Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия

   (0 отзывов)

Saygo

Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 81-99.

В великом сонмище тех, кто оставил свой след в политической истории России пожалуй, не найти более своеобразной, противоречивой и трагической фигуры, чем Борис Викторович Савинков, он же - В. Ропшин.

Суровая нить его жизненного пути с первых ее витков мало отличается от начала биографий многих его молодых современников. Стоит вспомнить царившую в России конца XIX и начала XX в. обстановку бунтарства и политической нетерпимости - в частности, студенческие беспорядки, связанные с ограничением автономии университетов и другими ущемлениями свобод. В среде интеллигенции, включая профессоров, писателей, юристов, подобные притеснения не могли не вызывать негодования. Публичные демонстрации жестоко подавлялись. И возникало в молодежной среде то общественное настроение, которое литературовед и публицист, а одно время и член эмигрантской партии "Крестьянская Россия" Альфред Бем в статье "Правда о прошлом" обозначил таким образом: "Соединяло нас всех, влекло друг к другу и предопределяло общность в той или иной степени нашей судьбы, то "наперекор", то искание своего пути, которое, в конечном счете, связывало нас с революцией"1.

Вологодской ссылке будущего террориста предшествовали два ареста, исключение из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках. Поначалу свои политические пристрастия он отдал социал-демократам. Однако после встречи в Вологде с поразившей его воображение Е. К. Брешко-Брешковской (ее уже тогда называли "бабушкой русской революции") Борис Савинков стал эсером, причем самого экстремистского толка.

Примерно тогда же он написал - еще неумелое в литературном отношении - стихотворение в прозе "Теням умерших"2. Изливать в словах рожденные пылкими эмоциями мысли стало с тех пор для Савинкова насущной необходимостью. Однако это еще не "В. Ропшин", который явил себя миру несколькими годами позже. Но вот рассказ "Ночь" уже таит в себе некоторое несоответствие поступка и нелогичной для убежденного революционера реакции на него. Герой рассказа убивает сыщика, и тут же его охватывает жгучее отвращение к себе самому и к революционному делу вообще...3.

Отсюда, должно быть, и берет начало маниакальное стремление автора к покаянному "выворачиванию наизнанку" души своего героя - эсера-боевика. Это проявляется в повести "Конь бледный"4. Бесполезно и банально видеть в образе Жоржа (или например, Вани) "alter ego" самого автора, но невозможно и отделаться даже от внешнего их сопоставления - от грустных и непрощающих глаз до надменной замкнутости. Словно только ему одному дано знать то, что иным недоступно, а именно, чего стоит жизнь и каково это - отнять ее у другого, кем бы он ни был, этот "другой"...

О художественных произведениях В. Ропшина много и пристрастно спорили: удивлялись, ценили и защищали, но больше - возмущались, вынося резкие, иногда не вполне справедливые суждения. Он чаще всего презрительно отмалчивался, тем более что подобное негодование возникало у определенной группы слишком прямолинейно мыслящих его соратников. При этом он вел себя с подчеркнутой независимостью по отношению к функционерам, хотя бы и членам Центрального комитета партии эсеров. Придерживаясь собственной позиции, даже если его аргументы бывали отметены, нередко он все равно поступал по своему разумению или замыкался в глухом, презрительном молчании.

Об этой особенности характера Савинкова вспоминала в кругу друзей - бывших политкаторжан - Роза Рабинович, правая рука Эстер Лапиной (Бэлы). Обе они как члены Боевой организации (БО) партии эсеров упомянуты в "Воспоминаниях террориста" в связи с подготовкой покушения на петербургского градоначальника генерала В. Ф. фон дер Лауница5.

Разоблачение Е. Азефа произвело, по сути, надлом всей натуры Савинкова. Не тогда ли появилась и прикипела навечно к его лицу та "маска", о которой написал, познакомившись с ним летом 1917 г., публицист и философ Федор Степун? "На трибуну взошел изящный человек среднего роста... В суховатом неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену"6.

Не ограничиваясь описанием внешнего облика, Степун попытался раскрыть психологическую сущность легендарного террориста: "Действовал Савинков на фронте отчетливо и решительно... Громадным подспорьем... была его биологическая храбрость. Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особою жуткою радостью". Степун приводит слова самого Савинкова: "Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверное погибнуть"7.

Не очень высоко оценивая его фронтовые очерки и только удивляясь тому, когда это он, постоянно бывая в разъездах, успевал их писать, Степун отмечал: "Я сразу же почувствовал явную стилизованность савинковского автопортрета. Ни демократа в русском смысле этого слова, ни народника, ни, тем более, партийного социалиста я, работая с Борисом Викторовичем, никогда в нем не замечал... Это подтверждается, как мне кажется, и языком его очерков. Афористической жестикуляцией этого языка, его латинской нарядностью и риторичностью, его эффектным, но одновременно и мертвенным блеском... Душа Бориса Викторовича, одного из самых загадочных людей среди всех, с которыми мне пришлось встретиться, была, как и его воинственный язык, так же лишь извне динамична, но внутренне мертва. Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти".

И далее: "Не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых "опытов смерти", постоянным погружением в ее бездну"8.

Проницательный Степун заметил болезненные изломы савинковской души, вместившей в себя к тому времени не только гибель близких друзей (большинству которых он сам эту гибель и уготовил), но и сокрушительную правду о провокаторстве Азефа и, как следствие - фактический крах Боевой организации, которой были отданы все силы и помыслы. А сверх того - самоубийство на каторге светлого человека Егора Созонова и вскоре - смерть Марии Прокофьевой, невесты Созонова, скончавшейся от чахотки буквально на руках Савинкова... Много горя накопилось в душе известного своим хладнокровием революционера к тому времени, когда с ним встретился Федор Степун. "Кроме темы смерти, - пишет он, - Савинкова глубоко волновала только еще тема художественного творчества. Лишь в разговорах о литературе оживала иной раз его заполненная ставрогинским небытием душа... Хотя у Савинкова не было большого художественного таланта, все написанное им читается не только с захватывающим интересом, но и с волнением. Думаю потому, что Савинкова тянуло к перу не поверхностное тщеславие и не писательский зуд, а нечто гораздо более существенное: чтобы не разрушить себя своею нигилистическою метафизикою смерти, он должен был стремиться к ее художественному воплощению"9.

Если говорить проще, в его литературном творчестве, как в ранних очерках, так и позже - в художественных произведениях под именем "В. Ропшин", проявлялось стремление к осмыслению самого себя, своих эмоций. Это заметно и тогда, когда он пишет о погибших своих соратниках, имена и дела которых жаждал увековечить: о Доре Бриллиант и Максимилиане Швейцере, о Борисе Мищенко-Вноровском. Его "Воспоминания террориста", написанные в Париже в 1908 - 1909 гг., полностью были изданы только после Февральской революции10. В 1908 г. были опубликованы пронзительные, при их кажущейся бесстрастности, "Воспоминания об Иване Каляеве".

Иван Платонович Каляев, милый Янек - экзальтированный и тонко чувствующий, фанатично преданный революционному делу и романтик террора, недаром прозванный "поэтом", был близким и верным другом Савинкова еще с варшавской юности, когда они поверяли друг другу свои мысли и свои первые стихи. Но... читаешь страницы "Воспоминаний" и не можешь отделаться от ощущения, что эта самая бесстрастность - есть, ни что иное, как нарочито (чтобы не впасть в сентиментальность?) выдержанный прием. Отсюда и обращение к многословным судебным материалам и газетным сообщениям, к письмам, и к пространной речи на суде самого Каляева. И лаконичный конец - казнь в Шлиссельбурге на рассвете 11 мая 1905 года. Коротко, холодно и протокольно...

Не дает Савинков никакой своей оценки и тому факту, что Каляева, заключенного в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы после убийства великого князя Сергея Александровича, посетила его вдова великая княгиня Елизавета Федоровна. О чем они говорили наедине - досконально не знает никто, но газеты различных направлений подняли шумиху. Это и неудивительно: было широко известно, что Елизавета Федоровна, родная сестра императрицы, несчастлива в браке, что у нее напряженные отношения с царской четой, которая боготворила проходимца Григория Распутина и одобряла мракобесие и жестокость Сергея Александровича на посту московского генерал-губернатора (расправы со студентами, погромы и выселение из Москвы евреев и многое другое); в обеих столицах всенародно толковали о моральной распущенности великого князя.

Визит Елизаветы Федоровны к ожидавшему суда и казни преступнику обрастал самыми невероятными слухами. Но Савинков в своих "Воспоминаниях" ограничился тем, что рассказал в письмах товарищам сам Каляев: "Мы смотрели друг на друга... не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых...

- Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку, - говорит Елизавета Федоровна, - Я буду молиться за вас.

И я взял иконку.

Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы...

- Мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я его исполню до конца и вынесу все, что мне предстоит"11.

Так писал Иван Каляев, и это человеческое письмо не требует комментариев. Некоторые единомышленники-эсеры порицали террориста за мягкотелость и чуть ли не измену революционным принципам. Другой лагерь злорадно приветствовал его якобы "раскаяние". Каляев, решив, что именно Елизавета Федоровна представила их короткую беседу в ложном свете, 24 марта направил ей резкое послание: "Я не звал Вас. Вы сами пришли ко мне: следовательно, вся ответственность за последствия свидания падает на Вас... Мне следовало отнестись к Вам безучастно и не вступать в разговор"12.

Так и возникло взаимное непонимание двух искренних, единственный раз в жизни встретившихся людей...

А что же сам Борис Савинков, недрогнувшей рукой пославший любимого друга на убийство и на эшафот? Или все-таки - дрогнувшей? Много лет спустя, в Дневнике, который Савинков вел в Лубянской тюрьме, появились строки: "Когда казнили Ивана Каляева, я был в Париже. Я не спал ни минуты четыре ночи подряд..."13.

Сколько таких кровавых и черных заноз хранила память организатора и вдохновителя политических убийств! Они не исчезали с годами, они копились, терзали и разлагали его душу, как смертельный яд, и должны были находить хоть какой-нибудь выход в словах и в мыслях, в литературном творчестве. Речь идет не только об угрызениях совести террориста-убийцы, а о мучительном анализе содеянного, вплоть до сомнения в необходимости террора для будущего преобразования государственного строя России.

С этой стороны интересен эпизод убийства жандармского полковника Слезкина в первой части романа "То, чего не было" и разговор двух его героев, который происходил на полуразгромленной баррикаде во время декабрьского восстания 1905 г. в Москве. "Я вот чего не понимаю, Сережа, - рассуждает Андрей Болотов. - ...Нас расстреливают, вешают, душат... Так. Мы вешаем, душим, жжем... Так? Но почему, если я убил Слезкина - я герой, а если он повесил меня, он мерзавец и негодяй?.. Одно из двух: либо убить нельзя, и тогда мы оба, Слезкин и я, преступаем закон; либо убить можно, и тогда ни он, ни я не герои и не мерзавцы, а просто люди, враги..." Пространные размышления Болотова завершаются такими словами: "По-моему, либо убить всегда можно, либо... либо убить нельзя никогда"14.

Понятно поэтому, что многие видные представители эсеров, даже не террористы, выражали негодование - в письмах, в высказываниях, в печати - против этой повести Ропшина-Савинкова, усомнившегося в одном из ключевых принципов партийной программы. Упреки сыпались как из рога изобилия, предлагали даже исключить Савинкова из партии.

Но это было потом. А в "Воспоминаниях об Иване Каляеве", напротив, звучал настоящий гимн террору. "Биография Каляева, напечатанная позже, была в 1907 г. уже написана, и Савинков читал ее мне, - вспоминала В. Н. Фигнер, которая после шлиссельбургского заточения некоторое время жила с Савинковыми на вилле Болье недалеко от Ниццы. - Он спрашивал мое мнение. "Это не биография, - сказала я, - это прославление террора"". При этом, по ее словам, "он сразу заинтересовал меня, и в несколько дней совершенно очаровал. Из всех людей, которых я когда-либо встречала, он был самым блестящим... Читал Савинков мне и другие свои еще не напечатанные произведения... Рассказы Савинкова о деятельности боевой организации и об отдельных членах Партии с-р были всегда интересны и полны одушевления и драматизма; в умелой передаче они захватывали слушателя"15. Но ей показался неправомерным, даже нелепым разговор о тяжелом душевном состоянии того, кто решается отнять жизнь другого человека. "Савинков говорил о Голгофе, на которую идет революционер-боевик... Это была исповедь, было стенание, - вспоминала она. - И тут я усомнилась в искренности и правдивости Савинкова: слова звучали деланно, фальшиво. Я сказала:

- Если вам так тяжело - не идите. Нельзя идти на террористический акт с раздвоением в душе".

Перед Верой Фигнер Савинков благоговел, даже несмотря на ее позже резко изменившееся к нему отношение - суровая ригористка Фигнер осудила Савинкова за его измену первой жене. И все же "Савинков был для меня человеком не как все. Он был загадочным и оригинальным, был типом совершенно новым в революции", - признавалась она16. Таким он был не только для нее, но и для многих представителей своего поколения.

Некую незавершенность в облике, а, следовательно, - и в действиях Савинкова подметил давно и хорошо знавший его A. M. Ремизов. "Не такие выигрывают, не такие и созидают. У Савинкова не было никакой подготовки, никаких познаний, нужных для "правителя государства". Вся жизнь ушла на организацию истреблений"17. Илья Эренбург познакомился с Савинковым в 1915 году. "Борис Викторович был хорошим рассказчиком; слушая его в первый раз, можно было подумать, что он остался боевиком-террористом". Но, как показалось Эренбургу, "на самом деле Савинков ни во что больше не верил"18. Эренбург назвал художественные творения В. Ропшина "весьма посредственными". Это, пожалуй, слишком уж безапелляционно. Да и отнюдь не писательское тщеславие, как верно отметил Степун, тянуло Савинкова к перу. Ему необходимо было переживать заново и осмысливать поступки, которые он совершал, и события, которые происходили в его жизни. Все это становилось канвой его художественных произведений.

Рассказ "На главной гауптвахте" - о севастопольском аресте в 1906 г., об ожидании смертной казни за преступление, не им даже совершенное, о неожиданно счастливом побеге - ярок и драматичен; его персонажи выписаны с любовью, ни тени сомнений или колебаний, ни намека на преступность террористических деяний перед законом здесь не найти19.

Не поэтому ли так обескуражила своими кощунственными для правоверных эсеров настроениями повесть В. Ропшина "Конь бледный"? Автор был угадан без труда и навлек на себя целую бурю упреков. Впрочем, "буря" эта захватила далеко не всех. К примеру, Егор Созонов, по "разработке" Савинкова убивший в 1904 г. Плеве и получивший вечную каторгу, отметил и высоко оценил правдивость автора в описании событий и в передаче мыслей и ощущений героев повести. Его мнение разделяли многие, хотя надо признать, что хулителей было значительно больше.

Представим себе, какие убийственные упреки и обвинения посыпались бы на голову знаменитого террориста от современных ему читателей, если бы он опубликовал продолжение "Коня Бледного", оставшееся в рукописи? Там вконец разочарованный Жорж тупо прозябает в эмиграции, прочие же эсеры-эмигранты настолько откровенно окарикатурены, что неловко читать. Хотел ли он кому-то отомстить (хотя бы словесно) за то, что его не поняли и, как революционера, не оценили? Стремился излить горечь от обмана и провокации и, в целом, горечь от поражения революции 1905-го? Может быть, и самого себя имел он в виду? Лишь один-единственный, покончивший жизнь самоубийством, Алеша симпатичен и морально чист...

Рукопись эта, созданная, вероятно, перед первой мировой войной, была обнаружена сравнительно недавно. В составе архива Виктора Викторовича Савинкова (младшего брата Бориса Викторовича) она была передана Российскому фонду культуры вдовой его сына - Татьяной Николаевной Савинковой-Дрейер20.

Однако, вернемся к роману "То, чего не было". К этому заголовку, в виду его явной полемичности, мог бы быть добавлен вопросительный знак: мол, разве это было не так? А если "не так", то почему? Но это-то как раз В. Ропшина и не волнует. Его волнуют переживания героев. А персонажи, к сожалению, несколько однообразны, как однообразен и дневниковый характер повествования, многословные полупустые (в целях ли конспирации?) разговоры, короткие, "рваные" фразы, спрятанные в подтекст умолчания. Этот стиль был высоко оценен Д. Мережковским и З. Гиппиус, главными вдохновителями и первыми апологетами художественного творчества В. Ропшина. Как и в "Коне Бледном", здесь царствует модный стиль декаданса. Стремительные динамичные диалоги и многозначительная недосказанность сопровождают столь же стремительно развивающиеся драматические события. Написано - по свежим следам, о том, чему свидетелями были современники. Критики, в том числе и эсеровские, изощрялись друг перед другом. "Заветы" (1912, N 8) опубликовали протест группы близких журналу лиц, которые утверждали, что роман (хотя были опубликованы только первые две его части) якобы дает повод для неверного истолкования революционных событий.

Не вдаваясь в обзор откликов широкой критики, ни, тем более, в полемику между самими критиками, обратим внимание на два письма, принадлежащие перу Г. В. Плеханова. Одно из них - "Открытое письмо" известному в России того времени литературному критику и публицисту В. П. Кранихфельду, который поместил в "Современном мире" (1912, кн. 10) свой нелестный отзыв о романе.

Возможно, Плеханов уделил слишком много внимания опровержению нелепых упреков автору в заимствованиях у Л. Н. Толстого, вплоть до прямых обвинений в плагиате (в этих опровержениях не было необходимости). Гораздо важнее в "Открытом письме" его вторая часть, посвященная тому, что есть в романе "То, чего не было". "Ропшин вовсе не заботился об интересе фабулы, сосредоточив свое внимание на внутренних переживаниях своих героев, - писал Плеханов. - Искренность Ропшина стоит вне всякого сомнения; его художественное дарование неоспоримо; недостатки изложения, причиненные огромным влиянием на него Толстого, с избытком выкупаются достоинствами художественного содержания"21.

Наиболее интересно сравнение героя романа Андрея Болотова с Гамлетом: налицо тот же самый разлад ума и воли. "По части гамлетизма Болотов мог бы дать довольно много очков вперед самому Гамлету", - заметил Плеханов. Явление это весьма редкое, даже исключительное для революционера, избравшего лозунг "В борьбе обретешь ты право свое!" В период деятельности "Земли и воли", как вспоминал автор письма, такого явления быть не могло. Тем не менее он не мог не признать, что "потребность в нравственном оправдании борьбы - нешуточное дело... Если в этой трагедии есть гибнущие, то нет виноватых... каждая сторона права по своему"22.

По прочтении всего романа Плеханов в 1913 г. написал и самому Савинкову. "Я был бы несправедлив, и даже, пожалуй, очень несправедлив, если бы упустил из виду психологическую сторону дела, - писал Плеханов. - На нее-то я и хочу обратить теперь внимание. Рассуждения Болотова очень слабы с точки зрения теории. Это не подлежит сомнению. Но если бы он был в тысячу раз более сильным теоретиком, то и тогда он, может быть, не избежал бы гамлетизма. Он находится в совершенно исключительном положении. Его взгляды привели его к убеждению в необходимости террора. А всякий удачный террористический акт имеет две стороны. Человек, его совершающий, во-первых, жертвует своей жизнью, а во-вторых, лишает жизни то лицо, против которого направлено террористическое покушение... Но когда действие совершено, когда пролита кровь, когда при этом страдают посторонние, ни в чем не повинные люди, тогда террорист видит обратную сторону медали... он видит, что не все - самопожертвование, в его уме возникли такие вопросы, которые показались ему теперь гораздо более трудными, нежели прежде. Это необходимо понять. Решая эти вопросы в совершенно исключительных обстоятельствах, Болотов делает теоретические ошибки, но в то же время он обнаруживает большую человечность своего характера. Это крайне важно. Я уверен, что те люди, которые отправили на тот свет Герценштейна (депутат Государственной думы, убитый черносотенцами. - Е. Ф.), не страдали гамлетизмом и не совершали тех теоретических ошибок, в которых я упрекаю Болотова. Они вообще, наверное, не имели болотовских переживаний"23.

Таково было мнение Плеханова. Далеко не все отнеслись к литературному творению Ропшина столь вдумчиво и благожелательно. Что же касается самого автора, то он безмолвствовал. "Собаки лают, а караван идет..."

Когда в 1917 г. ненадолго приехавший в Россию английский писатель (и разведчик) Сомерсет Моэм сказал ему, что террористический акт, должно быть, требует особого мужества, Савинков возразил: "Это такое же дело, как и всякое другое, к нему тоже привыкаешь"24. Вряд ли он при этом кокетничал или бравировал. Но чувство опасности наполняло его жизнь особым смыслом. Так же, как и дело, которому он служил, и сознание своей нужности и незаменимости.

Еще не были закончены "Воспоминания террориста", когда разразился скандал с разоблачением Азефа. Нежданно и страшно, как обвал в горах. Тот, кому Савинков безраздельно верил, которому подчинялся как опытному и умелому организатору, доверял как другу и чье мнение было для него почти всегда неоспоримым - вдруг оказался полицейским агентом. А сам он - игрушкой, послушной куклой в его руках.

Личность Азефа, его многолетняя и во многом, успешная деятельность на службе Департамента полиции и в то же время - во главе Боевой организации эсеров и поныне продолжает занимать умы. В "Воспоминаниях террориста" разоблачению Азефа посвящена последняя глава. Наиболее "протокольная" и слабая в литературном отношении.

"Воспоминания террориста", законченные в августе 1909 г., то есть по следам еще не остывших событий, вызвали немало нареканий, главным образом со стороны соратников-эсеров и людей им сочувствующих. И особенно тогда, когда они были опубликованы полностью - в 1918 году. Автора обвиняли в искажении фактов, во множестве неточностей - в угоду художественному вымыслу и определенному освещению собственной роли в ряде изображаемых сцен.

Более объективные суждения содержатся в статье эсера, публициста и историка, Е. Е. Колосова "Савинков как мемуарист". "В "Воспоминаниях террориста" описана Савинковым лучшая пора его жизни, - замечал он. - ...Хорошо, когда мемуарист мыслит образами, но если эти образы он склонен, благодаря живости своего воображения, отождествлять с действительностью, его правдивость подвергается большому искусу"25.

Основные упреки автору "Воспоминаний террориста" в этой и в ряде других статей обращены к трагической главе о разоблачении Азефа. Трагической - потому что для Савинкова вся эта история вылилась в катастрофический и необратимый надлом его убеждений и повлияла на все его дальнейшее существование. Если одна составляющая часть его личности самоотверженно отдавалась террору как наиболее действенной, по его убеждению, форме борьбы с деспотией (неважно какой - царской или, позже, большевистской), то вторая принадлежала литературе. В описании истории разоблачения Азефа в полной мере проявилась сложность и противоречивость Савинковекой натуры, несоответствие террористических деяний - его литературному творчеству.

Как и Виктор Чернов, он долго не мог поверить уже доказанным фактам, и они готовились судить разоблачителя, В. Л. Бурцева, за клевету. Вопреки воле большинства партийных судей Савинков настойчиво требовал немедленной казни провокатора. О его колебаниях свидетельствует совершенно нелогичное предложение Азефу - "подумать до завтра". Неужели он и Чернов одинаково понадеялись на честность так опорочившего себя человека и никак не могли предположить, что он просто-напросто сбежит?!

Как упоминалось, Савинков почти всегда находился в несогласии с членами ЦК партии эсеров - особенно когда дело касалось "террорной работы". Так было и до разоблачения Азефа, и, тем более, после, когда зашла речь о роспуске Боевой организации, а Савинков, наоборот, настаивал на необходимости ее возрождения и реабилитации в глазах революционной общественности.

На его инакомыслие и обособленность в партийной среде обратил внимание Р. А. Городницкий, определив и психологическую подоплеку этого явления: "Руководящие круги ПСР всегда весьма негативно реагировали на попытки Савинкова превозносить "до небес" террористическую практику. Савинков же, ценивший свое "ремесло" дороже жизни, в свою очередь воспринимал любую критику в адрес БО как поругание и оплевывание и своего прошлого, и прошлого своих товарищей по БО, память о которых была для него священной... Сам Савинков, неоднократно думавший о своей роли в ПСР, писал: "Не мне, изломанному и составленному из мозаичных кусков, мне, которого я и сам толком не понимаю, найти здесь любовь, теплоту и единомыслие""26.

Савинкова постоянно мучили сомнения в истинности выбранного им пути. Он "замечал и постоянно мысленно анализировал эти разъедающие свойства своего характера, своеобразную извращенность, заставляющую во всем сомневаться, и тогда одиночество и тоска с особой силой захватывали его. Единственный выход из этого положения Савинков видел в действии, в борьбе. Ему казалось, что именно действенная связь с товарищами поможет преодолеть внутренние мучения. Однако даже сам себе Савинков не мог ответить: "Куда поведет меня дальше моя мятежная звезда""27.

Савинкова, при всей его самодостаточности и независимости, конечно, угнетало то непонимание, с которым он постоянно сталкивался и которое порой переходило в открытую к нему вражду.

Трудно угадать, в какую бы сторону швырнула Савинкова его неугомонная, не выносящая бездеятельности, натура, если бы не началась мировая война. В 1909 - 1911 гг. он возглавил новую Боевую группу. Интересна его переписка с бывшей максималисткой Натальей Климовой, известной своим опубликованным "Письмом перед казнью". (Она же была одной из тех узниц Московской женской каторжной тюрьмы, которые 1 июля 1909 г. совершили беспрецедентный побег из заключения.)

Находясь в эмиграции, Климова подбирала для БО будущих боевиков, детально характеризуя каждого из них. В ее письмах и коротких записках отразились некоторые детали эмигрантской жизни Савинкова в этот период: его "монтекарловское чертобесие", дававшее ему некоторую передышку, точнее нервную разрядку. В письме из итальянского Кави в Париж Климова выразила радость по поводу того, что Савинков снова пишет. Судя по всему, речь шла именно о продолжении "Коня Бледного"28. Так или иначе - но ни "монтекарловское чертобесие", ни скачки, ни другие отвлечения никак не могли удовлетворить того, кого Альбер Камю точно назвал "L'homme revoke" - "человек мятежный"29.

Мировая война дала толчок к действию. Савинков стал корреспондентом вначале газеты "День", затем много писал для "Биржевых ведомостей" и других изданий. Он почти все время на передовой линии фронта, участвовал с французскими солдатами в сражении на Марне. Они обычно и являлись героями его корреспонденции. В основе коротких очерков - личные впечатления и наблюдения автора. Многие критики считали сборник "Во Франции во время войны" чуть ли не лучшим творением Савинкова. Сам он так не думал, наверное, потому, что бои, свидетелем которых он был, а в некоторых даже и участвовал, шли не в его родной стране и происходящее не было тем делом, которому он отдавал всю душу и саму жизнь.

Разумеется, самый сильный и невиданный доселе порыв к политической активности принес Февраль 1917-го. С группой эсеров Савинков в начале апреля появился во взбаламученной России. Вот где могут пригодиться его опыт, его способности организатора, его умение управлять людьми, подчинять их своей несгибаемой воле!

Но... К августу революционного года, после Государственного совещания в Москве, он видит и стремительно падающую популярность А. Ф. Керенского и непригодность генерала Л. Г. Корнилова к управлению ходом событий, а тем более - страной в случае установления военной диктатуры. И это - при искренней симпатии к ним обоим. В результате Савинков оказывается тесно и непоправимо запутанным в клубок неразрешимых политических противоречий.

В эти августовские дни он писал Гиппиус: "Я стою на распутье и не знаю - куда идти и куда понесет течение. Писать, конечно, буду, но не сейчас. Сейчас одно - молитва за Россию... "Свои" ли мы? Не знаю. Не уясняю. Я всей душой с Керенским... Окончить войну поражением - погибнуть. Не думаю ни о чем. Живу, т.е. работаю, как никогда не работал в жизни. Что будет - не хочу знать. Люблю Россию и потому делаю. Люблю революцию и потому делаю. По духу стал солдатом и ничего больше. Все, что не война, - едва ли не чужое. Тыл возмущает. Петроград издали вызывает тошноту" (имеется в виду засилье большевиков в Петросовете и их подрывная пропаганда в армии. - Е. Ф.)30.

То, что происходило в этот сложный период, нашло свое отражение в любопытных воспоминаниях Кароля Вендзягольского, который тогда был комиссаром Временного правительства в 8-й армии, в то время как Савинков был комиссаром соседней 7-й армии. Знакомы они были еще с 1907 г., когда Савинков предлагал польскому социалисту вступить в Боевую организацию, а теперь встретился с ним на фронте. Встречались они и позже - Вендзягольский был, пожалуй, последним человеком, с которым он встретился в Варшаве на вокзале перед своим роковым отъездом в советскую Россию в 1924 году.

Раздел мемуаров, посвященный Савинкову, был опубликован в США в 1962 - 1963 гг., в пяти номерах "Нового журнала". Мемуарист, правда, несколько идеализировал действительность, а в отношении Савинкова его сочинение представляет собой панегирик: "Имя Савинкова было символом долгой и отчаянной схватки не на жизнь, а на смерть революционного движения с царской самодержавной властью"31.

По предложению Вендзягольского прославленный революционер выступил перед офицерами и солдатами. "Тихим проникновенным голосом" Савинков говорил о необходимости борьбы с анархией в войсках, о спасении России и революции. Генерала Корнилова, в то время командующего Петроградским военным округом, он характеризовал как "искреннего демократа, не имеющего ничего общего ни с аристократической военной элитой, ни с дворцовой камарильей, ибо он крестьянский сын, отличающийся пытливым и ясным умом, горячим сердцем гражданина и железной волей полководца".

Кстати, именно Вендзягольский обратил внимание на происшедшую в Савинкове перемену, которая проявлялась в его речах и беседах в армейском комитете, в мимолетных его высказываниях. Перемена была в иной, чем прежде, оценке гражданской зрелости народной массы. Пришла пора отбросить революционный романтизм, заменив его революционным позитивизмом, свободным от охлократических предрассудков, говорил он. И действовал соответственно своим изменившимся воззрениям. Савинков стал теперь государственником и патриотом. Впрочем, мемуарист и раньше отмечал (в литературных творениях В. Ропшина) "неустойчивость его веры в непоколебимость революционных принципов и истин"32.

Нет, Савинков, конечно, не стал монархистом, но осознал необходимость твердой власти и поэтому настаивал на роспуске Петросовета, упразднении армейских комитетов, на изоляции и даже на объявлении вне закона партии большевиков и ее ЦК во главе с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Однако Керенский на его об этом записку ответил решительным отказом, а резкое, почти ультимативное, выступление Корнилова на Государственном совещании в Москве и вовсе вогнало в панику главу Временного правительства (не без влияния при этом "левых" деятелей Петросовета).

Поведение Керенского в эти опасные дни стало совершенно непредсказуемым, истеричным и переменчивым по отношению к главнокомандующему Корнилову, да и к Савинкову. Тот так и не смог разобраться в хитросплетениях потерявшего голову министра-председателя. Твердость характера и незыблемость убеждений генерала Корнилова не могли не импонировать Савинкову. Тем не менее он, как сторонник демократии, даже не допуская, что Корнилов может пойти против Временного правительства, все же и на этот маловероятный случай четко определил свою позицию: "Я, конечно, не останусь с Корниловым. Я в него без Керенского не верю", - говорил он33. Однако действия генерала, в конец дезориентированного Керенским, не соответствовали в этот острый момент развитию событий: Корнилов, вопреки договоренности с Савинковым, все-таки двинул на возбужденный слухами Петроград корпус генерала A. M. Крымова. Последовала трагическая развязка: выйдя из кабинета Керенского, Крымов застрелился. Был отдан приказ об аресте "изменника" Корнилова. Это был финал неудавшегося "мятежа".

Спустя несколько дней Керенский без объявления причин, по телефону сообщил Савинкову, что отстраняет его от всех должностей. Их после этого свидание, как со слов самого Савинкова свидетельствует Гиппиус, было "кратко и дико. Керенский его целовал, истеричничал, уверял, что "вполне ему доверяет...", но Савинков сдержанно ответил на это, что "он-то ему уже ни в чем не доверяет"". Гиппиус дала своеобразный портрет Савинкова того смутного периода: "Это чисто мужская натура до такой степени, что в нем для политика чересчур много прямой гордости и мало интриганства. Все исчезало, когда дело касалось дела"34.

Двусмысленное положение в этот сложный период усугублялось невразумительной позицией руководства партии эсеров - с бесконечным пустословием на митингах ("бормотанием" по выражению Савинкова) вместо решительных действий, с бесцельными зигзагами между Петросоветом и новым составом Временного правительства. В цитированном письме Гиппиус Савинков признавался: "Партия меня бойкотирует за "патриотизм", за Россию..." Тактика партии эсеров во главе с Черновым не соответствовала той компромиссной (и, вероятно, единственно возможной) позиции, которую пытался отстаивать Савинков. Как всегда, он наталкивался на непонимание и осуждение. Его доводы не доходили до разума ни левых эсеров, ни правых. Кончилось тем, что известного революционера с боевым прошлым обвинили в "корниловщине", в поддержке буржуазных элементов, стремлении прорваться к власти, в интриганстве и исключили из партии. Все это больно ранило его, такого, казалось бы, "твердокаменного" и презирающего руководящих "бормотальщиков".

Через несколько лет, в дневнике, который Савинков вел в камере лубянской тюрьмы, в который раз перебирая в памяти события своей многослойной жизни, он записал: "Я очень долго жил совсем дураком, не подозревая интриги. Теперь для меня ясно, что когда я был в Военном министерстве, интриговал Терещенко... интриговал Некрасов. А тогда я все принимал за чистую монету. Кончилось тем, что болван Керенский поверил, что интригую я, а не они. Поверил в это и Корнилов. А я был абсолютно честен по отношению к ним обоим. Даже не только честен, а упрямо и правдиво туп. Я думал тогда, что много людей думают не о себе, а о русском народе!" (Подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)35.

После Октябрьского переворота Савинков вслед за Керенским отправился в Гатчину, хотя уже знал настоящую цену бывшему кумиру Февраля и понимал, что вооруженная защита свергнутого Временного правительства обречена на поражение и бессмысленно рассчитывать на поддержку солдатской массы. И все же он не мог поступать иначе, ибо объявил войну большевикам - погубителям России.

21 ноября в "Русских ведомостях" появилась его статья "К выступлению большевиков". О гатчинских событиях он написал очень строго, почти протокольно, но с горчайшим подтекстом и разочарованием. Получив сообщение о том, что пятидневное восстание в Москве против узурпаторов власти разгромлено. Савинков поехал в Москву и создал "Союз защиты родины и свободы" с целью объединить представителей различных политических партий в противостоянии большевикам. На деле это "объединение" получилось непрочным.

Как всегда Савинков верил только в решительную вооруженную борьбу, только к ней стремился и взял в свои руки организацию восстаний в Ярославле, Рыбинске и Муроме, жестоко подавленных большевиками, затем побывал в Добровольческой армии. Как рядовой боец он участвовал в боях под Казанью в частях Народной армии под командованием полковника В. О. Каппеля. Но неудача следовала за неудачей, поражение за поражением. Казань сдана красным, правительство эсеров в Самаре (Комуч) - на ладан дышит. Да и Савинков для них - не самый желанный союзник. Куда метнуться? Где искать сторонников?

Тут, неожиданно - Париж, куда он отправился в качестве представителя военной миссии только что созданной в Уфе Директории. Однако события несутся галопом: во Францию он прибыл уже от имени правительства А. В. Колчака, совершившего 18 ноября 1918 г. "правый переворот", после чего в Сибири воцарилась военная диктатура с полным разгулом атаманщины, бесчинствами и произволом. А Савинков все еще верил, что успешное наступление белых принесет победу над большевиками. Но эта надежда оказалось химерой. "Борьба белых генералов на Дону и в Сибири с красными войсками ведется из рук вон плохо, не обещает быть понятой, одобренной и принятой широкими народными массами, как лишенная ясных и приемлемых для народа целей", - сказал он приехавшему в Париж из Польши Вендзягольскому.

А тот принес добрую весть: Юзеф Пилсудский предлагает ему приехать в Варшаву. Двух варшавян - главу независимой теперь Польши и Савинкова - связывает не только прошлое, но и единство политических взглядов. В 1905 г. Пилсудский возглавлял Боевую организацию Польской социалистической партии. И "Бабушка" Екатерина Брешковская говорила о нем, тогда как об убежденном социалисте, демократе и защитнике трудящихся масс. Теперь, по образному выражению Савинкова, "Пилсудский сошел с поезда социализма на станции Родина"36. Его только что возникшее независимое государство хотело бы вернуть некогда принадлежавшие ей, Польше, земли. Назревал конфликт, который вот-вот перерастет в военные действия. Неутомимый борец с большевизмом увидел новую перспективу здесь - в непосредственной близости от русской границы.

В Париже Савинков встречался с У. Черчиллем и Д. Ллойд Джорджем, с ЦК партии эсеров, с вождями партии кадетов, в частности с П. Н. Милюковым; была составлена программа действий. Речь шла и об установлении братских отношений с Польшей, и о создании в Варшаве Русского политического комитета во главе с Савинковым.

Итак, новый этап противостояния, может быть, последняя надежда. В Варшаве возобновилась деятельность "Союза защиты родины и свободы", издавалась газета "За свободу!", печатавшая пламенные передовицы Савинкова с призывами к антибольшевистской борьбе. А главное - формировалась Русская армия, набранная из интернированных солдат и офицеров войск Деникина и сражавшихся на польском фронте легионеров С. Н. Булак-Балаховича. Этот генерал объявил себя демократом и войско свое назвал народным и добровольческим.

На его счет Савинков не обольщался и в одном из разговоров с Пилсудским откровенно назвал Балаховича бандитом. Первый маршал Польши только рассмеялся в ответ: "Да, бандит... Мы об этом знаем. Но он воюет с большевиками..." И на страницах газеты "За свободу!" Савинков не раз повторял слова Пилсудского: "Хоть с самим чертом, но против большевиков!"37.

Позже - на первом допросе в ГПУ - бывший революционер с горечью заметил, что без опоры на иностранцев (поляков и французов) Русская армия не могла бы существовать, да и в ней самой все было далеко не так, как следовало бы. "Балахович, Пермикин и штаб Генеральский. Ссоры, интриги

Врангеля, воровство, "моя хата с краю", чиновничество и прочее, и прочее и прочее, и уже не на "верхах" только... В этой каше тонуло несколько честных и искренне убежденных людей. Все это было мне глубоко противно. Чтобы, по крайней мере, не обмануть тех, что верили мне, я записался к Балаховичу солдатом и ушел в поход. Моя совесть нашла успокоение: я делил участь простых людей".

Пришло ли "успокоение"? Вряд ли. Так же, как и потом - в партизанских отрядах "зеленого" движения. "В большинстве случаев вместо дисциплины была разнузданность, вместо идейной борьбы - бандитизм, вместо планомерных действий - разрозненные и потому ненужные выступления. Выходило так, что пытается синица море зажечь... Что оставалось делать? Использовать третью последнюю возможность борьбы - вернуться к подпольной работе. Я и вернулся"38.

Но... какая там "подпольная работа"! Тот же бандитизм, грабежи и погромы. Все та же неудовлетворенность и разочарование. Годы изнурительного противостояния большевикам и - одни неудачи. Война Польши с советской Россией закончилась мирным договором, по условиям которого подрывная деятельность в виде партизанских набегов в Россию с польской территории теперь не допускалась. Савинков и некоторые другие члены Политического комитета были вынуждены по полицейскому приказу покинуть Варшаву. Вендзягольский вспоминал прощальную речь Савинкова в Польском сейме, которая "тронула простотой нужных слов и глубокой драмой людей, униженных в минуту крушения"39.

Мнение ряда зарубежных, советских и нынешних историков о властолюбии Савинкова - несправедливо и предвзято. Стоит обратиться к суждению о нем такого проницательного человека и изощренного политика, как Уинстон Черчилль: "В первую половину своей жизни он вел борьбу, часто в одиночестве, против императорской короны России. Во вторую половину своей жизни он сражался, опять нередко один, против большевистской революции. И царь, и Ленин были в его глазах одним и тем же - тиранами, оба хотели преградить дорогу свободному развитию России", - утверждал Черчилль. В более свободной, демократической стране "перед ним были бы открыты сто разных поприщ. Но случилось так, что со своим умом, со своей силой воли он родился в России... Несмотря на несчастья, им испытанные, опасности, им преодоленные, преступления, им совершенные, он выказал мудрость государственного человека, талант полководца, храбрость героя и стойкость мученика"40.

Из Польши Савинков вынужден уехать и в глубине души был этому рад. Он выдохся и устал. Неутешительные итоги минувших лет выливаются на страницы последнего его романа (1923 г.) "Конь вороной" - под впечатлением пережитого при походе на Мозырь с войском Балаховича. ""Не убий!"... Когда-то эти слова пронзили меня копьем... - размышляет в тоске и кошмаре герой романа. - Теперь они мне кажутся ложью. "Не убий!", но все убивают вокруг. Льется "клюквенный сок", затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает... Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях Завета?.. Какой кощунственный балаган!" И далее: "Я раскрываю Евангелие: "И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины"... Где наше воплощенное слово? Где наша истина, наша Божья благодать?.. Москва поругана и растоптана каблуком. Что мы дадим взамен? Иное, худшее поругание и такой же солдатский каблук?"41

"Конь вороной" - это панихида, реквием по Белому движению. Тут явно ощутим очередной надлом души непримиримого оппозиционера и ярого антибольшевика. Его мучают не просто сомнения, а жестокие в своей безысходности мысли: так ли жил, так ли действовал, верна ли была сама затеянная им борьба? Не щадя себя, он анализирует неудачи, провалы и промахи. И уже почти видит основную их причину: в массе своей простые жители России не верили ни белым, ни красным, ни "зеленым", но красные все-таки были ближе. Тем более, что в 1921 г. - после крестьянского восстания в Тамбовской губернии, страшного голода, мятежа в Кронштадте, был объявлен НЭП - исчезли грабительские продотряды, открылись, пусть и не очень широкие, шлюзы для мелких собственников и торговли и, вообще, стало как-то легче дышать. Советский режим укреплялся, и вместе с ним крепла вера в него среди населения России. Никто ведь не подозревал того, что грядут страшные годы массового террора. Не подозревал и Савинков, уже готовый было публично признать свое поражение и объявить, что прекращает борьбу.

Но... тут в Париж стали наезжать люди из России, знакомые и незнакомые. И сообщали нечто поразительное, уже и неожидаемое: в Москве возник и действует, считая себя частью савинковского "Народного союза защиты родины и свободы", антибольшевистская организация. Действует пока еще робко, не хватает опыта, не хватает умелого и энергичного руководителя. Короче говоря - не хватает Савинкова. Он, единственный, может возглавить боевую группу "Либеральные демократы". Чаще других приезжал Андрей Павлович. Поначалу его рассказы - о неизменном росте организации, о ее финансовых возможностях и о ее планах, не вызывали полного доверия, настораживало и то, как легко и часто посланец из Москвы проходил через советско-польскую границу. Но недоверие постепенно таяло, тем более что сношения советской России со странами европейского зарубежья к 1923 г. стали вообще более свободными. А, кроме того, уж очень хотелось верить...

Савинков испытал прилив энергии - он востребован! Он может действовать, а не прозябать на чужбине. Родина звала, и притягивала, и давала силы, подобно тому как Антей черпал силы прикосновением к земле. Даже если 20, даже если всего 10 процентов правды содержится в том, о чем сообщали новые московские "друзья", он должен во всем убедиться самолично. Значит, надо, непременно надо ехать в Россию!

Его предостерегали. "С тяжелым сердцем думаю о Вашем намерении, - писал из Нью-Йорка 9 июня 1924 г. Рейли. - Я отлично понимаю, что помимо всяких "рациональных" соображений есть еще более важное, душевное состояние - невмоготу больше, и верьте, что душевное состояние это я давно с Вами разделяю, но что касается Вас, страшно, чтобы сволочи получили лишний триумф"42.

Дмитрий Философов, друг, соратник, редактор газеты "За свободу!" утверждал, что Советы просто хотят заполучить еще одного заложника. 22 июля он писал: "Имея воображение, я уже сейчас переживаю то ужасное состояние, в котором я буду после Вашего отъезда". Но из его письма становится ясно, что "внуки" (так называет он приезжающих из России) сумели и ему внушить доверие: "Внуки берут на себя громадную ответственность, и я считаю, что здесь нужно им абсолютно подчиниться"43. С этим не согласен был писатель Михаил Арцыбашев: "К Вам поехал Андрей Павлович... - писал он 25 апреля. - Не садок ли для эмигрантской рыбки хотят создать московские "друзья"? Недаром же так усиленно приглашают приехать именитых гостей из Парижа. А на вопрос - для чего, ответа определенного добиться не удалось. Знаю, что предупреждать Вас - без надобности, но, все же, будьте осторожны. Нам тут все это не очень понравилось"44. Арцыбашев жил в Варшаве и сотрудничал в газете "За свободу!". Он за несколько месяцев перед тем приехал в Польшу из советской России и был хорошо осведомлен о том, что на самом деле творится в "царстве" большевиков и о чем умалчивала приходившая оттуда пресса.

Некогда осторожный и предусмотрительный Савинков не склонен был прислушиваться к предостережениям. 5 мая он ответил Арцыбашеву: "К Андрею Павловичу и его друзьям я отношусь менее скептически, чем Вы. Поживем - увидим. Пока от них плохого ничего нет, а есть только хорошее"45.

Серьезные сомнения выразили и другие близкие люди и, прежде всего - сестра Вера Викторовна и ее муж Александр Геннадьевич Мягков, жившие в Праге.

Савинков же все больше проникался доверием к новым "друзьям". Да и как же иначе, если в ЦК "Либеральных демократов" состоят хорошо известные давние соратники: бывший его адъютант Леонид Шешеня и проверенный член "НСЗРиС" И. Т. Фомичев. Беспокоило Савинкова лишь отсутствие вестей от Сержа, Сергея Павловского, которого он еще в сентябре 1923 г. - при первых же известиях о существовании в советской России антибольшевистской организации, отправил из Парижа на разведку и для добывания денежных средств прежним испытанным методом - "эксами". Сержу он доверял беспредельно, так как видел его в деле во время русско-польской войны. Поэтому и собирался в Россию только с условием, если с ним будет верный Серж.

Вначале апреля 1924 г. от Павловского из Москвы наконец-то пришло подробное послание. Савинков опять и очень настойчиво зовет его приехать в Париж, но ответа нет. Только в середине июля пришло письмо; Павловский извещал, что приехать не может, ибо прикован к постели - был ранен во время последнего "экса". "Все это очень печально, - пишет он, - так как не дает возможности ехать к Вам. Во всяком случае, И. Т. [Фомичев] и А[ндрей] Щавлович Федоров] передадут Вам это все на словах, и, я думаю, они все сделают без меня так же, как и я. В осторожности, умении А. П. я уверен так же, как и в себе, так что Вы от этой случайной замены ничего не потеряете". И снова - о том, что организации "нужен мудрый руководитель" и что "для дела Ваш приезд необходим".

Решение принято. Перед отъездом в Россию Савинков вызвал в Париж из Праги сестру, чтобы передать ей свой архив, завещание и сделать на всякий случай необходимые распоряжения.

Выехали впятером. Савинкова в его опасном, что ни говори, вояже, сопровождали Александр Аркадьевич и Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь, верные и испытанные друзья, которые были с ним во многих опасных переделках в гражданскую войну. Были в Варшаве и Париже, и теперь, так же как и он сам, не сомневались, в отличие от боязливого Философова, в том, что в Россию надо ехать обязательно. Едут с ними и Иван Терентьевич Фомичев и Андрей Павлович.

В Варшаве долго не задержались: не до встреч, не до разговоров и "обсуждений". Пришла пора действовать. На следующий день выехали в Вильно. На границе в лесу их встретил новый персонаж - "друг Сергея Павловского - Васильев", так представляет его "Андрей Петрович", еще один недавно появившийся участник операции. Границу преодолели на удивление гладко. Пришлось, правда, отдать револьверы. Хотя это и понятно: если вдруг их задержат на советской территории, то оружие - это прямая улика. Забыл старый конспиратор условия подпольной работы...

В Минске их ждала подготовленная квартира. Организуется завтрак. Почему-то нет за столом Фомичева, но верный Андрей Павлович, уже, оказывается, купивший железнодорожные билеты на Москву, объясняет: Фомичев и Шешеня ждут в гостинице и присоединятся на вокзале. Андрей Павлович, как всегда, рядом. И "друг Сергея" Васильев - тут же, за столом. Хозяин квартиры приносит большую, ароматную яичницу, ставит на стол.

И тут вдруг с шумом распахиваются двери и комната наполняется вооруженными людьми в красноармейской форме. С ними "Андрей Петрович".

- Ни с места! Вы арестованы!

Так вот оно что - обыкновенная ловушка.

- Чисто сделано! - невозмутимо произносит Савинков. - Разрешите продолжать завтрак?

Одному Богу известно - какой ценой дается ему эта невозмутимость... Сцена ареста описана в Дневнике, который по просьбе Савинкова вела на Лубянке Л. Е. Дикгоф-Деренталь46.

В поезде его разобрал смех - горький, неудержимый истерический смех: так все просто, как некогда при разоблачении Азефа. Опять он, Савинков, - игрушка, кукла-бибабо в чужих руках, в нелепом представлении на кукольной сцене. Все - обман. Никакой организации "Либеральные демократы", никакого "НСЗРиС" не существует. Фомичев, Шешеня, Павловский - его предали. Вероятно, они тоже арестованы. Савинков еще не знал о том, что все трое "сломались" на первых же допросах в ГПУ и что все многостраничные отчеты Сержа "о проделанной работе", доставленные "верным" А. П. в Париж, написаны им в тюрьме.

Сразу же раскрываются псевдонимы: "Андрей Павлович" - чекист Федоров, "Андрей Петрович" - уполномоченный ГПУ по Западному краю Крикман, "Васильев, друг Сергея" - чекист Пузицкий... и так далее. Целая толпа чекистов и подставных лиц. Ну, не смешно ли?! И он - уже не борец, не революционер, умный прозорливый и отчаянный, а лишь жалкая жертва, измятый тряпочный паяц в этом жутком театре абсурда. Рухнул театр и льется клюквенный сок... - сам в свое время использовал эту блоковскую метафору в "Коне вороном".

8 камеру Лубянской тюрьмы заключен уже другой Борис Савинков. Он побежден и сломлен. Если что пока и держит его на этой земле, так это жгучее желание узнать и своими глазами увидеть - какой теперь стала Россия и с кем все-таки ее народ? Чекист Пузицкий говорит, что если бы о нем, Савинкове, спросили рабочих и крестьян, то они сто-двести раз обеими руками проголосовали бы за казнь врага советской власти. Значит он - враг и шел против народа? Он, который с 16-ти лет боролся за его свободу... Непостижимо!

События разворачиваются стремительно: допросы, суд, приговор, замена расстрела десятилетним заключением - все это весьма подробно изложено, как в тогдашней прессе, так и в более поздних исторических сочинениях. С потрясающей оперативностью, той же ранней осенью 1924 г. выходит в свет тиражом в 8 тыс. экз. полная стенограмма "Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР". С приложением, в которое входит и статья подсудимого "Почему я признал советскую власть?", даже с факсимильным оттиском рукописи, чтобы никто не заподозрил подделки47. Прекрасный агитационный материал! Особенно для зарубежья.

lawsuit_against_b_v_savinkov.thumb.jpg.0

9 сентября в Варшаву, Париж и Прагу прибыли советские газеты со стенограммой суда и текстом "Признания" Савинкова. Эти и другие сенсационные материалы немедленно появились в прессе. На факте признания советской власти непримиримым антибольшевиком и на реакции в среде эмигрантов стоит остановиться. Потому что одно дело - иметь мужество объявить себя побежденным и совсем другое дело - открыто заявить о том, что правы те, с кем так ожесточенно боролся, то есть признать советскую власть. Да, это совсем не одно и то же. Савинков сам предельно четко определил эту разницу в Открытом письме Бурцеву48.

Суждения, особенно за рубежом, были ошеломляюще грубыми и несправедливыми. Не раздумывая, вчерашние друзья и сторонники осуждали только его поступок, сидя при этом в безопасном далеке.

Из лубянского заточения Савинков послал письмо доктору Д. С. Пасманику, совсем не "партийному", а просто доброму знакомому. С ним Савинков беседовал в Париже накануне своего отъезда в Россию. В послании остро ощущается душевная боль обескураженного случившимся, потерявшего опору человека. В ответ в газете "За свободу!" 7 октября появилась умная и сдержанная статья Пасманика "Савинковская легенда", в которой приведены такие, прозвучавшие в последней их беседе, слова Савинкова: "В одном отношении я сменил вехи... Я перестал быть социалистом. Мой идеал - крестьянская, частновладельческая, демократическая Россия". Говорится в статье и о том, что накануне отъезда Савинков беседовал с Бурцевым: "И тогда речь шла о борьбе, а в случае неудачи - о смерти как символе борьбы с большевиками". Что же это, обман? - спрашивает автор статьи и резюмирует: "Если он кого-либо обманул, то лишь самого себя... В этом разгадка... ибо, что бы ни говорили его нынешние противники, мы присутствуем не при пошлом фарсе, а при тяжкой трагедии"49.

Среди немногих, кто удержался от осуждения "отступника", были сестра Вера, "милая Руся", как он называл ее, и муж ее А. Г. Мягков. Они не усомнились в искренности Савинкова, понимали и принимали его таким каков он есть, и до самого конца отстаивали его честь и его право быть самим собой. Статья Мягкова, опубликованная после гибели Савинкова в "Последних новостях" под названием "Нужна правда"50 и затем покаянно перепечатанная газетой "За свободу!", была нацелена на то, чтобы окончательно и бесповоротно отвергнуть разнузданную ложь и развязанную Философовым и др. травлю.

Не эта ли травля явилась одним из звеньев в тяжелой цепи событий, приведших к трагической развязке? Потому что именно Философов, который сам же пересылал письма московских "друзей" и направил в Париж чекиста А. П., то есть он, осведомленный более других и, в конце концов, даже благословивший Савинкова на поездку в Россию, именно он, как редактор газеты "За свободу!", поместил на ее первой полосе убийственную передовицу "Предатели", в которой совершенно бездоказательно утверждается, что имел место предварительный сговор с большевиками. "Никакой трагедии нет, есть пошлый и мерзкий фарс. Савинков и другие не были арестованы... не подвергались вообще никаким опасностям... Единственная граница, которую они перебежали, это - граница чести и совести". В этом же номере помещен и "Ответ Б. В. Савинкову" за подписью недавнего друга и единомышленника51.

Налицо - явный "перехлест" ошарашенного и не очень умного человека, не давшего себе труда взвесить те слова, что выводило его торопливое перо. Уж Философов-то знал, на что способен, а на что - никак не способен Савинков.

С Философовым, кстати, согласились далеко не все, но клевета и предвзятость сделали в эмигрантской среде свое черное дело. Поспешил с осуждением даже Бурцев. Не потрудился задуматься над тем, что произошло в России с бывшим революционером, даже верный соратник, родной брат Виктор. Между ними, впрочем, полного понимания не было никогда. "Ты не замечаешь вокруг себя людей", - упрекнул однажды младший брат. "Как ты сам когда-то сказал, да я это и без того знаю... дружбы между нами нет и не было"52.

Как личное горе воспринял арест, а затем "измену" близкого друга Рейли, с которым Савинков бывал откровенен и с мнением которого считался. Рейли на подробное письмо Савинкова после суда и признания советской власти, так же, как и брат Виктор, просто не ответил. А в письмах Вере и Александру Мягковым высказался прямо и непримиримо, хотя признавал, что "иначе он (то есть Савинков. - Е. Ф.) не мог поступить ни с точки зрения политической, ни по его психологическому состоянию". Но "после ареста, - писал Рейли 21 сентября, - уже начинается все то ужасное и непростительное, что мы знаем"53.

Реакция Арцыбашева, написавшего в газете "За свободу!" резкую статью, была все же более человечной по сравнению с позицией Философова. В письме другому писателю-эмигранту А. В. Афиногенову 9 сентября он так комментировал сведения о признании Савинковым советской власти: "Это не предательство, а трагедия... в общих чертах (сопоставляя все факты) дело представляется в таком виде: давно задуманная большевиками провокация с целью захвата Савинкова как единственного способного на активный удар врага совпала с тяжким душевным состоянием его" (курсив - автора письма. - Е. Ф.). Несколько позже Арцыбашев дал суровую отповедь прыткому журналисту А. Яблоновскому, который в берлинской газете "Руль" опубликовал издевательский фельетон "Дело Савинкова" и не постеснялся употребить сравнение "Хлестаков от революции"54.

Взвешенно отозвалась на случившееся газета "Последние новости". Оценивая неожиданный отъезд Савинкова в советскую Россию и все последующее, Милюков призывал быть "как можно ближе к объяснению, которое дал на суде сам Савинков... О том же думал не один Савинков, когда стало ясно, что Белая идеология развалилась", - честно признал он55.

Савинков болезненно воспринимал возводимые на него поклепы. Через верную Русю он отправлял бывшим друзьям письма, полные обиды и горечи. Его опять не поняли! А ведь он не только не подставил под удар никого из своих прежних единомышленников, но и был искренен, как в своей речи на суде, так и в тех объяснениях своего поступка в письмах близким ему людям. Не очень верится в то, что призывы последовать его примеру писались под давлением окружавших его плотным кольцом чекистов. Хотя кто знает - насколько окончательным и необратимым был этот последний слом его души, его психики?...

Кое-что можно понять из Дневника, который Савинков вел в заключении, но очень немногое. Он не был полностью информирован, так как эмигрантскую прессу ему доставляли нерегулярно и выборочно. Поэтому, должно быть, в своей большой обиде на Философова и Арцыбашева он напрасно поставил их на одну доску. "У Арцыбашева и у Философова нет ни веры, ни твердого убеждения. И тот и другой прожили безжертвенно свою жизнь", - записано 10 апреля 1925 года. И в конце той же записи Савинков добавил: "Я тоже запутался черт знает где. Сколько крови и слез понадобилось, чтобы я выпутался из этой паутины. Опять - дворянин, интеллигент, бунчужный полковник. А Философовы обвиняют меня в "предательстве", и Куприн распинает меня"56.

Вливая в общий хор и свой голос, А. И. Куприн посвятил Савинкову две статьи. В первой из них, несмотря на заголовок "Выползень" - особого "распинания" нет. Еще менее "злобная" вторая статья - "Межевой знак", опубликованная после гибели Савинкова. В ней обращает на себя внимание такая ключевая фраза: "Для нас самое важное - то, что вместе со смертью Савинкова умер и навсегда отошел в прошлое героический период революции. Тут межа, на которой память о талантливом и необычайном человеке стоит высоким трагическим символом"57. Но этих слов деятель героического периода уже не услышал.

В последние дни он все более погружался в тяжелую депрессию, пытаясь осознать - что же с ним произошло. 14 апреля он не без горькой иронии резюмировал: "Ан[дрей] Пав[лович], вероятно, думает, что "поймал" меня, Арцыбашев думает, что это - "двойная игра". Философов думает - "предатель". А на самом деле все проще. Я не мог дольше жить за границей. Не мог, потому что днем и ночью тосковал по России. Не мог, потому что в глубине души изверился не только в возможности, но и в правоте борьбы... Не мог еще потому, что хотелось писать, а за границей что же напишешь? Словом надо было ехать в Россию. Если бы я наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Почему я признал Советы? Потому, что я русский" (подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)58.

Советская пресса в это время обходилась без комментариев, только официальными сообщениями. Лишь потом, когда Савинкова не стало, появились объяснения, пространные статьи А. В. Луначарского, К. Б. Радека и других. Деятели же ЧК - ГПУ вовсе не склонны были предавать гласности свою "работу", поэтому не слишком благосклонно отнеслись к посещению именитого заключенного иностранными журналистами. Вначале все шло гладко, но как только один из иностранцев задал вопрос о применении пыток в ОГПУ и Савинков как-то уклончиво ответил: "Если говорить обо мне, то эти слухи неверны", ответственный работник ИНО ГПУ М. А. Трилиссер, сопровождавший журналистов, постарался прервать встречу. "Савинков, - по наблюдению журналиста, - резко побледнел и замолчал, а на его лице появилась натянутая улыбка"59.

Нелегко жилось ему в лубянском заточении, несмотря на созданные удобства, прогулки за город, разрешенные свидания с близким человеком - Л. Е. Дикгоф-Деренталь. В эти немногие месяцы он писал - в основном письма, но и рассказы тоже, ясно понимая, что все это - не то и не то. Он не умел творить по принуждению, даже если принуждал себя сам. Удался, пожалуй, только фельетон "В. М. Чернов" - издевательский и злой, этакая сатира на теоретика и вождя эсеровской партии. А впрочем, и на самого себя тоже: кому верил, за кем шел? Отвергнуто и осмеяно собственное прошлое, куда уж дальше!.. Может быть, это и явилось одной из причин того, что завершилось трагедией 7 мая 1925 года?

Разумеется, бросок вниз головой из окна пятого этажа кабинета N 192 Лубянки был самоубийством, что бы ни утверждала эмигрантская пресса. Соредактор газеты "За свободу!" В. В. Португалов в передовице майского номера за 1925 год высказывал сомнение в добровольном уходе Савинкова из жизни - его, мол, "просто прикончили в подвалах Лубянки". Однако допуская все-таки, что, возможно, имело место самоубийство, Португалов завершает свою статью такими словами: "И если нашей эмиграции придется произвести пересмотр своего отношения к личности Бориса Савинкова, то своей политической позиции ей пересматривать не придется".

В те дни написано было и напечатано немало нелепых домыслов. Даже "Последние новости" поместили какое-то невразумительное сообщение о застрелившемся в московской пивной бывшем чекисте Вейде, который якобы в пьяном виде хвастался тем, что сам влил яд в кипяток для Савинкова, а потом другой чекист Егоров выкинул труп за окно. К чести "Последних новостей" надо упомянуть о редакционной статье, напечатанной 14 мая 1925 г. (автор ее, судя по всему, сам Милюков). Статья написана объективно, очень уважительно и со знанием дела60.

Как бы там ни было, Борис Савинков сохранился в исторической памяти всей своей феноменально яркой, жестокой и противоречивой судьбой и гибелью. Сохранился, как и жил, непонятым до конца, как тунгусский метеорит.

Какими бы предубеждениями ни руководствоваться, оценивая личность Савинкова, нельзя отрицать основного - он жил Россией, ее интересами, ее болью. Где бы он ни находился - в подполье ли при царизме, в эмиграции, в метаниях ли периода гражданской войны или в большевистской тюрьме - он оставался верен себе и доказал это всей своей жизнью, запутанной и дающей богатую пищу легендам, домыслам и обвинениям - в авантюризме, в жестокой игре чужими жизнями, в организации политических убийств, наконец. Но он оказался способен объективно оценить свою деятельность, не оправдывая себя, и раскаяться в собственных прегрешениях и заблуждениях.

Он действовал согласно своим убеждениям и умел идти до конца, до последнего предела, не теряя надежды и не останавливаясь перед преградами, если видел ясную цель, какова бы она ни была с точки зрения потомков. То есть - с нашей с вами точки зрения...

Примечания

Автор выражает глубокую благодарность работникам ГАРФ и директору Архива С. В. Мироненко, а также кандидатам исторических наук Г. С. Кану и Р. А. Городницкому за помощь, оказанную при создании очерка.

1. БЕМ А. Правда о прошлом. - Молва (Варшава), N 189, 20.VIII.1933.

2. Заря, 1902, N 3.

3. Курьер, N 245, 5.IX.1902.

4. САВИНКОВ Б. Избранное. Л. 1990, с. 309 - 374.

5. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста. Л. 1990, с. 271.

6. СТЕПУН Ф. А. Бывшее и несбывшееся. М. -СПб. 1995, с. 365.

7. Там же, с. 368.

8. Там же, с. 369.

9. Там же, с. 370.

10. Знамя труда, 1907, N 8, 10; Былое, 1908, N 7; 1909, N 9 - 10; 1917, N 1 - 3; 1918, N 1 - 3, 12.

11. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 104.

12. Там же, с. 104 - 106.

13. Борис Савинков на Лубянке. Документы. М. 2001, с. 189.

14. РОПШИН В. То, чего не было. М. 1990, с. 78 - 84, 97.

15. ФИГНЕР В. И. Избр. произведения в 3-х томах. Т. 3. М. 1933, с. 149.

16. Там же, с. 151.

17. РЕМИЗОВ А. Собр. соч. Т. 8. М. 2000, с. 500.

18. ЭРЕНБУРГ И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М. 1990, с. 194.

19. Русское богатство, 1907, N 4.

20. Знамя, 1994, N 5, с. 152 - 167.

21. ПЛЕХАНОВ Г. В. О том, что есть в романе "То, чего не было". В кн.: РОПШИН В. То, чего не было, с. 387, 389.

22. Там же, с. 290 - 292.

23. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5831, оп. 1, д. 296, л. 5, 7.

24. МОЭМ С. Записные книжки. М. 1999, с. 188.

25. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 388 - 440 (Приложение). Статья Колосова опубликована в журнале "Каторга и ссылка" (1928, N 3 - 5) под псевдонимом М. Горбунов.

26. ГОРОДНИЦКИЙ Р. А. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901 - 1911 гг. М. 1998, с. 188.

27. Там же, с. 188 - 189.

28. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 90, л. 6 - 7.

29. ГУЛЬ Р. Азеф. М. 1990, с. 8.

30. Звенья. Кн. 2. М. - СПб. 1992, с. 136.

31. Новый журнал, 1962, N 68, с. 192. Кароль Вендзягольский (1885 - после 1965, Бразилия), эсер, соратник Савинкова.

32. Там же, с. 193 - 195.

33. ГИППИУС 3. Дневники, воспоминания, мемуары. Минск. 2004, с. 191.

34. Там же, с. 193; Звенья. Кн. 2, с. 55.

35. Борис Савинков на Лубянке, с. 191.

36. Новый журнал, 1963, N 71, с. 139, 147.

37. Там же, с. 154.

38. Борис Савинков на Лубянке, с. 66.

39. Новый журнал, 1963, N 72, с. 197.

40. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Борис Савинков. - Звезда, 1995, N 11, с. 119.

41. РОПШИН В. Конь Вороной. Избр. Л. 1990, с. 386, 391 - 392.

42. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 170, л. 78об. 43. Там же, д. 204, л. 127, 127об., 130.

44. De visu, 1993, N 4, с. 49.

45. Борис Савинков на Лубянке, с. 357.

46. Там же, с. 361, 200.

47. Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР. М. 1924, с. 99 - 108, 116 - 118, 132 - 137.

48. Борис Савинков на Лубянке, с. 108.

49. За свободу! 7.Х.1924, N 289.

50. Последние новости, 13.VI. 1925, N 1575.

51. За свободу! 17.IX.1924, N 249.

52. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 177, л. 25.

53. Там же, ф. 6756, оп. 1, д. 18, л. 30, 80.

54. Минувшее. Кн. 22. СПб. 1997, с. 407; За свободу!, 11.IХ.1924, N 243.

55. Новая аватара Савинкова. - Последние новости, 5.IХ.1924, N 1336.

56. Борис Савинков на Лубянке, с. 179 - 180.

57. КУПРИН А. И. Голос оттуда. М. 1999, с. 133 - 138, 482.

58. Борис Савинков на Лубянке, с. 181 - 182.

59. Там же, с. 40.

60. Конец Савинкова. - Последние новости, 14.V.1925, N 1550.

Изменено пользователем Saygo



Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Смерть Барак-хана: опыт реконструкции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Смерть Барак-хана: опыт реконструкции // Проблемы этнической истории тюркского населения Западной Сибири: сборник научных трудов. - Астана: Изд-во "Мастер ПО", 2012. - С. 225-236.
    • Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана // XIV Сулеймановские чтения: материалы Всероссийской научно-практической конференции (Тюмень, 13-14 мая 2011 года) / А. П. Ярков [отв. ред.]. – Тюмень, Универсальная Тирография «Альфа Принт», 2011. – С. 72-77.
    • Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е - начало 1490-х гг.
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е – начало 1490-х гг. // Средневековые тюрко-татарские государства. Сборник статей. Выпуск 2. - Казань: Из-до "Ихлас", 2010. - С. 266-274.
    • Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский
      Автор: Saygo
      Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.
      В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

      Александр Петрович Извольский

      Маргарита Карловна Извольская

      Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола
      Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.
      Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.
      Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.
      Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.
      По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.
      Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.
      Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.
      Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.
      Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.
      Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.
      Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.
      В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.
      Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.
      В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.
      Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.
      В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.
      Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.
      Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.
      Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.
      В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.
      Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.
      Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.
      Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.
      Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.
      К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.
      На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.
      Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.
      С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.
      В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.
      Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.
      Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.
      Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.
      Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.
      Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.
      В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.
      Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.
      В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.
      На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84
      В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.
      Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.
      План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.
      Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.
      Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.
      В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.
      Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.
      Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.
      В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.
      В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.
      Примечания
      1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.
      2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.
      3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.
      4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.
      5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.
      6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.
      7. Там же, с. 96.
      8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.
      9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.
      10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.
      11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.
      13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.
      14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.
      15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.
      16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.
      17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.
      18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).
      19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.
      20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.
      21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.
      22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.
      23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.
      24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.
      25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.
      26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.
      27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.
      28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.
      29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.
      30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.
      31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.
      32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.
      33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.
      34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.
      35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.
      36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).
      37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.
      38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.
      39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.
      40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.
      41. Там же, с. 13, 53 - 55.
      42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.
      43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.
      44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.
      45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.
      46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.
      47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.
      48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.
      49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.
      50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.
      51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.
      52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.
      53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.
      54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.
      55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.
      56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.
      57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.
      58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.
      60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.
      61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.
      62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.
      63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.
      64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.
      65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.
      66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.
      68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.
      69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.
      70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.
      71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.
      72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.
      73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.
      74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.
      75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.
      76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.
      77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.
      78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.
      79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.
      80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.
      81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.
      82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.
      83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.
      84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.
      85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.
      86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.
      87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.
      88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.
      89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.
      90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.
      91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.
      92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.
      93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.
      94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.
      95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.
      96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.
      97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.
      98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.
      99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.
      100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.