городки пришли с украйны беглые боярские люди и крестьяне з женами и з детьми, и от того де ныне на Дону голод большой"11. Среди донского казачества углублялось имущественное неравенство. Шло распадение казачества на "домовитых" и "голутвенных" (бедных). Эксплуатация первыми последних вызывала протест среди бедного казачества. А приток на Дон беглых крестьян и холопов увеличивал число недовольных. Возмущение казаков усилилось, когда в 1665 г. по приказу полкового воеводы князя Юрия Долгорукова (будущего карателя восставших) был схвачен и повешен старший брат Степана Разина Иван, будто бы самовольно уведший свой отряд казаков с места боевых действий обратно на Дон12. Жестокость князя и бесцеремонное нарушение им принципа вольности службы казаков царю возмутили население Войска Донского, а особенно, конечно, семью Разиных13.
      Стихийность выступления крестьян и казаков ярко проявилась в движении отряда Василия Уса с Дона к Москве весной-летом 1666 года14. Как бы историки ни квалифицировали это выступление (то ли в качестве предвестника, прелюдии, то ли как начало Крестьянской войны), ясно, что оно было вызвано напряженной обстановкой, сложившейся в стране и на Дону: скоплением беглых, угрозой их возвращения к прежним владельцам, голодом и необеспеченностью огромных масс людей и т. д. Поход В. Уса, встретив живой отклик со стороны угнетенных слоев населения, продемонстрировал сравнительно легкую досягаемость центра страны. Опыт, почерпнутый в этом походе, пригодился его участникам впоследствии. Была посеяна идея дальнейшей активной борьбы за свои права и общности интересов казаков и крестьян, которая через год дала обильные всходы.
      Когда спало половодье и потеплело, на берегах Дона, между речками Тишиной и Иловлей, стали скапливаться и те, кто пришел с Усом, и те, кто вернулся с русско-польской войны, и местные казаки. Во главе этой массы неорганизованных, но смелых, решительных и вооруженных людей встал казак Степан Тимофеевич Разин, имя которого с тех пор приводило в трепет всех угнетателей и которого проклинало духовенство с церковных амвонов15.
      Из трех гравированных портретов Разина, дошедших до нас от XVII в., исследователи отдают предпочтение изданию Ф. Нью-Кемба. Перед нами предстает человек с яркими черными глазами, с кудрявой шапкой волос на голове, немного закинутой йазад, с широким размахом плеч. В начале восстания, по свидетельству очевидца, ему было примерно сорок лет. "Разин был росту высокого и уроди красной, в силе и мужестве изобилен"16. Очевидец событий голландец Ян Стрейс несколько углубил образ Разина: "Это был высокий и степенный мужчина, крепкого сложения, с высокомерным прямым лицом. Он держался скромно, с большой строгостью"17. В этом описании преобладает скорее оценка внутренних качеств казацко-крестьянского вожака.
      На первых порах старшина заняла двойственную позицию по отношению к разинцам: поздно сообщила в Москву о сборе и движении отрядов казаков, не препятствовала им и даже снабжала их оружием и свинцом. Более того, видимо, она была рада в дальнейшем уходу большого числа беспокойных элементов с Дона. Об этом впоследствии доносил в столицу царицынский воевода А. Д. Унковский: "А как де из Черкасского городка из войска пошол на воровство на Волгу Стенька Разин с товарыщи, и войсковой де атаман и ясаулы и казаки и все Донское войско того завотчика Стеньку с товарыщи назад в Черкаской городок не поворотили, и товарыщей ево не переимали, и в стругах за ними в погоню Доном рекою до Илавлы реки казаков не посылали, и по казачьим городкам ничего им не учинили; и в их же казачьих городках он, Стенька, многих воров к себе прибирал беспрестанно".
      О том, что Разина и его отряды поддерживали представители "домовитых" казаков, рассказывал в Малороссийском приказе бывший войсковой дьяк Аврам Иванов. Его самого Разин приглашал принять участие в походе. Иванов сообщил: "Кто его (Разина. - Е. Ч.) из старшин отпущал и лодку и казенной порох давал, и на поезде с кем пил, и войском осталым после его походу из старшин же на ково нарекали, о всем он ведает подлинно" (Иванов намекал тут на Корнилу Яковлева). В одном из сообщений говорилось: "И многие де донские ж казаки, ссужая воровских казаков, голутвеных людей, ружьем и платьем, как они пошли з Дону на Волгу с Стенькою Разиным, отпускали для добычь исполу", то есть за половину добычи. По возвращении из Каспийского похода казаки "с теми посыльщики своими добыч их делили"18.
      В одной из грамот царь называл Разина и примкнувших к нему казаков отступниками и требовал от старшины принятия немедленных мер против них: "Великою войсковою грозою по вашему праву". Но так как поток казачьих отрядов, пробиравшихся к Разину, увеличивался, в последующих грамотах высказывалось порицание войсковому атаману К. Яковлеву за бездействие: "З Дону множатца воровские люди на всякие злыя дела, имеятца от вас в нераденье быти, что не остерегаете таких и не разрушаете таких зборов, и перед прежним вашим войсковым донским правом попустились злые и богоотступные люди в погибель вечную". И далее в грамоте следовал выговор: "А от вас ни приезжих станиц, ни ведомства никакова в присылках к нам, великому государю, нет и на Волгу, к воеводам нашим не пишете и за теми ворами не посылаяте и злого того их совету не разоряяте"19. Все это свидетельствует о том, что старшина знала о готовящемся походе.
      Еще до его начала Разин, опытный в военном деле, в феврале 1667 т. послал двух человек (один из них - казак, другой - беглый крестьянин из вотчины кн. Г. С. Черкасского под Шацком) разведать обстановку на Волге. Выяснилось, что там зазимовало большое количество стругов и лодок с товарами. В марте в Москве стало известно, что многие жители Дона "збираютца воровать на Волгу". И действительно, станичный атаман Паншина городка рассказывал, что "за ними после того воровские казаки мимо их Паншина городка проехали многие, а чаять де, их будет всех в зборе человек с 1000 и болыни, потому что де из их донских казачьих городков к тем воровским казаком тайным обычаем многие люди уходят беспрестанно"20.
      Разин во главе отряда казаков в 800 человек отправился в 1667 г. все-таки не на Волгу, а вниз по Дону. Трудно сказать о его намерениях в тот момент. Думается, что этот поход преследовал цель усыпить бдительность поволжских воевод и привлечь к себе сторонников. С разных мест к Разину прибывали люди. Вели к нему свои отряды Иван Мызников (40 человек), Иван Серебряков (250 человек) и другие21. Разин хотел оснастить суда перед походом на Волгу. Атаман Паншина городка утверждал, что, когда казаки приставали в лодках к городку, они "и ружье, и зелье, и свинец, и запас (продовольствие. - Е. Ч.), и тележные колеса, и деготь насильством у них имали".
      В середине мая казацкая "голытьба" и беглое крестьянство переправились через переволоку на Волгу и начали поход вниз, к Астрахани. Ехали они на 35 "мельничных стругах". Отряд Разина вырос к этому времени до 2 тыс. человек. При этом Разин прекрасно использовал фактор внезапного нападения. Тотчас начались столкновения казаков с правительственными войсками: из Астрахани в Царицын были посланы стрельцы, солдаты, служилые татары и другие отряды под командованием Богдана Северова и Василия Лопатина, а всего 600 человек. Первый с войском ехал в специальных "ясаульных стругах", второй двигался "сухим путем"22.
      28 мая казаки появились под Царицыном, стреляя по этой крепости из пушек и ружей. Для переговоров с Унковским Разин послал войскового есаула Ивана Чернояра. При переговорах воевода упрекал разинцев не только в ограблении зазимовавших стругов, но и в том, что они "государевых людей побивают досмерти". Во время пребывания под Царицыном Разин получил от знакомого ему яицкого казака Федора Сукнина приглашение прийти на Яик, где его ждут.
      Недалеко от Царицына, на Сарпинском острове, Разин устроил свой стан. В урочище Каравайные горы разницы освободили колодников, "кайдалы на них разбили и пометали в воду". 31 мая казаки приблизились к Черному Яру и вступили в бой с ратными людьми, которые не выполнили указ "тех воровских казаков переимать или побить". Разбив отряд Семена Беклемишева, разинцы проехали мимо Красного Яра и протоком Бузаном выплыли в море, миновав Астрахань. 3 июня им вдогонку были посланы отряды полуполковника Ивана Ружинского, Богдана Северова, Никиты Лопатина и Герасима Голочарова23. Но Разин уклонился от боя, и каратели вынуждены были вернуться в Астрахань ни с чем.
      В июне 1667 г. царское правительство направило указ в Казань, Астрахань и к калмыцким тайшам о том, чтобы "отправить из этих крепостей на тех воровских казаков нашего царского величества и конных и пеших воинских людей"24, 0 наличии замыслов Разина относительно борьбы с московским правительством уже во время Каспийского похода свидетельствует Э. Кемпфер25. Кроме того, в декабре 1667 г. стало известно о посылке Разиным посольства из 10 казаков "о двуконь" к украинскому гетману Правобережья П. Дорошенко, "чтобы он шол наскоро Муравским шляхом на твои великого государя украинные городы войною". Оставляя здесь в стороне политическую оценку деятельности П. Дорошенко, следует, однако, обратить внимание на этот факт потому, что он свидетельствует о далеко шедших планах борьбы с московским правительством Разина и его сподвижников. Во время Каспийского похода все более проявлялся их бунтарский характер. С. Беклемишев рассказал, что "воровские казаки ево ограбили, и чеканом руку пробили, и плетьми били, и вешали ево на щоглу (мачту. - Е. Ч.), и, разграбя, поехали на низ Волгою"26. Колодников, следовавших с астраханским служилым человеком Кузьмой Кареитовым, они расковали, а его с семьей выгрузили на безлюдный остров. Более ста работных людей со стругов и насадов (речное судно) купца В. Шорина, патриарха и казанского митрополита перешли на сторону казаков. Начальствующие на этих судах приказчик Ф. Черемисин, дворянин казанского митрополита, сын боярский из Симбирска С. Федоров были повешены или утоплены.
      В июне 1667 г. симбирский воевода И. Дашков сообщал, что казаки "государевых всяких чинов людей побивают до смерти и вешают, и всякое воровство и надругательство чинят, и патриарших, и гостей, и гостиные сотни, и всяких промышленных торговых людей насады и лодки и всякие струги большие и малые останавливают". Разинцы блокировали Нижнее Поволжье и никого не пропускали ниже Камышенки. Царское правительство, по-видимому, сравнительно быстро разобралось в характере движения, и уже в июле 1667 г. в Астрахань был послан новый воевода И. С. Прозоровский и ратные люди с пушками, гранатами и всем пушечным припасом. К ним должны были присоединиться 1 500 солдат и стрельцов из Астрахани, 100 человек из Красного Яра и некоторое число конных татар, находившихся на службе у московского правительства. При этом новому воеводе предписывалось "итти для промыслу на тех воровских людей, не заезжая в Астрахань"27.
      Однако стремительные действия разинцев сорвали расчеты правительства. Разин проявил необыкновенную воинскую доблесть и бесстрашие. Расправляясь по дороге с командным составом на судах и разбивая их или, смотря по обстановке, избегая столкновений с астраханскими войсками, он в короткий срок и с небольшими потерями провел свою флотилию в море, миновав сильно укрепленную Астрахань, затем перебрался на реку Яик и с ошеломляющей легкостью овладел Яицким городком.
      Захват Яицкого городка свидетельствовал о том, что Разин был не только талантливым полководцем, но и дипломатом. Взял он эту крепость без кровопролития так, что "голова де стрелецкой Иван Яцын с сотники и с стрельцы с воровскими казаки не бились и по воровских казаках ис пушек и из ружья не стреляли". Операция была разработана искусно: "А приходили де те воровские казаки, атаман Стенька Разин, а с ним человек с 40 воровских казаков, к городовым воротам и просилися в Яицкой городок к церкви помолитца"28. Войдя в город, отряд захватил городские ворота и впустил остальных. Часть гарнизона была перебита, другая присоединилась к Разину, некоторые служилые люди бежали в Астрахань. Во всех сражениях Разин проявлял большую храбрость. Даже видавшие виды донцы сложили легенду, согласно которой в Разина "пушка де ни одна не выстрелила, запалом весь порох выходил".
      Весть об удачливости и отваге Разина быстро разнеслась в Понизовье и на Дону. Со всех "речек" началось бурное движение вслед разницам. "И на Дону де в войске и во всех низовых горотках воровские казаки збираются многим собраньем и хотят итти з Дону на Волгу к Царицыну; а на атамана де на Корнила Яковлева и на иных старшин хвалятца воровские казаки, хотят побить". И далее: "Хотят де на Дону в верховых городках казаки збяраться на Волгу на воровство многими людьми, а ждут де они из войска к себе промышленников, войсковых казаков". В следующую весну к Разину направилась с Дона новая группа казаков: 27 апреля с верховьев Дона мимо Качалинского городка проследовал отряд в 100 человек во главе с Сергеем Кривым. Он остановился в 12 км от Царицына, на Мечетных речках, и вступил в сражение со служилыми людьми. Второй бой этот отряд выдержал в Карабузанской протоке, после которого "иные де стрельцы, покиня струги и лодки, розбежались, а иные де пошли к воровским казаком, человек со 100".
      То, что над неудачливыми "головами" одержали победу не только Разин, но и С. Кривой, быстро узнали оставшиеся: "Да и во многих городках на Дону и на Хопре казаки похваляются итти на Волгу"29. В июне 1668 г. разинцев ожидал у Гребенских городков пришедший с Дона отряд конных казаков в 100 человек во главе с атаманом Алексеем Протокиным; 400 человек их ждали на р. Куме; 2 тыс. казаков вел к Разину Алексей Каторжный. С насадов и стругов к казакам присоединялись все новые люди, пришло до 300 работных людей (ярыжных) "своею охотою".
      Пока Разин с отрядами зимовал в Яицком городке, к нему дважды присылали увещевательные грамоты от царя. В конце октября 1667 г. представители Войска Донского во главе с Леонтием Терентьевым отправились к Разину, Который на кругу выслушал и грамоту царя, и войсковую отписку. Он пообещал принести свою "вину", но пленных не отпустил. Второй раз Прозоровский послал к нему сотника московских стрельцов Никиту Сивцова и пятидесятника Сергея Мисгулина, но первый был убит разницами. Стремясь воспрепятствовать выходу разинцев в Каспийское море, астраханские власти отправили на Яик "для зговору" стрелецких голов С. Янова и Н. Нелюбова. Но круг, собранный в Яике, приговорил их к повешению. Именно к этому этапу восстания офицер-наемник Л. Фабрициус относит версию о том, что Разин в Яицком городке перед Персидским походом принес в жертву водяному богу "красивую и знатную татарскую деву". От этой женщины у Разина якобы был сын, которого он отослал в Астрахань к митрополиту с просьбой окрестить и воспитать его30. Видимо, впоследствии это дало начало легенде о "персидской княжне".
      Стремясь закрыть выход казакам из Яицкого городка в море, воеводы отправили из Астрахани Я. Безобразова с войском. Разницы, выдержав несколько сражений, все-таки отплыли в море. Посланные им вслед астраханские стрельцы утопили своего командира и ушли на Кулалинский остров. Выйдя в Каспийское море, разницы направились к берегам Персии. Их суда некоторое время спустя стали в районе Решта. Казаки послали четырех человек в Исфагань просить у шаха земли для поселения. Но шах намеренно затягивал с ответом и тем временем собирал войска. Разин узнал об этом в городе, где "бродил каждый день, переодетый в старое платье, чтобы послушать, что делалось, ибо он один понимал по-персидски"31. Тогда казаки разгромили ряд городов: Фарахабад (Фарабат), Астрабад, зазимовали близ "потешного дворца шаха", устроив земляной городок в его лесном заповеднике на полуострове Миджаан-Кааль. Донцы взяли 500 пленных, которых выменивали на русских людей в пропорции один к четырем; таким образом "пополнились де они людьми от кизылбашского полону". Кроме того, "к ним же де пристали для воровства иноземцы, скудные многие люди"32.
      Для сражения с разницами шах приказал готовить флот. Весной 1669 г. отряды Разина перешли на Свиной остров (южнее Баку) и пробыли там десять недель. У этого острова произошел бой разинцев с персидским флотоводцем Мамед-ханом (3 700 человек на 50 стругах). Он закончился победой Разина. В плен был взят сын хана Шебалда. Уцелевшие персы едва скрылись на оставшихся стругах. Но и казаки потеряли 500 человек. Их положение было весьма тяжелым. Они понесли урон от сражений, болезней и тяжкой зимы. После обсуждения на кругу разинцы решили вернуться на Дон. Действия казаков в Персии, по мнению И. В. Степанова, "как и поход, являлись своеобразной формой стихийного протеста против социальных несправедливостей. Значительной части голытьбы были свойственны, по-видимому, иллюзии о возможности создания где-то за пределами досягаемости царского правительства вольного казацкого поселения, государства без бояр и старшин"33.
      В середине августа 1669 г. Разин со своей флотилией вошел в устье, Волги и приблизился к урочищу Четыре Бугра. Здесь были ограблены две бусы (большие морские лодки) - персидская и русская. Навстречу разницам выступил из Астрахани князь С. Львов с войском. Казаки вынуждены были уйти на 20 верст обратно в море. Им вслед Львов послал грамоту с Никитою Скрыпицыным. Состоялись переговоры, в которых Разин проявил себя человеком, способным принять в интересах дела компромиссное решение. Л. Фабрициус подчеркивал, что Разин, который "не раз потешался и насмехался" над царской милостью, благосклонно отнесся к дворянину с царской грамотой, поскольку положение разинцев было тяжелым. Эту грамоту он даже поцеловал и "положил за пазуху". Последовавшие затем свидание и переговоры со Львовым тоже были проведены с соблюдением посольского этикета. После поднесения персидской сбруи, усыпанной жемчугом и бирюзой, а также золота и серебра князь "принял Стеньку в названные сыновья и по русскому обычаю подарил ему образ девы Марии в прекрасном золотом окладе"34. Эти действия затем были с неодобрением восприняты в Москве,
      Казаков принимали в Астрахани на таких условиях: они должны были принести свои "вины", сдать пушки и знамена, отпустить примкнувших к ним служилых людей, а в Царицыне покинуть струги. Разину пришлось принять условия. Когда 25 августа флотилия разинцев вошла в воды Астрахани, казаки "великому государю вины свои принесли". У приказной палаты Разин сложил знаки власти: бунчук и знамена. Он приказал также вернуть сына Мамед-хана. В Москву была отправлена станица из шести человек во главе со станичным атаманом Лазарем Тимофеевым и есаулом Михаилом Ярославовым.
      По приезде в Астрахань воевода Прозоровский потребовал от казаков переписать товары и вернуть пленных. Разин уклонился от исполнения требования на том основании, что товары "раздуванены": кто продал, кто в платье переделал, полон у них разделен, к тому же добыли его "саблей", так что и принадлежит он казакам. Что касается составления списков участников похода, то об этом не могло быть и речи: "А переписки де казаком на Дону и на Яике и нигде по их казачьим правом не повелось". Далее Разин резонно заявлял, что в царской грамоте об их пропуске на Дон нет пунктов, выполнения которых требовал Прозоровский. Но, повинуясь требованию астраханского воеводы, Разин все же отдал 21 тяжелую пушку, ибо их все равно трудно было увезти на Дон, и 13 морских стругов. Себе же оставил 4 медных и 16 железных (затинных) пушек, обещая вернуть их по прибытии на Дон.
      Воевода, опасаясь влияния разинцев на астраханцев, "чтоб они вновь шатости к воровству не учинили, и не пристали б к их воровству иные многие люди"35, пошел на некоторые уступки. Он согласился с тем, чтобы купцы выкупили у казаков персидских пленников. Несмотря на предпринятые Прозоровским меры, пребывание разинцев в Астрахани всколыхнуло весь город. Как отмечал Л. Фабрициус, "в это время у Стеньки была прекрасная возможность ознакомиться с состоянием Астрахани и разведать, что думает простонародье". Видимо, при встречах с горожанами Разин недвусмысленно высказывался о своих дальнейших планах. "Он сулил вскоре освободить всех от ярма и рабства боярского, - сообщал тот же автор, - к чему простолюдины охотно прислушивались". Со своей стороны, астраханцы заверяли Разина, "что все они не пожалеют сил, чтобы прийти к нему на помощь, только бы он начал"36. В призывах Разина звучал тот же мотив: "Истребить изменников-бояр". Все это способствовало тому, что астраханские власти стремились как можно скорее выдворить казаков из города.
      Проявляя гибкость, Разин принимал приглашения воевод и щедро одаривал их. В народных песнях упоминалось о богатой шубе, которую Прозоровский якобы выпросил у Разина. Факт этот был широко известен, потому что даже в 1688 г. донской казак Кирилл Матвеев говорил: "Шол Стенька с Хвалынского моря, и отнял де боярин Прозоровский шубу, и та де шуба зашумела по Волге, а то де сукно зашумит во все государство"37. Примерно после двухнедельного пребывания в Астрахани, 4 сентября 1669 г., отряды Разина на 9 стругах отправились вверх по Волге. Несмотря на меры предосторожности со стороны астраханских властей, часть служилых людей и холопов все-таки ушла с ними.
      Станица, отправленная разницами в Москву, провела там переговоры. Царь указал, чтобы казаки "за свои вины служили ему". Конфликт с казаками считали в столице, очевидно, улаженным, так как 10 сентября последовал указ отпустить из Астрахани 4 приказа (полка) стрельцов. 21 сентября 1670 г. с Аникою Хомуцким разинское посольство отправилось из Москвы в Астрахань. Однако, пройдя Пензу, в 5 - 6 верстах за рекой Медведицей казаки побили проводников, отобрали у них оружие, семь подвод, подорожную и ушли в степь.
      Между тем разинцы возвращались на Дон. 17 сентября в 20 верстах от Черного Яра Разин потребовал, чтобы к нему явились стрелецкие головы, и переманивал к себе "в казаки" стрельцов и кормщиков. Особенно бурно вели себя разинцы в Царицыне, где воеводу "бранили и за бороду драли в приказной избе и дверь у избы хотели высечь, а ево зарезать, и впредь де на воровство хвалятца". У сотника Ф. Сницова они взяли "великого государя грамоты и пометали в воду". 5 октября из Царицына они отправились к Пятиизбянскому городку. В ответ на требования властей вернуть "перебежчиков" Разин никого из примкнувших к нему людей не отдал: "У казаков де того не повелось, чтоб беглых людей отдавать".
      На Дону уже ждали разинские отряды с нетерпением:."Донские де казаки...ради и называют де ево, Стеньку, отцом". Далее сообщалось: "И изо всех де донских и хоперских городков казаки, которые голутвенные люди, и с Волги гулящие люди идут к нему, Стеньке, многие"38. На острове между Кагальником и Ведерниковом разинцы соорудили земляной городок. В этом городке собралось до 2700 казаков. В родные селения Разин отпускал казаков на короткое время "за крепкими поруками". В лагере соблюдалась походная дисциплина. Сюда стекались казаки не только из донских городков, но и из Запорожья, беглые крестьяне и холопы, всякий "бездомовитый" люд. Отношение казаков к Разину было различным: "одинокие и голутвенные люди" радовались его приходу на Дон, "сторожилые домовные" и "нарочитые" казаки "стенькино воровство не хвалят и к себе ево не желают"39.
      Сообщения воевод южных городов о независимом поведении Разина и о событиях под Царицыном насторожили правительство. В январе 1670 г. решено было послать в Черкасск жильца Евдокимова (Авдокимова). Одновременно должны были отправить на Дон со станичниками Ивана Аверкиева жалованье: деньги, сукна, зелье, свинец, хлебные запасы и вино. В посланной с ними царской грамоте запрашивалось, не создает ли Разин в Кагальнике преград для проезда торговых людей вниз по Дону к Черкасску. Это должен был выяснить и Евдокимов. "Наказную память" Евдокимов получил из Посольского приказа лишь 5 марта 1670 г. и должен был ехать не совсем обычным путем: из Москвы в Тулу, затем на Валуйки, а оттуда степью на Дон, в нижний Черкасский городок. Очевидно, такой маршрут предусматривал возможность миновать стан Разина. Евдокимов направлялся на Дон в качестве посла в сопровождении трех казаков. В "Наказной памяти" говорилось, что он должен потребовать себе резиденцию в Черкасске, затем собрать круг, войти в него, поклонившись "рядовым поклоном", спросить о здоровье и произнести предписанную грамотой речь. Особо указывалось на необходимость сбора информации о Разине, его намерениях, взаимоотношениях внутри Войска Донского и позиции, занимаемой калмыками. Из Валуек Евдокимова сопровождало 10 стрельцов и казаков. 10 апреля они прибыли в Черкасск40. Корнила Яковлев принял Евдокимова с почетом. В кругу зачитали царскую грамоту и "ударили челом" царю.
      Но 11 апреля в Черкасске неожиданно появился Разин с казаками. Видимо, он был осведомлен обо всем, что там делалось. Разинцы пришли на круг в момент выбора станицы для отправки ее с Евдокимовым в Москву. Разин потребовал привести Евдокимова, учинил ему допрос, от кого тот приехал, - от великого государя или от бояр? Посланец подтвердил, что от царя, но Разин объявил его лазутчиком. На кругу начался шум. Когда К. Яковлев попытался вступиться за посла, Разин стал ему "грозить таким же смертным убийством и говорил ему: ты де владей своим войском, а я де владею своим войском"41. Царский посланник был утоплен. Фактически старшина перестала управлять кругом. Действия атамана были парализованы. В течение двух с половиной недель (до конца апреля) город был во власти разинцев. Сопровождавшие Евдокимова стрельцы были брошены в тюрьму. Опасаясь Разина, атаман тайно, не смея написать царю о случившемся, отпустил станичников, сопровождавших посланца, в Валуйки. Этот факт свидетельствует о том, что Разин обладал реальной политической силой на Дону.
      В Черкасске Разин поставил вопрос о дальнейших действиях. Как показал А. Г. Маньков, направление движения к Москве определилось у разинцев не сразу42. Вряд ли следует приписывать Разину определенную точку зрения на сей счет, то есть желание повторить поход В. Уса. Думается, что этот вопрос был поднят Разиным лишь для того, чтобы принять решение о направлении движения. В Черкасске было предложено три варианта: "Под Озов ли итить, и козаки де в кругу про то все умолчали". Следовательно, в тот момент борьба с Крымом и Турцией казаков не привлекала. Тогда Разин предложил: "А в другой де докладывали - на Русь ли им на бояр иттить, и они де "любо" молвили небольшие люди". Однако столь откровенная направленность похода привлекала не всех казаков. "А в третьей де докладывали, что итить на Волгу, и они де про Волгу завопили"43. Таким образом, в центре Дона Черкасске была популярна идея повторения Волжского похода.
      Покинув Черкасск, Разин отправился со своими сторонниками вверх по Дону, в Паншин городок. Он перебазировал сюда свои отряды (4 тыс. человек) из Кагальницкого городка. В Паншине городке собралось большое число русских и черкас (украинцев), гребцы на 80 судах, кроме того, 1500 конных людей. Непрерывно прибывало к разницам новое пополнение: "А сверху де Доном безпрестани к нему идут казаки и иные беглые люди". Вливались в войско Разина и казаки из Запорожья. Стремясь заручиться поддержкой запорожцев, Разин возобновил переписку с гетманом П. Дорошенко, кошевым атаманом И. Серко и запорожским гетманом М. Ханенко. Смысл этих сношений заключался в том, чтобы консолидировать усилия для совместных действий против московских бояр. Однако переписка ощутимых результатов не дала, да и не могла дать. Обстановка на Украине тогда менялась, и руководители Запорожья и Правобережья занимали неустойчивую позицию.
      В Паншине городке снова был собран круг, на котором Разин сказал: "Атаманы де молотцы, куда мы пойдем отсюды, на море ли по Волге или к иному царю служить?" Казаки ответили ему: "Они иному царю служити не хотят. А пойдем де мы все на Волгу на бояр и воевод". Далее проявились не столько царистские тенденции, сколько дипломатические способности Разина. "Взяв саблю наголо", он произнес: "На великого государя итти и руки поднять не хочет, лутче де ево тою саблею голову отсеките или в воду посадите", и казаки в тон ему ответили, что они за царя готовы "головы свои положить и служить". "И ныне де пойдем на бояр и воевод на Волгу за то, что де бояря и воеводы нас голодом морят. А как на море и на Волге наперед сего были, и они де, бояря и воеводы, нас имали и вешали и головы нам секли и в воду сажали". Разин ответил им:"Добро, пойдем завтрее по Волге"44. Так был решен окончательно вопрос о направлении пути.
      В последнюю неделю апреля войско Разина переправилось на Волгу выше Царицына. На следующий день оно подошло к городу. Но разведка донесла, что в пяти верстах от Царицына, против острова Шмели, стоят отряды татар. Опасаясь удара в тыл и желая обеспечить скотом оставшиеся на Дону семьи, Разин возглавил рейд против татар. Отгоняя их стада, казаки попали в окружение. Шесть человек было убито. На помощь пришли из стругов на Волге отряды, отбившие натиск татар. Добычу казаки переправили на Дон, в свои городки.
      Появившись под Царицыном, Разин остановился у Кобылицы, за яром. Из города вышла делегация посадских людей с хлебом-солью и заверила Разина в симпатиях к нему горожан. Ворота были открыты, и Царицын без боя оказался в руках восставших. Вскоре была взята башня, в которой еще оказывал сопротивление разницам воевода Тургенев. Быстрое взятие Царицына ознаменовало собой начало второго большого похода и открыло победное шествие разинцев по волжскому пути. Поскольку это был первый захваченный ими город, особенно важно проследить организацию в нем новой власти. По приговору круга воевода и несколько упорно защищавших его стрельцов были казнены, а иные примкнули к войску Разина. Главным органом управления становился круг, на котором решались как перспективные вопросы (например, направление и цель дальнейшего движения), так и конкретные - выборы атамана города, приговоры дворянам и воеводам и пр. Здесь же был произведен первый раздел захваченного на остановленных судах, принадлежавших царю, патриарху и торговым людям, и отобранного у царицынских богачей имущества (дуван).
      Что касается направления движения, то оно определилось как путь по Волге к Москве. Но жизнь внесла изменения в намеченный план. Нельзя отказать Разину в гибкости его тактики и умении выдвинуть новый лозунг на определенном этапе восстания. Так, необходимость борьбы с астраханским войском заставила Разина поставить в первую очередь задачу "грабить купчин и торговых людей". Хорошо поставленная разведка и всемерная поддержка со стороны населения помогли Разину вовремя узнать о приближении к Царицыну с севера царского войска под командованием И. Лопатина, а также о выходе из Астрахани флотилии судов во главе с князем С. Львовым. В этих боях Разин проявил себя полководцем, не только умело применявшим фактор внезапности, но и использовавшим социально-психологические меры воздействия на противника. Стрельцы и солдаты массами переходили на его сторону не только потому, что он обладал ораторскими данными и личным обаянием, но и потому, что он знал их нужды и чаяния и умел "прельщать" народ. Царицын был разницами укреплен. В нем оставили большой отряд казаков во главе с Прокопием Шумливым. Разгром отрядов Лопатина оказался сокрушающим. Стрельцы плыли на больших неповоротливых стругах, не были приспособлены к условиям боя на воде, и казаки в своих легких, подвижных лодках, к тому же имевшие опыт речных и морских сражений, легко одержали победу45. После разгрома отрядов Лопатина был собран круг, на котором решалась судьба командиров полка: все они были присуждены к смертной казни, кроме полуголовы Ф. Якшина, который был "добр" по отношению к подчиненным. Этот факт свидетельствует о том, что Разин совсем не был "злодеем", как его рисуют царские грамоты. В каждом отдельном случае судьбы врагов решались на кругу.
      Не менее блестяще была проведена повстанцами операция по разгрому флотилии Львова, в состав которой входили не только астраханские служилые люди, но и наемные кадровые военные из числа иностранцев (всего около 5 тыс. человек). Бои в низовьях Волги весной-летом 1670 г. показали, что Разин был не только отважным воином и командиром конных отрядов, но равным образом владел тактикой речных и морских сражений. Между прочим, если под Царицыном флот вел Василий Ус, а Разин командовал легкой конницей, то, направляясь к Черному Яру, Разин иначе расставил силы. Сам он перешел к Усу на струги, а конные войска вели Парфен Еремеев и "казак, крещенный в русскую веру", Федор Шелудяк, в будущем последний атаман восставшей Астрахани.
      В битве за Черный Яр повторилось то же, что и раньше: началось братание астраханцев и черноярского гарнизона с разницами. Свидетель этой битвы Л. Фабрициус писал, что перебежчики клялись вместе с разницами, "истребив изменников-бояр и сбросив с себя ярмо рабства, стать вольными людьми"46. Почти все войсковые командиры и представители властей в Черном Яре были казнены. Князю Львову по личной просьбе Разина круг даровал жизнь. Теперь князь, пустивший предыдущим летом поредевшую флотилию Разина на Волгу, оказался его пленником. Об этом были поставлены в известность окрестные селения: Разин рассчитывал на психологическое воздействие. Затем черноярский круг принял решение о взятии Астрахани. Армия Разина росла, как снежный ком. В нее вливались новые массы крестьян, казаков и другие. Насчитывала она 300 стругов и, включая сухопутные отряды, доходила до 10 тыс. человек.
      Перед разницами стояла сложная задача. Астрахань была хорошо укрепленной крепостью, готовой к длительной осаде. Гарнизон, помимо стрельцов, состоял из наемников. Флот был усилен прибытием первого русского корабля "Орел". На стенах кремля стояло до 500 пушек. Однако все старания воевод, а также увещевания духовенства оказались тщетными: гарнизон и горожане им не повиновались. Слава Разина опережала его появление. Один из свидетелей писал, что весть о взятии разницами Камышина (отрядом С. Семенова и И. Кузьмина) и победа под Черным Яром вселяли радость в простонародье. Мятежное настроение в Астрахани усиливалось с каждым днем, раздавались угрозы: "Ныне отомстите тиранам!"47. Это подтверждают и актовые источники: "Астраханцы, служилые и жилецкие люди, меж себя говаривали, хотели боярина и воевод и начальных людей побить".
      Войско Разина подошло к Астрахани 19 июня 1670 года. Он умело поставил свой флот: основные силы расположились у Жареного Бугра, два струга - у Зеленого городка, часть укрылась в Кривуше-реке. Желая избежать кровопролития, Разин отправил к астраханскому воеводе Прозоровскому двух парламентеров с предложением сдать город. То были поп Василий Гаврилов (Маленький) и дворовый человек князя Львова Вавила. Однако переговоры не состоялись: поп был брошен в каменный мешок Троицкого собора, а Вавила казнен у Никольских ворот на виду у разинцев. Этот акт вызвал гнев и в городе и среди осаждающих. Он нашел отражение в целом цикле народных песен "О сынке Разина". Астраханцы, перебежавшие в стан Разина, указали наиболее уязвимые места для штурма крепости и провели суда, охватившие город в полукольцо. В ночь на 22 июня в городе началось восстание горожан: не помогли ни раздача жалованья, ни призывы митрополита Иосифа. Когда казаки стали штурмовать крепость по "совету с астраханскими стрельцами, бездомовными людьми", жители помогали им проникнуть в город с помощью приставных лестниц, а "дворян и сотников, боярских людей и пушкарей начаша сещи, прежде казаков, сами". К утру 22 июня город был взят.
      В Астрахани, как и в других городах, захваченных повстанцами, Разин собрал круг и устроил публичный суд над побежденными: 66 дворян и начальствующих лиц было казнено, воевода Прозоровский сброшен с раската (башни). Все делопроизводство и печати были переданы новому атаману В. Усу, который сначала управлял городам совместно с Шелудяком и Терским. Имущество феодалов и крупных купцов было снесено в одно место и затем поделено. Казенные деньги и вещи воеводы были оставлены в неприкосновенности48. О том, что Разин строго карал мародеров, сообщает Л. Фабрициус: "Если один из его людей крал что-нибудь у другого стоимостью хотя бы с иголку, ему завязывали рубашку над головой, наполняли песком и бросали в воду"49.
      Разин наладил отношения с калмыками, ногайцами, Крымом. Восстановилась торговля, действовали рынки. Оставив в Астрахани своих людей по два человека от каждого десятка, в середине июля Разин двинулся вверх по Волге, чтобы выполнить основную задачу: "Из городов выводить воевод". Политическая позиция Разина отразилась как в его немногих сохранившихся "прелестных письмах", рассылавшихся в самых различных направлениях, так и в конкретных действиях во время второго похода по Волге. О том, что его целью был, возможно, захват политической власти, свидетельствует то обстоятельство, что конечным пунктом и последним актом движения намечались взятие Москвы и смена правительства, потом - истребление изменников-бояр, ликвидация крепостнического гнета ("передрать все дела наверху у государя"). Не менее ясен другой тезис повстанцев - коренное изменение принципов местного управления: "Из городов выводить воевод" и создавать новые формы управления по типу казачьих (круг, атаман, старшина), которые были наиболее демократичными в то время50.
      Как отмечалось недавно в литературе, сложнее было отношение Разина к царской власти и к церкви51. Разин не воспользовался обычной формой самозванчества и не объявил себя даже близким к "царскому кореню". Слухи же о присутствии в его войске Нечая (царевича Алексея Алексеевича), роль которого играл якобы сын кабардинского князя Андрей Черкасский, видимо, были со стороны Разина простой данью традиции и идеям "наивного монархизма", прочно жившим в народных массах. В данном случае "избавителем" народных масс от угнетения и несправедливости был сам Степан Разин. Но в период Крестьянской войны популярна была и другая, типичная для мировоззрения того времени легенда о поиске "далеких земель", воплощенная в Персидском походе52. Разницам была близка идея равенства, которая являлась, по словам В. И. Ленина, "самой революционной для крестьянского движения идеей"53. Об этом свидетельствуют не только решение всех сложных вопросов на кругу, невзирая на необычайный авторитет Разина у повстанцев, и разделы захваченного имущества, но и его призывы: "И я выслал казаков, и вам бы за[о]дно измеников вывадить и мирских кравапивцев вывадить. И мои казаки како промысь (промысел. - Е. Ч.) станут чинить и ва[м] бы итить к ним в совет, и кабальныя и апальныя шли бы в по[л]к к моим казакам"54.
      В конце июля, оказавшись в Царицыне, Разин вновь обратился к кругу и поставил вопрос о путях движения в центр страны. Кроме прежнего вопроса о том, "куда де им в Русь итить лутче, Волгою или рекою Доном?", более конструктивных решений не принималось. На этот же вопрос приближенные отвечали: "Итить де им рекою Доном на Русь и на украинные городы не мочно, потому что де Дон - река коренная, и как де запустошить украинные городы, которые к Дону блиско, и у них де на Дону запасов не будет". Кроме того, по Белгородской черте было расположено много войск, а отсутствие достаточных транспортных средств в степи и трудности с продовольствием для многотысячной армии окончательно склонили чашу весов в пользу волжского пути.
      Но Разин не отказался от возможности поднять Слободскую Украину55, выделив отряд Я. Гаврилова в 2 - 3 тыс. человек, оснащенный пушками и порохом. С ним же было отправлено на Дон 40 тыс. деньгами56. А затем Разин направил в Кагальник своего брата Фрола, который переправил в верховсние городки обоз со "многою рухлядью" и должен был решить вопрос о продовольствии в условиях блокады Дона, осуществленной летом 1670 г. царским правительством. Далее предполагалось, что Фрол будет продвигаться на север, вверх по Дону. Таким образом была бы реализована идея движения двух армий в центр страны: по Волге и по пути, проложенному ранее В. Усом.
      Направившись вверх по Волге, Разин брал один город за другим. Жители Саратова, Самары и других пунктов сами открывали ворота и встречали его армию хлебом-солью. Продвигаясь вверх по волжской артерии, Разин рассылал "прелестные письма", в которых содержались призывы к народу: "Хто хочет богу да государю послужить, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичи)"57. Кроме того, от армии отделялись небольшие отряды по 30 - 40 человек во главе с доверенными энергичными казаками, которые продвигались вперед или несколько в сторону и подымали население на борьбу, организуя новую власть на местах.
      Осенью 1670 г. Крестьянская война достигла своей кульминации. Хотя столбовой дорогой повстанцев была Волга, на просторах Европейской России возникали повстанческие отряды и целые армии58. Повсюду имя Разина подымало огромные массы людей: крепостных крестьян и холопов, посадских людей, приборных служилых людей, ярыжек и гулящих людей, голутвенных казаков. В ряды повстанцев вливались также нерусские народы Поволжья, а среди них и попутчики из местных феодалов. Однако в целом размежевамие классовых сил шло более определенно, чем в период Первой крестьянской войны начала XVII в.: русские дворяне не только не проявляли фрондерских настроений, но выступали против повстанцев и составили основные силы карателей. Восставшие громили поместья и вотчины, расправлялись с ненавистными крепостниками, изгоняли и казнили воевод и их пособников, уничтожали крепостнические документы, устанавливали свои порядки с выборными гражданскими и военными властями. Тяга к воле была так неудержима, а личность Разина была столь популярна, что в самое короткое время в состоянии неповиновения властям оказались огромные массы людей59.
      Наиболее драматическим моментом Второй крестьянской войны было сражение за Симбирск, где сосредоточились правительственные войска. Отсюда открывался путь в Центральную Россию, в значительной степени охваченную крестьянским движением, на Казань и Москву. Восстание перекинулось в Поволжье, а также в верховья Волги и за Волгу. Сражение за Симбирск длилось почти месяц (с 5 сентября по 4 октября). Оно стоило больших жертв и показало упорство и выносливость разношерстной и неодинаково вооруженной армии разинцев в столкновении с регулярным войском Ю. Н. Барятинского, подошедшего из Саранска, и И. Б. Милославского, оборонявшегося в самом городе. Разин искусно повел осаду Симбирска. Он применил ночной бой, овладел посадом и первой оборонительной линией. Барятинский, обманутый маневром Разина, обошедшим город с севера, вынужден был отойти к Тетюшам. В своей отписке царю полковой воевода указывал на сочувствие и помощь жителей города разницам: "На катором месте стояли синбирены, против тех прясел воры и пришли; и стреляли синбирцы по них пыжами и в острог впустили"60. У полкового воеводы отбили обоз с платьем и запасами. Тем временем к Разину прибывали люди, сосланные раньше за участие в городских восстаниях.
      Присутствие 8-тысячной армии Разина под Симбирском активизировало борьбу населения на оборонительной черте и в уезде. Алатырский воевода А. Бутурлин сообщал, что "Синбирскому уезду крестьяня и татаровя и мордва и черемиса тебе, великому государю, изменили и синбирен дворян и детей боярских... побили з женами и з детьми и домы и все разграбили". Четыре раза Разин вел свои отряды на штурм Симбирского кремля. Были применены такие меры, как стрельба зажженной соломой и горящими дровами. С северной стороны повстанцы возвели вал из земли длиною в 40 сажень вровень со стеной и с него вели обстрел города. Когда Барятинский снова подвел свои войска, Разин с отрядами вышел ему навстречу. Бой произошел на реке Свияге, в двух верстах от города. В этом кровопролитном сражении, перешедшем в рукопашную схватку, Разин был тяжело ранен: "И рублен саблею, и застрелен ис пищали в ногу" - Войска Разина потерпели поражение. Барятинский соединился с гарнизоном Милославского. Перебежчик предупредил казаков, что у них хотят "струги отбить" и тем самым лишить их средств передвижения. Разина срочно потащили в струг, пока его прикрывали оставшиеся казаки, которые "шли к стругам отводом"61.
      За время месячного стояния под Симбирском армия Разина сильно поредела в боях. Последние остатки ее были оттеснены к реке, иные утонули, многие рассеялись по лесам, другие были схвачены и казнены. По некоторым сведениям, во время подавления разинского восстания всего погибло до 100 тыс. его участников62. Оправившись от серьезного ранения, Разин не собирался слагать оружие и в письмах к В. Усу сообщал, что "будет сам скоро" в Астрахани. Но ситуация изменилась: для пополнения сил повстанцев людские резервы на Дону были уже истощены; оставшиеся казаки или колебались, или не желали принимать участие в дальнейшей борьбе.
      Тем временем, боясь присылки на Дон карателей и желая возобновить получение жалованья, "домовитые" казаки перешли в наступление. К концу 1670 г. они вновь овладели положением в Черкасске, казнили Я. Гаврилова и Л. Черкашенина, помощников Разина, руководивших отрядами повстанцев, а затем предприняли вылазку в Кагальник. Захватив семьи братьев Разиных и их имущество, "домовитые" ушли в Черкасск. На Дону началась "позиционная война". Разин собрал около 3 тыс. человек и направился к Черкасску, но город ему взять не удалось. По-прежнему он предпринимал шаги для установления союзнических отношений с соседями (калмыками и др.). Предвидя любой оборот событий, Разин попросил брата Фрола поместить свой архив (переписку и бумаги) в глиняный горшок и закопать в землю на урочище Прорве. Сам же он отправился в Царицын, где у преданного ему человека Дружины держал часть денег и имущества. Он хотел купить пушки для продолжения борьбы. Однако 14 апреля 1671 г. "домовитые" казаки во главе с К. Яковлевым вновь напали на Кагальник. Обложив городок соломой, они хотели поджечь его. Разину пришлось выйти из куреня. Вскоре он и Фрол были схвачены и доставлены в Москву.
      И вот теперь "позорная телега" ждала Степана и Фрола. То был помост с виселицей посередине. С братьев сорвали кафтаны, обрядили их в сермяжную одежду и вывели на улицу. Степана приковали к виселице руками, над ним повисла петля. Фрол шел сзади, прикованный к телеге. Впереди и сзади ехали войска (около 300 человек), телегу окружал отряд донцов в 60 человек63. В Кремле, в Константино-Еленинской башне был устроен застенок. Четыре дня денно и нощно пытали Степана и Фрола. Допросами руководил сам царь, составляя вопросы к арестованным. Наконец 6 июня ранним утром на Пожаре (Красной площади) выстроили каре из иностранных войск. Боясь волнений, к месту казни пропускали только придворных и иноземцев. Разиных вывели из застенка и подвезли к Лобному месту. Степан обвел взглядом собравшихся, посмотрел на Покровский собор (храм Василия Блаженного), поклонился на все четыре стороны, сказал "Простите" и лег на приготовленную плаху. Самообладание этого человека потрясло всех присутствующих. Палач уже отрубил ему руку и ногу, как вдруг он услышал пронзительный крик Фрола, не вынесшего этого ужасного зрелища. "Молчи, собака!" - только и успел прохрипеть Степан, после чего палач отрубил ему голову...
      В годы гражданской войны и борьбы Советской власти с иностранной интервенцией на Красной площади 1 мая 1919 г. был открыт временный памятник С. Т. Разину, и В. И. Ленин произнес речь о вожаке мятежного крестьянства64. В 1933 г. одна из центральных московских улиц, выходящая на Красную площадь, - Варварка была названа именем Разина. Ведь неподалеку от нее, на Лобном месте, прервалась жизнь народного героя. Чуть ниже, к Москве-реке, где ранее находилось Зарядье; располагался сырой участок, называемый "Болотом". Очевидно, на нем-то и были растыканы колья с останками тела С. Т. Разина для устрашения москвичей. Много времени спустя они были захоронены на Татарском кладбище (оно находилось где-то на территории нынешнего московского Парка культуры и отдыха имени М. Горького)65. Так окончилась жизнь этого замечательного человека, руководителя одного из крупнейших антикрепостнических восстаний в России. Образ С. Т. Разина оставил глубокий след - в народной памяти. Он "люду бедному защитничек" и "лютый недруг всем насильникам"66 - боярам, помещикам, воеводам. Имя Степана Тимофеевича Разина вот уже 300 лет помнит и любит трудовая Россия.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. В пользу последней точки зрения интересные данные приводит З. А. Витков (З. А. Витков. Еще раз о Кагальницком казачьем городке. "Ученые записки" Орловского педагогического института. Вопросы истории. Т. 58. 1970, стр. 320).
      2. "Крестьянская война под предводительством Степана Разина". Сборник документов. Т. I. М. 1954, стр. 259 (далее - "Крестьянская война...").
      3. См. В. А. Прохоров. Никифор Черток-сподвижник Разина. "Вопросы истории", 1968, N 6. В делах Посольского приказа (август 1667 г.) упоминается воронежский казачий атаман Никифорко Чертёнок, очевидно, это одно и то же лицо. См. Г. А. Санин. О начальном этапе восстания Степана Разина (1667 - 1668). "Советские архивы", 1969, N 3, стр. 68.
      4. См. Ю. А. Тихонов "Азовское сидение". "Вопросы истории", 1970, N 8.
      5. Крестьянская война под предводительством Степана Разина". Т. III. M. 1962, стр. 400, примечание N 46.
      6. См. И. М. Скляр. Крестьянское движение в Среднем Поволжье накануне восстания под предводительством С. Т. Разина. Кандидатская диссертация. М. 1969.
      7. Секретарь шведского посольства в Персии Э. Кемпфер позже сообщал, что Разин знал восемь языков ("Записки Э. Кёмпфера о Персидском походе Степана Разина", стр. 9. Перевод этой рукописи, хранящейся в ЦГАДА, в неописанном фонде, любезно предоставлен нам научным сотрудником ЦГАДА Е. А. Швецовой).
      8. Крестьянская война...". Т. I, стр. 25.
      9. См. В. И. Буганов. Московское восстание 1662 года. М. 1964.
      10. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 28 - 31.
      11. Там же, стр. 73.
      12. Н. И. Костомаров. Бунт Стеньки Разина. СПБ. 1859, стр. 47 - 48.
      13. Я. Я. Стрейс. Три путешествия. М. 1935, стр. 198.
      14. Е. В. Чистякова. Василий Ус - сподвижник Степана Разина. М. 1963; А. П. Пронштейн. К истории похода отряда Василия Уса к Москве в 1666 г. "Труды" Ленинградского отделения Института истории АН СССР. Вып. 9. 1967.
      15. См. Л. С. Шептаев. Народные песни и повествования в их историческом развитии. Л. 1969; А. М. Борисов. Церковь и восстание под руководством С. Разина. "Вопросы истории", 1965, N 8; А. Марков. Белогвардейский святой (Иосиф - митрополит Астраханский и Терский). "Наука и религия", 1970, N 7.
      16. С. Величко. Летопись событий в Юго-Западной России в XVII в. Т. II. Киев. 1864, стр. 235.
      17. Я. Я. Стрейс. Указ. соч., стр. 200.
      18. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 91, 102, 154.
      19. Там же, стр. 92, 93.
      20. Там же, стр. 87 - 88.
      21. Там же, стр. 91. Впоследствии некий Игнат Серебряков был схвачен и повешен в Тамбове.
      22. Там же, стр. 79, 87.
      23. Там же, стр. 81, 86, 78, 82.
      24. М. А. Усманов. Новый документ о Степане Разине. "Вопросы историографии и источниковедения". Сборник IV. Казань. 1969, стр. 326.
      25. "Записки Э. Кемпфера о Персидском походе Степана Разина", стр. 1.
      26. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 100, 137.
      27. Там же, стр. 95.
      28. Там же, стр. 138.
      29. Там же, стр. 139 - 141.
      30. "Записки иностранцев о восстании Степана Разина". Л. 1968, стр. 47 (далее - "Записки иностранцев").
      31. "Записки Э. Кемпфера о Персидском походе Степана Разина", стр. 9.
      32. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 143 - 144.
      33. И. В. Степанов. Крестьянская война в России в 1670-1671 гг. Т. I. Л. 1966, стр. 355.
      34. "Записки иностранцев", стр. 48.
      35. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 149.
      36. "Записки иностранцев", стр. 48.
      37. "Крестьянская война...". Т. III, стр. 387.
      38. Там же. Т.,1, стр. 151, 154.
      39. Там же, стр. 155.
      40. Там же, стр. 159, 160 - 161, 164.
      41. Там же, стр. 165.
      42. А. Г. Маньков. Круги в разинском войске и вопрос о путях и цели его движения. "Крестьянство и классовая борьба в феодальной России". Л. 1967.
      43. "Крестьянская война...". Т. I, стр. 162.
      44. Там же, стр. 253.
      45. "Записки иностранцев", стр. 49.
      46. Там же, стр. 50.
      47. Я. Я. Стрейс. Указ. соч., стр. 204.
      48. Е. В. Чистякова. Астрахань в период восстания Разина. "История СССР", 1957, N 5.
      49. См. А. Г. Маньков. Людвиг Фабрициус о Крестьянской войне под предводительством С. Разина. "Вопросы истории", 1966, N 5, стр. 105.
      50. См. В. А. Голобуцкий. Запорожское казачество. Киёв. 1957, стр. 49.
      51. В. И. Буганов. Степан Тимофеевич Разин. "История СССР", 1971, N 2, стр. 67 - 69.
      52. К. В. Чистов. Русские народные социально-утопические легенды XVII- XIX вв. М. 1967, стр. 78 - 85.
      53. В. И. Ленин. ПСС. Т. 15, стр. 226 - 227.
      54. "Крестьянская война...". Т. II, ч. 1. М. 1957, стр. 65.
      55. См. О. З. Моисеенко. К 300-летию восстания на Слободской Украине. "Украiнський историчний журнал", 1970, N 9.
      56. "Крестьянская война...". Т. II, ч. 1, стр. 56.
      57. Там же, стр. 65.
      58. См. В. И. Буганов, Е. В. Чистякова. О некоторых вопросах истории Второй крестьянской войны в России. "Вопросы истории", 1968, N 7.
      59. Подробнее об обстановке в стране накануне восстания, движущих силах и ходе Крестьянской войны см. И. И. Смирнов, А. Г. Маньков, Е. П. Подъяпольская, В. В. Мавродин. Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв. М. 1966; И. В. Степанов. Указ. соч.; Б. В. Лунин. Степан Разин. Ростов-на-Дону. 1970.
      60. "Крестьянская война...". Т. II, ч. 1, стр. 54.
      61. Там же, стр. 61, 138, 226.
      62. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. III. М. 1967, стр. 97.
      63. "Записки иностранцев", стр. 130.
      64. В. И. Ленин. ПСС Т. 38, стр. 326.
      65. М. Я. Попов. О месте казни и погребения С. Т. Разина. "Вопросы истории", 1961, N 8.
      66. "Русские народные песни о крестьянских войнах и восстаниях", М. 1966, стр. 112.
    • Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке)
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке) // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 129-145.
      Одна из славных страниц истории борьбы народа Анголы за независимость связана с именем Нзинги Мбанди Нгола. В начале XVII в. она подняла Анголу на вооруженную борьбу против португальских колонизаторов. Эта народная война велась в течение 30 лет. Буржуазные историки, как правило, изображают Нзингу кровожадной фурией, ненасытным чудовищем, утолявшим жажду кровью, а голод - мясом своих жертв. Между тем почти все, что написано о ней в колониалистской историографии, относится скорее к области фантастики, чем к области науки. Источники же рисуют совершенно иной образ этой женщины - человека незаурядного ума, горячего сердца и страстного, гордого, свободолюбивого характера. Предлагаемый очерк представляет собой попытку приоткрыть завесу тайны над историей загадочной "черной королевы" - историей, изобилующей поистине шекспировскими драматическими ситуациями.
      * * *
      Ко времени появления португальских колонизаторов в бассейне реки Конго (конец XV в.) здесь уже существовало несколько раннефеодальных африканских государств, крупнейшими из которых были Конго1, Ндонго, Лунда, Бенгела. Одним из самых могущественных являлось Ндонго. Португальцы назвали его Анголой, так как там правила династия Нгола. Ндонго простиралось между реками Данде на севере, Кванза - на юге и Кванго - на востоке. Столицей государства был город Мбанза Кабаса. Плотность населения в Ндонго была довольно высокой. Португальский чиновник Абреу де Бриту писал в 1591 г. об Анголе: "Это один из самых больших невольничьих рынков, который не будет исчерпан до конца света".
      Основное население принадлежало к языковой семье банту (главным образом амбундос и др.). Ко времени появления здесь европейцев аборигены вовсе не были примитивными дикарями, какими их хотят представить в некоторых вышедших на Западе книгах. В XVI - XVII вв. народ Анголы знал государственность, умел обрабатывать металлы, в том числе железо и медь, владел гончарным и другими ремеслами. Жители Ндонго использовали переложную систему земледелия, разводили домашних животных. Источники указывают на большое разнообразие сельскохозяйственных культур, возделывавшихся в королевстве Ндонго.
      Одним из важных видов хозяйственной деятельности жителей этого государства была добыча раковин "нзимбу", служивших в некоторых районах средневековой Африки единицей обмена. Главным местом добычи этой своеобразной африканской валюты был остров Луанда. Сбор раковин являлся неоспоримой монополией могущественного короля Конго, который ревниво следил за тем, чтобы ни одна раковина не миновала королевскую казну. Эти сокровища король и его соседи, свидетельствовал португальский купец Д. Лопиш, "ценят больше, чем золото и серебро. Там собирают женщин, которые входят неглубоко в море и наполняют корзины песком; из него затем извлекают маленькие раковинки. Их промывают, очищают и отправляют в казну короля"2. Покупательная способность раковин определялась их размером. В зависимости от размеров эти оригинальные денежные знаки делились на десять категорий различного достоинства. При крупных торговых сделках пользовались специальными мешочками, вмещавшими 1 тысячу, (фунда), 10 тысяч (луфуку) и 20 тысяч (кофу) денежных единиц3. Любопытно, что нзимбу, являвшиеся как бы главной монетой в государстве Конго, не играли такой роли там, где они добывались, - в государстве Ндонго. Здесь они выступали лишь как вспомогательное средство обмена. "Священным кумиром" в этом районе являлись соль, дешевые ткани, раковины-либонгос и панос, а после прихода европейцев - венецианское стекло. "Соль служит черным деньгами, за которые они покупают товары и продукты"4, - с удивлением отмечали монахи-иезуиты. То же чувство владело и Лопишем, когда он рассказывал: "Монеты этой страны - не те же самые, что монеты Конго. Они состоят не из раковин, а из бусинок венецианского стекла величиной с орех и меньше. Эти бусинки служат деньгами, а также украшениями в виде колье и браслетов, которые носят и мужчины и женщины"5.
      После появления португальцев на африканском континенте вся жизнь Анголы оказалась подчиненной работорговле - этому ненасытному Молоху, беспрестанно поглощавшему негров. Основываясь на свидетельствах голландских путешественников, О. Даппер (XVII в.) отмечал:, "Самая большая торговля португальцев состоит в рабах, которых отправляют в Америку..., чтобы заставить работать на сахарных заводах, в рудниках, где труд столь тяжел, что быстро подтачивает здоровье европейцев, и лишь негры Анголы могут его выдерживать в течение некоторого времени. Именно кровью этих несчастных португальцы приобрели великие блага, которыми они владеют в Новом Свете. Уверяют, что испанцы ...отправляли ежегодно из Анголы в Америку 15000 рабов, и думают, что португальцы сегодня обезлюдивают страну не меньше. Так как большая часть рабов приходит из Помбу, свыше чем в 200 или 300 лье от берега, они сильно страдают по дороге"6. Относительно источников получения рабов в Анголе современники сообщают, что "из них число военнопленных ничтожно по сравнению с купленными на ярмарках, на которые короли и сеньоры всей Эфиопии (то есть Африки. - А. Х.) посылают продавать рабов, и эта торговля у них очень давняя и обычная, причем рабы служат вместо денег для покупки одежды и всего необходимого. Наиболее распространенные причины... продажи черных в рабство следующие: 1) когда какой- нибудь вассал изменяет сеньору или хочет восстать или совершает прелюбодеяние с женщинами сеньора, то этот вассал должен умереть, а все его потомство обращается в рабство; 2) короли и вожди имеют рабов..., оставленных их предшественниками, и они увеличивают их число войнами и покупками. Их детей используют как деньги и посылают на ярмарки"7. Работорговцы ввозили в Африку большое количество "зеленого змия" - вина, стремясь приохотить африканцев к "веселящему напитку". Спаивание африканцев принимало такие масштабы, что даже некоторые португальские чиновники взывали к королю Португалии с просьбой "издать указ, запрещающий ввозить больше определенного числа бочек вина, и наказывать людей путем продажи или обращения в неволю. Но так как губернаторы и капитаны, - сообщает автор письма, - хотят лишь иметь как можно больше золота..., они приказывают ввозить вино и как можно больше солдат и наказывать продажей и обращением в рабство мужчин их жен, детей и родителей"8.
      Население Ндонго делилось на три категории: благородные (макотас); дети страны (свободные лица: земледельцы, ремесленники, мелкие вожди, купцы и т. д.); рабы9. Наличие последней группы лиц еще не дает основания отнести Ндонго к числу рабовладельческих государств. Характер существовавших в нем тогда социальных отношений при преобладающей роли земледельцев в общественном труде позволяет определить его как государство раннефеодального типа. Верховным владетелем земли был король, а его вассалы - правители провинций и вожди племен - обладали правом на условное пожизненное держание земель и обязаны были платить королю дань. Эти вассалы, в свою очередь, являлись сеньорами для лиц, стоявших ступенькой ниже на феодально-иерархической лестнице. Страна была разделена на провинции и сеньории, во главе которых стояли правители - собас. Им должны были оказывать знаки уважения все, включая макотас. По свидетельству Даппера, "макотас, или благородные, имеют право подходить к ним и разговаривать с ними, но для этого они должны встать на колени и хлопнуть в ладоши в знак уважения". Современники сообщают, что как король, так и собас, "имеют очень много жен и среди них одну, главную"10. Многоженство было распространенным и узаконенным обычаем. При этом количество, жен зависело от общественного и имущественного положения человека. Что касается религиозных верований, то перед появлением христианских миссионеров жители Анголы исповедовали анимистические культы и поклонялись духам. Верховная власть находилась в руках короля. При королевском дворе, отличавшемся необычайной пышностью, строго соблюдался сложнейший церемониал, бывший в значительной степени имитацией придворного этикета в государстве Конго. Дело в том, что вплоть до португальского вторжения государство Ндонго зависело от правителей Конго. Но с появлением в Африке европейцев заработали гигантские жернова работорговли. Могущество и богатство Нгола, бойко торговавших живым товаром, стали быстро расти. Одержав победу над войсками Конго и добившись полной независимости (1556 г.), Ндонго, однако, оказалось перед лицом более страшного и коварного врага - португальцев. В 1574 г. в юго-западную часть. Африки прибыл Паулу Диаш де Новаиш, племянник мореплавателя Бартоломеу Диаша. Диаш заверил ндонгского короля Инене, что у него лишь торговые цели. Однако вскоре недвусмысленные действия португальцев породили у короля сомнения относительно истинных намерений пришельцев. Эти скрытые подозрения переросли в открытую тревогу, когда король Конго, хорошо знавший по личному опыту лицемерие и алчность португальских колонизаторов, направил к Инене гонцов, предупредив его, чтобы тот не доверял пришельцам и остерегался их: они хотят отнять у него королевство и завладеть торговлей и серебряными рудниками. Вскоре королю доложили, что один из португальцев добивается аудиенции, чтобы сообщить нечто важное. Перед ним появился высокий статный старик с окладистой бородой на смуглом лице. Он упал на колени и торопливо заговорил на местном языке (оказалось, что пришедший прожил в Анголе более четверти века), предупреждая короля Ндонго, что губернатор Диаш Новаиш замышляет отнять у него королевство и завладеть серебряными рудниками, и для этого в Кабасе уже находятся 40 солдат, привезено много пороха и двигается множество вооруженных португальцев11.
      Инене срочно созвал совет макотас, на котором было решено, что нельзя ждать ни минуты, надо напасть на португальцев первыми и вырвать инициативу из их рук. Это намерение было претворено в жизнь. Несколько десятков португальских захватчиков, направлявшихся в Кабасу под видом купцов, были изрублены на куски. Поняв, что король Ндонго осведомлен о его истинных планах, Диаш двинулся с войсками вверх по течению Кванзы, приказав другому отряду во главе с Мануэлем Жуаном войти в провинцию Иламба и опустошить ее "огнем и железом". Посланные королем Ндонго войска терпели поражение за поражением. Португальцы пользовались мушкетами, а стрелы африканцев были бессильны против португальских лат. В 1581 г. провинция Иламба была завоевана, и Диаш поставил во главе ее своего ставленника. Два года спустя губернатор приступил к осуществлению сокровенной мечты португальских конкистадоров - к завоеванию гор Камбамбе, Где они предполагали найти богатые залежи серебряных руд. 2 февраля 1583 г., когда португальцы были, казалось бы, близко от цели, на них обрушилось огромное войско, которое, по словам хронистов, было наибольшим из всех, какие удавалось собрать королю Ндонго, ибо "в нем было сто или двести тысяч человек и оно занимало три лиги земли, покрывая горы и долины"12.
      Имея на своей стороне нескольких собас и рабов-христиан, Диаш разделил войско на три батальона и двинулся навстречу африканцам до того, как те успели спуститься вниз с холмов. В жестокой битве португальцы одержали победу. Много африканцев было убито, причем, по словам хрониста, немногим меньше было число тех, кто бросился со скал, и тех, кто убивал соотечественников, чтобы расчистить себе путь к бегству13. После этого Диаш Новаиш на деле показал, что представляет собой "доброе христианское сердце" пришедших приобщать черных братьев во Христе к цивилизации: он приказал отрезать у убитых африканцев носы, набить ими множество бочек и отнести их к селениям туземцев. В честь своей победы Диаш построил крепость, назвав ее Массангано да Витория. Король Ндонго созвал на совет макотас, военачальников и всех знатных лиц королевства. По словам хрониста, на этой ассамблее все поклялись не смотреть в лицо короля, пока захватчики не будут изгнаны из страны. Этот хронист ярко описывает последовавшие затем события: "Ангола жила надеждой покончить на этот раз с чужеземным вторжением... Шум, голоса, свист... убедили португальцев в многочисленности врагов. Новаиш построил свое маленькое войско в прежнем боевом порядке и вышел во главе его на следующее утро, когда спустившийся туман скрыл все предметы... Негры бились, воодушевляемые энергией, силой и примером своих макотас, которые сражались до последней капли крови"14. По словам современников, "в битве погиб цвет фидалгос Анголы, поклявшийся не возвращаться без победы"15. Головы трех самых знатных макотас и множество бочек, набитых отрезанными носами, Диаш приказал отправить в Луанду в качестве свидетельства своего триумфа.
      Завоевание Ндонго продолжалось и после смерти в 1588 г. этого жестокого конкистадора, оставившего по себе самую мрачную память в истории Африки. В 1611 - 1614 гг. губернатор Бенту Банья Кардозу захватил в плен 80 местных князьков, обезглавил могущественного вождя Килонга и построил крепости Мбака и Ханго, что значительно приблизило португальцев к столице Ндонго16. Его преемник М. С. Перейра в 1615 - 1617 гг. еще больше преуспел в завоевании этого государства. Однако в то время в истории освободительной борьбы Ндонго начался новый этап, связанный с именем Нзинги Мбанди Нгола - женщины, прославившейся своей воинственностью, умом и неукротимым стремлением к свободе. В Анголе она почитается как народная героиня.
      * * *
      Нзинга Мбанди Нгола родилась в 1582 году. По сведениям Дж. Кавацци, ее родителями были правитель Ндонго и наложница, от которой она и получила имя Нзинга17. Отец любил ее больше, чем других своих детей, за "живой и глубокий ум, одним словом, за все то, что предвещало, что она станет когда-нибудь великой принцессой"18.
      Миссионер-капуцин Кавацци, живший при ее дворе и стремившийся нарисовать весьма непривлекательный облик Нзинги, ставшей впоследствии грозным врагом португальцев, усматривает причину ее "жестокости" в том, что ее воспитательницей была "злобная женщина" - настоящее "черное исчадие ада", которая-де заставила ее всосать с молоком матери сильнейшую преданность ложным божествам19.
      После смерти отца Нзинги (около 1617 г.)20 правителем Ндонго стал ее брат Нгола Мбанди. Угроза португальского завоевания и расширение масштабов и сферы португальской работорговли делали неизбежной войну с европейскими колонизаторами. Однако Нгола Мбанди опасался, что, пока он будет занят этой войной, его сестры Нзинга, Камбу и Фунжи лишат его трона. Он решил отделаться от соперников и претендентов на престол и начал с племянника - сына Нзинги, которого, по одной версии, умертвил в чане с кипящей водой, а по другой - приказал приложить к его глазам раскаленный кинжал. "Принцесса Нзинга поклялась, что никогда не простит этого преступления и до последнего вздоха будет искать случая отомстить"21. Она попыталась поднять восстание против брата, но заговор был раскрыт, а ее сослали в отдаленную область.
      Подавив внутреннюю оппозицию, Мбанди двинулся с большим войском на португальских колонизаторов. "Но что могли сделать, - пишет Лабат, - голые, плохо вооруженные и еще хуже дисциплинированные люди против отлично вооруженных... португальцев?"22. Войско Нгола Мбанди было разбито, Кабаса занята иноземными захватчиками, принцессы Камбу и Фунжи взяты в плен, а королева "опозорена кандалами невольницы". Несмотря на поражение, Нгола Мбанди предпринимал еще несколько походов против португальцев, но безуспешно. Тогда он решил заключить с ними союз и направил в 1621 г. в Луанду - резиденцию губернатора - посольство, которое предложил возглавить Нзинге, ибо дипломатические способности сестры были ему хорошо известны. Вчера еще всеми забытая ссыльная, сегодня она, возбуждая зависть придворных, возлежит на роскошных носилках, которые несут на плечах несколько атлетов-рабов, а за ней торжественно следует пышная процессия. "Король присоединил к обычной свите принцессы большую группу сеньоров и дам, а также добавил многочисленный эскорт к ее обычной охране и дал при этом ей самые широкие полномочия". В Луанде ее встретили с почестями и даже (неслыханная честь!) салютовали из пушек23.
      На первой же аудиенции у губернатора португальцы были потрясены умом, находчивостью и чувством собственного достоинства черной принцессы. Кавацци так описывает эту встречу: "Когда ей была предоставлена аудиенция у вице-короля, ока, войдя в зал, заметила, что там на самом почетном месте стояло одно бархатное кресло, отделанное золотом, которое предназначалось для... вице-короля Анголы, а напротив него лежал очень богатый ковер и бархатные подушки, расшитые золотом, предназначенные для эфиопских (то есть африканских. - А. Х.) владык. Не смутившись и не сказав ни слова, она сделала знак глазами одной из своих дам, которая тотчас же встала на колени, подставив спину своей госпоже. Та уселась на нее, как на стул, и продолжала так сидеть до конца аудиенции".
      Этот инцидент вызвал всеобщее изумление, но еще больше были поражены присутствовавшие, когда услышали, как рассуждает эта женщина, которую ожидали увидеть неграмотной, жестокой и грубой. Во время переговоров Нзинга обнаружила незаурядный дипломатический талант. "Она требовала мира с достоинством, предложила прочный и постоянный союз и показала, что веские и очевидные причины делают мир столь же необходимым для португальцев, как и для пославшего ее короля. Она удивила, изумила и убедила весь совет"24. По свидетельству Кавацци, "убежденные и побежденные ее доводами, высшие должностные лица и члены совета почти ничего не могли возразить против ее предложений". Когда же от нее потребовали, чтобы король Ндонго согласился на уплату ежегодной дани, "она с достоинством заявила, что такие претензии могут быть уместны в отношении покоренных народов, но не в отношении тех, кто добровольно предлагает взаимную дружбу".



      Нзинга, поразившая португальцев незаурядным умом и гордостью, добилась признания Нгола Мбанди в качестве союзного короля, имевшего равный статус с другими независимыми монархами, а не как подданного португальской короны, а также обещания помочь изгнать из Ндонго воинственное племя жага, обязавшись, в свою очередь, вернуть португальцам их рабов. Однако убедить португальцев эвакуировать форт, который они построили в Мбака, ей не удалось.
      Губернатор попытался смирить эту гордую и непокорную женщину иным путем, обратив ее в христианство. Он рассчитывал избавиться таким образом от умного и опасного врата и приобрести в ее лице могущественного союзника. Губернатор "призвал ученых лиц, которые, посвятили ее в таинства христианской веры". Итак, в 1622 г. на 40-м году жизни Нзинга была крещена в Луанде. Торжественную церемонию почтили своим Присутствием и дали благосклонное согласие быть ее крестными отцом и матерью губернаторы его супруга донна Анна, именем которой и была наречена новообращенная25. По словам Дюбуа-Фонтанеля, Нзинга приняла христианство "не столько по убеждению, сколько По политическим расчетам". Для нее это был не более, чем маневр, который замаскировал ее непреодолимое отвращение и вражду к Муэна-Путу (так в Анголе называли короля Португалии). Нзинге нужно было только время, а потом она с презрением отшвырнет образ святой богоматери и крестик, повешенный ей на шею, и, главное, сбросит ненавистных чужеземцев в морскую пучину.
      По возвращении в Кабасу Нзинга убедила брата утвердить договор и добилась от него обещания выполнять подписанные условия. Более того, по ее совету он пригласил в Ндонго двух христианских священников. Однако эти шаги, направленные на укрепление союза с португальцами, по-видимому, вызвали в народе недовольство. Даже приближенные короля говорили, что "король не должен так быстро покидать религию предков и подчиняться иностранному закону"26.
      Между тем губернатор Жуан Корейа де Соуза, выполняя условия соглашения, напал на предводительствуемое вождем Касанже племя жага, занимавшееся грабежом в окрестностях Луанды27. Губернатор приказал войскам окружить этот район и затем, вырубая джунгли, принудить Касанже к битве в открытом поле. Войско Касанже было разбито, а сам он взят в плен и доставлен к губернатору, который, хотя и выразил восхищение отвагой предводителя племени, тем не менее приказал его казнить. Остальные пленные были закованы в кандалы и отправлены в качестве рабов в Бразилию.
      В 1624 г. Нгола Мбанди умер. Незадолго до смерти он доверил своего сына заботам воина по имени Каса из племени жага в надежде, что тот обучит его военному искусству и защитит от покушений. Но Нзинга, пообещав Каса стать его женой, заманила его вместе с воспитанником во дворец в Кабасу. Там, по свидетельству Кавацци, "в центре столицы королевства в присутствии множества вассалов юный принц был убит, а труп его выброшен в реку". Так же поступила Нзинга с некоторыми другими членами королевской фамилии, недовольными ее действиями. Вступив на престол, Нзинга решила отделаться и от самых ненавистных своих врагов - португальцев. Прежде всего она порвала с христианством, Негодуя по поводу этого шага и стремясь представить Нзингу в возможно более непривлекательном свете, Кавацци писал: "Принцесса донна Анна, которая была другом португальцев только из своих особых интересов..., вернувшись к своему двору в Кабасу, снова впала в жестокость... Обратившись к своим ложным божествам и выполняя их волю, она публично учинила страшную резню". Лабат добавляет: Нзинга понимала, что принятие ею христианства пришлось не по вкусу народным массам, и, отказываясь от него, она хотела завоевать у своего народа потерянную любовь28.
      Став правительницей Ндонго, Нзинга повела упорную борьбу за изгнание португальцев. Она направила послание губернатору, потребовав от него в категорической форме эвакуации форта Мбака. При условии принятия этого требования Нзинга обещала возобновить торговлю с португальцами и открыть невольничьи рынки, а в случае отказа угрожала войной. Что же побудило Нзингу к таким действиям? Есть основание предполагать, что ей стало известно о затруднениях, возникших у португальцев и связи с началом голландского проникновения в Анголу. Созданная в 1621 г. голландская Вест-Индская компания начала финансировать военные экспедиции в Африку. В июне 1624 г. голландцы сожгли шесть португальских судов в бухте Луанды, а в августе предприняли новую атаку. Они вошли в контакт с правителем Конго Педру II. Об этом не могла не знать Нзинга, которая имела тесные контакты с королем Конго и многочисленных шпионов в зоне португальского владычества. Вероятно, известия о нависшей над португальцами угрозе голландского вторжения ускорили отправку ею ультиматума в Луанду. Губернатор Ф. де Соуза, понимавший, к каким опасным последствиям может привести война и с голландцами и с африканцами, в письме в Лисабон рекомендовал принять ультиматум Нзинги. Но в столице Португалии на это предложение реагировали отрицательно.
      Губернатор, вынужденный подчиниться, оказался в весьма сложном положении. Лисабон требовал активизации работорговли. Между тем главные торговые пути были отрезаны, а невольничьи рынки закрыты. Даже вожди, оставшиеся лояльными к португальцам, отказывались поставлять рабов. Многие районы почти обезлюдели из-за беспрерывного изъятия рабов, и их правители были не в состоянии платить пошлину или же посылали мальчиков и стариков вместо здоровых мужчин. Страна переживала всеобщее обнищание и голод. Многие местные вожди, находившиеся под беспрестанным нажимом португальских захватчиков, искали помощи в восточной части Ндонго. Там они объединили свои усилия с Нзингой, которая готовилась к войне с португальскими колонизаторами и давала убежище беглым рабам. По свидетельству О. Даппера, рабы "бежали к ней большими толпами". Кроме того, Нзинга привлекла к себе на службу воинственное племя жага, издавна враждовавшее с португальцами29. Это дало ей возможность создать многочисленную армию, а также широкую коалицию племен, объединивших свои силы в борьбе против португальцев.
      Бегство рабов к Нзинге вызвало большое беспокойство у португальских поселенцев и работорговцев. Некоторые из них жаловались, что каждый из них в это время потерял по 100 - 150 рабов. Желая вернуть утраченное, они требовали начать войну против Нзинги. "Жалобы губернатору на бегство рабов, - отмечает автор хорошо документированной работы по истории Анголы А. А. Фелнер, - вызывались не только их потерей, но и опасностью, которую представляло увеличение сил Нзинги" за счет людей, годами живших среди португальцев и умевших обращаться с огнестрельным оружием30. Под нажимом португальских поселенцев и торговцев Ф. де Соуза послал к Нзинге двух иезуитов для переговоров о возвращении рабов, бежавших из португальской зоны. Но их миссия оказалась безрезультатной. Позднее в Луанде побывало посольство Нзинги, которое вело переговоры об открытии торговли. Однако оно было обвинено в подстрекательстве местных вождей перейти на сторону Нзинги и поэтому изгнано из города. В 1625 г. переговоры португальцев с Нзингой зашли в тупик. Стало очевидным, что первые держат курс на войну. Верные тактике "разделяй и властвуй", португальские колонизаторы решили прибегнуть к излюбленному методу - подавлять сопротивление африканцев - руками самих африканцев. В качестве марионетки они использовали одного из вождей мбунду, родственника Нзинги, Арй Килуанжи. Он был вызван в форт Мбака, где выдал португальцам военные планы Нзинги, которые, по его словам, включали организацию всеобщего антипортугальского восстания. Взамен за эту услугу португальцы провозгласили Ари Килуанжи королем Ндонго и подписали с ним соглашение о снабжении его войсками и припасами при условии, что он будет вести активную войну против Нзинги. Узнав об измене Ари, Нзинга тотчас же начала против него военные действия. Ари, обратившись за помощью к португальцам, дал тем самым губернатору формальный повод объявить Нзинге войну в защиту подданного португальской короны31. По словам Лабата, "Ари выполнил все, что обещал. Он разбил несколько отрядов из войск Нзинги, разграбил ряд провинций, захватил много рабов, но помощь, которую он получал от португальцев, мало-помалу шла на убыль. Будучи довольно малоопытным политиком, Ари перестал действовать столь активно, как начал. Его пассивность насторожила португальцев, опасавшихся, что это прелюдия какой-то сделки между принцем и королевой Нзингой и что они, объединившись, могут внезапно обрушиться на их владения"32.
      Возможно, в то время Ари Килуанжи действительно пытался наладить контакт с Нзингой. Он мог пойти на это после того, как полоса удачных наступлений сменилась для него рядом поражений. К тому же Ари убедился в безнадежности попыток разбить усиливавшееся с каждым днем войско Нзинги и утвердить свою власть в Ндонго военным путем. Перспектива объединения сил Нзинги и Ари Килуанжи настолько испугала португальцев, что они сами решили начать переговоры с Нзингой, чтобы дипломатическим путем разрешить конфликт. К Нзинге был направлен португальский офицер, облеченный полномочиями говорить от имени губернатора и совета. Он предложил королеве заключить договор о союзе. Ей было обещано передать во владение все отобранные у нее провинции и вернуть к повиновению Ари Килуанжи. Взамен она должна была признать власть португальской короны и платить ей ежегодно небольшую дань. Это условие, по свидетельству Кавацци, "привело ее в ярость". Она сочла подобное предложение оскорблением, нанесенным ей как суверенной и независимой королеве. "Будь она побеждена силой оружия, то могли бы предъявить такие условия. Однако до этого далеко, ибо у нее есть не только хорошие войска, но и отвага, более чем достаточная, чтобы образумить врагов"33. Таким образом, Нзинга отказалась пойти на сделку с колонизаторами, и они потерпели провал в своих попытках сломить сопротивление отважной амазонки дипломатическими мерами. В начале 1626 г. в Луанде был созван военный совет, на который были приглашены капитаны, муниципальные советники, чиновники судебного департамента и казначейства. На совете обсуждалось "тяжелое положение колонии, непочтительность короля Конго, вызывающее неповиновение королевы Нзинги, помехи, чинимые португальской торговле вождями Дембос, и обусловленная этим боязливость короля Ндонго - нашего верного вассала"34. По свидетельству хрониста, было решено начать войну и организовать хорошо оснащенную военную экспедицию против Нзинги35.
      Было приказано бить в барабаны и объявить жителям о начале военных действий, собрать в Луанде людей, а также все необходимые для экспедиции припасы, оружие, амуницию, лошадей и суда для перевозки грузов36. Сформировывалась большая армия. В нее, помимо португальских солдат, были включены также войска тех африканских, вождей, которые оказались лояльно настроенными к португальцам. 7 февраля 1626 г. эта армия во главе с Бенту Банья Кардозу выступила в поход. Двинувшись к берегам Кванзы, португальцы захватили несколько постов и 17 островов и укрепили два форта, чтобы "иметь в случае нужды место для отступления". 7 июня они достигли острова Дангиж, где разбила лагерь Нзинга со своим войском. Португальцы блокировали остров, но королева атаковала один из португальских постов и обратила в бегство охранявших его негров, при этом было убито 300 человек и ранено намного больше, в том числе несколько португальцев37. При повторной атаке, когда португальские солдаты встретили африканцев огнем из мушкетов, повстанцам пришлось отступить. Ночью наступило затишье. Нзинга, по свидетельству Кавацци, использовала это время для того, чтобы посоветоваться с сингиллес (помощниками) и вызвать дух своего брата Нгола Мбанди. Этот дух якобы сказал ей, что "сдаться на милость португальцев - значит потерять свободу, что в трудных обстоятельствах не зазорно бежать, уступив врагам немного земли, чтобы сохранить возможность сразиться с ними в другой раз и победить. Королева поблагодарила дух своего брата..., под охраной части своих людей ночью перешла в брод реку и поспешно отступила в провинцию Оакко, расстроив планы врагов"38. Португальцы, не видя никого на острове, утром переправились туда и нашли там только несколько трупов. Тогда португальские захватчики пустились преследовать беглецов. На второй день марша они атаковали укрытый в труднодоступных скалах лагерь Нзинги и взяли в плен ее двух сестер и несколько макотас. По словам португальского хрониста, "храбрая Нзинга, сумев вовремя отступить, поспешно бежала с оставшимися в живых и... была на волоске от плена", но ее спасла "энергия, не соответствующая ее слабому полу"39.
      Полководческий талант, находчивость и отвага Нзинги не раз помогали ей брать верх над своими противниками и вызывали удивление даже видавших виды португальских военачальников. Ее имя наводило ужас на колонизаторов, которые в течение 30 лет не могли сломить сопротивление "черной королевы". После смерти Ари Килуанжи в 1626 г. португальцы посадили на трон Ндонго нового ставленника, который был весной следующего года крещен под именем дон Филипп. Чтобы марионетка была послушной, португальские власти держали его сына в качестве заложника в Луанде. Да и дон Филипп старался выслужиться перед хозяевами: он обещал платить им дань по 100 рабов в год, разрешил иезуитам построить церковь и согласился вновь открыть невольничьи рынки. Но многие вожди отказались признать его королем: он - сын раба. Такой король, считали они, не будет эффективен, как "колдун, вызывающий дождь", и навлечет на Ндонго ужасные засухи. Епископ Луанды рекомендовал заменить дона Филиппа, но иезуиты и работорговцы поддерживали этого марионеточного монарха, так как он регулярно платил дань. Губернатор Ф. де Соуза предлагал заменить дона Филиппа одной из сестер Нзинги - Камбу или Фунжи, находившихся в плену у португальцев.
      Между тем Нзинга, спасаясь от колонизаторов, вынуждена была бежать в отдаленные и пустынные районы страны, где погибли почти все ее воины. Если верить Дюбуа-Фонтанелю, "вынужденная бежать, она отступила в огромную пустыню, которая отделяет ее королевство от страны жага. Одну среди раскаленных песков, с саблей на шее, с топором за поясом, с колчаном за спиной и луком в руках, застала ее ночь. Встретившаяся ей на пути глубокая пещера показалась ей удобным прибежищем для сна. Сделав шаг, она вдруг услышала глухой, неясный шум, исходивший из пещеры. Она попятилась, бросилась в сторону, натянула лук и мгновенно приготовилась к защите. Это был лев, который отдыхал весь день и вышел подышать свежим воздухом ночью. Она насквозь пронзила его стрелой и отправилась спокойно отдыхать на освободившееся место".
      После долгого и опасного путешествия Нзинга достигла области между реками Луи и Кванго, где жили жага. Они не имели постоянных жилищ и разбивали лагерь то в одном, то в другом месте, вели войны с соседями и промышляли грабежом. "Пленные, которых они захватывают, - писал Дюбуа-Фонтанель, часто дававший волю своей фантазии, - предназначаются для еды... Этот народ уже подчинялся одной женщине по имени Тем-Бам-Думба". В храброй Нзинге с ее железной волей и неукротимым темпераментом они увидели новую Тем-Бам-Думбу; "ее более высокий ум дал ей вскоре над ними огромную власть. Она стала их жрицей и их вождем"40.
      К тому же Нзинга нашла еще одно средство завоевать доверие жага. После смерти своего брата она собрала его кости в серебряный ларец, который всегда носила при себе. Ей удалось убедить жага, что дух брата постоянно навещает эти кости и сообщает ей обо всем, что делается в стране. Завоевав таким путем авторитет и новую власть, Нзинга сумела создать сильное войско и вторглась в соседнее государство Матамбу, находившееся на востоке от Ндонго. Старый правитель Матамбы Каломбо умер незадолго до этого нападения. Нзинге удалось захватить в плен его дочь Муонго и внучку, которых она вначале приказала заклеймить каленым железом как рабынь, но затем, раскаявшись, осыпала Муонго почестями, дала ей титул сестры и послала управлять одной из областей королевства41.
      Завоевание Матамбы произошло между 1630 и 1635 годами. Оно существенно изменило баланс политических и военных сил в борьбе за Анголу между африканцами и незваными пришельцами. Португальские колонизаторы, которые путем установления контроля над Ндонго рассчитывали покончить с африканской государственностью в этом районе, неожиданно оказались перед лицом еще более могущественного государства Матамба. Цель Нзинги состояла в том, чтобы, укрепившись в Матамбе и создав там сильную армию, попытаться выбить португальцев из Ндонго. В то же время Матамба стала крупным работорговым центром, подрывавшим португальскую торговлю рабами.
      Существующие источники дают возможность восстановить лишь некоторые черты социально-политической организации государства Матамба. Оно представляло собой военно-политический союз племен, объединенных общими задачами и единым централизованным руководством. Ломка родоплеменных связей как следствие войны с португальскими колонизаторами и широкого развития работорговли, необходимость объединения перед лицом захватчиков, массовые миграции населения, вызванные угрозой порабощения, - все это создавало условия для возникновения на этой основе примитивной государственности, получившей форму раннефеодальной монархии. Феодальные отношения сочетались здесь с сильными пережитками первобытнообщинных отношений и довольно широко развитым рабовладельческим укладом. Политическая организация королевства базировалась на принципе вассалитета и представляла собой феодальную пирамиду, на вершине которой стояла королева. По свидетельству Кавацци, "все подданные государства, мужчины и женщины, в силу непререкаемого закона были обязаны лично три раза в неделю возделывать земли королевы". По-видимому, королева была крупным земельным собственником и верховным сеньором, а ее подданные рассматривались как вассалы, лично зависимые от нее и обязанные выплачивать ренту в форме отработок. Она была владыкой над жизнью и смертью своих подданных, считавшихся ее рабами, а также верховной собственницей всего, что они имели. "Все были обязаны, - писал Кавацци, - представляться в определенное время как рабы перед королевским портиком, откуда королева давала им благословение, которое негры почитали за самую большую милость в мире".
      Господствующий класс составляли феодалы, являвшиеся родственниками и ближайшим окружением Нзинги, а также правители территориальных округов и местные вожди. Королевский двор Нзинги отличался необычайной пышностью. Кавацци утверждает, что "двор королевы был столь же многолюден, как королевские дворы в Европе. Он состоял из лиц, достоинства и обязанности которых давали им право считаться благородными"42. Знатность в королевстве Нзинги определялась не происхождением, а богатством, зависевшим от количества рабов.
      Рабовладельческие институты тесно переплетались здесь с раннефеодальными. Наряду с рабами на нижних ступенях общественной иерархии находились крестьяне, несшие бремя личной и поземельной зависимости разных градаций. Важной особенностью этого государства было весьма высокое общественное положение женщин, сохранение некоторых пережитков матриархальной родовой организации. Это проявлялось и в том, что во главе государства стояла женщина, и в том, что многие высшие придворные должности также занимали женщины. По свидетельству Кавацци, Нзинга, придерживаясь обычаев жага, назначала на каждую должность мужчину и женщину. Правда, согласно некоторым источникам, обычаи жага не разрешали женщине править в качестве верховного вождя. Нзинга выходила из положения довольно любопытным способом: она облачалась в мужскую одежду, а ее окружение составляли 40 или 50 юношей, одетых как женщины-наложницы. Ей прислуживали 300 женщин, которые, сменяя друг друга, не отходили от нее.
      Женщины Матамбы отличались воинственностью, силой и отвагой. Они занимались военными упражнениями и часто устраивали даже нечто вроде женских рыцарских турниров. При этом "дамы, во главе с королевой выходили одетые и вооруженные, как амазонки. Они устраивали сражение, в котором королева, хотя и обремененная более чем 60 годами, обнаруживала ту же храбрость, силу, ловкость и проворство, которые она имела в 25 лет"43.
      Особенно торжественной церемонией был обед королевы. Обычно она ела, сидя на циновке и беря мясо из блюда рукой. Но в последние годы жизни она часто ела по-европейски, сидя за столом, сервированным серебряной посудой. Во время трапезы королева бросала придворным дамам и другим приближенным куски мяса, "которые те должны были проворно схватить". Кавацци уверял, что однажды он насчитал 60 блюд, поданных во время обеда. При этом самыми утонченными деликатесами считались ящерицы, кузнечики, саранча и особенно жареные мыши. Во время обеда Нзинга вела со своими приближенными беседы, "в которых обнаруживала живость ума". По словам Кавацци, поскольку она имела большое число шпионов, уведомлявших ее обо всем, часто случалось так, что "ей было известно то, что держалось в строгом секрете" Поэтому подданные были убеждены, что "она проникает в тайны сердец". При королеве был совет, выполнявший функции правительства и высшего военного и религиозного органа, а также функции суда. Правда, многие важные судебные дела разбирала сама Нзинга. Она подвергала чрезвычайно жестоким наказаниям лиц простого звания: за малейшие проступки им перерезали горло или отдавали их на съедение диким зверям. В отношении же знатных лиц такие наказания применялись редко. Как свидетельствует Кавацци, у королевы был свой метод их наказывать. Часто "один ее хмурый или сердитый взгляд доставлял им большее страдание, чем если бы их жгли на костре". "Больше всего на свете, - добавляет Лабат, - они боялись впасть в немилость своей госпожи, которая могла в любой момент превратить самое большое состояние в ничто, а его обладателей низвести до положения рабов"44.
      Государство Матамба отличалось сильной централизацией управления и абсолютной властью монарха над всей территорией страны. Такая редкая для африканских государств того времени централизация достигалась не только военной силой, но и с помощью хорошо налаженной связи между столицей Матамбы и отдельными районами страны. Для этого использовались молодые здоровые рабы, которые размещались по всей трассе. Они передвигались, неся в гамаках знатных особ или письма и проворно передавая один другому свою ношу.
      После завоевания Нзингой Матамбы начинается новый этап возглавленной ею борьбы ангольского народа против португальских захватчиков. Собравшись с силами, Нзинга предприняла наступление на Ндонго. Она "провела свою армию к границам португальцев и атаковала их крепость"45. Губернатор послал к форту Мбака отряд, чтобы отбить натиск африканцев. Но Нзинге пришлось поспешно вернуться в Матамбу из-за того, что вождь племени жага Касанже, воспользовавшись ее отсутствием, подверг опустошению территорию королевства, уничтожая деревни, урожай, стада и жителей Матамбы. Тогда королева "приказала войскам двигаться быстрым маршем, надеясь встретить Касанже и разбить его, так как видела, в каком отчаянии были ее люди, узнав, что они потеряли жен, детей и имущество"46. Однако Касанже сумел уйти на свою территорию, угнав из Матамбы множество рабов.
      18 октября 1639 г. в Луанду прибыл новый португальский губернатор Педру Сезар де Менезис. Он привез с собой свежие подкрепления. Среди приехавших был и Оливейра Кадорнега, написавший впоследствии хронику ангольских войн. В результате настоятельных требований белых поселенцев и работорговцев губернатор вступил в переговоры с Нзингой, касавшиеся возвращения беглых рабов их прежним хозяевам. Королева прислала в Луанду посольство, привезшее подарки губернатору, главному судье и епископу, а также нескольких беглых рабов, которые были столь стары, что не могли припомнить своих хозяев. Вероятно, целью Нзинги при отправке этого посольства являлась возможность получить дополнительные сведения о силе вновь прибывших войск и пополнить присланную ранее ее сестрой Фунжи информацию47. В это время губернатор направил священника Антониу Коэлью и офицера Гаспара Боржия для переговоров с Касанже и Нзингой. Эта миссия была вызвана опасениями португальских колонизаторов, что разногласия между Нзингой и Касанже будут улажены, и, объединив свои силы, они совместно выступят против них. Колонизаторы, по-видимому, рассчитывали заключить с одним из них сепаратный мир и после этого разбить их поодиночке. Кроме того, потерпев неудачу в создании марионеточного работоргового государства в Ндонго, португальцы нуждались в новых торговых партнерах и жадно искали источники снабжения рабами.
      Касанже принял португальских посланцев очень радушно и заявил о желании "жить в мире и с португальцами, и с королевой Нзингой, если она сложит оружие и согласится признать его претензии на королевство Матамба, законным наследником которого он себя считал". Нзинга встретила посланцев губернатора менее любезно. На их предложения "она отвечала надменно и в угрожающем тоне и заключила свою речь словами, что ее достоинство требует начать войну и что она не сложит оружия, пока не будут исчерпаны результаты, которых можно добиться силой оружия". Когда Нзинге предложили стать союзником Португалии и принять милость и дружбу португальского короля, она ответила, что "прекрасно знает силы и доблесть своих врагов и желала бы иметь честь быть союзницей португальской короны..., но считает справедливым добиваться или строго по суду или с оружием в руках удовлетворения своих претензий на провинцмч, которыми мирно владели ее предки"48. Таким образом Нзинга дала понять, что никогда не смирится с потерей Ндонго и готова отстаивать права ангольцев с оружием в руках. В течение шести месяцев шли переговоры. Не добившись положительных результатов, Гаспар Боржия вернулся в Луанду, оставив в Матамбе священника Коэлью.
      В это время над португальскими колонизаторами в Африке нависла серьезная угроза. В 1640 г. окончилось 60-летнее господство Испании над Португалией. Отделившись от Испании, Португалия хотела положить конец враждебным отношениям с голландцами, которые, пользуясь своим превосходством в людских и экономических ресурсах, а также тем, что португальский флот наряду с испанской "Непобедимой армадой" жестоко пострадал в войне с Англией в 1588 г., пытались вытеснить португальцев из их владений в Азии, Африке и Америке. Голландия оказалась перед дилеммой: с одной стороны, признать независимость Португалии значило создать трудности для своего смертельного врага Испании; с другой, голландская Вест-Индская компания требовала усилить нажим на португальские владения. Как раз в те годы голландцы овладели обширной территорией на северо-востоке Бразилии. Для обеспечения рабочей силой голландских плантаций в Пернамбуку нужны были рабы. Поэтому некоторые круги требовали организации экспедиции в Африку с целью захвата Сан-Томе, Луанды и Бенгелы, чтобы установить голландский контроль над западноафриканским рынком рабов и в то же время лишить Португальскую Бразилию притока рабов49.
      В один из майских дней 1641 г. из бразильского порта Ресифи голландская эскадра из двух десятков хорошо оснащенных судов с 3 тысячами солдат на борту двинулась в Анголу. После десяти недель перехода через Атлантический океан 23 августа голландская армада появилась у входа в гавань Луанды, а два дня спустя внезапно атаковала город. Португальцы в панике бежали, а голландцы вступили в Луанду, обнаружив "великий и прекрасный город, насчитывающий около 5000 больших и красивых каменных домов, кроме того, 5 замков и 7 батарей, где было около 130 пушек и 60 винтовок". В гавани были захвачены 20 кораблей. Один из участников голландской экспедиции писал: "Поразительно, что они (португальцы. - А. Х.) столь легко сдали этот прекрасный город с неприступными фортами, имевший огромное значение для их короля, так как отсюда отправлялись все негры и черные мавры, в которых они нуждаются и используют во всех домах. Поскольку теперь это место в наших руках, Испания и Португалия сами будут иметь большую нужду в неграх. Это центр огромной торговли, так много значившей для короля Испании"50.
      В декабре голландская флотилия захватила крепость Сан-Филиппи-де-Бенгела. Португальский гарнизон бежал в джунгли, где многие солдаты погибли от голода. Португальские войска из Луанды во главе с губернатором отступили в Массангано51. Нзинга не преминула воспользоваться распрями между португальцами и голландцами в своих интересах. По словам Кавацци, она решила, что "наступил час отмщения и что она может рассчитаться с португальцами"52. Нзинга направила послов к голландцам, предложив им заключить союз против португальцев. Те предложение приняли. К этому союзу присоединился и король Конго. Таким образом, португальские колонизаторы оказались перед перспективой войны на нескольких фронтах. Чтобы противостоять возникшей против них коалиции, португальцы могли рассчитывать на поддержку только двух, притом довольно слабых союзников: дона Филиппа и вождя Имбангала по имени Кандонга.
      Для установления более тесного сотрудничества с голландцами Нзинга перенесла свою резиденцию к реке Данде, ближе к границам Конго53. По ее требованию европейский союзник предоставил в ее распоряжение отряд из 300 голландских солдат. Офицер, командовавший этим отрядом, описывал ее как "хитрую, гордую и своенравную женщину, столь пристрастившуюся к оружию, что она едва ли занимается чем-либо другим. Вместе с тем она весьма великодушна и никогда не причиняла вреда португальцу, если он был пощажен, и подобным же образом распоряжалась всеми солдатами и рабами"54.
      Прежде чем начать военные действия против португальцев, Нзинга "посоветовалась... об их исходе с помощью смешной и суеверной дуэли". Взяли двух петухов, белого и черного, которые должны были драться три дня. По исходу битвы судили, кто одержит победу. Черный все время одерживал верх. Наконец, на третий день он убил своего врага. Эта победа решила вопрос о войне и "вызвала великие празднества".
      Отряды Нзинги атаковали форт Массангано, но безуспешно. Португальцы захватили много пленных, в том числе двух сестер королевы. В их руки попали также письма короля Конго, свидетельствующие о его враждебности к португальцам и приветствующие успехи Нзинги в борьбе с ними. Поражение отнюдь не обескуражило Нзингу. Она поклялась освободить страну55 и, будучи искусной и храброй военачальницей, сумела затем нанести ряд чувствительных поражений португальским войскам. С голландцами военные действия протекали для португальцев также неудачно. В 1643 г. губернатор Менезис попытался внезапной атакой вернуть Луанду, но португальцы были рассеяны, а 200 человек, включая самого губернатора, захвачены в плен56.
      Португалия, воевавшая тогда с Испанией, была не в состоянии помочь своим войскам в Анголе. Поэтому в 1644 г. совет по заморским территориям обратился к Бразилии с просьбой оказать помощь в борьбе с голландцами. В 1645 г. из Баии была отправлена военная экспедиция, высадившаяся в Кикомбу (в 100 милях к югу от Луанды). Однако по дороге в Массангано ее разбили отряды племени жага. Вторая экспедиция отплыла в Анголу в том же году и прибыла в Массангано тогда, когда эта крепость подвергалась атакам Нзинги. Португальцы к тому времени сумели склонить на свою сторону Касанже и заключить с ним соглашение, в основе которого лежали общие интересы в работорговле, а также отразилась враждебность Касанже к Нзинге как главной сопернице в борьбе за власть и за монополию на торговлю рабами в глубинных районах страны. Отношения между португальцами и Касанже стали настолько дружественными, что в официальной португальской переписке его стали величать "наш жага".
      Несмотря на временные неудачи, Нзинга не оставляла намерения овладеть главной из оставшихся у португальцев крепостей Массангано. Она тщательно готовилась к решительному штурму, придавая особое значение сбору разведывательной информации. Ей удавалось завербовать осведомителей в Массангано даже среди португальцев. Важные сведения о численности войск в крепости переслала ей Фунжи, которой "из уважения перед ее происхождением было разрешено свободно ходить по всему городу". Фунжи, по-видимому, была отважной и умной женщиной, достойной своей знаменитой сестры. Будучи в плену у португальцев, она попыталась организовать заговор, разыскать недовольных" и "с помощью подарков и обещаний убедила их захватить одни из ворот крепости, чтобы впустить войска Нзинги". Однако заговор был раскрыт, Фунжи обезглавлена, а ее труп брошен в реку57. В 1647 - 1648 гг. объединенные войска Нзинги и голландцев нанесли ряд чувствительных ударов португальцам. В октябре 1647 г. голландский отряд с помощью воинов Нзинги уничтожил сильную колонну португальских войск под командованием одного из опытнейших военачальников Мадурейра, 1 августа 1648 г. голландская колонна из 225 солдат под командованием начальника гарнизона Луанды С. Петерзоона с помощью африканских войск, предоставленных Нзингой и королем Конго, разбила португальский отряд в 120 человек. Почти все португальцы были убиты, а 12 человек попали в плен. В результате этих поражений, казалось, дни португальских захватчиков в Анголе были сочтены. Голландцы и их союзники стали готовиться к решительному штурму Массангано, который должен был стать заключительным аккордом их наступления. Однако им не удалось взять Массангано: из Бразилии прибыл большой флот во глав" с новым губернатором Анголы Салвадором де Са, которому, по словам историка XIX в. Кунья Матуша, предстояло иметь дело "с лучшими солдатами Европы - воинами принцев Оранского и Нассау, полчищами негров-жага во главе с героической королевой Анной Зинга и войском короля Конго"58.
      В августе 1648 г. этот флот появился в Кикомбу с целью создать укрепленную базу на побережье и установить связь с защитниками Массангано. Салвадор направил в Массангано небольшой отряд с письмами, предписывающими гарнизону двигаться на соединение с ним для совместной атаки Луанды. Этот отряд был захвачен местными племенами, враждебно настроенными к португальцам. Они передали пленников и письма голландцам, узнавшим таким образом не только о прибытии Салвадора, но и о его планах59. 12 августа эскадра Салвадора появилась в бухте Луанды. Получив информацию, что 225 голландских солдат во главе с С. Петерзооном совместно с отрядами Нзинги ушли в экспедицию против португальцев и что оставшийся в городе гарнизон насчитывает 250 солдат, Салвадор послал на берег парламентеров, потребовавших сдачи города. В ночь на 15 августа он высадился со своими людьми на берег. При этом он прибег к такому приему: многочисленные манекены солдат были поставлены на судах и перевозились на лодках вдоль берега, чтобы создать впечатление, что португальцев больше, чем было на самом деле. Салвадор не начинал штурма, ожидая подкрепления из Массангано. Он не знал, что войска голландцев, Нзинги и короля Конго только что нанесли сокрушительное поражение его соотечественникам, разбив отряд в 120 человек и атаковав крепость Массангано. Тем не менее в ночь на 18 августа началась атака Луанды. Голландцы зажигали нечто вроде осветительных ракет, чтобы видеть атакующих, и метко поражали их огнем из мушкетов. В результате португальцы потеряли 150 солдат из 400, а осажденные - лишь 3 убитых и 8 раненых. Однако, к удивлению португальцев, через несколько часов голландцы вывесили белый флаг и объявили о готовности сдаться, если будут гарантированы благоприятные условия.
      21 августа был подписан мирный договор. Голландцы обязывались эвакуировать колонию, захватив с собой свою собственность. Рабы, принадлежавшие Вест-Индской компании, могли быть по желанию либо взяты, либо проданы. Голландцы могли отплыть с военными почестями, барабанным боем и с развевающимися знаменами. Примерно 100 солдатам французского и немецкого происхождения разрешалось перейти на службу к португальцам. Условия были пунктуально выполнены, и 24 августа 1648 г. голландцы покинули Луанду, ровно через 7 лет после своего появления в этом порту. Неописуемым было торжество португальцев, осажденных в Массангано, когда им сообщили о капитуляции голландцев. С. Петерзоон и его отряд, узнав о сдаче Луанды, всерьез подумывали связать свою судьбу с Нзингой, чтобы продолжать борьбу до победного конца, Когда же они сдались, то оставили Нзинге все оружие, порох и военное снаряжение. Относительно причин неожиданной капитуляции голландцев выдвигалось много гипотез. Одни объясняют ее тем, что во время штурма разорвалась большая голландская пушка, другие - нехваткой сил гарнизона для зашиты укреплений, третьи - численным превосходством португальцев. Наиболее вероятным кажется объяснение, приводимое К. Боксером, который, признавая влияние всех этих факторов, главной причиной считал усталость голландцев от затянувшейся войны60.
      Одержав победу в борьбе со своими колониальными соперниками на юго-западе Африки, португальские захватчики незамедлительно перешли к репрессиям по отношению к тем африканским правителям, которые помогали голландцам. Основной удар был направлен против королевы Матамбы Нзинги и короля Конго Гарсия Аффонсу II. Военная помощь короля Конго голландцам и его тесные контакты с Нзингой были хорошо известны. Салвадор де Са заставил Гарсия Аффонсу II подписать унизительный договор: король Конго должен был выдать в качестве контрибуции около тысячи рабов, португальская зона распространялась до р. Данде, а в случае обнаружения золотых рудников контроль над ними передавался Португалии. В качестве гарантии промыслы раковин "нзимбу" временно конфисковывались португальцами. Король Конго должен был отказаться от союзов, неугодных португальской короне, и обязывался "дать полную свободу" миссионерам, деятельностью которых руководил Лисабон. Гарсия Аффонсу II должен был послать в Луанду одного, из своих сыновей или близких родственников как заложника. Королю запрещалось "укрывать в своих землях королеву Нзингу или кого-либо из ее подданных". Он клятвенно обещал, что будет выполнять условия договора; в противном случае его могли лишить трона61. Этот договор усилил враждебность жителей Конго к португальским захватчикам, стремившимся навязать им еще большую зависимость.
      Объектом репрессий со стороны португальцев стала также Нзинга. Она попыталась убедить голландцев продолжать совместную борьбу, отступив в глубинные районы страны. Не получив их согласия, с немногими оставшимися верными ей людьми Нзинга ушла затем еще дальше на восток, и ее местонахождение оставалось неизвестным португальцам в течение нескольких лет. Для наказания мелких племен, сотрудничавших с голландцами, Салвадор де Са направил специальную экспедицию. Племена пытались объединиться, но были разбиты в битве у р. Бенго. Остатки их бежали на север, к р. Данде.
      После ухода Нзинги в глубинные районы она фактически не участвовала в работорговле. Португальцы хотели навязать ей столь же унизительный договор, что и королю Конго, а также заставить ее выполнять функции партнера в торговле рабами. С этой целью к ней был послан Руи Пегадо с письмами от короля Португалии и от Салвадора де Са, Содержание этих писем сводилось к тому, чтобы Нзинга отказалась от старых обычаев, снова приняла христианство, запретив язычество в Матамбе, возобновила поставку рабов для продажи португальцам и разрешила въезд в страну католическим миссионерам.
      Нзинга понимала, что при создавшейся ситуации она должна пойти на уступки, но отнюдь не желала согласиться на безоговорочную капитуляцию. Она заявила, что назначит высокую цену за свое "возвращение в лоно христианской религии". Пусть губернатор пришлет ее сестру Камбу, которую держит 14 лет в плену. Губернатор согласился сделать это при условии, что Нзинга даст ему 200 рабов, из коих 130 будут для короля, а 70 - для него и его офицеров. Наконец сделка состоялась62. Для дальнейших переговоров к Нзинге были направлены опытные миссионеры. После 20 дней утомительного пути Антуан де Гаете и сопровождавшие его лица прибыли ко двору Нзинги. Они с удивлением рассматривали высокий трон, состоявший из нескольких циновок, покрытых роскошным бархатным ковром. Королева села первой и усадила рядом с собой отца Антуана. На некотором расстоянии от нее в почтительном молчаний замерли ее придворные. Так начались переговоры. Затем в течение пяти лет миссионеры побуждали Нзингу стать христианкой. Это удалось сделать им лишь в 1655 году. Среди жага возникло недовольство в связи с отходом Нзинги от старых традиций. Тогда она приказала собрать народ, поднялась на возвышение и, невзирая на свои 73 года, взяв лук, с необычайной ловкостью и силой пустила стрелу так высоко, что та скрылась из виду изумленных подданных. "Я все еще остаюсь Нзингой, - вскричала она, - возраст не ослабил ни моего глаза, ни моей руки. Кто смеет считать, что может противостоять мне?" Народ захлопал в ладоши. Раздались крики: "Никто не сможет победить отважную Нзингу!" Тогда она торжественно объявила новые законы, отменявшие традиционные культы и многобрачие; женщинам запрещалось под страхом смерти рожать вне поселений и оставлять детей в лесу диким зверям на съедение63. Желая убедить португальцев, что она снова стала правоверной христианкой, Нзинга даже сочеталась в церкви христианским браком с одним из своих придворных, дав ему в качестве приданого 500 рабов64. Ее супруг был намного моложе Нзинги, "и в этом заключалась его привлекательность для королевы". Прежний обычай многоженства уступил место моногамии.
      В 1656 г. губернатор созвал в Луанде совет, на котором было решено подписать с Нзингой договор. Согласно намеченным условиям этого договора, она должна была платить португальской короне ежегодную дань, возобновить продажу рабов португальцам, не притеснять никого из вождей - вассалов короля Португалии, "даже если в прошлых войнах они нанесли ущерб королевству Матамба", вернуть беглых рабов, передать в руки губернатора вождя жага Каланда и, наконец, дать клятву, что "будет другом друзей и врагом врагов португальцев"65. Эти предложения были направлены Нзинге, которая сознавала печальную необходимость заключения мирного договора с португальцами и относилась к нему как к "неизбежному злу". Но она не хотела заключать его на тех унизительных условиях, которые предлагали португальцы, и категорически отказалась признать себя вассалом лисабонского монарха. Согласно версии Дюбуа-Фонтанеля, в ответ на требование принести клятву верности королю Португалии Нзинга гордо заявила: "Я не делала этого, когда была жага. Я не сделаю этого и теперь, когда я христианка. Рожденная свободной, я буду жить и умру свободной, не признавая над собой никакой власти"66.
      В это время, как сообщают современники, Нзинга "заболела сильной лихорадкой с воспалением в горле", и два миссионера не покидали ее. Есть основания предполагать, что эти миссионеры были шпионами португальского губернатора. Возможно, они внушали больной Нзинге, что ее болезнь - "божья кара" за отказ принять условия договора. Наше предположение, что монах Антуан де Гаете и его помощник были шпионами губернатора, подтверждается имеющимися в источниках упоминаниями о том, что "вице-король (губернатор. - А. Х.) был близким другом отца Антуана и состоял с ним в тесной переписке, и именно он советовал глубоко выяснять настроения королевы и ее народа"67. Ясно, что отец Антуан выполнял прямые инструкции губернатора. Вследствие этой психологической обработки Нзинга, будучи в тяжелом физическом и моральном состоянии, дала согласие на заключение мира. Однако она наотрез отказалась принять самое унизительное условие - об уплате ежегодной дани. Это означало бы признание ею вассальной зависимости от Лисабона. Здесь португальцам пришлось пойти на определенные уступки.
      В апреле 1657 г. был подписан мирный договор, состоявший из трех пунктов: 1) река Лукала должна служить постоянной границей между Матамбой и Анголой; 2) оба государства больше не будут давать убежище беглым рабам и обязуются тотчас возвращать их владельцам. Так же надо поступить и в отношении рабов и пленных, захваченных во время последней войны; 3) королева полностью освобождается от какой-либо дани68. Таким образом, несмотря на усилия португальцев, Нзинга добилась более почетного мира, чем конголезский король, и фактически сумела сохранить Матамбу как почти независимое государство. Этот момент особенно целесообразно подчеркнуть, так как он нарочито упускается из виду буржуазными историками, писавшими о Нзинге.
      В конце 1657 г. Нзинга начала войну против вождя жага Каланда, который постоянно нарушал обещание не опустошать страну. Она двинулась с большим войском к Лукале, где Каланда разбил свой лагерь. "Командиры, покрытые шкурами диких зверей, были вооружены луками и стрелами и держали в руках боевые топоры. Королева появилась, окруженная толпой офицеров, украшенных перьями и несших большие щиты. Она не допускала, чтобы другие несли за нее копья и стрелы, что служило прекраснейшим доказательством ее воинственности. Отец Антуан Гаете похвалил ее за это, на что она скромно ответила: "Я теперь стара, мой отец, и заслуживаю снисхождения. Когда я была молодой, я не уступала ни одному жага в быстроте ходьбы и в ловкости руки. Было время, когда я не боялась сразиться с 25 вооруженными белыми солдатами. Правда, я не умела пользоваться мушкетами, но для ударов мечом тоже нужны храбрость, отвага и рассудительность"69. В последовавшей битве Каланда был разбит. На поле боя осталось много трупов, а 1500 человек были взяты в плен.
      Последние семь лет своей жизни Нзинга сохраняла торговые отношения с португальцами и разрешала деятельность миссионеров, которые, согнав в ее столицу около 20 тыс. рабов, построили там огромную церковь. Умерла Нзинга 17 декабря 1663 г. в возрасте 81 года. Она правила 40 лет, из которых 31 год провела в войнах с португальскими колонизаторами и их союзниками. Нзинга Мбанди Нгола представляет собой, несомненно, выдающуюся фигуру в истории Анголы. Оставаясь дочерью своей эпохи и своего общества, она была вместе с тем мудрой государственной деятельницей, талантливым полководцем, искусным дипломатом и неустрашимым борцом против иноземных угнетателей. "Среди всех негров, с которыми мне приходилось беседовать, - писал Кавацци, - не встречал ни одного, который благородством души или мудростью правления превосходил бы эту королеву... В политических делах она проявляла большой ум, а в домашних - проницательность и осторожность"70.
      Вскоре португальцы начали наступление на внутренние районы Анголы, которое им не удавалось осуществить много лет из-за сопротивления бесстрашной амазонки, поддержанной народными массами. В 1671 г. колонизаторы нанесли поражение государству Ндонго, ликвидировав даже его формальную независимость. Воспользовавшись междоусобной борьбой за власть между преемниками Нзинги, они вторглись в Матамбу и после убийства в 1673 г. короля Амона поставили часть страны под свой полный политический и военный контроль. Но длительная борьба народов юго-западной части Африки за свободу надолго приостановила продвижение португальских колонизаторов и задержала окончательный захват ими Анголы. Лишь к концу XVII в. португальцы возобновили инфильтрацию в глубь континента, но вплоть до XIX в. сопротивление африканцев не давало им возможности эффективно контролировать эти глубинные районы страны. Память о вошедшей в местные легенды отважной Нзинге свято хранится ангольцами и поныне и служит одним из источников их вдохновения в борьбе за освобождение родины от современных империалистических поработителей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. А. С. Орлова. История государства Конго XVI - XVII вв. М. 1968.
      2. Ph. Pigafetta. Le Congo. La Veredique description du Royaume Africain. Bruxelles. 1883, p. 38.
      3. J. Cuvelier. L'Ancien royaume de Congo. Bruges - P. 1946, p. 308.
      4. A. Brasio. Monurnenta missionaria africana. Africa Occidental. Lisboa. 1952 - 1955. Т. IV. Doc. N 132, p. 550.
      5. Ph. Pigaf etta. Op. cit., p. 72.
      6. O. Dapper. Description de l'Afrique. Amsterdam. 1686, p. 368.
      7. A. Brasio. Op. eit. Т. IV. Doc. N 132, p. 560.
      8. L. Cordeiro. Memorias do Ultramar. Viagens, exploracoese conquistas dos Portugueses. Lisboa. 1881, p. 23.
      9. O. Dapper. Op. cit., pp. 366 - 367.
      10. Ibid., р. 370; A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 559.
      11. A. Brasio. Op. cit. T. IV. Doc. N 132, pp. 555, 558.
      12. Ibid., p. 568.
      13. E. A. Silva Correa. Historia de Angola. Vol. I. Lisboa. 1937, p. 201.
      14. Ibid., pp. 202, 203.
      15. A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 569.
      16. J. Vans in a. Kingdoms of the Savanna. Madison. 1968, p. 129.
      17. В нашем распоряжении имеются два издания труда итальянского миссионера Кавацци, на итальянском языке (G. A. Cavazzi. Istorica descrittione detre regni Congo, Matamba e Angola. Milano. 1690) и на французском языке, переведенного с некоторыми изменениями и дополнениями французским востоковедом Лабатом (I. B. Labat. Relation historique de l'Ethiopie Occidentale contenant description des royaumes de Congo. Angole et Matamba. Tt. I - V. P. 1732). Первое - достаточно надежный источник по интересующим нас вопросам. Изданием же Лабата можно пользоваться очень осторожно и при тщательном сопоставлении текста с итальянским изданием.
      18. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 29.
      19. Ibid., p. 30; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 494.
      20. Свидетельства, сообщаемые источниками о царствованиях Нгола, очень скудны. Некоторые данные дают основания предполагать, что отец Нзинги правил с 1575 г. по 1617 год.
      21. G. A. Cavazzi. Op. cit, p. 495.
      22. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 33.
      23. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 496.
      24. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 497; см. также [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent l'Afrique, jusqu'a nos jours. P. 1775, p. 56; E. A. Silva Correa. Op. cit., pp. 232 - 233.
      25. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 497 - 498.
      26. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 42.
      27. Подробнее о жага (яга) см. А. С. Орлова. Указ. соч., стр. 86 - 90; M. Plancquaert. Les Jaga et les Bayaka du Kwango. Bruxelles. 1932.
      28. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 499, 501; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 45.
      29. D. Birmingham. Trade and Conflict in Angola: the Mbundu and Their Neighbours under the Influence of the Portuguese, 1483 - 1790. Oxford. 1966, p. 92; J. Vansina. Op. cit., p. 135; O. Dapper. Op. cit, p. 369; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 502.
      30. A. Felner. Angola. Apontamentos sobre a ocupagao e inicio do establecimento dos Portugueses no Congo, Angola e Benguela. Coimbra. 1933, p. 219.
      31. D. Birmingham. Op. cit., p. 93; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507; E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      32. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 68; O. Dapper. Op. cit., p. 370.
      33. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507.
      34. C. Sousa Dias. A batalha de Ambuila. Lisboa. 1942, p. 10.
      35. A. Felner. Op. cit., p. 220.
      36. C. R. Boxer. Salvador de Sa and the Struggle for Brazil and Angola (1602 - 1686). L. 1952, p. 94.
      37. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV. pp. 69 - 71.
      38. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 508 - 509.
      39. E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      40. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., pp. 58, 59, 61.
      41. G. A. Cavazzi. Op. cil., pp. 509 - 510.
      42. Ibid., pp. 574, 578.
      43. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 248.
      44. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 574 - 575, 578; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 268 - 269.
      45. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 576, 510.
      46. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 75 - 76.
      47. D. Birmingham. Op. cit., p. 102; O. Cadornega. Historia geral das guerras angolanas. Lisboa. 1932.
      48. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 511.
      49. R. H. Chilcote. Portuguese Africa. New Jersey. 1967, p. 10; J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge (Mass.). 1959, p. 65.
      50. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 241 - 242.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 65.
      52. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 512.
      53. D. Birmingham. The Portuguese Conquest of Angola. L N. Y. 1965, p. 34.
      54. C. R. Boxer. Op. cit., p. 228.
      55. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 82.
      56. J. Duffy. Op. cit., p. 66.
      57. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513.
      58. R. J. Cunha Matos. Compendia historico das possessoes da Coroa de Portugal. Rio de Janeiro. 1963, p. 272.
      59. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 261 - 263.
      60. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 265, 268, 269.
      61. P. Manso. Historia do Congo. Documentos. Lisboa. 1877, doc. CXXII, pp. 200 - 202; doc. CXXXVII, pp. 230 - 231; С. Sousa bias. Op;cit., pp. 20 - 22.
      62. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 520, 526 - 527, 531.
      63. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 141 - 142.
      64. Ibid, pp. 144 - 145; G. A. Cavazri. Op. cit., pp. 534, 510.
      65. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 538.
      66. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., p. 70.
      67. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 1 32.
      68. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 539.
      69. Ibid., p. 540.
      70. Ibid., pp. 552, 574, 577.