Головко А. Б. Христианизация восточнославянского общества и внешняя политика Древней Руси в IX - первой трети XIII века

   (0 отзывов)

Saygo

Головко А. Б. Христианизация восточнославянского общества и внешняя политика Древней Руси в IX - первой трети XIII века // Вопросы истории. - 1988. - № 9. - С. 59-71.

Хотя появление и распространение новой религии на Руси и было результатом внутреннего развития восточнославянского общества, сама она возникла не на местной почве, а была привнесена извне, в процессе взаимодействия Руси с окружающим миром. Проникновение христианства, а затем его принятие в качестве государственной религии, становление церковной системы древнерусского государства отразились на практике его международных отношений, на характере дипломатической службы. В этой большой теме представляются важными для рассмотрения следующие проблемы: а) контакты этого государства со странами, придерживающимися сходного с восточными славянами христианства греческого толка, прежде всего с Византийской империей; б) взаимосвязи Руси с государствами Западной и Центральной Европы, которые входили в сферу религиозного подчинения римской курии; в) воздействие восточнославянского общества и Древнерусского государства на нехристианские страны и народы, прежде всего на непосредственных соседей.

В настоящее время трудно конкретно установить, когда славяне Восточной Европы узнали, что такое христианство, но можно предположить, что это знакомство произошло в ходе походов антских дружин на Византию в V - VI вв., контактов славян с населением Крыма, где христианская религия получила распространение еще в IV - VII веках. Однако находящиеся на стадии военной демократии в середине I тыс. славяне Восточной Европы еще не испытывали потребности в восприятии нового, незнакомого им вероисповедания, а христианские церковные организации тех районов, где побывали во время войн антские дружины, не могли оказать - в силу эпизодичности контактов - влияния, достаточного для обращения в свою веру нападавших.

Первые изменения в духовно-идеологической сфере восточнославянского общества начинают проявляться в конце VIII - первых десятилетиях IX в. и происходят синхронно и во взаимосвязи с эволюцией в области экономики и социальной жизни. Именно в это время у восточных славян возникают элементы неравенства, из среды некогда равных в социальном отношении общинников выделяются вожди-князья и их дружины, которые узурпируют власть и облагают своих единоплеменников данью1. Вследствие этого на базе союзов (объединений) племен возникают ранние политические образования. Среди них особая роль в жизни восточных славян принадлежала объединению полян и западных северян - "Русская земля", вокруг которого постепенно начинает складываться будущее Древнерусское государство2. Возникновение раннеклассовых образований в Среднем Поднепровье, других политических объединений восточных славян совпадает с проведением ими серии крупных походов на юг - в Крым и на северное побережье Малой Азии3.

Во время походов и первых дипломатических миссий Руси ее представители - послы, дружинники и купцы - попадали под идеологическое влияние более развитых в социальном отношении стран, причем реакция на это влияние была неоднозначной. С одной стороны, феодализирующаяся знать "варварских" раннеклассовых объединений, в том числе и Руси, довольно скоро осознала тесную связь идеологического воздействия соседних государств с их стремлением к политическому диктату, а с другой - дружинно-купеческая верхушка этих формирующихся государств была особенно восприимчива к усвоению классовой идеологии. Оба эти обстоятельства способствовали раннему формированию собственных (в первоначальном виде на весьма примитивном уровне) внешнеполитических доктрин, которые стали играть заметную роль в становлении межгосударственных отношений Руси, утверждении ее международного суверенитета, юридического оформления результатов военных действий и дипломатических переговоров4.

Весьма показательна в этом отношении история поездки послов Руси в столицы Византийской и Восточнофранкской империй - Константинополь и Ингельгейм в 838 - 839 гг., которые, помимо прочего, преследовали цель установить стабильные связи с этими могучими государствами, открывавшие широкие возможности для самоутверждения молодого государства на международной арене5.

В ходе встречи с Людовиком послы "Русской земли" подчеркнули, что правитель их страны носит титул "хакан" (каган)6. Это наименование, хорошо известное германским книжникам благодаря контактам с Аварским каганатом, объясняется автором второй части текста "Вертинских анналов" Пруденцием, описавшим поездку русов в Ингельгейм, с помощью распространенного в Западной Европе титула "rex" (король), который в иерархических представлениях того времени означал независимого государя- суверена7. Появление подобной титулатуры на Руси, кроме общей необходимости в создании собственной дипломатико-идеологической программы, было связано и со стремлением политиков "Русской земли" противопоставить своих правителей монархам Хазарии, с которой восточнославянские племена вели упорную борьбу8.

Следующим важным шагом в развитии древнерусской дипломатии стали 60-е годы IX в., когда после успешного завершения похода на Византию князья Руси, которая к этому времени значительно расширила свои пределы, заключили с греками договор "мира и любви", что в средневековой практике международных отношений представляло собой официальный акт, оформляющий межгосударственные связи двух суверенных стран.

При рассмотрении проблемы усвоения и использования славянами византийского духовного наследия необходимо отдельно рассматривать вопросы восприятия религиозных убеждений как системы мировосприятия и рецепции политико- идеологических доктрин и теорий, системы дипломатии. Если идеология классового общества воспринималась феодализирующейся знатью довольно быстро, то усвоение новой религии как системы мировосприятия было весьма сложным и длительным процессом, поскольку предполагало кардинальное изменение в представлениях славян об окружающем их мире. Это обстоятельство объясняет характер "крещений" славян в IX веке. Первым, судя по греческим источникам, христианство было принято в начале IX в. древнерусским князем Бравлином. Позже было осуществлено "крещение" восточнославянской дружины, совершившей поход в 859 - 860 гг. на Царьград9. В это время принятие новой религии практически еще не означало изменения мировоззрения, а сводилось главным образом к чисто политическому восприятию нового верования.

Восточнославянские вожди-князья и их дружинники, соглашаясь на "крещение", в душе оставались язычниками. Вернувшись домой, они продолжали поклоняться традиционным языческим божествам. Однако первый шаг на пути к принятию христианства в качестве новой мировоззренческой системы, не говоря уже об идеолого-политическом воздействии этой религии, был сделан.

Во второй половине IX в. патриархом Фотием создается специальная митрополия для обращения в христианство Руси, однако значительных успехов греческим церковникам добиться тогда не удалось. И тем не менее во второй половине IX - начале X в. христианство как религия начинает распространяться у восточных славян. Новая вера помимо Византии проникала на Русь из Хазарии, где она, наряду с мусульманством и иудаизмом, получила значительное распространение10. Христианская религия проникала на Русь и из Центральной Европы, где в результате деятельности греческих миссионеров Кирилла и Мефодия, попавших под влияние местных правителей, возникает фактически новое направление в христианстве - кирилло-мефодиевская традиция11. Эта форма христианства была наиболее удобной для восточнославянского общества, поскольку предусматривала богослужение на славянском языке и в своей основе была реакцией на религиозно-догматический диктат греческого и латинского духовенства.

Распространению христианства на Руси мешал различный уровень социально-экономического развития отдельных районов страны, живучесть языческих культов, ставших в определенной мере идеологической основой племенного сепаратизма, мешавшего процессу объединения восточных славян.

В начале X в. Киевская Русь добивается заметных успехов в социально-экономическом развитии и объединении восточнославянских земель. Был осуществлен ряд крупных военных походов на Византию и Восток. Вследствие этого происходило совершенствование и дальнейшее укрепление идеолого-религиозной базы политического управления, в частности дипломатической службы. Это обстоятельство проявилось в складывании юридического свода нормативных актов - "Рускаго закона", отражавшего нормы не только внутри-, но и внешнеполитической жизни Руси, в совершенствовании системы ратификации договоров. В проведении последней центральное место занимала церемония религиозной присяги участников подписания соглашений12. Приобретение религией на Руси функций высшей санкции нерушимости международных соглашений позволяет говорить о приобретении язычеством черт государственного вероисповедания. В 944 г. таковым в известной мере становится и христианство, сторонники которого из окружения князя Игоря приносили присягу по обряду новой религии. Это обстоятельство свидетельствует не только о значительном распространении христианской религии у восточных славян в первой половине X в., но и о значительном влиянии ее представителей в политической жизни страны.

Возрастание роли христианства в духовной жизни древнерусского общества к середине X в. диктовало необходимость включения Руси в систему христианских государств, установление в связи с этим приобщением определенных отношений с Византией, духовенство которой могло осуществить следующий шаг в христианизации восточных славян: провести в церковно-организационном плане обращение в новую религию всех русов. Но установление подобных отношений требовало не только вызревания более глубоких внутренних условий, но и значительных внешнеполитических усилий, к которым киевский политический центр в первой половине X в. еще не был готов.

В то время в идеологической жизни Руси происходят перемены, связанные не только с восприятием иностранных религиозных учений, но и. вызванные эволюцией собственных мировоззренческих систем под воздействием постепенных изменений в социально- политическом строе. Речь прежде всего идет о дальнейшем развитии язычества, которое в среде древнерусской знати превращается в раннеклассовую религию13. Таким образом, X век в истории Древней Руси был временем сосуществования, синкретизма и противоборства двух религий правящей знати, которые находились в определенном противоречии с местными племенными верованиями.

В ходе этого взаимодействия христианства и дружинного язычества в конечном итоге победило первое, однако возникшая альтернативная ситуация в идеологической жизни Руси разрешалась на протяжении нескольких десятилетий X в., а после принятия христианства как официальной религии вылилась в длительное существование двоеверия. Важными для разрешения указанной ситуации были преобразования, которые произошли в 40 - 50-х годах X в. в правление княгини Ольги. Она предприняла попытку дипломатическим путем разрешить противоречия с Византией в религиозно-политической сфере и добиться от нее признания Руси в качестве суверенной христианской державы. Как известно, Ольга приняла крещение в Константинополе от патриарха, что фактически означало юридическое обращение в новую веру ее страны и должно было способствовать началу христианизации восточнославянского населения. Однако в ходе переговоров 954 г. русские дипломаты не добились приемлемых для себя условий крещения Руси14, что в известной мере и объясняет, почему киевский двор обратился за помощью в деле христианизации восточнославянского населения к германскому королю Оттону I15.

Послание княгини Ольги правителю западноевропейского государства, а затем принятие на Руси германской духовной миссии не следует рассматривать как попытку киевской верхушки вновь провести церемонию обращения своей страны в христианство16. В источниках, рассказывающих о миссии епископа Адальберта на Руси, повествуется лишь о просьбе древнерусской княгини прислать к ней в страну духовников - епископа и священников, а не об официальном крещении Древнерусского государства и его населения, которое формально-юридически после крещения Ольги в Константинополе уже считалось христианским.

Христианская миссия, прибывшая на Русь в 961 г., не добилась каких-либо результатов из-за вспыхнувшей здесь языческой реакции. Во главе выступления стояли сторонники Святослава, негативно относившиеся к иностранной вере и ориентировавшиеся на видоизмененное язычество17. Неудача политической линии сторонников Ольги и победа "языческой партии" Святослава не были шагом назад в социально-политическом развитии Древнерусского государства, хотя, безусловно, группировка нового князя в большей степени, чем правительство его матери, была склонна придерживаться старых методов государственной деятельности. Однако и при Святославе, который, безусловно, главное внимание уделял внешней политике, проводились (впрочем, может быть, недостаточно последовательно) внутренние преобразования. Были предприняты определенные шаги по пути дальнейшего объединения страны: речь идет не только о присоединении вятичей к Руси в 964 - 966 гг., но и об укреплении власти киевского князя в отдаленных от столицы районах страны, доказательством чего являются находки печатей с именем Святослава в Воине, Новгороде, Плиснеске и Изяславле18. Да и сама внешняя политика носила более масштабный характер, чем во времена Олега и Игоря, и при ее осуществлении киевский князь отражал интересы не только столичной дружинной верхушки, но и использовал ресурсы возросшего Древнерусского государства. При Святославе была разработана развернутая внешнеполитическая программа, направленная на создание обширного славянского государства и изгнание византийцев с Балкан19. В правление Святослава продолжает совершенствоваться и видоизменяться дружинное язычество, которое все больше приобретает форму развитого политеизма20. Росла и численность христиан, которые, судя по "Повести временных лет", находились даже в ближайшем окружении древнерусского князя21.

Отказ от дипломатических переговоров, прямая военная конфронтация с Византией не принесли, как известно, успеха Святославу. Еще хуже в конце его правления обстояли дела внутри страны, которая фактически распалась на несколько частей. В связи с потребностями дальнейшего развития раннефеодального государства уже в 70-х годах X в. остро встал вопрос о преобразованиях во всех сферах жизни древнерусского общества, в том числе и в мировоззренческо-идеологической. Но этот процесс преобразований был задержан междоусобной войной, в результате которой к власти в Киеве пришел Владимир. С именем этого князя связаны многие перемены в развитии Древнерусского государства, и правление его К. Маркс определял как апогей в становлении "готической России"22.

Реформы Владимир начал осуществлять практически с самого начала своего правления. Первой было дальнейшее развитие системы языческих культов, которая окончательно приобретает форму политеизма (с элементами монотеизма в виде культа Перуна)23. Первоначальная ориентация на местную религию, а не на христианство, очевидно, была связана с антихристианскими выступлениями в конце правления Ольги и опасениями новых выступлений в столице, где князю еще только предстояло найти прочную опору среди местной знати. Реформа язычества осуществлялась Владимиром в течение нескольких лет и фактически стала этапом на пути к принятию христианства. На протяжении этого времени киевская верхушка во главе с князем убедилась, что реформированное язычество не может в силу своей недостаточной развитости бороться с местными племенными культами. Не давало оно преимуществ и для развития внешнеполитических связей Руси с христианскими странами. Поэтому в 80-х годах X в. князь Владимир склоняется к принятию христианства.

Христианство было воспринято восточными славянами из Византии, страны, с которой Русь поддерживала наиболее оживленные контакты в течение многих десятилетий и чья религия получила значительное распространение в дружинно-купеческой среде Древнерусского государства еще до официального крещения страны24.

В результате событий конца 80-х годов X в. древнерусский двор добился решения ряда важных для него политических задач. Христианизация Руси, женитьба русского князя на представительнице правящей византийской династии значительно подняли авторитет Киевской Руси, причем не только по отношению к Византии, но и в контактах с другими христианскими странами, круг которых в то время значительно расширяется за счет Польши, Венгрии и скандинавских государств. Резко возрос и престиж власти киевского князя, который согласно канонам новой религии получил статус неограниченного правителя, в отличие от предшествующих времен, когда государственная власть и управление определялись системой "князь-дружина"25. Сам титул "князь" в древнерусской идеологической практике начинает приравниваться не только к восточному "каган", но и к византийскому "император"26.

С принятием христианства остро встала проблема взаимоотношений светской и церковной власти. В Византии духовенство полностью зависело от императора, в других православных странах местное духовенство юридически подчинялось патриархии, и Древняя Русь не была в этом отношении исключением27. Конечно, эта юридическая зависимость не могла превратить высшее духовенство Руси, состоявшее из греков, в постоянный инструмент давления Царьграда на политическую обстановку в Древнерусском государстве. Греческие церковники, приезжавшие из Константинополя, уже в силу экономической зависимости от киевского двора были вынуждены проводить относительно самостоятельную от патриархии линию, да и в административном плане они не очень были заинтересованы в подчинении патриархии. К тому же Киевский двор уже в первые десятилетия существования на Руси общегосударственной христианской церкви предпринял серьезные меры по ограничению возможного церковно-политического влияния Константинополя. Это проявилось в поддержке Владимиром священников из Херсона, которым был передан главный храм - церковь святой Богородицы (Десятинная) и значительные материальные привилегии. Источники позволяют предположить, что до 30-х годов XI в. на Руси фактически существовало два независимых друг от друга церковных центра - княжеский (Десятинная церковь при Владимире и Святополке, Спаса на Берестове в начале правления Ярослава) и митрополичий (Софийский собор)28. Одному из корсунских священников, Иоакиму, была передана новгородская епископская кафедра.

Важным для противостояния византийскому церковно-идеологическому диктату было распространение на Руси кирилло-мефодиевской традиции, использование херсонского культа св. Климента, а также культа СВ. Павла, который считался просветителем славян29. Различия между ортодоксальным византийским христианским и русским православием усилились во второй половине XI в., когда у восточных славян оформляется культ святых Бориса и Глеба и они воспринимают у католиков культ Николая Мирликийского, а несколько позже распространяют легенду о приходе апостола Андрея Первозванного в Восточную Европу. Наверное, это обстоятельство дало основание краковскому епископу Матвею заявить в 40-х годах XII в. в письме Бернарду Клервоскому об отличии религии русов как от латинской, так и от греческой30.

Борьба Руси за укрепление своего международного авторитета проявилась в ряде мероприятий князя Ярослава и его окружения, носивших ярко выраженный антивизантийский характер (избрание митрополитом Руси русского пресвитера Илариона, создание последним трактата "Слово о законе и благодати")31. Все эти действия древнерусской администрации вызвали большую озабоченность в Византии. Патриарх отказался утвердить решения съезда русских епископов, а византийская дипломатия начала предпринимать усилия с целью урегулирования отношений с правительством Ярослава. Итогом этих действий стал договор Руси и Византии (1052 г.). Император был вынужден отдать свою дочь Марию за сына Ярослава - Всеволода. Этот матримониальный союз делал русского князя в глазах его подданных в юридическом плане равным императору. В связи с этим не случайно в конце правления Ярослава на Руси по отношению к его персоне стал применяться титул "цезарь" (царь)32.

Вторая половина XI в. внесла свои коррективы в развитие русско-византийских религиозно-политических и межгосударственных отношений. В 1054 г. в результате обострения религиозно-догматических противоречий произошел, как известно, раскол христианского мира на две части: греческую (православную) и католическую (римскую) церковь. "Вначале это не привело к возникновению непреодолимого барьера между католиками и православными, однако по мере накопления канонических и в большей степени политических противоречий" раскол церквей способствовал резкому разграничению между сторонниками различных направлений христианства33. Вторым важным явлением, имевшим далеко идущие последствия для стран Европы и близких к ней регионов, были крестовые походы. Будучи, как и "раскол церквей", во многом следствием усиления и порождением римской курии, крестоносное движение на первых порах способствовало определенной консолидации христианских стран, но позже - в начале XIII в. - противоречия между папством и патриархией привели к разгрому крестоносцами Константинополя.

Указанные процессы оказали влияние на идейно-политическую ситуацию на Руси. Какова была ее позиция по отношению к этим событиям? В религиозном отношении древнерусское духовенство и его паства безусловно оставались православными (хотя и с элементами кирилло-мефодиевской традиции и собственно древнерусскими чертами догматики), не признавали католицизм и вели с ним борьбу. Однако главным в идеологии религиозной сферы было все же не соперничество с Западом, а борьба за особое положение в православном мире34. В этом противостоянии византийским церковно-политическим кругам не только славянское, но и значительная часть греческого духовенства на Руси стремились вести самостоятельную от патриархии линию35. Важную роль в идейной жизни страны во второй половине XI в. начинают играть большие монастыри (прежде всего Печерский и Выдубицкий в Киеве), в стенах которых возникают различные трактаты, сказания, жития, летописи, имевшие острую политическую направленность.

С большим интересом на Руси отнеслись и к идее крестовых походов - "освобождению" от власти мусульман "святых мест"36. Вскоре после I Крестового похода в Палестине побывал русский паломник - игумен Даниил, который в своем "Хожении" поддерживал идею борьбы с "неверными". Однако константинопольский двор никогда не призывал "единоверцев" - русов оказывать помощь грекам, хотя подобные призывы к католическим государям были постоянными. Это связано прежде всего с частыми конфликтами между Русью и Византией в конце XI - начале XII в., переросшими в 1116 - 1122 гг. в войну двух государств. Немаловажным фактором, не позволившим, вероятно, русским князьям в последующем оказывать такую поддержку Византии, были усилившаяся с середины XII в. феодальная раздробленность Руси и постоянные конфликты с половцами.

В XII в. духовенство принимает активное участие в политических распрях, в борьбе различных княжеских группировок за Киев. Не проходят эти события и мимо внимания константинопольского двора и патриархии, которые стремятся использовать Русь в своих конфликтах в Центральной Европе, не допустить ослабления своего церковно-политического контроля над русской церковью. Неустойчивость внутренней ситуации на Руси не позволяла византийским политикам оказывать сколько-нибудь существенное воздействие на происходящую здесь борьбу. Но, признавая факт сохранения идейно-политической конфронтации части русского духовенства с вселенскими доктринами греков, следует сказать, что это идейное соперничество не имело такого глобального значения, как в XI веке. Порой эта конфронтация была лишь проявлением возникшего в результате внутриполитического конфликта в стране раскола духовенства на партии, ориентировавшиеся на различных политических лидеров из числа князей.

Именно сквозь такую призму следует рассматривать церковный собор 1147 г., когда в Киеве был избран на митрополичий стол русский монах Климент. Формально этот эпизод напоминал избрание столетием ранее Илариона, однако теперь главной причиной созыва церковного съезда все же была ориентация "греческой партии" духовенства на Юрия Долгорукого, что заставило его соперника Изяслава Мстиславича, нуждавшегося в поддержке церкви, нарушить принятую процедуру инвеституры митрополита Руси.

Однако избрание Климента митрополитом не изменило в последующем традиционной системы инвеституры главы древнерусской церкви. Только в середине XIII в. галицким князем Даниилом Романовичем был назначен митрополитом Кирилл, да и тот сразу после назначения отправился в Никею к патриарху за утверждением своего посвящения в сан. На сохранение традиционной системы избрания митрополитов на Руси влияли причины прежде всего внутреннего порядка. Возможный разрыв с патриархией в условиях ожесточенных междукняжеских столкновений угрожал инициаторам его опасностью усиления их соперников, готовых использовать конфликт с высшей духовной властью как важнейший политико-идеологический аргумент для усиления своих позиций37.

Принятие христианства на Руси на первых порах было важным фактором, способствовавшим развитию ее взаимоотношений со странами Западной и Центральной Европы. Западные писатели конца X - первой половины XI в., мимо которых не прошел факт христианизации русов, не упоминают о каких-либо расхождениях с восточными славянами на религиозно-политической почве. Правда, некоторые исследователи пытаются поставить под сомнение это, обращая внимание на негативное отношение саксонского хрониста Титмара Мерзебургского к Владимиру, однако оно объясняется очень просто: русский князь посадил в темницу родственника хрониста Рейнберна Колобжегского, который вместе со Святополком готовил против киевского князя заговор38.

Для правильного понимания восприятия Руси жителями западноевропейских стран в первой половине XI в. важной является информация о Восточной Европе миссийного архиепископа Бруно Кверфуртского, который в своем послании германскому королю Генриху II ни словом не обмолвился о каких-либо расхождениях в вере между Русью и западным миром и представил Владимира как благоверного христианского государя, "сильного своим королевством и богатством"39.

"Раскол церквей" в 1054 г. не прошел мимо внимания древнерусского духовенства, которое повело ожесточенную полемику с "латыной". Эта полемика играла важную роль в идеологическом утверждении позиций русской церкви. Однако конфессиональные споры не привели к каким-либо осложнениям в политических отношениях Руси с Западом, в развитии которых были заинтересованы и древнерусские правители, и западные монархи. К тому же важными моментами для духовной жизни Руси было сохранение в ее идеологии значительных элементов терпимости, вытекавший не только из общехристианской концепции милосердия, но и составлявшей элемент кирилло-мефодиевских традиций. Последние четко прослеживаются в трактате Феодосия Печерского о милосердии к представителям разных вер и в описании игуменом Даниилом его поездки в начале XII в. в Палестину, а также в поддержке (до начала XIII в.) крестоносного движения.

Интерес древнерусского населения к крестовым походам был связан не только с религиозно-идейными причинами, но и с той жестокой борьбой, которую восточные славяне вели с кочевниками. Рассказывая о разгроме торков коалицией древнерусских князей во главе с Изяславом в середине XI в., киевский летописец особо подчеркивает божественное вмешательство в это событие ("бог избави христьяны от поганых")40. С этого времени в древнерусских политических трактатах повсеместными становятся идеи борьбы христиан с язычниками, которые получили отражение в типичной для того времени церковной риторике.

В XII в. религиозные противоречия между католицизмом и православием возрастают, однако полемика между представителями двух направлений христианства еще не наложила негативного отпечатка на характер межгосударственных отношений Руси с Западом, не отразилась и в общественной жизни страны. Во время заключения мирных договоров с западными соседями древнерусские князья продолжают совершать с ними крестное целование. В Новгороде, Киеве, Смоленске и других городах, в частности, было много выходцев из Западной Европы, имевших свои кварталы, подворья и храмы. На Руси без особых осложнений получают пристанище ирландские миссионеры; русские не только посещают, но даже крестят детей в "варяжских" церквах, поклоняются английским святым Альбану и Ботульфу, норвежскому святому Олафу41.

На протяжении XII в. Древняя Русь оставалась фактически составной частью всего христианского мира, и, несмотря на призывы фанатично настроенных католических деятелей типа Бернарда Клервоского об обращении русов в "истинную веру", для большинства западных идеологов Древняя Русь была вполне единоверной страной. Более того, в 1147 г. древнерусские князья принимают участие во II крестовом походе. Совместно с польскими феодалами они совершили военную экспедицию в Пруссию42. На Руси благосклонно был воспринят и III крестовый поход. Киевский летописец писал о пребывании на Востоке армии немецких рыцарей во главе с императором Фридрихом Барбароссой, которых он сравнивал "со святыми мучениками"43. С крестовыми походами на Руси сравниваются в то время и конкретные столкновения древнерусских князей с нехристианами. Так, в 60-х годах XII в. в честь победы над булгарами (1164 г.), одержанной суздальским князем Андреем Боголюбским, создается новый церковный праздник Спаса, а автор "Слова великого князя Андрея Боголюбского о милости божией" проводит параллель между его походом и крестовыми походами против сарацин44.

Ситуация кардинально меняется на рубеже XII - XIII вв., когда происходит переориентация крестоносного движения в Прибалтику и Финляндию. Идеологом новой волны наступления крестоносцев, как и раньше, было папство, которое под лозунгом подчинения язычников Прибалтики и "схизматиков" Восточной Европы престолу св. Петра отстаивало реальные планы феодалов Запада на подчинение этих регионов. Необходимо отметить, что проблема открытого противоборства Руси с крестоносной агрессией на севере возникла постепенно, в ходе нараставшего соперничества со Швецией, Данией и духовно-рыцарскими орденами, которые не только поставили цель захватить районы, представлявшие предмет извечных политических устремлений северорусских феодалов - Прибалтику и Финляндию, но и непосредственно угрожали восточнославянским землям.

Принятие христианства на Руси привело к распространению здесь повой религии, созданию церковной системы по всей стране. Начался своеобразный церковно-колонизационный процесс на всей территории Древнерусского государства, а также в соседних регионах, входивших в сферу его контроля. Помимо экономического и политического факторов, в отношениях Руси с соседями важными были культурное влияние и распространение христианства45.

Степень распространения и интенсивность усвоения христианства неславянским населением Восточной Европы была неодинаковой. Наиболее быстро этот процесс протекал в Северо-Восточной Руси, где колонизация новых районов древнерусскими правящими кругами сопровождалась созданием не только развитых административных, но и церковных центров. Такими центрами христианизации местного населения были основанные во Владимире - Суздальской земле Ростовская епископия, города Гороховец и Нижний Новгород, духовенство которых осуществляло проповедь соответственно среди мери, мещеры и мордвы46. Крещение неславянского населения непосредственно Новгородской земли началось еще в конце X века. Раньше всего христианство приняли представители чудской, водьской и ижорской знати, входившей в состав господствующей верхушки края. Медленнее процесс усвоения новой веры происходил у неславянских этносов севера, состоявших в подданнической зависимости от Новгорода.

Хронист XIII в. Генрих Латвийский, находясь, видимо, под влиянием активной миссионерской деятельности католического духовенства в Прибалтике, утверждал, что у "русских королей" не было в обычае осуществлять крещение подвластного населения, а главным был сбор дани47. Однако в действительности христианство из Руси распространялось в Прибалтику, причем это проникновение носило несравненно более мягкие, по сравнению с католической пропагандой крестоносцев, формы и проводилось в основном ненасильственным путем, что объясняется сложившейся к тому времени системой взаимоотношений балтийских народов с древнерусскими княжествами, которые не включали западных соседей в свою государственно-административную структуру.

В условиях начавшейся крестоносной агрессии в Финляндии новгородское духовенство начинает проявлять большую активность с целью христианизации карел, которые в 1227 г. были практически полностью крещены48. В XII - начале XIII в. православие начало распространяться и у финских племен еми, однако темпы его усвоения задерживались из-за встречной деятельности здесь шведского католического духовенства. В связи с такой ситуацией новгородцы, ведя борьбу со шведами, часто вступали в военные союзы с язычниками-емью, которых поддерживали против еми-католиков49.

Центрами распространения православия в Прибалтике были полоцкие княжества-форпосты по Западной Двине - Герцике и Кукейнос50. В начале XIII в. они вступили в открытую конфронтацию с крестоносцами, которые вторглись в Прибалтику не только с целью насильственного обращения в католицизм язычников, но и подчинения престолу св. Петра исповедующих христианство по греческому образцу. Это обстоятельство побудило православных священников и здесь активно проводить пропаганду православия, развертывать широкую миссионерскую деятельность среди ливов, латгалов и эстов51. Сохранение у населения Латвии в церковном обиходе православной терминологии является важным свидетельством его расположенности к пропагандируемой древнерусскими священниками религии, которая наряду с язычеством стала идеологической опорой борьбы народов Прибалтики с иноземной агрессией52.

С XI в. восточное христианство начинает распространяться и у литовских, и прусских (ятвяжских) племен. Однако здесь, как и у других прибалтийских племен, это направление христианства не стало преобладающим, а с XIV в. после унии Литвы с Польшей господствующее положение у литовцев постепенно занимает католичество. Население же Пруссии было полностью подчинено, а затем уничтожено рыцарями Тевтонского ордена53. На севере Восточной Европы древнерусское религиозное влияние сказалось и в более отдаленных, на входивших в сферу политического контроля Руси районах, а именно у населения Скандинавии54.

Постоянное активное взаимодействие Руси с кочевым миром заставляло древнерусское духовенство заниматься активной миссионерской деятельностью в "степи". Еще в начале XI в. попытку пропагандировать христианство среди печенегов предпринимает Бруно Кверфуртский, который в конце своего путешествия к ним назначил одного из своих приближенных епископом кочевников55. Учитывая факт пребывания у печенегов в качестве заложников сына Владимира и его свиты, можно предположить какое-то сотрудничество их в религиозном вопросе с этим миссийным епископом. Несколько позже в Поросье (в Юрьеве) возникает древнерусская епископия, занимающаяся христианизацией "поганых". В XII в. центр этой епископии был перенесен в Канев56. В это время распространение христианства среди кочевников достигает определенных результатов. Как свидетельствуют археологические и письменные источники, у "черных клобуков" и части половцев, переходивших к оседлому образу жизни и поддерживавших тесные контакты с Русью, новая религия уже пустила прочные корни57.

В XIII в. папская курия, ведущая широкомасштабное наступление на восточнославянские земли, предприняла попытку утвердиться и в причерноморских степях, для чего здесь было создано католическое епископство. Однако особых успехов деятельность западных миссионеров не имела, а вторжение полчищ монгольских ханов в Восточную Европу в середине XIII в. вообще кардинально изменило обстановку в степной зоне58. Активную миссионерскую деятельность проводила в XI - начале XII в. и тмутараканская епископия, духовенство которой пропагандировало православие у западной части населения Северного Кавказа, входившего в зону влияния южнорусских княжеств59.

Таким образом, история проникновения христианства на Русь, а затем утверждения его как государственной религии тесно переплетается с международной деятельностью древнерусского государства. Новая религия оказала большое воздействие на всю его идеологическую и идейно-дипломатическую политику.

Примечания

1. О дани у славян см.: Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII - XIII вв. М. 1982, с. 316 - 329; Новосельцев А. П. Арабские источники об общественном строе восточных славян IX - первой половины X в. В кн.: Социально-экономическое развитие России. М. 1986, с. 22 - 27.

2. Рыбаков Б. А. Новая концепция предыстории Киевской Руси. - История СССР, 1981, N 2, с. 47 - 48; Шаскольский И. П. Известие Вертинских анналов в свете данных современной науки. В кн.: Летописи и хроники за 1980 г. М. 1981, с. 49; Lownianski H. Poszatki Polski. T. 5. Warszawa. 1973, s. 130 - 139.

3. Васильевский В. Г. Труды. Т. III. Пг. 1915, с. 64 - 68, 95 - 96; ср.: Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 45 - 55; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 48 - 49; и др.

4. Литаврин Г. Г. Византийцы и славяне - взаимные представления. - The 17-th International Byzantine Congress, Major Papers, Washington, 1986.

5. См. Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси. М. 1980, с. 37 - 42; и др.

6. Annales Bertiniani. - Monumenta Germaniae Historica, Scriptores (далее - MGHSS). Т. I. Hannoverae. 1826, p. 434.

7. Шушарин В. П. Древнерусское государство в западно- и восточноевропейских средневековых памятниках. В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М. 1965, с. 424 - 425.

8. Артамонов М. И. История хазар. Л. 1962, с. 366; Новосельцев А. П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя. - История СССР, 1982, N 4, с. 155.

9. О времени похода древнерусского флота на Царьград см.: Havlik L. On the Dating in the Old Slav Literary Monuments. - Studia zrodtoznawcze, 1987, т. XXX. Проведенные советскими и зарубежными историками исследования не позволяют согласиться с мнением И. Я. Фроянова, подвергающего сомнению факты "крещения" восточных славян в IX в. (Фроянов И. Я. Об историческом значении "крещения Руси". В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1987, с. 37 - 41).

10. Ludwig D. Structur und Gesellschaft des Chazaren-Reiches im Licht der schriftlichen Quellen. Minister. 1982, S. 318 - 325.

11. Кузьмин А. Г. Западные традиции в русском христианстве. В кн.: Введение христианства на Руси. М. 1987.

12. Повесть временных лет (далее - ПВЛ). Ч. I. М. 1950, с. 25 - 38.

13. Рыбаков Б. Л. Язычество Древней Руси. М. 1987, с. 452 - 454.

14. ПВЛ. Ч. I, с. 44 - 45; ср. Литаврин Г. Г. Русско-византийские связи в середине X века. - Вопросы истории, 1986, N 6.

15. Continuator Reginonis Trevirensis. - MGHSS. Т. I, pp. 624 - 625.

16. Мантейфель Т. Попытки вовлечения Киевской Руси в орбиту латинских влияний. В кн.: Становление раннефеодальных славянских государств. Киев. 1972.

17. Литаврин Г. Г. Христианство в правление княгини Ольги. In: GesellschafI und Kultur Russlands in fruhen Mittelalter. Halle (Saale). 1981.

18. Моця А. П., Сыромятников Е. К. Княжеские тамги Святослава Игоревича как источник изучения истории древнерусских городов. В кн.: Древнерусский город. Киев. 1984, с. 84 - 87.

19. ПВЛ. Ч. I, с. 48; Лев Диакон. История. М. 1988, с. 56 - 57: ср. Литаврин Г. Г. Представления "варваров" о Византии и византийцах в VI - X вв. В кн.: Византийский временник. Т. 46. М. 1986, с. 107.

20. Lowmianski H. Zagadnienie politeizmu sfowianskiego. - Przeglad historyczny, 1984, N 4.

21. ПВЛ. Ч. I, с. 44.

22. Marx K. Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. Lnd. 1899, p. 77.

23. ПВЛ. Ч. I,с. 56. О религиозной реформе Владимира см.: Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси, с. 412 - 454.

24. О внешнеполитических обстоятельствах принятия христианства на Руси см.: Введение христианства на Руси, с. 92 - 123; Запровадження християнства на Русі. Київ. 1988, с. 61 - 75.

25. Lowmianski H. Religia Slowian i jej upadek. Warszawa. 1979, s. 251 - 253.

26. Львов А. С. Лексика "Повести временных лет". М. 1976, с. 197 - 199.

27. Щапов Я. Н. Государство и церковь в Древней Руси (конец X - первая половина XIII в.). - Gesellschaft und Kultur Russlands im fruhen Mittelalter, S. 64.

28. Подобная система церковного управления существовала в то время и в Центральной Европе (см.: Wasilewski T. Kosciol monarszy X - XIII w. i jego zwierchnik biskup polski. - Kwartalnik historyczny, 1986, N 4, s. 747).

29. Кузьмин А. Г. Принятие христианства на Руси. В кн.: Вопросы научного атеизма. Вып. 25. М. 1980, с. 32 - 34.

30. Matthaei cracoviensis episcopi epistola ad s. Bernardum abbatum clarevallensem. De suscipienda Ruthenorum. In: Monumenta Poloniae Historica (далее - MPH). T. I. Lwow. 1864. p. 15.

31. Запровадження християнства на Русі, с. 149 - 159.

32. Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киевской. Киев. 1976, с. 215.

33. Magolias A. The Byzantine Christianity: Emperor, Church and The West. Detroit. 1982, pp. 115 - 116.

34. Литаврин Г. Г., Янин В. Л. Некоторые проблемы русско-византийских отношений IX - XV вв. - История СССР, 1970, N 4, с. 45.

35. Мурьянов М. Ф. Русско-византийские церковные противоречия в конце XI века. В кн.: Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М. 1972, с. 116 - 124.

36. Пашуто В. Т. Место Древней Руси в истории Европы. В кн.: Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М. 1972. с. 198: и др.

37. Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. М. 1960, с. 406.

38. Thietmari Chronicon. L. VIII, 72 - 73; ср. Свідерський Ю. Ю. Боротьба Південно-Західної Русі проти католицької експансії в X - XIII ст. Київ. 1983, с. 54; и др.

39. Epistola Brunonis ad Henricum regem. - MPH. T. I. p. 224.

40. ПВЛ. Ч. I, с. 109.

41. Удальцова З. В., Щапов Я. Н., Гутнова Е. В., Новосельцев А. П. Древняя Русь - зона встречи цивилизаций. - Вопросы истории, 1980, N 7, с. 56 - 57: Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л. 1985, с. 259.

42. Annales Magdeburgenses. - MGHSS. T. XVI. Hannoverae. 1859, p. 188.

43. Полное собрание русских летописей (далее - ПСРЛ). Т. 2. СПб. 1908, стб. 608.

44. Рыбаков Б. А. Русские летописи и автор "Слово о полку Игореве". М. 1972. с. 110.

45. Пашуто В. Т. Опыт периодизации истории русской дипломатии. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. 1982. М. 1984, с. 7 - 8.

46. Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси X - XIV вв. М. 1985, с. 91, 102; Щапов Я. Н. Формирование и развитие церковной организации на Руси в конце X - XII вв. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. 1985. М. 1986, с. 61.

47. Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. 1938, с. 341.

48. ПСРЛ. Т. I, стб. 449.

49. Гадзяцкий С. Карелы и Карелия в новогородское время. Петрозаводск. 1941, с. 85 - 90.

50. Рогов А. И. Экономическое и культурное развитие народов Прибалтики накануне немецкого завоевания. В кн.: Вопросы историографии и источниковедения славяно-германских отношений. М. 1972, с. 105 - 109.

51. Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси, с. 230.

52. Назарова Е. Л. К историографическим спорам о традициях православия в Латвии в XI - XIII вв. В кн.: Введение христианства у народов Центральной и Восточной Европы. Крещение Руси. М. 1987, с. 27 - 28; ее же. Православие и социальная структура в Латвии (XI - XIII вв.). В кн.: Феодализм в России. М. 1987, с. 201 - 211.

53. Юргинис Ю. М. Причины позднего распространения христианства в Прибалтике. М. 1970; Зинкявичюс З. К истории литовской христианской терминологии восточнославянского происхождения. В кн.: Балто-славянские исследования за 1980 г. М. 1981, с. 131 - 139; Матузова В. И. Христианизация Пруссии и политика Тевтонского ордена. В кн.: Введение христианства у народов Центральной и Восточной Европы. Крещение Руси, с. 19 - 20.

54. Sjoberg A. Pop Upir Lichoj and the Swedish Runecarver Ofeigr Upir. - Scando-Slavica, t. 28, 1982.

55. Epistola Brunonis ad Henricum regem, pp. 224 - 225.

56. Poppe A. Panstwo i kosciol na Rusi w XI w. Warszawa. 1968, s. 189 - 190.

57. Плетнева С. А. Кочевники Средневековья. Поиски исторических закономерностей. М. 1984, с. 64.

58. Пашуто В. Т. Половецкое епископство. In: Ost und West in der Geschichte des Denkens und der kulturellen Beziehungen. Brl. 1966, S. 33 - 40.

59. Щапов Я. Н. Формирование и развитие церковной организации на Руси в конце X - XII вв., с. 61; Гадло А. В. Основные этапы и тенденции этно-социального развития общностей Северного Кавказа в период раннего средневековья. - Вестник ЛГУ, серия история, языкознание, литературоведение, 1986, вып. 1.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Нестеренко А. Н. Епископ Альберт
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Епископ Альберт // Вопросы Истории. - 2015. - № 3. - С. 50-68.
      Даже на фоне своих незаурядных предшественников этот человек выделялся выдающимися качествами. Благодаря его усилиям родилось новое государство — Ливонская конфедерация. Обычно скупой на похвалы С. М. Соловьёв писал о нем так: «Альберт принадлежал к числу тех исторических деятелей, которым предназначено изменять быт старых обществ, полагать твердые основы новым: приехавши в Ливонию, он мгновенно уразумел положение дел, нашел верные средства упрочить торжество христианства и своего племени над язычеством и туземцами, с изумительным постоянством стремился к своей цели и достиг ее»1.
      Совсем по-другому оценивали роль Альберта советские историки. Например, авторы «Истории Эстонской ССР» утверждают, что «в течение тридцати лет Альберт являлся главным и непосредственным организатором жестокого подавления, истребления и порабощения ливов, эстонцев и латышей. Альберт был злейшим врагом русского и прибалтийских народов»2.
      Не так много в истории человечества персонажей, которым удалось в одиночку изменить судьбы целых народов. Что нам известно о человеке, который, по удачной оговорке советских историков, «самолично» смог организовать покорение Прибалтики? О деятельности Альберта на посту епископа Ливонии подробно рассказывается в Ливонской хронике Генриха Латвийского. Благодаря этому труду потомки могут оценить подлинный масштаб этой личности.
      Но хроника не сообщает ничего о жизни епископа до его назначения на должность. И, хотя Генрих достаточно подробно описывает двадцать восемь лет деятельности Альберта, его повествование заканчивается 1227 годом. События последних трех лет жизни епископа, скончавшегося в 1229 г., когда «Ливония лишилась своего великого Альберта»3 тоже неизвестны.
      Альберт посвятил свою жизнь созданию новой цивилизационной модели. Это был первый в истории социальный эксперимент, в ходе которого в короткий исторический срок язычники, пребывавшие на стадии родоплеменного строя, должны были стать веропослушными гражданами идеального феодально-церковного государства, опыт Альберта наглядно продемонстрировал диалектическую природу социальных взаимоотношений: решая одни проблемы, он создавал новые, еще более сложные. Создав институт, призванный защищать миссионеров в лице рыцарского Ордена, он породил конфликт интересов между братьями-рыцарями и церковной властью. Обратившись к датскому королю за помощью в покорении Эстонии, пытаясь устранить Орден, он вызвал раздел Ливонии между Данией, ливонской Церковью и Орденом. Создав процветающую купеческую колонию во главе с Ригой, он спровоцировал многовековой конфликт между бюргерами, с одной стороны, Церковью, феодальными сеньорами и Орденом, с другой. И так далее.
      В итоге, Церковь, которая должна была, руководствуясь христианскими заповедями, осуществлять мудрое правление народом-паствой, разрешая с высоты своей божественной власти все противоречия, оказалась в центре острого социально-политического конфликта, в результате которого в эпоху реформации католические государства в Ливонии потерпели сокрушительное поражение: преобразовались в светские княжества или попали под власть других государств.

      Альберт родился около 1165 года. Поскольку в Хронике Генриха брат Альберта упоминается как Иоганн из Аппельдерна, некоторые исследователи утверждают, что и он принадлежал к этому роду. Путаница с фамилией епископа объясняется тем, что его мать была замужем дважды. Всего у нее было шестеро сыновей. Начиная с XV в., Альберта причисляют к роду Буксгевденов4.
      Бременский каноник Альберт был посвящен в сан в 1198 г., став третьим по счету епископом ливонским. Его предшественник, епископ Бартольд, пал в бою с ливами. Из Ливонии поступали тревожные «ведения о том, что ливы ограбили и прогнали священников, пригрозив убить тех из них, кто осмелится остаться. Хотели ливы убить и немецких купцов, но те спасли жизнь, преподнеся дары их старейшинам5.
      В силу указанных обстоятельств Альберт не поспешил в Ливонию, как его героический предшественник, а приступил к созданию организационных и политических условий для поддержки деятельности по распространению слова божьего среди прибалтийских язычников6. Он провел переговоры с датским королем Кнутом VI и германским Филлипом Швабским и добился того, что пилигримы в Ливонии получили те же права, что и участники крестовых походов Палестину (охрану имущества и отпущение грехов через год несения службы).
      Только в 1200 г. Альберт прибыл к ливам с отрядом пилигримов пятьсот человек, который он набирал в течение года, — больше желающих рисковать своими жизнями ради распространения христианских ценностей не нашлось. В качестве своих ближайших помощников Альберт взял своих братьев и других родственников, полагая, о родственные связи — самый надежный инструмент в управлении кризисной ситуацией. В течение всей своей деятельности на посту епископа ливонского он назначал своих родственников на ключевые посты. Так, один из братьев, Энгельберт, стал пробстом Рижского конвента, второй — Герман — первым Дерптским епископом, третий — Ротмар — настоятелем монастыря в Дерптском епископстве. Сводный брат Иоганн упоминается Генрихом Латвийским как «весьма славный рыцарь». Свояк Энгельберт из Тизенхузена получил в лен округ с замком в Отепя, став родоначальником могучего ливонского рода Тизенгаузенов.
      Предусмотрительность Альберта не полагаться на мирную проповедь, а подкрепить ее силой оружия, спасла ему жизнь. К его прибытию в Ливонию католики удерживали на Западной Двине два укрепления: Гольм и Икшкиле. Уже по пути по Западной Двине от Гольма к Икшкиле на караван Альберта напали ливы. Нападение было отбито, пилигримы, потеряв нескольких человек убитыми, прибыли в Икшкиле. Тогда ливы заключили мир. Полагаясь на него, Альберт вернулся в Гольм. Но уже через три дня ливы нарушили заключенный договор и осадили этот замок. По счастью для пилигримов, в Гольме обнаружились запасы съестных припасов, достаточные для того, чтобы прокормить скопившуюся там массу людей. Осада затянулась. Тем временем в Двину вошел корабль с фризами. Они стали жечь нивы аборигенов. Ливы, испугавшись того, что за этим кораблем следует целый флот, снова предложили заключить мир. Альберт, убедившись в их вероломстве, в ответ потребовал от старейшин заложников. Не полагаясь на то, что ливы выполнят это условие, епископ пригласил их вождей на пир, где их схватили, и не отпускали до тех пор, пока ему не выдали три десятка сыновей знатных аборигенов. Заложников отправили в Германию, а Альберт, «поручив страну господу» отбыл туда же набирать новых пилигримов взамен павших в стычках с ливами. Своего соратника Теодериха он послал в Рим просить Папу, чтобы тот подтвердил грамотой крестовый поход. Но Рим остро нуждался в средствах и людях для продолжения крестовых походов в Святую Землю. В 1184 г. Саладин занял Иерусалим. Организованный для его «освобождения» Третий крестовый поход закончился поражением. Стотысячная армия Фридриха Барбароссы была разгромлена, а сам он утонул во время переправы (1190 г.).
      Полным ходом шла подготовка Четвертого крестового похода, поэтому Иннокентий III хоть и вручил Теодериху просимую грамоту, но в своем послании к архиепископу бременскому он предложил «посылать против варваров в Ливонию» тех клириков и мирян, «которые по бедности или слабосилию не могут ехать в Иерусалим»7. То есть папа разрешил Альберту набирать в Ливонию безоружных (бедняки не могли приобрести доспехи и оружие) и больных. С таким войском не то, чтобы войну выиграть, а вообще воевать нельзя.
      Не находил поддержки Альберт и у светских правителей Германии. Например, в 1207 г. он обратился к наиболее влиятельному на тот момент немецкому властелину — королю Филлипу Швабскому. «...Блаженной памяти король Филипп обещал давать ему каждый год пособие в сто марок, но от обещаний никто богатым не бывает»8.
      Дарованное папой прощение грехов за год пилигримства в Ливонии, по сути, означало амнистию за совершенные преступления.
      Поэтому «принимали крест», прежде всего, люди, опороченные у себя на родине, и преступники. А также авантюристы, потерявшие дома надежду на успех, и рассчитывавшие обогатиться в Ливонии. Даже некоторые епископы, оказавшиеся в Ливонии, имели темное прошлое. Например, Бернард из Липпэ, епископ семигаллов, в молодости «в своей стране был виновником многих битв, пожаров и грабежей», за что и был «наказан богом»9.
      Альберту непросто было управлять такими «защитниками Церкви». Неповиновение и своеволие среди них было обычным явлением. Генрих однажды удивленно отмечал, что «пилигримы этого года готовы были послушно участвовать в работах по постройке стены и в других, где могли служить богу»10.
      Вопреки утверждениям поколений отечественных историков о немецком «натиске на восток», в реальности наблюдался упорный натиск на запад епископа Альберта. И цель его была — заставить хоть кого-нибудь из немцев сменить сытую и комфортную жизнь на сомнительное удовольствие получить отпущение грехов, пав в бою с воинственными прибалтийскими язычниками. Поэтому Альберт ежегодно отправлялся в Германию и уговаривал, убеждал, заманивал людей последовать за ним и переселиться на обойденных европейской цивилизацией берегах Западной Двины. Год за годом он занимался тем, что «обходил в Тевтонии каждый квартал, улицу и церковь, ища пилигримов»; «жаловался там добрым и богобоязненным людям на убыль своих, ища везде по городам и замкам, кварталам и улицам тех, кто стеной стал бы в защиту дома господня, кто, возложив на себя знак креста, переплыл бы море и отправился в Ливонию на утешение немногим, там оставшимся»11.
      Но результаты этой деятельности были настолько скромны, что хронист радостно сообщает о каждом вновь прибывшем поселенце: «в это время присоединились к епископу благородный Даниил и Конрад из Мейендорфа» (1201 г.), а «на пятый год своего епископства, возвращаясь из Тевтонии, епископ взял с собой благородных Арнольда из Мейендорфа, Бернардаиз Зеегаузена, брата своего Теодериха, а также многих других почтенных людей и рыцарей» (1203 г.). «В то же время, в утешение своей Церкви бог послал на Двину много монашествующих: Флоренция, аббата цистерцианского Ордена, Роберта, каноника кельнской Церкви, Конрада бременского и некоторых других» (1208 г.). «И, услышав обо всех бедах, причиненных русскими и эстами ливонской Церкви, граф Альберт из Левенборха принял крест в отпущение грехов и отправился в Ливонию с рыцарями своими, а также людьми предприимчивыми и благородными. Прибыли с ним и аббат Бернард из Динамюндэ и пилигримы, правда немногочисленные» (1217 г.)12.
      Складывается впечатление, что если бы не многочисленные братья и прочие родственники, то и проповедовать христианские заповеди Альберту было бы просто не с кем. Не говоря уже о том, чтобы обороняться от непрестанных набегов воинственных соседей: ливов, леттов, эстов, литовцев и русских, особенно учитывая тот факт, что задержаться в Ливонии больше, чем на год, достаточный для отпущения грехов, желающих среди пилигримов, привлеченных Альбертом, не находилось.
      К тому же Альберт на опыте своих предшественников убедился, что силами одних пилигримов ливонскую Церковь не отстоять. Стоило только крестоносцам сесть на корабли, как аборигены отказывались от крещения и начинали мстить оставшимся без защиты миссионерам.
      Нужно было действовать не временными натисками, а создать сильную немецкую колонию, которая могла бы стать надежной защитой католической Церкви в этих местах. С этой целью Альберт, вернувшись из Германии (1200 г.) в устье Западной Двины «на обширном поле» силами вновь набранных пилигримов, о которых Генрих пишет так: «каких сумел собрать», начал строить город. Место для него было указано ливами еще перед поездкой Альберта в Германию. Город назвали Ригой, «либо по озеру Рига, либо по обилию орошения, так как место омывается и свыше и внизу. Внизу — в том смысле, что там много воды и орошенных пастбищ или что там дается грешникам полное отпущение грехов, а тем самым, следовательно, омываются они и свыше, удостаиваясь царства небесного; или Рига значит орошенная новой верой, откуда окрестные народы орошаются святой водой крещения»13.
      Для того, чтобы обеспечить городу условия для быстрого роста, Альберт добился, чтобы все купцы вели торговлю только в рижской гавани, и запретил купеческим кораблям спускаться вниз по Двине. Немецкие купцы это решение поддержали. Когда два года спустя команда одного корабля попыталась нарушить данный запрет, за ним была организованна погоня. Капитана и лоцмана судна-нарушителя схватили и предали «жестокой смерти»14. За счет введения монополии на торговлю Рига стала стремительно развиваться.
      Но первые горожане появились в Риге только через два года после ее основания. Слишком трудно было набрать желающих жить в городе, из которого нельзя было выйти, в страхе быть убитым враждебными аборигенами. Пилигримы могли обеспечить защиту только на год, поэтому нужна была постоянная военная сила, находящаяся в подчинении епископа. Альберт попытался привлечь к себе на службу рыцарей, раздавая им ленные владения, чтобы они строили на них замки. Во время своей первой поездки в Германию (1200 г.) ему удалось уговорить двух немецких феодалов — «благородных» Даниила и Конрада присоединиться к нему. Они стали его первыми феодальными вассалами.
      Но это не решало проблемы. Заставить рыцаря служить было сложнее, чем пилигримов. Кроме того, те феодалы, которые имели средства для постройки замка, не спешили в Ливонию. Добывать воинскую славу они предпочитали в Палестине. Именно там находился весь цвет европейского рыцарства.
      Альберт нашел другое решение проблемы безопасности — создать рыцарско-монашеский Орден — военный институт, который хорошо зарекомендовал себя в Палестине. В 1202 г., «предвидя вероломство ливов и боясь, что иначе нельзя будет противостоять массе язычников, для увеличения числа верующих и сохранения Церкви среди неверных» им было основано «некое братство рыцарей христовых»15. Новому Ордену папа дал устав Тамплиеров. Эмблемой Ордена стал красный тамплиерский крест и меч. За эту эмблему Орден и вошел в историю под названием Орден рыцарей Меча (Меченосцев). Возможно, Альберт взял за основу устав Тамплиеров и его символику, надеясь на то, что этот могущественный Орден примет участие в судьбе своего прибалтийского клона.
      Восемь лет инициатива Альберта по учреждению Ордена не находила поддержки в Риме и была официально оформлена папой Иннокентием III только в 1210 году.
      Впрочем, будет неправильным утверждать, что в деле распространения христианства Альберт отдавал предпочтение военной силе, а не мирной проповеди. Надо отдать ему должное, он прибегал ко всем возможным мерам убеждения, которые в будущем будут применяться в подобных цивилизаторских миссиях: от раздачи подарков до организации ознакомительных поездок вождей аборигенов в центры цивилизации. Последнее было дорогим, но зато весьма действенным методом убеждения. Так, ливский старейшина Каупо после посещения Рима, где удостоился аудиенции понтифика (1203 г.), «стал преданнейшим человеком»16, причем настолько, что вынужден был бежать от своих соплеменников и скрываться в Риге. В дальнейшем Каупо был верным союзником Ливонии. Например, в 1210 г. он со своей дружиной участвовал в обороне Риги от нападения куршей, а затем принял самое активное участие в покорении эстов, где в одном из сражений и получил смертельную рану (1217 г.).
      Одним из примененных Альбертом новшеств стало использование силы театрального искусства в наглядной агитации за библейские ценности. В 1205 г. в Риге «было прекраснейшее представление о пророках для того, чтобы язычники учились начаткам христианской веры»17. Переводчик тщательно передавал присутствовавшим новообращенным и язычникам содержание представления. Правда, не обошлось без курьеза — во время батальной сцены, изображающей битву воинов Гедеона с филистимлянами, зрители, испугавшись того, что их собираются убить, разбежались.
      Альберт понимал, что главной угрозой немецкой колонии на Двине были не разрозненные племена аборигенов, а получающее с них дань Полоцкое княжество. Если бы ему удалось договориться с полоцким князем Владимиром, то с враждебными прибалтийскими племенами немецкие колонисты смогли бы справиться. Во-первых, балтийские племена враждовали и охотно прибегали к помощи католиков для сведения счетов друг с другом. Во-вторых, построенные немцами замки были достаточно надежным убежищем от их нападений. В-третьих, несмотря на то, что католиков было в десятки раз меньше, чем их врагов, немцы абсолютно превосходили противника по организации и вооружению. У прибалтийских племен (за исключением литовцев) не было конницы, а пешие воины были бессильны против защищенных металлическими доспехами всадников. Арбалеты и метательные орудия позволяли немцам расстреливать противника с безопасного расстояния.
      Миротворческую активность Риги подстегнули слухи о том, что ливы договариваются с русскими о совместных действиях. В начале 1206 г. «желая снискать дружбу и расположение Владимира, какие тот проявлял к его предшественнику, епископу Мейнарду», Альберт послал в Полоцк посла с подарками18. Эта ответственная миссия была возложена на опытного переговорщика — Теодериха. Этому пастору сопутствовала фантастическая удача. Он уже избежал смерти от рук ливов, которые решили принести его в жертву в связи с неурожаем. Воля богов о жертвоприношении определялась по тому, с какой ноги конь переступит лежащее перед ним копье. Конь дважды переступил его с «ноги жизни». И в этот раз удача не изменила Теодериху. По пути в Полоцк на него напали литовцы. Но не убили, а только ограбили: отобрали предназначенные в подарок Владимиру боевого коня, и оружие, и все, что было у посланника и его спутников.
      Но на этом злоключения Теодериха не закончились. В Полоцке он застал ливонских послов, «которые, стараясь склонить короля к изгнанию тевтонов из Ливонии, в льстивых и лживых словах сообщали ему все, что только могли коварно придумать или сказать против епископа и его людей. Они утверждали, что епископ с его сторонниками — для них великая тягость, а бремя веры нестерпимо»19. Полоцкий князь уже дал приказание готовиться к походу на Ригу, но не хотел, чтобы его намерения стали известны Теодериху. Однако, тому удалось подкупить одного из княжеских советников, и он открыл ему планы Владимира. Альберт, собиравшийся отплыть в Германию с отбывшими свой срок пилигримами за новой партией защитников веры, получив известие о том, что ливы с русскими готовят совместный поход на Ригу, отложил свой отъезд. Ему удалось убедить остаться и многих из пилигримов, собиравшихся отплыть за море.
      В свою очередь, полоцкий князь, узнав о том, что Рига предупреждена о предстоящем нападении, решил прибегнуть к хитрости: он отправил послов, которые должны были собрать конфликтующие стороны и решить, кто прав в споре между немцами и ливами. Генрих в своей хронике утверждает, что под этим предлогом ливы и русские задумали выманить епископа и его людей за стены укреплений и напасть на них. Он писал о том, что одновременно с посольством в Ригу другие посланники полоцкого князя, «рассыпавшись во все стороны по области, стали звать ливов и лэттов явиться при оружии», подкрепляя свои просьбы подарками20.
      Альберт, посоветовавшись со своим окружением, отказался выйти на встречу с полоцким князем, ответив, что во всех странах существует обычай, по которому послы приходят на встречу к государю, а не он к ним. «Поэтому и послам и их гонцам надлежит искать нас в нашем городе, где мы со своими могли бы и принять и содержать их с большим почетом»21.
      Тем временем, к назначенному полоцким князем дню собрались вооруженные ливы. К ним на помощь подошли и литовцы. Ливы захватили замок Гольм, схватили своего священника Иоанна, отрубили ему голову, а тело изрезали на куски. Альберт, получив известие об этой трагедии, собрал горожан, пилигримов и братьев-рыцарей на совет о том, что предпринять против ливов. «Все решили, что лучше, воззвав к помощи всемогущего бога и поручив ему вновь учрежденную Церковь, вступить в бой с ливами в Гольме и лучше всем умереть за веру христову, чем по одиночке что ни день гибнуть в мучениях»22. Самые отважные немцы вместе с теми ливами, которые не поддержали своих соплеменников, погрузились на два корабля и выступили к Гольму. Мятежные ливы, завидев их, бросились на берег, чтобы помешать высадке. Католиков было всего сто пятьдесят человек, но, несмотря на численное превосходство врагов, они вступили в бой, который начался прямо в воде. Храбро сражаясь, христиане сумели овладеть берегом. Ливы, не защищенные броней, несли большие потери от стрел. Ряды их сбились, и после того, как был убит их вождь Ако, началось паническое отступление.
      В Риге «со страхом божьим и молитвой», поскольку оборонительные сооружения города еще не были закончены, ждали вестей из-под Гольма. Тут появилось суденышко, на котором доставили раненных и голову Ако в знак победы. «Радуясь со всеми, кто оставался дома, епископ возблагодарил бога, даровавшего Церкви своей спасение силами немногих защитников»23.
      После этих событий Альберт отправился в Германию вместе с отбывающими домой пилигримами, чтобы набрать новых. А в это время ливы, «упорствуя в коварстве», позвали на помощь полоцкого князя, сообщив ему, что в Риге осталось немного людей, а остальные уехали с епископом. «Слушаясь их зова и советов, король собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле». Союзники осадили замок Гольм. Немцы, которых в замке было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне». Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, рижанам сопутствовало везение, потому что их противник проявил нерешительность. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король (полоцкий князь) не пошел на Ригу». А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения. Рижане «радовались, благословляя бога за то, что он неизменно сохраняет Церковь свою среди язычников при столь малом числе защитников»24.
      После того, как дружина полоцкого князя покинула своих союзников, ливы отправили послов в Ригу просить о мире. В мире было отказано, «так как, не умея быть сынами мира, они всегда только нарушали его». Но ливы настоятельно просили пощады, «обещая принять священников и во всем им повиноваться»25.
      В первые годы существования Ливонии вопрос ее выживания целиком зависел от успешности деятельности Альберта по найму новых пилигримов. Насколько непрочным было положение Ливонии свидетельствуют события 1207 года. Кукенойский князь Вячко, которому Альберт послал двадцать человек рыцарей и каменщиков для оказания помощи по укреплению его замка, решил воспользоваться очередным отбытием епископа в Германию для уничтожения Риги. Его люди вероломно напали на немцев, которые безоружные работали на стройке, убив семнадцать человек. Захваченных коней, оружие и доспехи, отправили полоцкому князю, предложив ему собрать войско и как можно скорее выступить на Ригу, где осталось мало народу: лучших убил Вячко, а прочие ушли с епископом.
      Но, по счастью для рижан, епископ не успел уплыть далеко из-за неблагоприятного ветра. Узнав о гибели своих людей, Альберт собрал всех пилигримов и «со слезами» рассказал им о трагедии в Кукенойсе и угрозе, нависшей над Ригой. Епископ уговаривал их остаться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». Альберту удалось убедить вернуться в Ригу триста человек, готовых «стать стеной за дом господень»26. Других наняли за плату. В Ригу собрали и союзных ливов.
      Узнав о том, что епископ с большим числом немцев вернулся в Ригу, Вячко, так и не дождавшись подмоги из Полоцка, поджег Кукенойс и вместе со своими людьми ушел на Русь, «чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство»27.
      В 1209 г., в очередной раз вернувшись из Германии с новым отрядом пилигримов, Альберт, «неизменно озабоченный развитием и защитой ливонской Церкви», собрал совет, на котором решали «каким образом избавить молодую Церковь от козней литовцев и русских». На этом совете постановили, что главная угроза Ливонии исходит от князя Всеволода из Герцике, который был женат на дочке одного из наиболее могущественных литовских князей. Всеволода обвиняли в том, что он был для литовцев своим и «часто предводительствовал их войсками, облегчал им переправу через Двину и снабжал их съестными припасами, шли ли они на Руссию, Ливонию или Эстонию». Постоянные набеги литовцев держали в страхе все соседние народы. По словам хроники, в лице Альберта они «получили избавление от пасти волчьей» в лице союзника литовцев Всеволода28.
      Ливонское войско выступило к Герцике. Увидев приближающихся к городу врагов, Всеволод вывел своих людей им навстречу. Не выдержав удара ливонцев, русские обратились в бегство. Преследуя отступающих, ливонцы «ворвались за ними в ворота, но из уважения к христианству убивали лишь немногих, больше брали в плен или позволяли спастись бегством; женщин и детей, взяв город, пощадили и многих взяли в плен»29. Всеволоду удалось переправиться в лодке через Двину. Но его жена была захвачена. Разграбив город, ливонцы сожгли его и ушли вместе с пленными.
      Всеволоду, если только он хочет заключить мир и получить пленных обратно, предложили прийти в Ригу. «Явившись, тот просил простить его проступки, называл епископа отцом, а всех латинян братьями по христианству и умолял забыть прошлое зло, заключить с ним мир, вернуть ему жену и пленных»30.
      Условия мира были предложены следующие: избегать общения с язычниками; не воевать против Ливонии; не нападать вместе с литовцами на русских и принести Герцике в дар Ливонской Церкви. Если Всеволод на них согласен, то ему вернут его удел, отпустят всех пленных, и будут оказывать помощь.
      Всеволод эти условия принял, «признал епископа отцом» и пообещал, что «впредь будет открывать ему все злые замыслы русских и литовцев»31. Ему вернули жену и всех пленных, после чего он вернулся на пепелище, собрал разбежавшихся людей и отстроил поселение заново.
      Описывая события 1210 г., хронист констатирует, что «ливонская Церковь в то время, находясь посреди множества языческих племен, в соседстве русских, терпела немало бедствий, так как те все имели одно стремление — уничтожить ее»32.
      В 1212 г. вновь обострились отношения Ливонии с Полоцком. Полоцкий князь послал епископу Альберту приглашение «прибыть для свидания с ним у Герцике, чтобы дать ответ о ливах, бывших данниках короля; чтобы тут же совместно договориться о безопасном плавании купцов по Двине и, возобновив мир, тем легче противостоять литовцам»33.
      В этот раз Альберт вышел на переговоры из-за стен Риги: у него уже было достаточно сил для того, чтобы сразиться с врагом в чистом поле. Епископа сопровождали рыцари Ордена Меченосцев, старейшины ливов и лэттов, а также изгнанный из Пскова и с почетом принятый в Риге князь Владимир со своей дружиной34. С посольством на своих кораблях шли вооружившиеся немецкие купцы.
      Генрих сообщает, что в ходе начавшихся переговоров полоцкий князь пытался «угрозами и лаской» заставить Альберта отказаться от крещения ливов, утверждая, что в «его (Владимира. — А.Н.) власти либо крестить рабов его ливов, либо оставить некрещеными». «Ибо русские короли, покоряя оружием какой-либо народ, обыкновенно заботятся не об обращении его в христианскую веру, а о покорности в смысле уплаты податей и денег» — прокомментировал это требование полоцкого князя Генрих. На что епископ ответил в том смысле, что бог повелел больше повиноваться царю небесному, чем земному. Ято касается дани, то, по словам Альберта, ливы «не желая служить двум господам, то есть русским и тевтонам, постоянно уговаривали епископа вовсе освободить их от ига русских»35.
      Н. М. Карамзин так описывает этот диалог: «Князь Полоцкий говорил Альберту, чтобы он не тревожил язычников и не принуждал их креститься; что Немцы должны следовать примеру Россиян, которые довольствуются подданством народов, оставляя им на волю верить Спасителю или не верить. “Нет! — ответствовал с жаром Епископ: — совесть обязывает меня крестить идолопоклонников: так угодно Богу и папе!”»
      Владимир, «не удовлетворенный этими справедливыми доводами, вышел из себя и, угрожая предать огню все замки Ливонии и саму Ригу», выстроил на поле свое войско и двинулся, «будто начиная войну» на ливонцев36. Те, полные решимости сразиться вместе с купцами и псковской дружиной, вышли ему навстречу.
      Когда противники сошлись, чтобы начать схватку, вперед выехал псковский князь и еще несколько переговорщиков от немцев. Они стали убеждать полоцкого князя «не тревожить войной молодую Церковь, чтобы и его не тревожили тевтоны, все люди сильные в своем вооружении и полные желания сразиться с русскими. Смущенный их храбростью, король велел своему войску отойти, а сам прошел к епископу и говорил с ним почтительно, называя отцом духовным; точно так же и сам он принят был епископом, как сын»37.
      После недостигшей цели демонстрации силы Владимир был вынужден возобновить переговоры. Трезво оценив свои силы и шансы на военную победу, он вынужден был пойти на уступки. По словам Генриха, «по божьему внушению», полоцкий князь отказался от дани с ливов и «предоставил господину епископу всю Ливонию безданно, чтобы укрепился между ними вечный мир, как против литовцев, так и против других язычников, а купцам был всегда открыт свободный путь по Двине»38.
      Вызывает удивление, почему полоцкий князь выступил таким поборником свободы совести язычников? Возможно, он решил воспользоваться жалобами аборигенов для того, чтобы доказать, что является единственным сувереном над всей Ливонией. Возможно, его инспирировали представители православного духовенства, увидавшие в миссионерской деятельности католиков угрозу своим интересам.
      Несмотря на то, что Орден внес вклад в разрешении конфликта с Полоцком, к этому времени, стало ясно, что его учреждение было ошибкой. Братья-рыцари не только действовали как самостоятельная сила, неподвластная Риге, но и стали ее конкурентом: они вознамерились создавать свое государство на землях эстов, на которые претендовала и ливонская Церковь. В чем причина возникновения конфликта Ордена и ливонской Церкви? Вот что пишет об этом Соловьёв: «Мы видим, что главным деятелем при утверждении немецкого владычества в Ливонии был епископ рижский, по старанию которого был учрежден рыцарский Орден, необходимо становившийся в служебное отношение к рижской Церкви. Но мир не мог долго сохраниться между двумя учреждениями, из которых у одного были материальные средства, право силы, меча, у другого же — одни права исторические и духовные; первое не могло долго подчиняться последнему; но епископы также не хотели уступить магистрам Ордена своего первенствующего положения, и следствием этого была усобица»39.
      Притеснения со стороны Ордена вызывали недовольство подвластных ему племен, которые переносили свою вражду на всех христиан вообще. Первый такой конфликт, описанный в хронике, относится к 1212 г., когда ливы обратились к Альберту с жалобой на Орден: «И пришли в Ригу послы ливов и принесли много жалоб на Родольфа, магистра братьев-рыцарей, рассказывая об отнятых им у них полях, лугах и деньгах». Оправленное кливам посольство с братом епископа Теодерихом не смогло уладить конфликт. Более того, ливы схватили Теодериха и многих других рыцарей и клириков, участвовавших в переговорах. «Епископ Альберт, желая отделить куколь от пшеницы и вырвать с корнем зло, возникшее в стране, прежде чем оно размножится, созвал пилигримов с магистром рыцарства и его братьями, рижан и ливов, еще оставшихся верными». В ходе последовавшей осады замка восставших ливонцы одержали победу. Ливы просили пощадить их и «сжалившись над ними, епископ велел войску не вступать в замок и не убивать просящих пощады, чтобы не предавать гиенне много душ. И послушно повиновалось войско и прекратило бой, полное почтения пред епископом, и пощадило неверных, чтобы стали они верными»40.
      Вообще созданный Альбертом Орден Меченосцев предсказуемо оказался прибежищем отбросов рыцарского сословия: цвет феодальной знати собрался под более престижными знаменами. Об этом ярко свидетельствует обличительная речь одного из командоров Тевтонского Ордена, который изучал предложение Меченосцев об объединении орденов, которое последний сделал, стремясь избавиться от вассальной зависимости ливонской Церкви. Этот командор охарактеризовал Меченосцев «как людей упрямых, крамольных, не любящих водчиняться правилам своего Ордена, ищущих личной корысти, а не общего блага»41.
      Подчинение Ордена Меченосцев рижскому епископу с самого начала было весьма условным. Не прошло и нескольких лет со дня основания Ордена, как рыцари попытались выйти из-под власти Риги. Меченосцы обратились к Иннокентию III с жалобой на Альберта, обвиняя епископа в нарушении утвержденного Папой договора, в притеснении рыцарей и населения; добиваясь полной независимости от Атьберта и нераздельного господства над Эстонией»42. Влияние односторонней информации привело к тому, что отношения Альберта с римской курией испортились. Это нашло отражение в пяти папских актах в поддержку Ордена (1213 г.). В одной из булл Иннокентий III даже пригрозил Альберту отлучением от Церкви в случае, если жалобы Ордена не будут удовлетворены. Все это вынудило Альберта оставить Ливонию (1214 г.) и отправиться на переговоры с императором и папой для улаживания конфликта с Орденом.
      Пилигримы, отбыв годовой срок, необходимый для прощения грехов, спешили вернуться на Родину. Германский император не присылал в Ливонию войск. Не проявляли заинтересованности в поддержке епископа Альберта немецкие княжества и города. Кто же защитит ливонскую Церковь от ее внутренних и внешних врагов? Что мог Альберт противопоставить Ордену Меченосцев, открыто выступившему против ливонской Церкви, и получившему поддержку в Германии и в Римe? Только силу, которая завоюет Эстонию и передаст ее ливонской церкви. И такая сила в Европе была — Датское королевство.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»43.
      Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников эстов. Альберт надеялся, что он вмешался в ливонские дела исключительно бескорыстно и только «ради славы пресвятой девы и отпущения грехов». А оказалось, что датский король считал, что завоеванные им земли принадлежат ему, а не ливонской Церкви. Он оказался, таким образом, партнером еще худшим, чем братья-рыцари, которые хотя бы формально, но находились во власти рижского епископа.
      В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области». По датским источникам к берегам Ливонии прибыл флот, насчитывавший полторы тысячи судов. Ливонская хроника, в отличие от датских сказаний, сообщает, что войско датчан было небольшим. Вместе с датчанами в походе участвовали их вассалы: поморские славяне во главе с князем Вицлавом I.
      Эсты собрали большое войско и приготовились напасть на врага, но, чтобы ввести датчан в заблуждение, послали к Вальдемару старейшин с предложением о мире. Обрадованные такому повороту событий датчане крестили их и отпустили с дарами. Через три дня, под вечер, когда датское войско, не ожидая нападения, безмятежно предавалось послеобеденному отдыху, на него со всех сторон обрушились эсты. Датчане, ошарашенные внезапным нападением многочисленных врагов, в панике бежали. Славы, стоявшие в стороне от королевского лагеря, в отличие от своих союзников панике не поддались и успешно отразили нападение. «Когда другие эсты, гнавшиеся за датчанами, увидели бегство тех, что бились со славами, они остановились и сами, прекратив преследование датчан. И собрались тут все датчане вместе с королем и некоторые бывшие с ними тевтоны и, обратившись на эстов, храбро сразились с ними. И побежали эсты перед ними, а когда вся их масса обратилась в бегство, датчане с тевтонами и славами стали преследовать их и перебили при своей малочисленности более тысячи человек, а прочие бежали»44.
      По легенде, которая существует в нескольких вариантах, в решающий момент битвы, когда уже казалось, что датчане будут разгромлены, с небес упало красное полотнище с белым крестом, которое с тех пор является национальным флагом Дании. На самом деле знамя с белым крестом на красном поле послал Вальдемару II специально для этого похода Римский Папа.
      Одержав победу, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы оставить земли покоренных эстов ливонской Церкви, король Дании объявил, что теперь вся Эстония принадлежит ему. В том же году Вальдемар II покинул Ливонию, оставив в крепости многочисленный гарнизон во главе с архиепископом лундским Андреасом, который был назначен им наместником в Эстонии. Так, благодаря инициативе Альберта, Дания захватила часть Эстонии. Вальдемар II получил почетное прозвище «Победоносный», а датчане — национальный флаг. Эти события стали одной из реперных точек исторической памяти и национальной идентичности датчан.
      Датчанам в Эстонии угрожала война на три фронта — с эстами, Меченосцами и Ригой. Вальдемар Победоносный поспешил заключить сепаратный договор с Орденом Меченосцев, по которому признавалось право Ордена на часть Эстонии. По сути, это был раздел Эстонии между Орденом и Данией. Смириться с этим Рига не могла, но и сил изменить ситуацию у нее не было. Единственная надежда была на вмешательство Рима. Альберт собрался лично встретиться с Папой. Чтобы сорвать его поездку в Рим, Дания организовала морскую блокаду Ливонии. Но Альберту, несмотря на усилия датского короля, удалось тайно переправиться в Германию, а затем в Рим (1220 г.). Однако он опоздал. При дворе папы уже успели побывать послы Вальдемара II. Им удалось добиться расположения понтифика и убедить его поддержать раздел Ливонии между Данией и Орденом. «Верховный первосвященник сочувственно и отечески выслушал его (епископа Альберта. — А.Н.) просьбы, но король датский, действуя против него, отправил и своих послов, которые немало повредили делам ливонской Церкви при дворе римском, а для себя добились значительных успехов»45. Миссия епископа провалилась. Рим не поддержал его обвинения против Вальдемара II. Датчане признали за Ригой только духовные права, а экономическую и политическую власть в Эстонии оставили за собой.
      Не получив поддержки у папы, Альберт обратился к его врагу — императору Фридриху II: «И отправился епископ ливонский к императору Фридриху, недавно возведенному в императорский сан, ища у него совета и помощи против упорной враждебности, как датского короля, так и русских и других язычников, ибо Ливония со всеми покоренными областями всегда с почтением относилась к империи». Но император тоже уклонился от помощи епископу Альберту. Вместо этого он посоветовал ему помириться с датчанами (а также русскими) и впредь жить с ними дружно: «Однако император, занятый разными высокими имперскими делами, уделил епископу немного благожелательного внимания: уже до того он обещал посетить святую землю иерусалимскую и, озабоченный этим, уклонился от помощи епископу, а лишь убеждал его и уговаривал держаться мира и дружбы с датчанами и русскими, пока над молодым насаждением не вырастет впоследствии крепкое здание. Не получив никакого утешения ни от верховного первосвященника, ни от императора, епископ вернулся в Тевтонию»46.
      Итак, Альберт не нашел поддержки у сильных мира сего. А датский король, чтобы сделать епископа более сговорчивым, запретил кителям Любека давать корабли для пилигримов в Ливонию, пока Рига не заключит с ним соглашение о судьбе Эстонии. Эти действия Дании ставили под угрозу само существовании Ливонии. В таких условиях Альберту ничего не оставалось, как смириться и принять условия Вальдемара II, согласившись на то, чтобы король Дании властвовал не только над Эстонией, но и над всей Ливонией. Но с оговоркой: они перейдут под его власть только «на том условии, что прелаты его монастырей, его люди и все рижане с ливами и лэттами дадут согласие на это»47. Это условие Альберта, по существу, было дипломатической формой отказа на притязания Датской короны, потому что такое согласие было получить невозможно.
      Таким образом, вопреки пожеланиям императора Фридриха II жить дружно с датчанами, ситуация в Ливонии оказалась на грани войны. Рига ни при каких условиях не соглашалась на то, чтобы признать суверенитет Дании даже над частью Ливонии. В борьбе с Данией ливонская Церковь опиралась на немецкое купечество. В 221 г. датчане схватили рижских купцов, «говоря, что это земля короля, связали и увели с собой в Ревель». Альберт просил датчан отпустить пленников. Датчане отказались. «Тогда сообщено было датчанам, что рижане идут с войском, и тотчас все были отпущены»48.
      В 1222 г. в Эстонии началось восстание против немцев и датчан. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей. Один из русских гарнизонов во главе с бывшим князем кукенойским Вячко занял Дерпт. «Был двадцать шестой год посвящения епископа Альберта, а Церковь все еще не знала тишины от войн. Ибо король Вячко с жителями Дорпата тревожил всю область вокруг, а лэтты и ливы, не раз ходившие в небольшом числе на них, не в силах были причинить им вред49.
      Меченосцы тоже пытались взять замок, но потерпели неудачу. Тогда епископ Альберт отправил в Дерпт послов, пытаясь убедить Вячко в том, что он, как христианин, не должен помогать отступникам от истинной веры и обязан «отступиться от тех мятежников». Полагаясь на обещанную помощь «русских королей», Вячко послам епископа отказал. Объясняя причину неудачи переговоров, Генрих вновь повторил свою мысль о том, что русские стремились «покорять страны не для возрождения к вере христовой, а ради податей и добычи»50.
      Тогда Альберт объявил общий сбор, призвав Орден, купцов, пилигримов, рижских бюргеров, ливов и лэттов, и возглавил поход на Дерпт. Город был осажден. Епископ еще раз послал послов к Вячко. предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников». Вячко, видимо надеясь на помощь из Новгорода, отказался покинуть Дерпт. В ходе ожесточенного многодневного штурма, не прекращавшегося ни днем ни ночью, Дерпт был взял ливонцами. Вячко и вся его дружина, кроме одного «вассала великого короля суздальского», которого отправили сообщить о падении города в Новгород, были убиты. Новгород осажденным помощи не оказал. Генрих объясняет это тем, что к тому времени как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»51.
      Результатом взятия Дерпта стало установление, впервые за четверть века, внутреннего мира в Ливонии и заключение мирных договоров с соседями (1225 г.). По словам Генриха, «страх перед рижанами и тевтонами охватил все соседние области и все окружающие народы. И отправили все они послов с дарами в Ригу — и русские, и эсты поморские, и эзельцы, и семигаллы, и куры и даже литовцы, прося мира и союза из страха, как бы и с ними не поступили так же как в Дорпате. И приняли рижане их предложения и дали мир всем кто просил, и стало тихо в стране пред лицом их»52.
      В течение всего лишь четверти века усилиями Альберта в Прибалтике удалось заложить прочные основы европейской цивилизации. В связи с этим возникает закономерный вопрос, почему цивилизаторская миссия не была исполнена ближайшими соседями прибалтийских язычников? Как это не странно, русские не пытались колонизировать эти земли путем распространения православия, строительства городов (за исключением Юрьева) и вовлечения аборигенов в орбиту своего культурного влияния. Хотя для этого у наших предков были все условия. Крупнейшие города Древней Руси — Новгород, Псков и Полоцк — в силу своего географического положения представляли собой прекрасные плацдармы для миссионерской деятельности среди местного населения. Почему же русская православная церковь не предпринимала никаких усилий для распространения христианства? И почему с этой задачей в исторически короткий срок успешно справились католические миссионеры, которые вступили в контакт с местными жителями на два столетия позже?
      Среди тех, кто пытается оправдать бездеятельность русской православной церкви в Прибалтике был Алексий II. По его мнению: «Мирная проповедь Слова Божия предполагала благочестивый пример и терпение, а плохое знание местных наречий, отсутствие грамотных людей и веками укоренившиеся среди местных жителей языческие представления делали распространение христианства подвигом трудным, требующим усилий нескольких поколений подвижников»53. Выходит, что католики добились успеха исключительно насилием, а православная церковь к силе прибегать не хотела, а на мирную проповедь у нее не хватило времени, подвижников и грамотных людей. Ну и конечно, виновата традиционная русская проблема: незнание иностранных языков. На самом деле, как свидетельствует история русской церкви, обращение язычников в православие далеко не всегда осуществлялось путем «мирной проповеди Слова Божия». Тот же Новгород крестили «огнем и мечем». И если Альберт решил задачу крещения Прибалтики за двадцать пять лет, то два столетия — более чем достаточный срок для того, чтобы «несколько поколений подвижников» сумели добиться распространения христианства даже среди таких упорных язычников, какими, по мнению Алексия, были «местные жители». Что касается незнания местных наречий, то неужели католические миссионеры, прибывшие в эти края издалека, знали местные языки лучше, чем не одно столетие проживавшие по соседству с аборигенами русские? Не говоря уже о том, что Новгород и Псков возникли на землях финно-угоров, и многие местные народы (вожане, ижора, корелы, эсты, ливы, летты) были данниками Новгорода, Пскова, Полоцка. Выходит, что незнание языков совсем не препятствовало сбору дани, но, почему-то было преградой для христианской проведи.
      Сравнивая миссионерский потенциал православия и католичества, Арнольд Тойнби пришел к выводу что «успех католичества в Прибалтике, реальный успех западного христианства в области миссионерской деятельности, намного превзошедший успехи православия, кажется более чем парадоксальным»54. С точки зрения Тойнби, православие не стремилось к расширению своих границ за счет европейских варваров, а к миссионерской деятельности своих конкурентов относилось с полнейшим равнодушием. Притом, что по сравнению с католиками у него был намного больший потенциал, чтобы успешно проповедовать христианство. Ведь православные вели службу на родном языке, а католики — на непонятной подавляющему большинству населения латыни. Либерализм православной церкви на фоне этой латинской тирании удивителен — она не предприняла ни одной попытки придать греческому языку статус монополии в церковной службе. Такая политика, допускавшая ведение службы на местных языках, давала православию неоспоримое преимущество перед католиками в миссионерской деятельности. Так почему же этот потенциал не был реализован?
      В чем причина такой «парадоксальной» пассивности православной церкви? По мнению Тойнби, этот парадокс легко разрешить, если предположить, что, с точки зрения язычников, у православия был существенный недостаток, перекрывающий преимущества использования родного языка в церковной службе. Этот недостаток заключался в том, что принятие православия приводило к утрате политической самостоятельности, а принятие церковной юрисдикции Рима не вело к политической зависимости. Но предположение Тойнби, на наш взгляд, ошибочно. Проблема не в этом. Православная церковь, в отличие от католической, признает первенство власти светской над властью духовной. Поэтому, например, Киевская Русь, приняв православие, не потеряла политической независимости. Хотя глава русской православной церкви был прислан из Константинополя, он находился в зависимости от киевского князя. Скорее всего, именно подчиненное положение православной церкви по отношению к княжеской власти и послужило одной из главных причин того, что Владимир Красно Солнышко сделал свой выбор в пользу православия, а не католичества.
      На самом деле русская православная церковь не вела миссионерской деятельности по причинам сугубо прагматическим: крестить прибалтийских язычников было попросту невыгодно. Дело в том, что продажа рабов на Восток была одним из самых прибыльных видов деятельности. Охотиться за живым товаром в дикой степи, как наглядно свидетельствует история неудачного похода князя Игоря, — предприятие в высшей степени рискованное. А вот жившие на границах Руси небольшими оседлыми общинами племена язычников, в отличие от степных кочевников, представляли собой оптимальную цель для таких набегов. Поэтому новгородцам и псковичам, которые, благодаря своему соседству с прибалтами, сделали работорговлю одним из основных источников своего дохода, незачем было распространять среди них христианство: церковь не одобрила бы продажу христиан в рабство. Зато от работорговли росло благосостояние паствы, а значит и богатство церкви. Зачем же подрывать источник собственного процветания?
      Епископ Альберт скончался в Риге в январе 1229 г. и был погребен в им же основанном Домском соборе. Перед смертью он успел принять участие в заключение торгового договора (1228 г.), который заложил основы будущего ганзейского союза. Согласно этому договору, между Ригой, Готландом и «всеми Немцами, ходящими по Восточному морю», с одной стороны, Смоленском и Полоцком — с другой, Двина признавалась свободной для судоходства от истока до устья. Среди подписавших этот договор были представители Любека, Минстера, Бремена55.
      Спустя восемь веков в Латвии продолжают чтить память человека, стоявшего у истоков латвийского государства и основателя Риги. В саду рижского Домского собора поставили восстановленный памятник епископу Альберту.
      Первый памятник ему появился в 1897 году. В 1915 г. он был демонтирован и эвакуирован на корабле, который по пути в Санкт-Петербург затонул. Восстановленная в 2001 г. на средства, полученные в ходе кампании по сбору пожертвований, начатой по инициативе рода Буксгевденов, статуя была подарена Риге обществом балтийских немцев. Также епископ изображен на аверсе серебряной юбилейной монеты достоинством 10 лат, выпущенной в 1995 г. в Латвии в честь 800-летия основания Риги.
      Примечания
      1. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. I. М. 1988, с. 611.
      2. История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 36.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 123.
      4. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938, прим. 377, с. 575
      5. Там же, с. 78.
      6. До этого миссионерская деятельность среди ливов была частной инициативой бременских каноников, которые появились на берегах Двины вслед за немецкими купцами.
      7. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., прим. 47, с. 486-487.
      8. Там же, с. 107.
      9. Там же, с. 145.
      10. Там же, с. 125.
      11. Там же, с. 107, 130.
      12. Там же, с. 145.
      13. Там же, с. 107.
      14. Там же, с. 80.
      15. Там же, с. 82. Хроника приписывает инициативу создания Ордена Теодериху. Вероятно, это объясняется тем, что в это время Альберт был в очередной поездке по Германии в поисках пилигримов, а Теодерих замещал его.
      16. Там же, с. 101.
      17. Там же, с. 94.
      18. Там же, с. 94.
      19. Там же, с. 95.
      20. Там же, с. 96.
      21. Там же, с. 97.
      22. Там же, с. 99.
      23. Там же, с. 100.
      24. Там же, с. 102—104.
      25. Там же, с. 105.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 116.
      28. Там же, с. 125—126.
      29. Там же, с. 126.
      30. Там же, с. 127.
      31. Там же.
      32. Там же, с. 133.
      33. Там же, с. 152.
      34. Как пишет Генрих, Владимира изгнали, «потому что он отдал дочь свою замуж за брата епископа рижского, и изгнали его из города со всей дружиной. Он бежал к королю полоцкому, но мало нашел у него утешения и отправился со своими людьми в Ригу, где и был с почетом принят зятем своим и дружиной епископа». Владимиру был выделен удел. По одной из версий, в честь него получил свое имя город Вольмар (Валмиера). Однако уже на следующий год отношение к Владимиру изменилось: Генрих пишет, что он «пожинал многое, чего не сеял», решая дела так, что решения его были всем «не по душе».
      35. Там же, с. 152—153.
      36. Там же, с. 153.
      37. Там же.
      38. Там же.
      39. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 232.
      40. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., с. 155-157.
      41. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 124.
      42. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., прим. 205, с. 536.
      43. Там же, с. 189.
      44. Там же, с. 196.
      45. Там же, с. 211.
      46. Там же.
      47. Там же, с. 212.
      48. Там же, с. 221.
      49. Там же, с. 234—235.
      50. Там же, с. 236—237.
      51. Там же, с. 238, 240.
      52. Там же, с. 242.
      53. АЛЕКСИЙ II (РИДИГЕР А.М.), Патриарх Московский и всея Руси. Православие в Эстонии. URL: sedmitza.ru/lib/text/430070/.
      54. ТОЙНБИ АРНОЛЬД. Постижение истории. М. 1991, с. 324.
      55. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. II—III. М. 1991, с. 471—473.
    • Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий // Вопросы истории. - 2016. - № 6. - С. 21-52.
      Жизнь Даниила Романовича Галицкого похожа на приключенческий роман, в котором одна интрига сменяет другую, не давая главному герою ни минуты покоя. Его биография, перефразируя слова галицко-волынского летописца, — это рассказ о великих деяниях, о бесчисленных сражениях, о многих заговорах и мятежах1. С раннего детства жизнь Даниила представляла собой калейдоскоп событий, состоявших из череды взлетов и падений. Но, благодаря умелой дипломатии, осторожности и счастливому стечению обстоятельств, он, вопреки всем обрушившимся на него невзгодам судьбы, обрел власть и могущество. В возрасте четырех лет, Даниил с младшим братом Василько оказался игрушкой в руках многочисленных претендентов на наследство их отца Романа Мстиславича. Но, вопреки обстоятельствам, Даниил не только не стал с возрастом, как Иван Грозный, параноиком, садистом и патологическим убийцей, но разительно отличался даже от своего жестокого и беспринципного отца, который для укрепления собственной власти не брезговал никакими средствами.
      Основным источником сведений о жизни и деяниях Даниила Романовича является Галицко-Волынская летопись, входящая в состав Ипатьевской летописи. Данная летопись по своему содержанию представляет собой не что иное, как жизнеописание Даниила Галицкого, и от ее авторов трудно ожидать объективности и непредвзятости. Летописец преследует две задачи: прославить князя и доказать, что борьба боярства против княжеской власти обусловлена корыстными эгоистическими стремлениями и ведет к анархии и социальным катаклизмам. Описываемые в летописи события — лишь фон для составления портрета отважного и благородного рыцаря, во всех отношениях превосходящего своих современников, достойного того, чтобы стать единоличным властителем в Галицко-Волынской Руси. Однако некоторые факты, изложенные в летописи, позволяют сделать вывод, что литературный образ Даниила приукрашен, а он сам далеко не так идеален, как это принято представлять в отечественной историографии. Очевидно, что если бы существовали источники, отражающие точку зрения не придворного летописца князя, а боярской оппозиции, то те же события в них рассматривались бы совершенно с иной точки зрения.
      Отсутствие альтернативных источников наложило отпечаток на последующую историографию, посвященную Даниилу Галицкому. Пожалуй, это единственный князь Древней Руси, который удостаивается только положительных, если не восхищенных, отзывов историков. Так, Н. И. Костомаров, характеризует Даниила как «отважного, неустрашимого, но вместе с тем великодушного и добросердечного до наивности». «Во всех его действиях мы не видим и следа хитрости, даже той хитрости, которая не допускает людей попадаться в обман. Этот князь представляет совершенную противоположность с осторожными и расчетливыми князьями восточной Руси, которые, при всем разнообразии личных характеров, усваивали от отцов и дедов путь хитрости и насилия и привыкли не разбирать средств для достижения цели»2. Не менее восторженную характеристику князю дает С. М. Соловьёв: «С блестящим мужеством, славолюбием, наследственным в племени Изяславовом, Даниил соединял способность к обширным государственным замыслам и к государственной распорядительности; с твердостью, уменьем неуклонно стремиться к раз предположенной цели он соединял мягкость в поведении, разборчивость в средствах, в чем походил на прадеда своего, Изяслава, и резко отличался от отца своего, Романа»3.
      Кровавые деяния отца преследовали Даниила большую часть жизни, возбуждая против него ненависть соседей, не забывших зло, причиненное им или их близким Романом Мстиславичем. Однако Даниил, столь непохожий не только на своего тирана отца, но и на современных ему князей, умел добиваться их расположения, и бывшие враги становились его союзниками не из-за страха лишиться власти и жизни, а в силу притворного или искреннего обаяния его личности. Например, Владимир Рюрикович Киевский не мог простить Даниилу то, что его отца Роман лишил престола и постриг в монахи. Однако со временем он стал не только союзником, но и другом Даниила.
      Следует отметить и нетипичные для эпохи отношения Данила с младшим братом Василько, который не был конкурентом и соперником в борьбе за власть, а стал верным союзником и наперсником старшего брата. Хотя некоторые эпизоды биографии Романовичей позволяют заподозрить Даниила в том, что он прикрывался своим братом, выставляя его вместо себя в наиболее опасных ситуациях. Тем не менее, правление Даниила де-факто было дуумвиратом, в котором, в ряде случаев, младший брат играл более важную роль, чем фактический властелин Галицкой земли.


      Даниил и Василько были сыновьями Романа Мстиславича от второго брака с Анной, которая была венгерской или византийской принцессой. Галицкая летопись в одном месте называет Анну невесткой венгерского короля Андраша II, а в другом — польского князя Лешека Белого (Роман Мстиславич Галицкий приходился ему двоюродным братом)4. В. Н. Татищев придерживается гипотезы, что Анна была дочерью сестры короля Андраша II5. Эта версия объясняет активное участие венгров в делах Галича на стороне Даниила во время разгоревшейся борьбы за наследство его отца Романа Мстиславича. Дж. Фаннел выдвигает гипотезу о том, что мать Даниила был дочерью императора Исаака II Ангела и падчерицей сестры венгерского короля Андраша II6.
      После гибели Романа галичане присягнули на верность его сыну (1205 г.)7. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниилу в это время исполнилось четыре года, а его брату Василько — два. Но власть юного наследника престола оказалась под угрозой: «началась великая смута в Русской земле». Узнав о гибели своего врага, киевский князь Рюрик, не осмеливавшийся при жизни Романа Мстиславича что-либо предпринять для своего избавления, снял с себя монашество и вновь занял киевский престол. Движимый местью за то, что Роман лишил его княжения, постриг в монахи и отправил в монастырь его дочь (свою первую жену), Рюрик Киевский вместе с черниговскими князьями и половцами двинулся на Галич. На помощь Романовичам венгерский король, который принял Даниила «как милого сына своего», выслал многочисленный «защитный отряд», возглавляемый опытными военачальниками, с помощью которого нападение союзников на Галич было успешно отбито (1205 г.)8. По сообщению Лаврентьевской летописи, которая не упоминает о венгерском отряде, пришедшем на защиту Анны и ее сыновей, галичане бились с Рюриком и Ольговичами у города и нанесли им поражение: «Надобившись ничего Ольговичи со срамом великим вернулись восвояси»9.
      Но это было только начало длительной борьбы за Галич. Ненависть к Роману Мстиславичу объединила русских князей, и уже на следующий год киевский князь Рюрик Ростиславич со своими сыновьями Ростиславом и Владимиром, с берендеями, половцами и другими кочевниками, соединившись с Ольговичами (черниговским князем Всеволодом Чермным, новгород-северским князем Владимиром Игоревичем, смоленским князем Мстиславом Романовичем), выступили на Галич10.
      Поляки, в свою очередь, двинулись на Владимир-Волынский. Узнав об этом, венгерский король со своей армией перешел через Карпаты (1206 г.). Вдовствующая княжна Анна, не дожидаясь, кто из противников первым достигнет стен Галича, и не доверяя галицким боярам, бежала во Владимир, где власть принадлежала великим боярам ее покойного мужа11. В свою очередь, Рюрик Ростиславич, узнав о походе венгров, не осмелился идти к Галичу. До боевых действий дело не дошло, стороны разошлись каждый в свою землю, но галицкий престол оказался вакантным.
      По совету венгерского короля галичане, оставшиеся без князя, послали в Переяславль за Ярославом Всеволодовичем. Напрасно прождав две недели, «испугавшись, что полки возвратятся на них опять, а князя у них нет, послали по Владимира Игоревича», который был от них в двух днях пути12. В результате Владимир Игоревич прибыл в Галич на три дня раньше, чем Ярослав, и последнему пришлось ехать назад.
      Н. М. Карамзин высказывает следующее предположение о том, что инициатором избрания сына Всеволода Большое Гнездо на княжение в Галиче была вдова Романа Мстиславича, надеявшаяся, что ему удастся обуздать галицких бояр, и со временем престол возвратится Даниилу. Но этому воспротивились черниговские князья, имевшие свои интересы в Галиче и поддержку со стороны боярства13.
      Если бы Ярослав Всеволодович стал тогда галицким князем, то он не стремился бы любой ценой подчинить Новгород, не было бы кровопролитной Липецкой битвы, а владимиро-новгородские рати пришли на Калку, что могло бы привести русско-половецкое войско к победе. У Ярослава, получи он Галич, не было бы повода интриговать за великокняжеский стол против старшего брата и в итоге предать его в момент отражения нашествия Батыя. Наоборот, его галицко-волынские дружины могли прийти на помощь Юрию, и совместными усилиями Всеволодовичей монголы могли быть разгромлены в битве на реке Сить. Но три дня, мгновение по историческим меркам, кардинально изменили ход дальнейшего развития событий.
      Тем временем, в Галич возвратились изгнанные отцом Даниила бояре, которые убеждали вече послать за сыновьями Игоря Святославовича Северского (героя «Слова о полку Игореве»). Игоревичи охотно откликнулись на просьбу галицких бояр. Ипатьевская летопись приписывает князю Владимиру Игоревичу планы с помощью «безбожных галичан» «истребить род Романа14. По совету галицких бояр он послал к владимирцам с посольством некого попа, угрожая уничтожить город, если Романовичи не будут выданы. Одни хотели посла убить, другие заступились за него, что галицкий летописец расценил как свидетельство того, что владимирцы замыслили предательство. Опасаясь того, что требование Владимира будет исполнено, Анна, спасая сыновей, тайно бежала под покровом ночи.
      Карамзин, впечатленный летописным свидетельством об этом побеге, пересказывает его в жанре мелодрамы: «...вдовствующая Княгиня, опасаясь злобы Галичан, измены собственных Вельмож и легкомыслия народного, по совету Мирослава, пестуна Даниилова, решилась удалиться и представила трогательное зрелище непостоянной судьбы в мире. Любимая супруга Князя сильного, союзника Императоров греческих, уважаемого Папою, Монархами соседственными, в темную ночь бежала из дворца как преступница, вместо сокровищ взяв с собою одних милых сыновей. Мирослав вел Даниила, Священник Юрий и кормилица несли Василька на руках; видя городские ворота уже запертые, они пролезли сквозь отверстие стены, шли во мраке, не зная куда; наконец достигли границ Польских и Кракова»15.
      Беглецы почему-то бежали не в Венгрию, а в Польшу, где попросили убежища у краковского князя Лешека Белого, несмотря на то, что Роман Мстиславич был убит на войне с поляками, и с ними не был заключен мир. Удача и родственные связи были на стороне Романовичей: «Лестько [Лешек] не попомнил вражды, но с великой честью принял свою невестку и ее детей, сжалился над ними и сказал: “Дьявол посеял эту вражду между нами”»16. Возможно, Лешеком двигало не рыцарское благородство, а стремление вмешаться в раздел наследия Романа Мстиславича в качестве легитимного представителя его законных наследников. Василько и княгиню король оставил при себе, а Даниила отправил к венгерскому королю со словами: «Я забыл ссоры с Романом — он был другом и тебе. Вы клялись, если останутся живы дети, иметь к ним любовь. Ныне же они в изгнании. Давай теперь пойдем, отвоюем и вернем им их отечество»17.
      В Венгрии Даниила чуть было не женили на дочери короля Андраша II, у которого было три дочери, но не было сына. Брак не состоялся, возможно, потому, что уже в 1208 г. у Андраша родился сын Коломан, и династический союз с галицким изгнанником стал неактуальным18.
      Галицко-Волынская Русь отличалась от других княжеских вотчин тем, что княжеская власть в ней была ограничена вече — институтом реализации интересов боярской олигархии. Могущество многочисленного галицкого боярства основывалось на разработке залежей соли и посреднической торговле с Западом и опиралось на процветающие города Галицко-Волынской земли, среди которых выделялись столичные Галич и Владимир-Волынский. Боярское вече, расчетливо играя на противоречиях между князьями, стремилось не допустить усиления княжеской власти: «Бояре галицкие, привыкшие к крамолам, находившие свою выгоду в беспорядке, в возможности переходить от одного князя к другому»19.
      «Галицкие князья находились в такой зависимости от веча, что оно судило не только их политическую деятельность, но и домашнюю жизнь. Таким образом, когда Ярослав (Ярослав Владимирович Осмомысл, князь Галицкий, 1153—1187 гг. — А.Н.), не взлюбивши своей жены Ольги, взял себе в любовницы какую-то Анастасью, галичане не стерпели такого соблазна, сожгли Анастасью и принудили князя жить с законною женою»20.
      Согласно Галицко-Волынской летописи, Игоревичи, укрепляя свою власть, «сговорились против галицких бояр, как бы их перебить» и учинили резню, в которой погибло 500 представителей самых знатных боярских родов. Другим удалось спастись бегством. Группа влиятельных галицких бояр бежала в Венгрию, где попросила короля: «Дай нам в князья Даниила, уроженца Галича, чтобы мы с ним отняли Галич у Игоревичей». Король с великой охотою послал хорошо вооруженных воинов21.
      По Татищеву, Игоревичи настроили против себя весь народ тем, что вместо того, чтобы судить и управлять, завладели имуществом многих знатных галичан, и насиловали жен и девиц. Галичане, боясь открыто изгнать братьев, опасаясь мести черниговских князей, хотели их тайно отравить. «Однако не могли того учинить, поскольку служители княжие и приятели, ведая на князей великую ненависть, крепко за тем наблюдали и некоторых, неопасливо дерзнувших, обличив, казнили». Поэтому галичане послали за помощью к венгерскому королю, прося прислать войско, подкрепив свою просьбу обещанием посадить на престол его сына. Венгры немедленно отправили четырехтысячное войско, которое неожиданно для Игоревичей подошло к Галичу. «Галичане, совокупясь, тотчас князей поймали, били их и ругали с женами и детьми, а потом Романа и Владимира повесили пред градом, служителей же их и льстецов галичан всех побили, а иных, ограбив, отпустили»22.
      Костомаров полагает, что повешены были два младших брата: Святослав, плененный в Перемышле, и Роман, захваченный в Звенигороде, а старшему Владимиру удалось благополучно бежать из Галича23. По сообщению летописца, князей пленили венгры, которые хотели их отослать своему королю, но их выкупили галицкие бояре, специально для того, чтобы совершить расправу24. Польские источники приписывают инициативу расправы плененными над Игоревичами польскому князю Лешеку Белому, который, по словам Мачея Стрыйковского, за это преступление «был также убит, и род его не получил продолжения»25.
      Беспрецедентный случай казни князей по решению бояр должен был стать наглядным уроком и юному Даниилу, возведенному Галицкими и владимирскими боярами на престол вместо казненных Игоревичей (1211 г.). То, что малолетний Даниил играл роль номинального правителя, а подлинная власть принадлежала боярству, продемонстрировали следующие события. В Галич повидать своего сына Даниила приехала княгиня Анна. Однако Даниил был так мал, сообщает летописец, что и матери своей не узнал26.
      Через некоторое время галичане прогнали княгиню Анну, опасаясь, что она хочет лишить их власти (1212 г.)27. Даниил, не желая оставаться в Галиче без матери, собрался ехать вместе с ней. «Даниил не хотел расставаться со своей матерью и плакал о ней, еще молод он был. И приехал Александр, шумавинский тиун, и взял за повод его коня. Даниил извлек меч и, замахнувшись на него, ударил коня под ним. Мать же, взяв меч из его рук, уговорила его остаться в Галиче, а сама уехала в Белз, оставив его у коварных галичан...»28
      Анна обратилась за помощью к венгерскому королю. Венгерское войско вошло в Галич, схватив бояр, обвиняемых в изгнании княгини. Главного из них, боярина Володислава, увели в Венгрию. Но как только венгры ушли, галичане призвали пересопницкого князя Мстислава Ярославича Немого. Даниил с матерью вынужден был в очередной раз бежать в Венгрию. Венгерский король собрал войско и выступил в поход на Галич. В пути на него было совершено покушение — в монастыре, где король остановился, его попытались убить «неверные бояре»29. Андраш II остался жив, но, воспользовавшись его отсутствием, заговорщики убили его жену Гертруду (1213 г.). Это заставило Андраша оставить Галич и вернуться в Венгрию.
      Тем временем, Мстислав, испугавшись «великого королевского войска», бежал из Галича. Вместо него на галицком столе оказался отпущенный на свободу венгерским королем боярин Володислав, «и тогда в Галиче, после недавней казни князей, произошло событие, также небывалое на Руси со времени утверждения Рюрикова дома: боярин Володислав, не принадлежавший к княжескому роду, назвался князем в Галиче»30.
      Карамзин предполагает, что Володислав воспользовался тем, что венгерский король в тех обстоятельствах не мог думать ни о чем, кроме своей безопасности, и убедил его в том, что «отрок Даниил, сын отца, ненавистного народу, не в состоянии мирно управлять Княжением, или, возмужав, не захочет быть данником Венгрии; что Андраш II поступит весьма благоразумно, ежели даст Наместника Галиции, не природного Князя и не иноплеменника, но достойнейшего из тамошних Бояр, обязав его в верности клятвою и еще важнейшими узами столь великого благодеяния»31.
      Даниил же с матерью, обманутые в своих надеждах на покровительство Андраша II, перебрались в Польшу, где князь Лешек принял их «с великой честью»32. Карамзин полагает, что польский король принял сторону Романовичей, потому что завидовал тому, что богатая Галиция «сделалась почти областью Венгрии»33. Заручившись поддержкой польского короля, княгиня Анна с сыном отправилась к Василько в Каменец, где властвовали верные «великие бояре» покойного Романа Мстиславича. Лешек, совместно с дружиной Даниила, в которой были «все великие бояре его отца», и дружиной князя Мстислава Пересопницкого выступили на Галич. Володислав вышел им на встречу. «Была большая битва, и одолели ляхи и русские. Даниил тогда был еще ребенком, но уже мог ездить на коне; Володислав бежал, а многие из его воинов были убиты»34. Но, несмотря на победу в бою под стенами города, взять Галич союзникам не удалось.
      Боярину Володиславу не суждено было стать родоначальником новой княжеской династии. Лешек отправил венгерскому королю следующее послание: «Не подобает боярину княжить в Галиче: возьми дочь мою за сына своего Коломана и посади его в Галиче»35. На последовавшей за этим личной встрече краковского князя и короля Венгрии трехлетняя дочь Лешека Соломея была выдана за шестилетнего сына Андраша II Коломана, а также произошел раздел Галицко-Волынской Руси. Галич получил Коломан. Лешек забрал Перемышль. Василько с матерью удалился в Каменец. Даниилу, которому исполнилось 11 лет, был передан Владимир (1214 г.). Боярин Володислав был схвачен венграми и умер в заточении36.
      На следующий год, по неуказанным причинам, венгерский король отнял у князя Лешека Перемышль. Краковский князь обратился за помощью к Мстиславу Удалому, который в это время княжил в Новгороде: «Ты мне брат. Приди и сядь в Галиче»37. Мстислав оставил Новгород и двинулся на Галич38. Галицкий летописец утверждает, что галичане послали за Даниилом, но тот не успел приехать, и Мстислав «сел в Галиче»39.
      Стрыйковский связывает призвание Мстислава Удалого в Галич не с конфликтом интересов между поляками и венграми, а с возникшим в Галиче недовольством, вызванным притеснениями боярства и православного духовенства католическими епископами, прибывшими в Галич в свите Коломана40.
      Чтобы укрепить свое положение в Галиче, Мстислав Удалой решил породниться с Романовичами и выдал свою дочь Анну за Даниила — «и родились от нее сыновья и дочери. Первенец его был Ираклий, за ним — Лев, затем Роман, Мстислав, Шварн и другие, которые в младенчестве покинули этот свет»41. Поскольку Галицко-Волынская летопись относит это событие к следующему году после занятия Мстиславом Галича, то, следовательно, брак был заключен в 1216 г., когда Даниилу исполнилось пятнадцать лет. Но, он мог быть заключен и позднее — в 1218 или 1219 гг., так как с конца 1215 по 1218 г. Мстислава Удалого в Галиче не было. В это время он находился в Новгороде, где участвовал в войне с другим своим зятем Ярославом Всеволодовичем.
      Даниил сразу же попытался извлечь выгоду из этого союза и обратился к зятю за помощью против краковского князя Лешека Белого, удерживавшего волынские города, которые Романовичи считали своей наследственной вотчиной. Но Мстислав отказался принять чью-нибудь сторону, ответив: «Сын, ради прежней любви не могу пойти против него [Лешека]; поищи себе других»42. Тогда Даниил и Василько на свой страх и риск захватили волынские города. Лешек, который «сильно разгневался на Даниила», попытался сопротивляться, но был разбит волынскими боярами, которые сопровождали в польских походах еще его отца Романа Мстиславича.
      Лешек решил, что за захватом волынских городов Даниилом стоит Мстислав Удалой. Жаждущий мести краковский князь возобновил союз с венграми, ради чего даже отказался от Галича в пользу своего зятя Коломана, сообщив в послании венгерскому королю, что удовлетворится изгнанием Мстислава из Галича43. Совместное войско поляков и венгров захватило Перемышль. Мстислав, в свою очередь, призвал на помощь черниговских князей. Даниила он попросил оборонять Галич. Венгры и поляки осадили город, но взять не смогли, зато им удалось нанести поражение Мстиславу и изгнать его из Галицкой земли (1219 г.)44. Мстислав передал Даниилу, чтобы тот покинул Галич и шел на соединение с его силами. Даниил со своими боярами исполнил приказ. Но путь пришлось пролагать мечами. В жестоком сражении, которое продлилось весь день и всю ночь, Даниил впервые участвовал лично и, по словам летописца, проявил себя как мужественный воин. Несмотря на то, что многие из его дружины бросились бежать, он присоединился к тем боярам, которые вышли навстречу врагу. В какой-то момент сражения юный Даниил оказался один среди врагов, но те, «не смели на него напасть»45. Возможно, князя спасло то, что его просто не узнали и приняли за одного из своих.
      Даниилу удалось соединиться с зятем, который принял его с большим почетом: «Мстислав же великую честь воздал Даниилу, и дары ему преподнес богатые, подарил своего резвого сивого коня и сказал ему: “Иди, князь, во Владимир, а я пойду к половцам, — отомстим за свой позор”. И Даниил уехал во Владимир»46.
      Стороны стали готовиться к решительным действиям, накапливая силы и собирая союзников. В конце 1219 г. «прислали князья литовские к великой княгине Романовой и к Даниилу с Васильком, предлагая мир»47. Летописец, оценивший эти переговоры как промысел Божий, старательно перечисляет два десятка имен прибывших литовских князьков. Был заключен мирный договор, позволивший литовцам расширить экспансию на земли Польши, обезопасив себя со стороны владений Романовичей, что уже через несколько лет вынудило князя Конрада Мазовецкого обратиться за помощью к Тевтонскому Ордену. Летописец полагает, что благодаря этому договору, Даниил получил возможность направить литовцев на поляков48.
      Тем временем, в Галич прибыли новые силы венгров во главе с воеводой Фильнием, который был настолько самоуверен, что «надеялся охватить землю, осушить море»49. «Один камень избивает множество глиняных сосудов. Острый меч, борзый конь и Русь у моих ног», — перефразируя летописца, передает Карамзин слова венгерского воеводы50. Мстислав со своим двоюродным братом Владимиром Рюриковичем и половцами в жестокой битве разгромил польско-венгерско-галицкое войско и пленил Фильния, который вышел из Галича, оставив под защитой его стен юного Коломана. Затем Мстислав взял Галич, захватив сына венгерского короля и его жену. Заключив мир с венграми, Мстислав занял галицкий престол. Новгородский летописец относит эти события к 1219 году51.
      Даниил в этих событиях участия не принимал и никакой помощи тестю не оказал. Карамзин предположил, что он просто опоздал и поэтому не смог помочь Мстиславу в этом сражении: «Лешек воспрепятствовал Даниилу соединиться с тестем до битвы: сей юноша славолюбивый успел только видеть свежие трофеи Россиян на ее месте»52.
      Одержав победу, Мстислав, по версии Карамзина, «не любя тамошних Бояр мятежных и нелюбимый ими», хотел возвратить Галич Даниилу. Но галицкие бояре убедили Мстислава в том, что, получив из его рук свое наследственное владение, Даниил не будет высказывать признательности тестю. Было заключено соглашение, по которому младший сын венгерского короля Андраша II королевич Андраш женится на дочери Мстислава, получив в качестве приданого Галицию, так как всем обязанный милости Мстислава он, в отличие от Даниила, «не дерзнет ни в чем его ослушаться или в противном случае легко может быть лишен Княжения»53.
      Вынужденные довольствоваться Владимиром, Романовичи заключили с князем Лешеком мир, по которому тот отошел от своего тестя Александра Бельзского, поддержавшего венгров против Мстислава. Даниил с Василько ночью напали на окрестности Бельза и подвергли их страшному разорению54. Конфликт был прекращен благодаря вмешательству Мстислава55. По словам Карамзина, великодушие Мстислава спасло бельзского князя, уважив тестя Даниил вернулся к матери, которая после этих событий, «видя его уже способного править землею, обуздывать Вельмож, смирять неприятелей, удалилась от света в тишину монастырскую»56. Возможно, именно с этого момента Даниил стал самостоятельным политиком, а не проводником воли своей матери и ее окружения из «великих бояр» Романа Мстиславича.
      За год до битвы на Калке Даниил, по сообщению летописи, принял важное решение, направленное на укрепление своей власти: с целью стать менее зависимым от боярства, он основал «по божественному изволению» княжескую резиденцию Холм57. В ней, окруженный дружиной и населением, получившим жительство по княжеской милости, Даниил был в большей безопасности от возможных происков бояр58.
      В 1223 г. Даниил участвовал в княжеском съезде в Киеве, на котором принималось решение оказать помощь половцам против «безбожных моавитян, называемых татарами»59.
      Придворный летописец подробно описывает деяния Даниила в битве при Калке, выставляя его одним из главных действующих лиц и объясняя столь значительную роль Даниила безапелляционным утверждением о том, что «был он отважен и храбр, от головы до ног не было у него изъянов»60. Дж. Феннел в этой связи отмечает, что подвиги Даниила «вполне могли быть плодом воображения летописца»61. В сухом остатке, из летописного описания событий следует, что Даниил бахвалился перед битвой, но как только дело приняло серьезный оборот, вся его показная храбрость мгновенно улетучилась, и он бросился бежать, думая только о своем спасении.
      Накануне битвы, узнав о приближении татарского разведывательного отряда, «Даниил Романович поскакал, вскочив на коня, посмотреть на невиданную рать; и бывшие с ним конники и многие другие князья поскакали смотреть на нее»62. Татары отступили. В отличие от галицкого воеводы Юрия, который оценил их как хороших воинов и стрелков, по понятным причинам, не названные поименно летописцем «другие», наоборот, утверждали, что татары — недостойный противник, воины даже худшие, чем половцы63. Уверенные в легкой победе безымянные «молодые князья» убедили Мстислава Удалого и Мстислава Черниговского в том, что необходимо перейти Днепр и преследовать татар в половецкой степи. Вслед за ними последовали и все остальные князья.
      Дойдя до реки Калки, Мстислав Удалой приказал Даниилу переправиться, затем последовал за ним. Встретив татар, они вступили с ними в бой, не предупредив своих союзников, видимо, надеясь одержать легкую победу, не желая ни с кем делиться будущей славой и добычей. В ходе начавшегося сражения восемнадцатилетний (по словам летописца) Даниил был ранен в грудь, но «по молодости и храбрости не почувствовал ран на теле своем»64. Преследуя отступавшие передовые татарские отряды, союзники оказались перед лицом превосходящих сил и были вынуждены бежать: «Даниил, увидев, что разгорается сражение, и татарские лучники усиленно стреляют, повернул своего коня под напором противника», — пишет летописец, не преминув напомнить, что Даниил был ранен, но не заметил этого «из-за мужества»65. Был ли Даниил действительно ранен в начале битвы, как это утверждает летописец? Его же слова о том, что Михаил Немой бросился на помощь Даниилу, «подумав», что он ранен, заставляют в этом усомниться66.
      Следует отметить, что грудь была самой защищенной доспехом частью тела. Даже удар тяжелым рыцарским копьем не ранил облаченного в металлический доспех всадника, а только выбивал его из седла. Складывается впечатление что, сообщая о ранении Даниила, летописец пытается реабилитировать его бегство с поля боя.
      Поражение на Калке, одной из причин которого было то, что Даниил, вопреки приписываемому ему летописцем мужеству, в действительности проявил малодушие, возможно, стало причиной его конфликта с Мстиславом Удалым. Этим не преминул воспользоваться двоюродный брат Романовичей Александр Бельзский. «Услышав, что Мстислав не любит зятя своего, князя Даниила, обрадовался он и стал подстрекать Мстислава к войне»67. Карамзин объясняет эту усобицу тем, что Мстислав был обманут некими «злобными внушениями» Александра Бельзского и, возненавидев Даниила, «хотел отнять у него владение»68.
      Даниил призвал на помощь краковского князя Лешека, вместе с которым вышел против своего тестя, заставив его вернуться в Галич. Ранее Даниилу удалось перехватить князя Александра, который пытался соединиться с Мстиславом, загнать его обратно в Бельз, но сам город ему взять не удалось. Заставив противника перейти к обороне, Романовичи с поляками «разорили землю Галицкую около Любачева и пленили всех в землях Белзской и Червенской, даже тех, кто оставался дома. А Василько князь захватил много добычи, стада коней и кобыл, так что ляхи позавидовали ему»69.
      Мстислав призвал на помощь половцев Котяна и киевского князя Владимира Рюриковича. До войны Мстислава с Романовичами дело не дошло, так как противники решили договориться, обвинив в происходящей усобице Александра, который якобы «всегда замышлял на брата своего, говоря Мстиславу так: “Зять твой убить тебя хочет”». На переговорах, где Александра, который не посмел приехать сам, представлял посол, Мстислав обвинил белзского князя в том, что по его вине «Даниил второй раз напускает на меня ляхов»70.
      Неявку Александра на встречу расценили как признание им своей вины и обвинили его в клевете на Даниила, которому в качестве компенсации «за позор» предложили забрать Белз. В ответ Даниил применил в дальнейшем не раз востребованный им прием показного альтруизма: «А он, любя брата своего (Александр Белзский приходился Романовичам двоюродным братом. — А.Н.), не взял волости его, и все его за это похвалили». После чего «Мстислав принял зятя своего с любовью, почтил его великими дарами, подарил ему своего борзого коня актаза (белого арабского жеребца. — А.Н.), такого, каких не было в то время; и дочь свою Анну одарил богатыми дарами»71. Мир, восстановивший статус-кво, между Александром, Мстиславом и Романовичами был заключен.
      Однако, несмотря на знаки примирения, Мстислав, видимо, видел в Данииле потенциального соперника. Об этом свидетельствует то, что Мстислав, выполняя ранее достигнутые договоренности, передал Галич в качестве приданого своей дочери сыну венгерского короля Андраша II королевичу Андрашу (1226 или 1227 г.). Летописец приписывает этот поступок козням «лукавых» галицких бояр, которые убедили Мстислава в том, что он не сможет княжить в Галиче сам, поскольку бояре его не хотят. Мстислав, якобы решив отказаться от Галича, больше всего хотел передать его именно Даниилу, но бояре «не позволяли ему отдать Галич Даниилу, говоря ему: “Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич”»72.
      Согласно «Родословной книге всероссийского дворянства», в 1226 г. Василько сочетался браком с дочерью великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича княжной Добравой73. Ни галицкий, ни владимирский летописец об этом событии не упоминает. Таким образом, Романовичи породнились с двумя конкурирующими княжескими родами — смоленскими Ростиславичами и суздальскими Юрьевичами, что давало им возможность играть на противоречиях между ними.
      В 1226 г. луцкий князь Мстислав Немой (тот самый, что бросился Даниилу на помощь в битве на Калке) перед смертью завещал свои владения Даниилу и поручил ему своего сына Ивана. Княжич Иван в том же году умер, а Луцк занял Ярослав Ингваревич, сын старшего брата Мстислава Немого, отец которого, Ингвар Ярославич, до Мстислава княжил в Луцке.
      Даниил отобрал у Ярослава Луцк, причем, по словам летописца, проявил при этом рыцарское благородство. Произошло это таким образом: верные Даниилу бояре предлагали захватить Ярослава с семьей в то время, как они оказались одновременно в монастыре на богомолье. Даниил отказался это делать, мотивируя свой поступок так: «Я приехал сюда, чтобы сотворить молитву святому Николаю, и не могу этого сделать»74. Когда в очередной раз Ярослав вместе с женой выехал из города, он был захвачен одним из бояр Даниила. После этого Луцк сдался Романовичам. Князя Ярослава Ингваревича братья впоследствии не только отпустили, но и наделили его уделом.
      Затем летопись кратко сообщает о том, как Даниил с братом отражал набег ятвигов, лично участвуя в схватке. Возможно братья и проявили при этом личное мужество, но удачными их действия назвать нельзя: хотя Даниил якобы нанес одному из противников четыре ранения и выбил из его рук копье, тому удалось бежать, несмотря на то, что его пытался преследовать Василько75.
      После сообщения об этом набеге летописец возвращается к описанию того, как Романовичи продолжали настойчиво расширять свои владения. Даниил послал Мстиславу жалобу на то, что пинские князья не по праву владеют расположенным по соседству с Луцком Черторыйском. Мстислав ответил: «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава (галицкий боярин, один из лидеров боярской оппозиции Романовичам. — А.Н.) обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье, а Бог тебе поможет. А о Черторыйске — ты прав». Получив согласие от Мстислава, Романовичи захватили Черторыйск (1228 г.), взяв в плен сыновей пинского князя Ростислава. Летописец не преминул отметить, что во время осады конь Даниила «застрелен был с города»76.
      В том же году умер Мстислав Удалой. Галицкий летописец в этой связи пишет: «Он очень желал видеть сына своего Даниила. Но Глеб Зеремеевич (галицкий боярин. — А.Н.), побуждаемый завистью, не пускал его. Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце»77. В свете предыдущих событий утверждения летописца о «великой любви» Мстислава к Даниилу выглядят преувеличением.
      Тем временем, князь пинский Ростислав, которого галицкий летописец обвиняет в том, что он «непрестанно клеветал», создал коалицию против Романовичей, в которую вошли киевский князь Владимир Рюрикович, Михаил Черниговский, половцы хана Котяна, князья Северский и Туровский. Участие в союзе против Даниила князя Михаила Черниговского летописец объясняет тем, что он якобы «имел великую боязнь в своем сердце: “Потому что его отец постриг в монахи моего отца”»78. Даниил пытался при посредничестве митрополита Кирилла замириться со своими противниками, но безуспешно. Союзники осадили Каменец. Даниил призвал на помощь поляков и перекупил половцев. Романовичи с поляками выступили на Киев, и уже Владимир и Михаил вынуждены были просить мира.
      По мнению Костомарова, «...Данило уничтожил все замыслы соперников, и этот успех еще более поднял его в ряду русских князей: не только все прежние области остались за ним, но и пинские князья сделались его подручниками, а Владимир Рюрикович с этих пор является постоянным другом и союзником Данила»79.
      В 1227 г. «по совету коварных бояр» был убит Лешек Белый80. Брат покойного, князь Конрад, обратился к Романовичам с просьбой о помощи против изменников. Даниил с братом повели дружины вглубь Польши (1229 г.). «Никакой другой князь не входил так далеко в землю Ляшскую, кроме Владимира», — гордо сообщает об этом летописец81.
      Союзники осадили город Калиш. Поначалу осажденные оказывали ожесточенное сопротивление: «С городских стен летели камни, как сильный дождь, — они стояли в воде, но скоро стали стоять, как на суше, на брошенных камнях». Потом было решено вступить в переговоры. Горожане просили Конрода прислать к ним двух его воевод. Поскольку, как сообщает летописец, одному из них Конрод не доверял, то он попросил Даниила о том, чтобы тот инкогнито присутствовал на этих переговорах. Даниил, прикрыв лицо шлемом, встал за спиной воеводы Пакослава, которому было поручено вести переговоры от имени Конрода. Переговорщики со стороны осажденных попытались внести разлад в стан союзников: «Так и скажите великому князю Кондрату [Конроду] — этот город разве не твой? Мы, воины, изнемогающие в этом городе, не чужеземцы, мы твои люди, ваши братья! Почему вы не пожалеете нас? Если русские нас захватят, — какая слава будет Кондрату? Если русское знамя водрузится на городских стенах, кому воздашь честь? Не Романовичам ли? А свою честь умалишь! Теперь мы брату твоему служим, а завтра твоими будем. Не дай славы русским, не погуби этот город!»82
      Пакослав пошутил в ответ: «Кондрат рад был бы оказать вам милость, но Даниил весьма зол на вас: не хочет уходить, не взяв города». И, рассмеявшись, промолвил: «А вот он сам стоит. Говорите с ним». Князь же ткнул его древком копья и снял с себя шлем. Они закричали с городской стены: «Прими нашу покорность, молим тебя — заключи мир!» «Он много смеялся, беседовал с ними, взял у них двух мужей и поехал к Кондрату»83.
      Калиш сдался. Даниил получил в качестве платы за оказанную «великую помощь» Конроду «много челяди и боярынь». При этом была достигнута договоренность о том, что впредь в случае усобицы «не брать ляхам русской челяди, а русским — ляшской»84.
      Возвратясь из польского похода, Даниил, получив послание от галичан «Судислав (галицкий боярин, один из руководителей боярской оппозиции Романовичам в Галиче. — А.Н.) ушел в Понизье, а королевич остался в Галиче, приходи скорее», решил захватить Галич (1230 г.)85. Хотя Даниил выслал отряд против Судислава, а сам поспешил с малой дружиной к Галичу, захватить город сходу ему не удалось, так как «галичане затворили город», а дружина Даниила, захватив пригородную усадьбу этого боярина, обнаружив там большие запасы вина, перепилась. Поэтому Даниил не рискнул разбивать лагерь у города и по льду перешел на другой берег Днестра. Той же ночью Судислав вернулся в Галич. Вскоре к Даниилу подошли с войсками верные ему галицкие бояре и, окружив город, начали осаду. Галичане, обессилив, сдались.
      Даниил, «вспомнив о дружбе с королем Андреем (королем Андрашем II. — А.Н.)», отпустил взятого в плен венгерского королевича Андраша. С ним ушел и его соправитель в Галиции боярин Судислав, изгнанию которого особенно радовались галичане, бросали в него камнями и кричали: «Уходи из города, мятежник земли!»86.
      В Венгрии Судислав призывал, пока Даниил не укрепил свою власть, отбить у него Галич87. Со словами «Не может устоять город Галич. Никто не может избавить его от руки моей» старший сын венгерского короля Бела с большим войском двинулся на Романовичей88.
      Однако поход закончился неудачно. Из-за начавшихся сильных дождей венгерское войско преодолело Карпаты с большими потерями. Когда Бела подошел к стенам Галича, город, вопреки его ожиданиям, не капитулировал. Даниил тем временем получил помощь от поляков и половцев. Дожди продолжались, в венгерском войске началась эпидемия. Бела был вынужден отступить: «король покинул Галич из-за неверности галицких бояр, а Даниил с Божьей помощью вернул себе город свой»89.
      Хотя летописец и декларирует то, что Галич — город Даниила, в действительности его владычество над галицкой землей еще не стало бесспорным. Не случайно летописец свой рассказ о последующих событиях предваряет словами: «После этого расскажем про многие мятежи, великие обманы, многочисленные войны»90.
      Галицкие бояре, противники Романовичей, организовали заговор с целью убийства Даниила и передачи власти Александру Белзскому. Случай помог этот заговор раскрыть. К заговорщикам, собравшимся обсудить план поджога княжеского дворца, вошел Василько и, по словам летописца, играя, обнажил меч. Участники заговора, испугавшись, что их замыслы раскрыты, бежали из Галича.
      Вслед за первым заговором летописец описывает второй. На этот раз Даниила планировали убить во время пира в замке одного из бояр. Он был уже в пути, когда его нагнали с сообщением: «Это недобрый пир, потому что задумано безбожным твоим боярином Филиппом и племянником твоим Александром — быть тебе убитым. Услышав об этом, возвратись назад и держи стол отца своего»91.
      Вернувшись в Галич, Даниил послал Василько против Александра, который бежал к своим сообщникам, оставив Белз. Было захвачено двадцать восемь бояр, обвиненных в измене. Летописец удивляется, что Даниил не предал их заслуженной, по его мнению, казни: «Но не смерть они приняли, а милость получили; а ведь некогда, когда князь веселился на пиру, один из тех безбожных бояр плеснул в лицо ему чашей вина, и то он стерпел»92.
      На следующий год Даниил с верными ему боярами собрал вече, на котором спросил разрешения идти на Александра: «Будете ли верны мне, чтобы я мог выйти против моих врагов?» Они же воскликнули: «Верны мы Богу и тебе, господин наш! Выходи с Божией помощью!»93 Александр, узнав о том, что Даниил выступил против него, бежал из Перемышля в Венгрию.
      Совместно с галицкими изгнанниками во главе с боярином Судиславом венгерский король вновь организовал поход на Галич, который на этот раз увенчался успехом. Города сдавались без боя. Галицкие бояре, по словам Карамзина, «не чувствительные к редкому милосердию Даниила, простившего им два заговора», все переметнулись на сторону венгерского короля94. В Галиче вновь сел венгерский королевич Андраш, а князь Александр Всеволодович вернул себе Белз (1232 г.)95.
      Таким образом, к началу тридцатых годов XIII в. ситуация в Галицкой Руси выглядела так: Романовичи упорно добиваются власти, но местные элиты (летописные «безбожные бояре») готовы поддержать кого угодно, только не потомков Романа Мстиславича. Венгерская корона, в свою очередь, поддерживает местный сепаратизм, опасаясь возникновения у своих границ единого государства под властью одного князя.
      Тем временем, Даниил вмешался по просьбе киевского князя Владимира Рюриковича в его конфликт с Михаилом Черниговским. За это Владимир уступил ему Торческ, который Даниил отдал обратно «за добрые дела вашего отца» своим шуринам, детям покойного Мстислава Удалого96. Королевич Андраш выступил на стороне Михаила Черниговского и двинул рать на Киев, которая была разбита в стычке со сторожевым отрядом Даниила. Венгры развернулись к Галичу, но по пути были настигнуты дружинами Романовичей (1233 г.)97. Даниил провел переговоры с королевичем Андрашем, во время которых «сказал ему некое хвастливое слово, которого Бог не любит». Возможно, летописец имеет в виду, что Даниил, в очередной раз, недооценил силы противника. Вместо заключения мира, надеясь на легкую победу, он решил продолжить войну. Очевидно, Даниил рассчитывал на то, что, разбив войска Андраша, он откроет себе путь на Галич. На следующий день дружины Даниила переправились через реку у Шумска. «Узнал об этом королевич Андрей [Андраш], исполчил свои полки и вышел против него, то есть на битву»98.
      Даниил, по описанию летописца, проявил себя в этом сражении как полководец и отважный воин. Он, вопреки советам, оставил выгодные позиции на господствующих высотах, чтобы самому напасть на неприятеля, стоявшего на равнине. Даниил возглавлял самый мощный центральный полк, состоявший «из одних храбрецов со сверкающим оружием». В ходе битвы, когда венгры обратили в бегство его полк левой руки, Даниил ударил им в тыл, а потом пришел на помощь брату, бившемуся на правом фланге. При этом «многих он ранил, а иные от его меча погибли»99. Василько не отставал от старшего брата. Свидетельством его доблести было окровавленное копье с изрубленным мечами древком. Далее в рассказе о сражении появляются подробности, которые заставляют усомниться в воспеваемом летописцем личном мужестве Даниила и его полководческих талантах. Княжеский полк, тот самый, который состоял из «одних храбрецов» и был самым многочисленным в войске Романовичей, вместе с Даниилом бежал с поля боя. Несмотря на то, что враг не преследовал отступающих, собрать их удалось только на следующее утро, когда выяснилось, что венгры потерпели поражение. Василько, в отличие от своего старшего брата, с поля боя не только не бежал, а, наоборот, разбил венгров, которые вынуждены были отступать до самого Галича100. В описание битвы есть еще один эпизод, красочно характеризующий Даниила. В ходе самого сражения он обратился в бегство даже не от вражеских воинов, а от отроков, держащих коней, когда те попытались мечами посечь его коня101. Впрочем, эти факты не помешали С. М. Соловьёву утверждать, что в этой битве Даниил, в отличие от своей дружины, проявил храбрость102.
      Все это (бахвальство перед боем, а затем бегство с поля битвы) с Даниилом уже было десятью годами ранее на реке Калке. Но в этот раз поражения удалось избежать благодаря мужеству Василько и его дружины. Успех в битве против венгров заставил Александра Белзского, которого Соловьёв называет «заклятым врагом Романовичей», искать с ними мира103. Он переходит на их сторону и совместно они захватывают принадлежащий боярскому роду Плеснеск — хорошо укрепленный город Волынской Руси, расположенный на пути из Владимира в Галич.
      В том же году венгры и галицкие бояре попытались взять реванш: «Королевич и Судислав привели на Даниила Дьяниша» (венгерский воевода). Даниил съездил в Киев и привел против них половцев и князей Владимира Рюриковича Киевского и Изаслава Владимировича (предположительно внука Игоря Северского. Татищев называет его Изяславом Мстиславичем Смоленским). По каким-то причинам Изяслав нарушил договор, «велел грабить землю Даниила» и захватил один из волынских городов, после чего ушел к себе, покинув союзников. Предательство Изяслава произвело такое сильное впечатление на летописца, что, обличая его поступок, он приводит цитату из Гомера: «О, обман зол, сладок он до обличения, а после обличения горек. Того, кто следует ему, злая кончина постигнет». И далее от себя восклицает: «О, зло это злее зла!»104
      Романовичи с Владимиром и половцами приняли бой с венграми у волынского городка Перемиль. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха. Венгры вернулись в Галич, а союзники Романовичей ушли восвояси.
      После этих событий боярин Глеб Зеремеевич, один из галицких «политических тяжеловесов», который в свое время убеждал Мстислава Удалого передать Галич венгерскому королевичу, неожиданно переметнулся к Даниилу. По версии Соловьёва, причиной перехода в стан Романовичей части боярства стала достигнутая между ними договоренность о разделе галицких земель в случае вокняжения в Галиче Даниила, которую эти бояре не могли получить от королевича Андраша105. Романовичи не преминули воспользоваться тем, что, по словам летописца, «лучшая половина Галича» перешла на их сторону. Разделив галицкие земли между поддержавшими их боярами, Даниил и Василько вместе с Александром Белзским осадили Галич. Осада продолжалась девять недель. В городе начался голод. Боярин Судислав, действуя на стороне королевича Андраша, вступил в переговоры с князем Александром Белзским, пообещав ему отдать Галич, если он уйдет от Романовичей. Были предприняты попытки переманить и тех галицких бояр, которые перешли на сторону Даниила. Однако неожиданная смерть по неуказанным причинам двадцатитрехлетнего королевича Андраша сорвала планы боярина Судислава. Он был вынужден бежать в Венгрию, а горожане послали за Даниилом (1233 г.). Александр Белзский, «убоявшись своего злого дела», якобы попытался укрыться у своего тестя в Киеве, что было с его стороны опрометчивым поступком, учитывая тот факт, что у Романовичей сложились доверительные отношения с Владимиром Рюриковичем. Каким-то образом о бегстве Александра стало известно в Галиче. Даниил с дружиной бросился в погоню, которая продолжалась три дня и три ночи. Белзский князь был пленен106. О дальнейшей его судьбе источники умалчивают. Возможно, остаток жизни он провел в заточении107.
      После этого, киевский князь вновь обратился за помощью к Даниилу в борьбе против Михаила Черниговского и Изяслава Владимировича. По мнению Татищева, причиной междоусобицы стало то, что Владимира Рюриковича настроили против Михаила и Изяслава «злые льстецы». Татищев обвинил их в том, что они губят русскую землю: «Возмутили злые льстецы князей, каждый своего князя выхвалял, говоря: тебе по достоинству будет Русской землей и Киевом владеть, ты старейший в братии, у тебя войск много, они дают победы прежде, нежели неприятеля видят, и прежде, нежели победили, уже области и богатства других делят. О горе льстецам и клеветникам тем, которые для получения себе чести или имения к неправедным войнам и пролитию крови христианской и погублению людей, государству нужных, князей возмущают и землю Русскую губят»108.
      Отогнав Мстислава от Киева, союзники пытались, используя осадные машины, овладеть Черниговом, но город устоял, возможно, потому, что Даниилу и Владимиру пришлось вернуться в Киев, поскольку киевскую землю атаковали половцы, которых привел Изяслав109. В дальнейших событиях, приведших к потере Галича, летописец обвиняет всех, кроме Даниила, которого пытается представить как мужественного витязя, превосходящего свое окружение.
      В последующем противостоянии с коалицией черниговского, новгород-северского князей и половцев Даниил и Владимир потерпели поражение (1235 г.). Причину этого поражения летописец объясняет значительным численным превосходством противника и тем, что «Даниил и его воины были сильно утомлены» в ходе войны в Черниговской земле. Даниил собирался отступать лесами, но поддался на уговоры Владимира выступить против половцев, которые вторглись в пределы Киевской земли. Далее уже Владимир предлагал отступить, но Даниил настаивал на том, чтобы принять бой, говоря, что воину следует либо погибнуть, либо победить110. В сражении под Торческом (окрестности современной Белой Церкви), где «была сеча лютая», Даниил и Владимир потерпели сокрушительное поражение. Владимир попал в плен, а Даниил в очередной раз сбежал с поля боя. Летописец бегство князя оправдывает так: «Даниил преследовал половцев, пока не был ранен стрелой его гнедой конь. А до этого половцы других обратили в бегство. Увидев, что его конь бежит раненый, Даниил тоже обратился в бегство». Новгородский летописец сообщает, что в этой битве галичан пало «без числа», а Даниил «едва ушел»111.
      На этот раз Даниил «прибежал» в Галич, где его ждал Василько, прибывший из Владимира со своей дружиной. Некоторые бояре, как это утверждает летописец, распространили слух, что Изяслав и половцы идут на Владимир. Даниил отправил брата «стеречь» Владимир. Как только тот ушел, бояре подняли мятеж. Даниил, испугавшись за свою жизнь, бежал в Венгрию за помощью112.
      Карамзин объясняет действия Даниила тем, что в Венгрии после смерти Андраша II на трон взошел его старший сын Бела. «Вероятно, что он (Даниил. — А.Н.) тогда, надеясь с помошию Андреева (Андраша II. — А.Н.) преемника удержать за собою Галич, дал ему слово быть данником Венгрии: ибо, участвуя в совершении торжественных обрядов Белина коронования, вел его коня (что было тогда знаком подданства). Уничижение бесполезное! Даниил возвратился к брату с одними льстивыми обещаниями»113.
      С помощью венгров Романовичи безуспешно попытались отбить Галич114. В ответ на нападение Романовичей галичане, соединившись с болховскими князьями, разграбили окрестности Каменца. Владимир Киевский прислал Романовичам на помощь торков. Не дождавшись помощи от Данаила защитники Каменца вышли из города и, соединившись с торками, сокрушили «коварных галичан», пленив болховских князей115. Пленных князей привели во Владимир к Даниилу (1236 г.) Мстислав с Изяславом потребовали освободить их, угрожая войной. Совместно с польским королем Конрадом (который, несмотря на ранее оказанную ему Даниилом помощь, по каким-то причинам принял сторону его врагов) и половцами они вторглись во владения Романовичей. Союзники хотели соединить свои силы, чтобы идти на Владимир, но, по счастью для Даниила, этого не случилось. Половцы, «разорив всю галицкую землю», отказались идти на Даниила и ушли. Услышав об этом, Михаил Черниговский вернулся в Галич, а Конрад бежал в Польшу. В ответ Романовичи с венграми в очередной раз безуспешно попытались взять Галич. В итоге стороны заключили мир, закрепивший сложившееся статус-кво, по которому Галич остался во власти Михаила Черниговского (1237 г.).
      В следующем году Михаил Черниговский, изгнав из Киева Ярослава Всеволодовича, ушел из Галича, оставив там вместо себя своего сына Ростислава. Когда Ростислав Михайлович с дружиной пошел в поход на Литву, Даниил выступил из Холма и через три дня был у Галича. «Подъехал он к городу и сказал им: “О, городские мужи! До каких пор будете терпеть власть чужеземных князей?” Они же воскликнули, говоря так: “Это наш властелин, данный нам Богом!” И бросились к нему, как дети к отцу, как пчелы к матке, как жаждущий воды к источнику»116. Ростислав, узнав о том, что город сдался Даниилу, бежал в Венгрию (1239 г.).
      Когда татары появились под Киевом, Мстислав Черниговский, вслед за своим сыном, бежал в Венгрию. В Киеве сел сын князя смоленского Ростислав Мстиславич. «Даниил же пошел походом против него, и взял его в плен, и оставил в Киеве Дмитра (галицкий тысяцкий. — А.Н.); он поручил Дмитру Киев — оборонять его от иноплеменных язычников, безбожных татар». Почему Даниил не остался в Киеве сам или не поручил его оборону брату Василько, неизвестно. Узнав о том, что Ярослав Всеволодович захватил жену Михаила Черниговского, которая была сестрой Романовичей, Даниил попросил его передать пленную ему: «Отпусти сестру ко мне, потому что Михаил замышляет против нас обоих»117. Ярослав просьбу Даниила исполнил и вернул ему сестру.
      Михаил Черниговский, изгнанный из Венгрии, ушел в Польшу, откуда прислал к Даниилу послов, предлагая забыть старые обиды: «Я много раз грешил перед вами, много раз делал тебе зло. Что тебе обещал, того не сделал. Если хотел жить в согласии с тобой, коварные галичане мне не давали. Сейчас же клятвой клянусь тебе, что никогда не буду с тобой вражды иметь»118.
      Романовичи, видимо надеясь, что союз с Михаилом укрепит их перед лицом татарского вторжения, вернули черниговскому князю жену, пообещали отдать Киев, а его сыну Роману — Луцк. Опасаясь татар, Михаил в Киев не вернулся, а когда узнал о его падении, вновь бежал в Польшу. Даниил в это время был в Венгрии и, по словам летописца, «еще не слышал о приходе поганых татар на Киев»119. В свете изложенного выше поручения Даниила своему наместнику Димитру оборонять Киев от татар, утверждение о неведенье князя о нашествии татар выглядит неуклюжим оправданием его бегства в Венгрию. Василько тоже не стал дожидаться прихода Батыя и с детьми и женой Даниила, княгиней Анной Мстиславовной, бежал в Польшу. Оправдывая дальнейшее бездействие Даниила при нашествии татар на его владения, летописец утверждает, что Батый пошел на Владимир, узнав о том, что Даниил находится в Венгрии, тем самым, давая понять, что если бы не отсутствие князя, то татары не напали бы на галицко-волынские земли120.
      Летописную версию о том, что Даниил отбыл в Венгрию еще до нашествия, Карамзин не рассматривает, высказывая гипотезу о том, что он, наоборот прибыл в Венгрию именно с целью заключения антиордынского союза: «Даниил уже знал Моголов: видел, что храбрость малочисленных войск не одолеет столь великой силы, и решился, подобно Михаилу, ехать к Королю Венгерскому, тогда славному богатством и могуществом, в надежде склонить его к ревностному содействию против сих жестоких варваров». С этой целью он будто бы даже «изъявил намерение вступить с ним (Белой. — А.Н.) в свойство и сына своего, юного Льва, женить на дочери Королевской»121.
      Проводником Батыя в галицкую землю был взятый в плен в Киеве тысяцкий Димитр, которому летописец приписывает спасительную для Галицко-Волынской Руси идею направить Орду на Венгрию под предлогом, что промедление приведет к тому, что венгры соберут силы для отпора122.
      Узнав, наконец, о вторжении татар в свои владения, Даниил, по словам летописца, «не мог пройти в Русскую землю, потому что с ним было мало дружины»123. Он двинулся в Польшу, где соединился с Василько. Встретившись, братья «порадовались о своем соединении и горевали о поражении земли Русской и о взятии множества городов иноплеменниками» и, по предложению Даниила, решили уйти вглубь Польши, где оставались до тех пор, пока опасность не миновала124.
      Результаты подобного вклада Романовичей в отражение нашествия сказались уже в первом же городе, оказавшемся на их пути при возращении на Русь (Дорогичин на реке Буг), — горожане не открыли перед братьями ворота125. В других городах такой проблемы не возникло, потому что в них не осталось выживших после нашествия. Романовичи расположились в Холме, который «сохранил Бог Холм от безбожных татар» (хотя, скорее, это был не счастливый случай, а умысел татарского проводника Димитра)126.
      За время отсутствия Романовичей Галицко-Волынская Русь фактически распалась на отдельные боярские владения: «Галицкие бояре называли Даниила своим князем, а сами всю землю держали». Летописец упрекает бояр в том, что они занимались грабежом, а Даниил, не в силах ничего предпринять против них, «опечалился и молился Богу об отчине своей, что эти нечестивые держат ее и владеют ею»127.
      Костомаров так описывает сложившееся после татарского нашествия положение в Галицко-Волынской Руси: «Несмотря на добродушие Данила, бояре галицкие никак не могли полюбить его. Они видели в нем князя, который, как только утвердится, тотчас сломит их силу, и это будет тем удобнее, что простой народ оказывал Данилу расположение. Бояре, захвативши в свои руки всю Галичину, поделили между собою все доходы, хотели или лучше быть вовсе без князя или иметь такого, который находился бы у них совершенно в руках. Но того и другого достигнуть им было трудно, потому что хотя все они и дорожили своим сословным могуществом, но жили между собою в несогласии. Один теснил и толкал другого: у каждого являлись свои виды, и потому один хотел того князя, другой — иного; всякий надеялся посредством князя возвыситься над своими соперниками»128.
      В этих условиях время работало на Даниила: бояре, враждуя между собой, искали поддержки у князя, донося друг на друга и, в результате, оказались в руках князя, приказавшего схватить главных из них. После этого Даниил «предал огню» семь болоховских городов, якобы за то, что они выступили на стороне Ростислава Михайловича (1241 г.). Скорее всего, подлинной причиной этого похода было то, что болоховские города не пострадали от татарского нашествия и, поэтому, были желанной целью для грабежа со стороны разоренных Ордой галичан. Не случайно летописец пишет, что после нападения галичан «не осталось ничего в их городах, что бы ни было пленено»129.
      В 1242 г. сын Михаила Черниговского Ростислав, которому Романовичи обещали Луцк, при поддержке галицких бояр захватил Галич. Романовичи, собрав дружины, двинулись на город. Ростислав и его сторонники, узнав об их приближении, «не выдержали» и бежали. Романовичи, бросившиеся в погоню за ними, прекратили преследование, получив весть о том, что татары из Венгрии идут в Галицкую землю130. Даниил, узнав о приближении Батыя, оставил захваченный у Ростислава Галич и бежал к Василько во Владимир. Татары, не встречая сопротивления, разорили галицкие земли131.
      Когда опасность миновала, Даниил и Василько «устанавливают порядок в земле», рассылая по городам своих наместников. В связи с этим летописец сообщает о событии, красноречиво говорящем о том, как Романовичи это делали: один из их воевод ограбил и «как узника» привел князю «знаменитого певца Митусу, когда-то из гордости не захотевшего служить князю Даниилу»132.
      В 1243 г. Романовичи начали войну с Краковским князем Болеславом V, вторгшись в его владения «четырьмя дорогами», и «разграбили землю Люблинскую до самой реки Вислы и Сана». После ответного нападения поляков на Волынь, Романовичи «со всеми воинами и пороками» двинулись на Люблин. «Как дождем» засыпав город стрелами и камнями, нападавшие принудили его защитников к сдаче. После чего «Даниил с братом вернулись, пограбив ту страну»133.
      Тем временем, Ростислав Михайлович уговорил своего тестя, венгерского короля, напасть на волынский Перемышль. Это нападение было отбито, и Ростислав бесславно вернулся в Венгрию. Затем последовало успешное отражение набегов на волынские земли литовцев и ятвигов. В ходе последнего отличился Василько, выступив на врага из Владимира, в то время как Даниил был в Галиче134. Эти события стали преддверием решающей битвы за Галич между Ростиславом Михайловичем и Романовичами.
      В 1245 г. Ростислав с венграми и поляками осадил город Ярослав. Романовичи с половцами выступили на помощь осажденным. Описание последующего сражения — достаточно подробное, но не информативное — содержит намеки на какие-то события, возможно бросающие тень на Даниила. Так, в ходе битвы при неуказанных обстоятельствах Даниил попал в плен к венграм. Не менее таинственным образом ему благополучно удалось вырваться из рук противника, после чего он в гневе казнил венгерского воеводу Фильнея, у которого находился в плену во время сражения135.
      Отечественная историография оценивает значение Ярославского сражения, как окончательное торжество Даниила над своими противниками, ознаменовавшее победное окончание длительной борьбы Романовичей за Галич136. В действительности это был всего лишь финальный эпизод бессмысленного соперничества галицких, смоленских и черниговских князей, которое вынуждено было прекратиться с подчинением русских князей Орде137. Реальным полновластным властителем в Галицко-Волынском княжестве Даниил стал только после успешного визита в Орду, превратившись сразу же в одну из самых авторитетных фигур в регионе138.
      Таким образом, нашествия Орды на Галицко-Волынскую Русь Романовичи благополучно переждали в Венгрии и Польше. В дальнейшем они воевали с сыном Михаила Черниговского, болоховскими князьями, поляками, венграми, литовцами, ятвигами — в общем, с кем угодно, только не с татарами.
      В 1245 г. к Романовичам прибыл татарский посол, чтобы потребовать: «Дай Галич»139. Братья посовещались, и Даниил, сказав: «не отдам половину своей отчины, поеду к Батыю сам», отправился в Орду140. После визита в Орду Даниила Мстиславича князья Юго-Западной Руси ее больше не посещали, ярлыков на княжение не получали. Батый принял Даниила исключительно любезно, демонстрируя ему свое уважение: не заставлял раболепствовать и не требовал демонстративного проявления покорности. Даже предложил ему пить вино вместо непривычного князю кумыса. А самое главное, не выдвигал больше требования отдать ему половину княжества. Но, даже такой «радушный» прием в ханской ставке и успешное завершение миссии галицкий летописец описывает как тяжкое бремя и невыносимое унижение.
      Но, несмотря на притворные стенания летописца о том, что «злея зла честь татарская», вряд ли власть Орды действительно настолько тяготила Даниила141. Ничего не известно о том, какие она накладывала на него обязательства, кроме участия в военных походах и запрет на укрепление городов. Последний, как показал случай с неудачной попыткой Бурундая овладеть Холмом, можно было обойти, а совместные походы с монголами на Литву и Польшу были выгодны Даниилу даже в большей степени, чем ордынцам.
      Роль Даниила Галицкого в сопротивлении Орде отечественная историография преуменьшает, считая ее неудачной: Даниилу не только пришлось капитулировать перед Ордой, но и признать власть Папы. Однако подобная оценка представляется ошибочной и вот почему: номинальное признание вассалитета от Орды и принятие короны от Папы способствовало укреплению власти Романовичей в Галицко-Волынском княжестве и, в этом смысле, их политика была не только прагматичной, но также эффективной и успешной.
      Отношения Даниила с Ордой и Римом — лишь эпизоды, обусловленные продолжением борьбы Романовичей за власть в Галицко-Волынской Руси, а не реализация плана по созданию международной антимонгольской коалиции, как это представляет отечественная историография. Задача получения ярлыка на княжение от хана и короны от Папы — легимитизация княжеской власти, которая теперь опиралась на поддержку ордынских туменов и европейских союзников142.
      Получение ордынского ярлыка позволило Романовичам начать активно участвовать в европейской политике. В 1248 г. Даниил и Василько с половцами совместно с польским князем Земовитом Мазовецким участвовали в походе на ятвигов и пруссов, красочно описанном летописцем: «И многих христиан Даниил и Василько избавили от плена, и те пели им песнь славы, ведь Бог им помог, и вернулись они со славой в свою землю, следуя пути своего отца, великого Романа, который некогда устремлялся на поганых, как лев, так что им половцы пугали детей»143.
      В 1248 или начале 1249 г. к Даниилу за помощью обратился венгерский король Бела IV, воевавший с «немцами» (чешским королем Пшемыслом-Оттокаром). Даниил прибыл на встречу с венгерским королем, который приветствовал его лестными словами: «Твой приезд дороже мне тысячи серебра»144. Летопись сообщает только об участии Даниила в переговорах Белы с немецкими послами. Видимо этим его помощь королю и ограничилась.
      В то же время в Литве началась междоусобица, чем решили воспользоваться Романовичи, послав посольства в Ригу, Польшу, к ятвигам и жмуди145. Даниил оказал поддержку литовскому князю Тевтивилу против Миндовга.
      В 1252 г. Бела IV, желая «захватить Немецкую землю», отправил Даниилу предложение: «Пошли мне сына своего Романа, и я отдам за него сестру герцога и передам ему Немецкую землю». Потом он послал к Даниилу, сказав: «Ты мне родственник и сват, помоги мне против чехов». Даниил откликнулся на призыв Белы, по словам летописца, «ради славы», потому что ни один русский князь до него не воевал в Чехии146.
      В бою у приграничного чешского городка Опава у Даниила внезапно заболели глаза. Летописец сообщает, что по этой причине город взять не удалось. Другой городок, окруженный невысоким валом и защищенный только еловым палисадом, хотели поджечь, но этому помешал сильный ветер и отсутствие дров и соломы, которых не оказалось в окрестностях уже преданных огню147.
      Разграбив все, что было возможно, и, захватив лишь один из моравских городков, жители которого предпочли сдаться на милость победителей, Романовичи закончили кампанию, которая так и не принесла им вожделенной славы.
      Следующий год летопись начинает с сообщения о папских послах, которые венчали Даниила королевской короной. В связи с этим летописец не преминул подчеркнуть, что до этого Даниилу уже присылали корону от Папы, но он отказался ее принять, пока ему не будет обещана помощь против татар. Да и в этот раз принять корону его убедили только настойчивые уговоры матери и польских князей и бояр, обещавших ему свою помощь против «поганых»148. Другим аргументом, склонившим Даниила к принятию короны, стало то, что сам Папа Иннокентий выступил как защитник православной веры от «хулителей»149.
      Сообщение Плано Карпини о встрече с Романовичами, которые буквально насильно удерживали его у себя, позволяет усомниться в достоверности такой интерпретации, цель которой — оправдать в глазах отличающейся религиозной нетерпимостью православной аудитории переговоры Даниила с Папой. Из свидетельства Карпини следует, что инициатива переговоров с Ватиканом исходила непосредственно от Романовичей, и они отправили послов к Иннокентию IV еще за пять-шесть лет (в 1246—1247 гг.) до того, как состоялась описанная в летописи встреча папских послов с Даниилом в его владениях150.
      Полагаясь на поддержку поляков, Даниил, ведя одновременно войну с ятвигами, отправил своего сына Льва в Бакоту, где последний пленил татарского баскака, потребовав от него присягнуть Даниилу. В ответ темник Куремса попытался взять близлежащий Каменец (1254 г.)151.
      Конфликтом Даниила с татарами решил воспользоваться князь Изяслав Мстиславич, предложивший Куремсе пойти на Галич. Куремся отказался, якобы заявив, что «князь Даниил лют. Если он захочет отнять у тебя жизнь, то кто тебя спасет?»152 Конечно, слова Куремсы, приписываемые ему летописцем, не свидетельствуют о его слабости и бездеятельности, как это видится Костомарову, а говорят о том, что у него не было полномочий лишать Даниила ярлыка на Галич и наделять им другого претендента. Более того, то, что Романовичам стало известно о намерении Изяслава, и его, не ожидающего нападения, перехватили по дороге, может свидетельствовать о том, что Даниила предупредил Куремса.
      Даниил, сам предаваясь охоте на вепрей под Владимиром, выслал против Изяслава своего сына Романа, который неожиданно напал на Изяслава и пленил его после того, как тот спустился с церковных сводов, где со своими воинами пытался укрыться. Описанные события говорят о том, что это был не военный конфликт, а попытка переворота: Изяслав, видимо, полагал, что его появление в Галиче будет достаточным поводом для смещения Даниила. Из этого следует, что положение Даниила в Галиче и после победы в Ярославском сражении, получении ордынского ярлыка и папской короны было не столь прочным, и многие галичане продолжали относиться к Романовичам так же, как «знаменитый певец» Митуса.
      Тогда же сын литовского князя Миндовга Войшлек заключил мир с Романовичами и скрепил этот союз династическим браком своей сестры с сыном Даниила Шварном. После этого, передав свои владения Роману Данииловичу, Войшлек принял монашество и удалился в монастырь.
      Зимой 1254—1255 гг. Романовичи совместно с дружинами польских князей совершили большой поход против ятвигов, в котором участвовали и три сына Даниила: Лев, Шварн и Роман. Войско союзников было таким большим, что «можно было болота ятвяжские наполнить этими полками»153. Целью войны был геноцид ятвигов: встреченные на пути поселения уничтожались вместе с жителями, все, что воины не могли унести, сжигалось154. Избежавшие расправы прятались в болотах и на островах. Понимая, что не могут оказать сопротивления объединенному русско-польскому войску, ятвиги пришли с просьбой о мире, прося не убивать пленных. Победители взяли заложников, дань серебром и мехами и «по Божьей милости, с честью и славой вернулись в свою землю, одолев врагов своих»155. Это поражение ятвигов означало начало исчезновения этой народности, которая была вынуждена искать убежища у родственных пруссов и литовцев и, в конечном итоге, была ими ассимилирована.
      В ответ на нападение Куремсы на Каменец Даниил «начал войну против татар» (в действительности против неподвластных Романовичам городов Киевской земли), в которой ему обещал оказать содействие Миндовг156. Рассматривать эти действия как антитатарское выступление — большое допущение. Видимо речь идет о том, что Даниил обложил данью города, которые в результате нашествия оказались в буферной зоне и не платили дань ни Орде, ни русским князьям.
      Литовцы же Миндовга, не успевшие поучаствовать в набеге, довольствовались тем, что разграбили окрестности Луцка. Горожане преследовали их и загнали в озеро: «И набралось в озере трупов, и щитов, и шлемов столько, что местные жители имели доход, вытаскивая их. Страшную резню устроили литовцам!»157
      В том же 1255 г. летописец сообщает о «внезапном» нападении Куремсы. Романовичи стали собирать войска. Даниил был в своей резиденции в Холме, когда там внезапно вспыхнул сильнейший пожар по вине «окаянной бабы». Пожар был виден даже из Львова. «Люди подумали, что город был зажжен татарами, разбежались по лесам и после этого не могли собраться». В свою очередь, Куремса попытался взять Луцк, но неудачно и, не преуспев ни в чем, вернулся в степь158.
      Даниил был занят восстановлением Холма после пожара, когда к нему явились послы от Бурундая, требуя принять участие в походе на Литву. Даниил послал вместо себя Василько, мотивируя такое решение тем, что, если поедет он сам, то «не будет добра»159. Видимо, во время этого похода, погиб сын Даниила Роман, который княжил в пожалованных ему ранее Войшлеком литовских городах. Романа пленил Войшлек и, возможно, он был казнен из-за того, что Романовичи нарушили мир, выступив против литовцев вместе с татарами. После этого Даниил с сыном Львом тоже присоединился к Василько и татарам Бурундая, надеясь захватить Войшлека (1258 г.).
      На следующий год Бурундай обратился к Романовичам: «Если вы мои союзники, встретьте меня. А кто меня не встретит, тот мой враг». Василько с сыном Даниила Львом, взяв «дары многие и угощения», поехал к Бурундаю, а Даниил сам ехать не осмелился и вместо себя послал холмского епископа Иоанна. На состоявшейся встрече Бурундай «сильно гневался» и потребовал: «Если вы мои союзники, разрушьте все укрепления городов своих»160.
      Епископ Иоанн передал Даниилу требование Бурундая. О реакции князя на это известие летописец повествует лаконично: «Даниил испугался, и бежал в Ляшскую землю, и из Ляшской земли побежал в Угорскую»161. Обвинение Даниила в том, что он оказался трусом, перечеркивает все предыдущие старания летописца представить его как мужественного воина, достойного продолжателя дела своего отца Романа Мстиславича.
      Но непонятно, почему летописец утверждает, что причиной бегства Диниила был страх. Ведь, если он и испугался, то это случилось тогда, когда он не решился лично предстать перед Бурундаем, послав вместо себя брата, старшего сына и холмского епископа. Казалось бы, после того как эта встреча состоялась, и Бурундай высказал свои требования, Даниилу лично уже ничего не угрожало. Тем не менее, именно после этого он бежал, причем не в Венгрию к своему свату, а сначала в Польшу, на которую собрался напасть Бурундай. Тогда бегство Даниила вызвано не испугом, а его нежеланием участвовать в уничтожении укреплений городов по требованию Бурундая и намерением предупредить польских князей о предстоящем нападении татар. Последующие события показали, что мудрая политика Романовичей, согласно которой Даниил бежит от татар, а Василько с ними сотрудничает, оказалась эффективной.
      Василько Романович и Лев Данилович с необычайным рвением исполняли волю Бурундая, уничтожая городские укрепления (1259 г.). Хитростью Василько удалось спасти только укрепления княжеской резиденции Холма. А Бурундай двинулся на Польшу, где уничтожил Сандомир вместе со всеми жителями. Князья Василько и Лев не только приняли участие в этом походе, но и стали, по словам Карамзина, «невольным орудием в злодействах» татар на польской земле162.
      Однако после сандомирской резни поляки не предприняли ответного нападение на владения Романовичей. Этого не произошло именно благодаря «бегству» Даниила в Польшу. Видимо, Даниилу, обладавшему даром расположить к себе, удалось убедить польских князей в том, что Василько и Роман вынуждены участвовать в татарском походе, чтобы спасти свои жизни и не допустить нового разорения Ордой Галицко-Волынской Руси. В результате, когда Бурундай ушел в степь, русские и польские князья собрались в Тернаве (1262 г.). В этом съезде участвовал Даниил с сыновьями Львом и Шварном и Василько с сыном Владимиром. Князья заключили договор, содержание которого летописец не раскрывает.
      Это предпоследнее упоминание о Данииле в Галицко-Волынской летописи. Следующая запись сообщает о его смерти в результате «тяжелой болезни» и о том, что Даниил был похоронен в Холме (1264 г.). «Этот король Даниил был князь добродетельный, храбрый и мудрый, создал много городов, построил церкви и украсил их различными украшениями. И еще он прославился братолюбием с братом своим Васильком. Этот Даниил был вторым после Соломона»163. Это все, что мог сказать летописец в качестве эпитафии на смерть Даниила Романовича. Ни слова про то, на что Даниил потратил практически всю свою жизнь, — борьбу за Галич. Это ли не иллюстрация к изречению Соломона, с которым летописец сравнивает Даниила, о том, что все суета сует?
      Примечания
      1. «Начнем рассказывать о бесчисленных ратях, и о великих деяниях, и о частых войнах, и о многих крамолах, и о частых восстаниях, и о многих мятежах; смолоду не было покоя Даниилу и Васильку». Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. СПб. 1908, с. 750.
      2. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 125.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 125.
      4. ПСРЛ, т. 2, с. 717, 719.
      5. ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений в 8-ми томах. История Российская. Т. IV. М. 1994, с. 332.
      6. ФЕННЕЛ ДЖ. Кризис средневековой Руси 1200—1304. М. 1989, с. 61.
      7. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 332.
      8. ПСРЛ,т. 2, с. 717.
      9. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. М. 1997, л. 143об.
      10. Там же, л. 144.
      11. «Романовичи видя мятеж великий испугались и, не дождавшись короля, бежали из Галича в свою вотчину Владимир». ПСРЛ, т. 1, л. 144.
      12. Там же, л. 144—144об.
      13. «Может быть, сама вдовствующая супруга Романова убедила Короля Венгерского согласиться на сие избрание, в надежде, что отец Ярославов сильный Всеволод Георгиевич, вообще уважаемый, обуздает там народ мятежный и со временем возвратит Даниилу достояние его родителя. Но Черниговские Князья имели в Галиче доброхотов, в особенности Владислава, знатного Вельможу, бывшего изгнанником в Романово время. Он вместе с другими единомышленниками представлял согражданам, что Ярослав слишком молод, а Великий Князь слишком удален от их земли; что им нужен защитник ближайший; что Ольговичи без сомнения не оставят Галицкой области в покое, и что лучше добровольно поддаться одному из них». КАРАМЗИН Н.М. История государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 116-117.
      14. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      15. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 118.
      16. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      17. Там же, с. 719.
      18. «Когда Даниил был в Угорской земле, король Андрей (Андраш II. — А.Н.), бояре угорские и вся земля хотели отдать королевскую дочь за князя Даниила — они оба были еще детьми, — потому что у короля не было сына». ПСРЛ, т. 2, с. 723.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 127.
      20. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 103.
      21. ПСРЛ, т. 2, с. 723-724.
      22. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. IV, с. 342.
      23. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 106.
      24. «Князья Роман, Святослав и Ростислав были захвачены, и угры хотели отвести их к королю, а галичане из мести просили, чтобы их повесили. Они подкупили угров большими подарками, и были преданы на повешенье князья Игоревичи». ПСРЛ, т. 2, с. 717.
      25. СТРЫЙКОВСКИЙ М. Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси. Т. I. Кн. 6. URL: vostlit.info/Texts/rus7/Stryikovski_2/text6.htm.
      26. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      27. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. «Хронольогія подій Галицько-волинської літописи». Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. 41. Львів. 1901. litopys.org.ua/hrs/hrs06.htm
      28. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      29. Там же, с. 729.
      30. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 107.
      31. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 165.
      32. ПСРЛ, т. 2, с. 729.
      33. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 166.
      34. ПСРЛ, т. 2, с. 730.
      35. Там же, с. 731.
      36. «Король послал захватить Владислава в Галиче и заточил его; и тот в заточенье умер: он причинил большое зло всему своему роду и детям своим ради княжения». ПСРЛ, т. 2, с. 731.
      37. Там же.
      38. Новгородская летопись сообщает о добровольном отказе Мстислава Удалого от княжеского престола и его отъезде в Киев под 1215 годом. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. ПСРЛ. Т. 3. М. 2000, л. 80.
      39. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      40. «Коломан, примерно одновременно со входом в Галич, велел католическим епископам, которых привел с собой из Паннонии, помазать и короновать себя, величая и титулуя королем Галации, а супругу свою Саломею — королевой, ибо так научил его отец, венгерский король. Когда Коломан совершил такое, не посоветовавшись с русскими, это оттолкнуло их сердца, и без того непостоянные, наполнив их ненавистью и смущением, ибо они подозревали, что эта коронация приведет к погибели и их обряда, и их народа. Все сговариваются против Коломана, и когда войско Коломана, которое сопровождало его в Галич, вернулось в Венгрию и Коломан чувствовал себя в безопасности, князь Руси Мстислав Мстиславич при поддержке русских и половцев подошел к Галичу». СТРЫЙКОВСКИЙ М. Ук. соч., т. I, кн. 6.
      41. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      42. Там же, с. 732.
      43. Лестьку (Лешеку) показалось, что Даниил захватил Берестье по совету Мстислава, и послал Лестько сказать королю: «Не хочу я части в Галиче, отдай его зятю моему». ПСРЛ, т. 2, с. 733.
      44. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      45. ПСРЛ, т. 2, с. 734.
      46. Там же, с. 735.
      47. Там же.
      48. «Но ляхи не переставали вредить — и Даниил навел на них литву; те повоевали ляхов и многих среди них перебили». ПСРЛ, т. 2, с. 736.
      49. Там же.
      50. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 180.
      51. НПЛ, л. 92; Ипатьевская летопись, с. 737.
      52. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 183.
      53. Там же, с. 184.
      54. «И в ту ночь в субботу Даниил и Васильке разорили окрестности Белза и Червена, и вся страна была разорена, боярин боярина грабил, смерд смерда, горожанин горожанина, так что не осталось ни одной деревни не разграбленной. Так говорится в Писании: «Не оставлю камня на камне». Эту ночь белжане называют злой ночью, ибо эта ночь сыграла с ними злую игру — они были разорены до рассвета». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      55. «Мстислав же сказал: “Пожалей брата Александра”, и Даниил воротился во Владимир, уйдя от Белза». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      56. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 186.
      57. ПСРЛ, т. 2, с. 740.
      58. Грушевский полагает, что Холм был основан позднее — около 1237 года. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      59. ПСРЛ, т. 2, с. 740-741.
      60. Там же, с. 744.
      61. ФЕННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 102.
      62. ПСРЛ, т. 2, с. 742.
      63. «Это простые люди, хуже половцев». Там же, с. 742.
      64. Там же, с. 744. Здесь летописец противоречит своему же утверждению о том, что, когда погиб отец Романа Мстиславича (1205 г.), его сыну было четыре года. ПСРЛ, т. 2, с. 717. Следовательно, к 1223 г. Даниилу было не восемнадцать, а двадцать два года. Возможно, в данном случае летописец специально приуменьшает возраст князя, чтобы оправдать его безрассудное поведение в битве на Калке.
      65. ПСРЛ, т. 2, с. 744.
      66. «Даниил крепко боролся, избивая татар. Увидел это Мстислав Немой и, подумав, что Даниил ранен, сам бросился на них, ибо был он муж сильный...» Там же, с. 744.
      67. Там же, с. 745.
      68. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 252-253.
      69. ПСРЛ, т. 2, с. 746.
      70. Там же.
      71. Там же.
      72. Там же, с. 750.
      73. ДУРАСОВ В. «Родословная книга всероссийского дворянства». СПб. 1906, с. 42, 48.
      74. ПСРЛ, т. 2, с. 751.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 752.
      77. Там же.
      78. Там же, с. 753.
      79. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 108.
      80. JASIŃSKI К. Rodowód Piastów maiopołskich i kujawskich. Poznań-Wrocław. 2001, p. 26-27.
      81. ПСРЛ, т. 2, c. 758.
      82. Там же, с. 755, 757.
      83. Там же, с. 757.
      84. Там же.
      85. Там же, с. 758. Сообщение галицко-волынского летописца о захвате Галица Даниилом следует за сообщением о том, что Василько Романович «поехал на свадьбу своего шурина в Суздаль, к великому князю Юрию», а Лаврентьевская летопись это событие относит к 1230 году. ПСРЛ, т. 1, л. 157.
      86. Там же, т. 2, с. 760.
      87. «Андрей пришел к отцу своему и брату, а Судислав непрестанно говорил: “Идите на Галич и захватите землю Русскую. Если не пойдете, они станут сильнее нас”». ПСРЛ, т. 2, с. 760.
      88. Там же.
      89. Там же, с. 761.
      90. Там же, с. 762.
      91. Там же, с. 762—763.
      92. Там же, с. 763.
      93. Там же.
      94. КАРАМЗИН. Н.М. Ук. соч., с. 270.
      95. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.; С.М. Соловьёв относит эти события к 1231 году. Ук. соч., с. 128—129.
      96. ПСРЛ, т. 2, с. 766.
      97. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      98. ПСРЛ, т. 2, с. 767.
      99. Там же, с. 768.
      100. Даниил утром собрался, но не знал о брате, где он и с кем. Там же, с. 769.
      101. «Даниил же приблизился к ним, чтобы вызвать на бой, и не увидел у них воинов, а только отроков, держащих коней. Те же, узнав его, пытались мечами убить его коня. Милостивый Бог вынес его из вражьих рядов без ран, только концом острия меча на бедре его коня срезана была шерсть». ПСРЛ, т. 2, с. 769.
      102. «... но дружина Даниилова не отвечала храбрости князя своего и в конце дела обратилась в бегство...» СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      103. «Потом прислал Александр к братьям Даниилу и Васильку с речью: “Нехорошо мне быть без вас”. Они же приняли его с любовью». ПСРЛ, т. 2, с. 770.
      104. Там же, с. 770.
      105. «Глеб Зеремеевич перешел на его сторону, после чего Даниил и Василько немедленно отправились к Галичу, где были встречены большею частию бояр: ясно, что переход Глеба произошел с согласия целой стороны боярской; Даниил занял всю волость, роздал города боярам и воеводам (как видно, с этим условием они и призвали его, не надеясь получить того же от венгров. — А.Н.) и осадил королевича с Дианишем и Судиславом в Галиче». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      106. ПСРЛ, т. 2, с. 771-772.
      107. «Неизвестно, что сделал Данило с этим человеком, так бесчестно поступавшим с ним много раз, но с тех пор имя его не упоминается в летописях». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 111.
      108. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 372.
      109. «Бой был у Чернигова лют, даже таран против него поставили, метали камни на полтора перестрела, а камень был таков, что поднять его под силу было четырем мужам сильным». ПСРЛ, т. 2, с. 772.
      110. «Не подобает ли воину, устремившемуся на битву,— или завоевать победу, или погибнуть в бою? Я удерживал вас. Теперь же вижу, что трусливую душу имеете. Не говорил ли я вам, что не следует усталым воинам идти против свежих? А теперь что смущаетесь? Выходите против них!» Там же, с. 773.
      111. Там же, с. 773; т. 3, л. 119об.
      112. «Даниил прибежал в Галич, Василько был в Галиче с полком и встретил своего брата. Борис Межибожский, по совету Доброслава и Збыслава, послал к Даниилу сказать: “Изяслав и половцы идут к Владимиру”. Это был обман. Даниил велел сказать брату. “Стереги Владимир”. Когда галицкие бояре увидели, что Василько с полком ушел, подняли мятеж. Судислав Ильич сказал: “Князь, слова галичан лживы, не погуби себя, уходи отсюда!” Даниил, узнав про их мятеж, ушел в Угорскую землю». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      113. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 272-273.
      114. «Когда наступила зима, Василько пришел к Галичу, взяв ляхов. Даниил тогда пришел к своему брату из Угорской земли. Повоевали они, не доходя до Галича, и вернулись к себе». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      115. «Данииловы бояре, выйдя из Каменца, соединились с торками и догнали галичан. И побеждены были коварные галичане. И все князья болоховские были схвачены, и привезли их во Владимир к князю Даниилу». Там же, с. 775.
      116. Там же, с. 777.
      117. Там же, с. 782—783.
      118. Там же, с. 783.
      119. Там же, с. 786.
      120. «Батый же, взяв Киев, узнал, что Даниил в Угорской земле, пошел сам на Владимир и подошел к городу Колодяжну». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      121. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч. Т. 4. СПб. 1819, с. 11,20.
      122. «Дмитр, киевский тысяцкий Даниила, сказал Батыю: “Не медли так долго на этой земле, пора тебе идти на угров. Если замедлишь, земля та укрепится! Соберутся против тебя и не пустят тебя в свою землю”. Он так сказал потому, что видел, как гибнет Русская земля от нечестивого. Батый послушал совета Дмитра и пошел на угров». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      123. Там же, с. 787.
      124. «Даниил сказал так: “Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников”. Он пошел в землю Мазовецкую к Болеславу, сыну Кондрата. И дал ему князь Болеслав город Вышегород. И оставался он там до тех пор, пока не пришла весть, что ушли из Русской земли безбожные». Там же, с. 787-788.
      125. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      126. ПСРЛ, т. 2, с. 789.
      127. Там же, с. 789—790.
      128. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 112.
      129. ПСРЛ, т. 2, с. 793.
      130. Там же, с. 793.
      131. «Когда Даниил был в Холме, прибежал к нему половчанин по имени Актай, говоря: “Батый вернулся из Угорской земли и послал двух богатырей искать тебя — Манымана и Балая”. Даниил запер Холм и поехал к брату своему Васильку, взяв с собой митрополита Кирилла. Татары разорили все до Валдавы и по озерам много зла учинили». Там же, с. 794.
      132. Там же, с. 794.
      133. Там же, с. 795—797.
      134. «И нещадно избивали их, и гнали их много поприщ, и было убито сорок князей, и многие другие были убиты, и не устояли ятвяги. И послал Василько весть об этом брату своему в Галич. И была большая радость в Галиче в тот день». Там же, с. 799.
      135. «Тогда же и Филя (венгерский полководец Филней. — А.Н.) Гордый был взят в плен дворским Андреем, и был приведен к Даниилу, и был убит Даниилом. Жирослав же привел Владислава, злого мятежника земли. В тот же день и он был убит, и многие другие были убиты в гневе». ПСРЛ, т. 2, с. 804.
      136. «Ярославская победа окончательно утверждала Даниила на столе галицком: с этих пор никто из русских князей уже не беспокоил его более своим соперничеством; венгры также оставили свои притязания; должны были успокоиться и внутренние враги народа, бояре, не имея более возможности крамолить, не находя соперников сыну Романову». СОЛОВЬЁВ. С.М. Ук. соч., с. 168.
      137. «Возникает вопрос, что побудило смоленских, черниговских и галицких князей к такому неистовому и, по всей видимости, бессмысленному соперничеству. Жадность? Стремление превзойти своих предшественников и достичь власти над всем югом Руси? Или же это было просто тщеславное желание занять престол в городе, все еше считавшемся матерью городов русских? Какова бы ни была причина, результаты налицо: к 1239—1240 годам, времени последнего нападения татар на Русь, даже уже к 1237 году Ольговичи и Ростиславичи истощили свои военные ресурсы. Даже Даниилу, оказавшемуся самым сильным и правившему в эти годы Галицкой землей и Киевским княжеством, необходимо было время, чтобы восполнить потери в людях и имуществе». ФАННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 114.
      138. «Между тем Государи соседственные, устрашенные его дружественною связию с Ордою, начали оказывать к нему гораздо более уважения... Боясь, чтобы Моголы, как покровители Даниила, вторично не явились за горами Карпатскими, Бела предложил ему тесный союз и выдал меньшую дочь, именем Констанцию, за его сына, Льва». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 39.
      139. Галицко-Волынская летопись относит это событие к 1250 году. ПСРЛ, т. 2, с. 805; Ярославское сражение — к 1249 г.; отражение набега ятвигов — к 1248 г.; двух набегов литвы — к 1246—1247 гг.; поход Романовичей на Люблин — к 1245 году.
      140. ПСРЛ, т. 2, с. 806.
      141. Там же, с. 807.
      142. «Подчинение хану, хотя, с одной стороны, унижало князей, но зато, с другой, укрепляло их власть. Хан отдавал Данилу, как и другим князьям, земли его в вотчину. Прежде Данило, как и прочие князья, называл свои земли отчинами, но это слово имело другое значение, чем впоследствии слово вотчина. Прежде оно означало не более, как нравственное право князя править и княжить там, где княжили его прародители. Но это право зависело еще от разных условий: от воли бояр и народа, от удачи соперников, в которых не было недостатка, от иноплеменного соседства и от всяких случайностей. Князья должны были постоянно беречь и охранять себя собственными средствами. Теперь князь, поклонившись хану, предавал ему свое княжение в собственность, как завоевателю, и получал его обратно как наследственное владение; теперь он имел право на покровительство и защиту со стороны того, кто дал ему владение. Никто не мог отнять у него княжения, кроме того, от кого он получил его. Вечевое право, выражаемое волею ли бояр, волею ли всего народа, необходимо должно было смолкнуть, потому что князь мог всегда припугнуть непокорных татарами. Соседний князь не отваживался уже так смело, как прежде, выгонять другого князя, потому что последний мог искать защиты в сильной Орде. Князья становились государями». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 217.
      143. ПСРЛ, т. 2, с. 813.
      144. Там же, с. 814.
      145. «Сейчас время идти христианам на язычников, потому что у них война между собой». Там же, с. 815.
      146. «А Даниил-князь хотел идти воевать и ради короля, и ради славы — ведь не было прежде в Русской земле никого, кто бы завоевывал Чешскую землю: ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой». Там же, с. 821.
      147. «Ветер сильно дул на город, а город был построен из елового леса, вал же был низким. Воины ездили взад-вперед, искали дров и соломы, чтобы забросить в город, и ничего не нашли. Все пожег Владислав в окрестности и поблизости, и поэтому не смогли поджечь город». Там же, с. 825.
      148. Прислал папа почетных послов, принесших венец, скипетр и корону, которыми выражается королевское достоинство, с речью: «Сын, прими от нас королевский венец». Он еще до этого присылал к нему епископа береньского и Каменецкого, говоря: «Прими венец королевский». Но в то время Даниил их не принял, сказав: «Татарское войско не перестает жить с нами во вражде, как же могу я принять от тебя венец, не имея от тебя помощи?» Опизо пришел и принес венец, обещая: «Будет тебе помощь от папы». Он, однако, не желал, и убедили его мать его, Болеслав, Семовит, ляшские бояре, чтобы он принял венец, говоря ему: «А мы будет тебе в помощь против поганых». Там же, с. 826—827.
      149. «Иннокентий предавал проклятью тех, кто хулил православную греческую веру, и хотел собрать собор об истинной вере, о воссоединении церквей». Там же, с. 827.
      150. «Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем, они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы гопорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей, и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата, и послали также с нами касательно этого к Господину Папе свою грамоту и послов». ПЛАНО КАРПИНИ. История Монголов. СПб. 1911, с. 61.
      151. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      152. ПСРЛ, т. 2, с. 827.
      153. Там же, с. 831.
      154. «И жгли дома их, и разоряли села их»; «А что не смогли съесть сами и кони их — все сожгли». Там же, с. 834.
      155. Там же, с. 835.
      156. Там же, с. 838.
      157. Там же, с. 840.
      158. Там же, с. 840—842.
      159. Там же, с. 846.
      160. Там же, с. 849.
      161. Там же, с. 850.
      162. «Так, сии Князья (Василько и Лев. — А.Н.) уговорили Сендомирского начальника сдаться, обещая ему и гражданам безопасность; но с горестию должны были видеть, что Моголы, в противность условию, резали и топили народ в Висле». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 85.
      163. ПСРЛ, т. 2, с. 862.
    • Особенности борьбы за гегемонию в шумерских городах-государствах в III тысячелетии до н.э. в поэме "Энмеркар и верховный жрец Аратты"
      Автор: Неметон
      Из поэмы мы можем почерпнуть массу информации не только об особенностях социально-экономического развития номовых городов-государств Шумера на примере Урука, но и особенностей борьбы за гегемонию в шумерских городах-государствах в III тысячелетии до н.э.
      Царь и верховный жрец Урука Энмеркар обращается за помощью к богине-покровительнице города Инанне, с тем, чтобы горная страна Аратта признала его власть. Из текста, мы узнаем, что ремесленники Аратты были искусны в обработке драгоценных металлов: «...люди Аратты золото и серебро искусно пусть обработают...». Кроме того, обращение царя Урука к богине говорит о силе Аратты, которая к тому же являлась источником строительного камня для святилищ городов Шумера, а ее население владело техникой постройкой культовых сооружений: «Люди Аратты горные камни со своей горы пусть принесут», «…большое святилище для меня пусть построят, большой храм пусть возведут».

      Энмеркар имел свою резиденцию в качестве верховного жреца Урука – Кулабу и обряды, проводимые в Кулабе, видимо, отличались от обрядов Аратты, поэтому Энмеркар говорит: «…мои обряды в Кулабе правильно пусть исполняют». Проблема чистоты (или правильности) проводимых обрядов будет еще не раз возникать по ходу повествования, но очевидно, что Аратта и Урук поклонялись одному и тому же пантеону богов и разногласия, на которые указывал Энмеркар, говорят скорее о претензии на лидирующее положение Кулабы среди религиозных центров Шумера, в том числе по отношению к Аратте, которая представляется торговой колонией шумеров, на каком-то историческом этапе обособившейся и превратившейся в независимый город-государство, такой же, как и города Нижнего Двуречья. Известно, что в шумерском языке обнаружены заимствования из какого-то более древнего языка: это некоторые термины ремесла и некоторые имена (в том числе имена богов), получившие названия «банановых», так как по структуре они напоминают английское слово banana. Таковы, например, имена богов Алалу, Кубаба, Забаба и др. «Банановые» имена были распространены у людей, живших к северу от Шумера, в стране, именовавшейся Субар (где тоже была распространена убейдская культура), а богов с «банановыми» именами почитали потом во всей Передней Азии как самых древних. Наконец, сами шумеры считали, что их история началась некогда с двух общин – Эреду (город, который шумеры считали своим древнейшим поселением) и Субар.
      Шумеры же появились здесь лишь в начале IV тыс. до н. э. и, смешавшись с местным населением, убейдцами, ассимилировали его. В результате в Нижней Месопотамии началась эпоха Урук – первая эпоха шумерской истории, а к северу от нее продолжали жить «банановые» племена. Шумеры называли их северный край Субар. Поскольку шумеры сохранили память о том, что их история в Месопотамии началась со смешения с «банановым» народом, они и рисовали эту историю как плод симбиоза собственно шумерского Эреду и Субара. Возможно, название Кулаба – отголосок этого смешения?

      Уточняя, что именно следует возвести араттцам, Энмеркар говорит: «Абзу подобно светлой горе пусть установят, эреду подобно лесистой горе пусть очистят». Очевидна связь с исторической памятью о древнейшем городе шумеров – Эреду, где по преданию высадились первые колонисты. Из «далеких вод» Абзу пришел один из главных шумерских богов — Энки, поэтому посвященный ему храм в городе Эриду назывался Абзу. Таким образом, можно сделать вывод о том, что Энмеркар задумал восстановить храм в древнем городе и тем самым упрочить свое положение среди энси Шумера. Но, не будем забывать, что в Ниппуре находился пантеон всех главных богов древних шумеров — «горных» во главе с Энлилем (Эллилем) и «морских» во главе с Энки (Эа). Верховенствовал в этой паре, конечно, Энлиль. Ниппур же являлся центром равновесия между ними и стержнем всего миропорядка, как представляли его шумеры. Тут вполне уместно провести аналогию с Ватиканом: Ниппур, по сути, контролировал всех царей (лугалей) Месопотамии. Все они должны были непременно получить своего рода помазание на царство от жрецов Экура, святилища верховного бога Месопотамии, без этого власть их не могла считаться легитимной. Вероятно, в силу каких-то причин, положение Ниппура, как общешумерского религиозного центра, пошатнулось, и Энмеркар решил воспользоваться ситуацией, упрочив свой авторитет переносом резиденции Инанны в Урук и восстановив древний Эриду. Подобные действия чаще всего сопряжены с борьбой клановых жреческих группировок, и, в данном случае, далее, мы убедимся, что эта борьба имела своим орудием верховных жрецов номовых государств Шумера.
      Энмеркар говорит о том, что после проведения служения в древней столице Эреду, он будет помазан на царство, как гегемон в Уруке и проведет торжественные мероприятия в Кулабе, тем самым лишив Ниппур роли общешумерского культового центра: «Когда из Абзу я буду возносить хвалу, когда из эреду я буду исполнять обряды, когда я получу светлый венец в Уруке и Кулабе, люди о великолепном зрелище пусть говорят! Уту радостно пусть посмотрит!

      Кроме того, он хочет утвердить храм Инанны в Уруке, как новый культовый центр: «Светлый покой, в котором ты живешь, пусть украсят, в его середине жертву я принесу», сделав ее культ божества Урука доминирующим в Шумерской ойкумене. Это решение Энмеркара не могло не вызвать недовольство жрецов Ниппура, и, хотя город нигде по тексту не упоминается, явственно проступает противодействие, которое оказывает Ниппурское жречество замыслу Энмеркара. Тем более, что воплощение замысла было затруднено внешнеполитической обстановкой. Поэтому, потребовались поистине немалые дипломатические усилия, сделавшие необходимым тщательный выбор посланника, обладающего недюжинными способностями, а не простого гонца. Жрецы советуют Энмеркару: «Мудрого гонца себе избери! Великие слова мудрой Инанны как приказ пусть он понесет». Он должен, минуя Элам, а затем семь перевалов гор Загроса, доставить послание верховному жрецу Аратты: «Сузам и стране Аншан, точно младший певец, пусть поклонится». Интересный совет….Чем вызвана необходимость визита гонца в Сузы и Аншан? Думается, что Энмеркар не просто так избрал время для подобных действий по отношению к Аратте. Видимо, эламиты блокировали Аратту, подтверждение чему мы увидим далее, и это потребовало от гонца (читай, посла) пойти на определенный, достаточно унизительный шаг, отразившийся в сравнении с «младшим певцом». Это свидетельствует о большой важности для Эмеркара этого посольства. Тот факт, что он направил гонца через горы Загроса, т.е. пути, который был более коротким, чем морской, каботажный, которым гонец воспользуется для возвращения из Аратты в дальнейшем, говорит о важности его миссии. И дело не только и не столько в борьбе двух хозяйствующих субъектов за природные ресурсы. Проблема взаимоотношений Аратты и Урука скрывается в плоскости борьбы номовых государств за политическое лидерство и сопутствующего противостояния номовых жреческих группировок под эгидой Ниппура и Урука, стремящегося занять его место. «Большой храм, храм богов для тебя пусть сделают сияющим», - говорит Энмеркар Инанне и мы видим, что речь идет о строительстве в Уруке храма всех богов, аналогичного (или альтернативного?) ниппурскому Экуру.
      Далее, мы читаем, что именно повелел передать жрецу Аратты Энмеркар:
      «Население Аратты бог Энки проклял».
      Мы сталкиваемся с религиозным давлением на Аратту, когда Энмеркар указывает верховному жрецу на то, что бог «морских шумеров» насылает проклятие на горную страну, говоря, что жрецу следует задобрить бога Эреду, исполнив повеление Энмеркара о постройке храма Абзу и восстановлении города. Кроме того, из текста проистекает, что Энмеркар позиционирует себя как выразитель воли Энки.
      «Люди страны чистых обрядов храм Энлиля пусть для меня построят, самшитом роскошь пусть отделают»
      - самшит гирканский произрастает на севере Ирана и в районе Каспия, твёрдая, однородная, тяжёлая древесина самшита используется для мелких резчицких работ по дереву, при изготовлении мелкой посуды, музыкальных инструментов. В Месопотамии, видимо, использовался для украшения храмовых комплексов.
      Налицо стремление Энмеркара упрочить свое влияние, построив в Уруке храм Энлиля, подобно тому, который был в Ниппуре, что еще раз подтверждает предположение о том, что Энмеркар задумал выдвинуть Урук, как альтернативу Ниппуру, построив храм всех богов, в том числе, верховного, Энлиля.

      «Во всех святилищах Аратты, в которых поются святые песни и заклинания, заклинание Нудиммуда ему скажи…». Отрывок чрезвычайно важен, так как в нем мы видим свидетельство общности религиозных обрядов Урука и Аратты, иначе Энмеркар не признал бы их святость, а также то, что Аратта – культовый центр, состоящий из нескольких храмов, в которых, наряду с религиозными обрядами, практикуется магия. Энмеркар ссылается на древнее заклинание времен прихода шумеров в Эреду и установления культа Энки, напоминает об общих корнях с Араттой: «Когда-то не было змеи и не было скорпиона, не было гиены и не было льва, не было собаки и волка, не было страха и ужаса, люди не имели соперников».
      В заклинании описывается условия страны, в которой проживали шумеры, предание об Эдеме, возможно об острове Дильмун, который в представлениях шумеров превратился в легендарную прародину, - «В те дни гора Шубур и область Хамази, говорящий на одном языке Шумер, великая гора величественных обрядов, страна Ури, имеющая все необходимое, страна Амурру, покоящаяся в безопасности – вся вселенная и покорный народ Энлиля на одном языке восхваляли». В данном отрывке, видимо, произошло наложение географических понятий и их локализация во II тысячелетии до н.э. на предание о шумерском мире III-го тысячелетия. Но его важность именно в том, что можно восстановить границы, в которых существовал мир эпохи Энмеркара. Мы встречаем описание шумерской ойкумены «золотого века», ориентированной по сторонам света, оси, которые у месопотамцев проходили с северо-запада на юго-восток и с юго-запада на северо-восток:
      - Шубур (Субар) находилась на верхнем, горном течении Тигра, к юго-западу от озера Ван.
      - Хамази - государство в Древней Месопотамии, располагавшееся в горах Загроса, между Эламом и Ассирией, предположительно недалеко от ассирийского города Нузи (совр. Хамадан) и хурритской Аррапхи (совр. Киркук).
      - Ури (Аккад)
      - Амурру — древнее государство на севере современного Ливана и западе современной Сирии, существовавшее в XV — сер. XIII веке до н. э. на территории, протянувшейся от Библоса до Угарита, и достигавшее царства Митанни. В торговле с другими государствами Амурру известен как экспортёр древесины, вина, бальзамов и благовоний.
      Гонец отправляется в путь, следуя указанию «…в час ночной словно одинокая туча пролейся дождем, в дневное время словно встречный ветер поднимись», т.е в ночное время следуя в долине, в дневное – поднимаясь в гору. Посетив Сузы и Аншан, он пошел дальше в горы Загрос, минуя перевалы семи гор:
      «Через большие горы к верховному жрецу Аратты направился. Пять гор, шесть гор, семь гор он перешел… Наконец, он увидел Аратту, располагавшуюся на горе: «глаза поднял, к Аратте приблизился, во двор Аратты радостно ступил»
      Обращаясь к верховному жрецу Аратты, он указывает на древнее превосходство жреца Урука, называя его отцом по отношению к Аратте, как бывшей колонии Шумера: «Твой отец, а мой господин, к тебе меня прислал, верховный жрец Урука, верховный жрец Кулаба к тебе меня прислал». Также очевидно, что верховный жрец Урука совмещал политическую и культовую функции, будучи представленным в качестве верховного жреца Кулаба и Урука.
      Верховный жрец Аратты подчеркивает неприятие подобного обращения, говоря: «Что велел передать мне твой господин, что велел повторить?» Таким образом, он подчеркивает свою независимость от Энмеркара, акцентируя внимание на том факте, что гонец является всего лишь слугой своего господина, но не посланником жреца, по отношению к которому Аратта занимает подчиненное положение. В ответ он слышит, что Энмеркар - «господин, носящий венец по своему рождению, рожденный священной коровой в горах…» Гонец говорит, что Энмеркар – представитель династии, носящий титул по праву рождения, ведущий свое происхождение от священной коровы (Инанны). К юго-западу от низовьев Тигра и Евфрата, на сопредельной территории Северо-Восточной Аравии у Персидскою залива, выделялся край «Горы Эанны» (по-видимому, соответствующий ареалу былых поселений местных убейдцев, культуру которых впитали шумеры). Т.о. можно предположить, что изначально, Инанна – убейдская богиня плодородия, чей культ наследовали шумеры, осевшие в плодородной Нижнем Двуречье.
      Верховный жрец Аратты отвечал: «Гонец, своему господину, верховному жрецу Кулаба, скажи и прибавь: Я – верховный жрец, назначенный чистой рукой Инанны. Владычица вселенной, святая Инанна в Аратту, страну чистых обрядов, воистину привела меня. В горах перед Араттой, точно большую дверь меня поставила. Как же может Аратта покориться Уруку? Аратта не покорится Уруку, скажи ему». Из данного отрывка можно сделать следующие выводы:
      - жрец Аратты, в отличие от Энмеркара, являщегося жрецом Урука по праву наследования, был назначен на эту должность Инанной, т.е. конклавом священнослужителей, который заседал в неком центре, имевшем общешумерское значение. Таким центром был только Ниппур. Жрец Аратты акцентирует внимание на том, что Энмеркар в его глазах – прежде всего жрец Кулабы, т.е. равный ему и расценивает конфликт, как противостояние служителей культа, над которыми есть высшая власть, в данном случае Ниппур, из которого он пришел в Аратту. Кроме того, вспомним, что в Ниппуре не было царей, поэтому можно расценивать Аратту, как страну, входящую в сферу влияния Ниппура, что еще раз доказывает факт борьбы «традиционных» жреческих кланов, т.е сторонников теократии, и новых, объединяющих в себе светскую власть царя и религиозную жреца.
      На слова жреца Аратты, гонец Урука отвечал:
      «Великая владычица небес, которая живет в горах Замуш, которая украсила святилища страны Замуш, из-за того, что мой господин госпожой Эанны ее сделал, среди кирпичей Кулабы так ему предсказала: Верховный жрец Аратты покорится тебе»
      И вновь мы видим, что Инана имеет горное происхождение. Она изначально не является культовой богиней Урука, т.к. явно сказано о том, что Энмеркар сделал ее госпожой храма в Кулабе. Т.о., можно сделать вывод о том, что Урук, как храмовый город с претензией на гегемонию верховного жреца храма в качестве религиозного и политического лидера возник именно в правление Энмеркара. После того, как культ Инанны стал официальным, Энмеркар мог претендовать на гегемонию в масштабах Южного Двуречья. Аратта в этих притязаниях занимала одно из ведущих мест, будучи важным пунктом в сфере влияния Ниппура, обеспечивающим тому не только религиозное, но и экономическое могущество, вызов которому и бросил Энмеркар с вставшими на его сторону жрецами Инанны.
      Известие о решении Инанны, т.е о борьбе кланов, вызвало шок у жреца Аратты:
      «Тогда у верховного жреца Аратты сердце затрепетало, зашатался он. Ответа не находит, ответ ищет. Ответ нашел, слова произносит, гонцу слова ответа, как бык проревел:
      В Аратте совершаются жертвоприношения, молитвы, поклоны и нет пяти человек, нет десяти человек. Как может Урук идти против гор? Твой господин к оружию хочет обратиться, я же к спору обращусь.»
      Придя в себя, он говорит о том, что Аратта – город священнослужителей, в нем нет воинов. Страна испытывает лишения и не располагает людьми. В отличие от Эрменкара, он не обладает политической властью, и, соответственно, не может командовать армией и дать отпор Энмеркару, который «к оружию хочет обратиться». Вместо этого, он готов оспорить это решение Инанны, видимо, в Ниппуре, но, для этого нужно выиграть время. Поэтому, он начинает политическую игру с целью протянуть время.
      «Гонец, слово я тебе скажу, и сделаю его хитроумным. Возвращаясь, с собой ты его возьми и в Эанне, где лев на лапе лежит, в Эанне, где бык ревет…»
      - видимо, жрец говорит об изображении животных-тетраморфов, символизировавших стороны света. В данном случае, бык символизирует запад, а лев – юг. При раскопках в Уруке были найдены сосуды, украшенные реалистичными фигурами львов и быков.
      «Так как венец Аратты, милостивая богиня – хранительница страны чистых обрядов – Аратте путь определила, и я о своем величии воистину узнал, то пусть Энмеркар зерно в корзины насыплет, на повозки его положит, в горы его поднимет и сборщика податей среди людей пусть поставит»
      Очевидно, что решение Инанны, т.е. клановая борьба в Ниппуре, об установлении гегемонии Урука над Араттой, явилось для жреца неожиданностью. Как лицу назначенному, ему диктуют волю извне, что он с горечью признает и заявляет о том, что Энмеркар должен помочь Аратте зерном (страна в блокаде) и прислать сборщика податей.
      Мы видим еще одно свидетельство того, что Энмеркар выполнял не только культовые, политические и военные функции, но и экономические.
      «После того, как зерно в мешки он насыплет, на вьючных ослов привяжет, на бока перевальных ослов положит и во дворе Аратты у житницы ссыплет, и, если Инанна, украсившая семь стен, героиня, предназначенная для битвы, богатство Аратты унесет, тогда я склонюсь перед ним, а он о своем величии пусть известит меня. Так же, как и мой город в ничтожестве моем я покорюсь»
      Кроме описания пути в Аратту (до гор Загроса – на вьючных ослах, в горах – на перевальных), мы видим, что во дворе Аратты находилась житница, т.е. храм являлся также и хранителем продовольственного фонда, которым распоряжался верховный жрец, так же, как и Эрменкар. И жрец Аратты говорит о том, что, если Инанна лишит Аратту своего покровительства и заставит выполнить требование Энмеркара, это будет означать признание Урука гегемоном и тогда, жрец Аратты покорится.
      Гонец возвращается в Кулабу и передает Энмеркару ответ жреца Аратты, который проводит ночь в мучительных размышлениях: «Господин Тигр с Евфратом соединил, Евфрат с Тигром соединил. Большие каменные сосуды высоко поставил, маленькие каменные сосуды, точно ягнят, щиплющих траву и зелень, около них поставил.»
      Мы видим, что в храме Инанны хранились разнообразные каменные сосуды. Не глиняные. Использование каменных сосудов в храмах в культовых целях, видимо, напоминало об исторической горной прародине шумеров. В Уруке была обнаружена 20-сантиметровая ваза для жертвенных приношений из желтоватого известняка, которая использовалась во время храмовых торжеств. У основания вазы изображены фигуры львов и быков, а выше, ближе к горлышку, - два стоящих на задних лапах льва. В итоге, «Энмеркар мешки разложил, сгруженное зерно в них собрал...» и отправил в Аратту с ответом жрецу Аратты:
      «Основание моего скипетра – величественный обряд. Этот скипетр для защиты Кулабы сделан. Этот сверкающий скипетр святилище Эанна и светлая Инанна почитают. Скипетр изготовив, пусть с собой возьмет. Сердолик, как некое дерево, лазурит, как некое дерево верховный жрец Аратты в руки свои пусть возьмет и ко мне принесет, - ему скажи.
      Энмеркар говорит, что основание его власти – обряд, аналогичный венчанию на царство. И говорит о том, что его главная цель – защита храма в Кулабе, резиденции царя-жреца. Он делает акцент на том, что его власть пользуется поддержкой жречества в Ниппуре и Уруке. Жрец Аратты должен прибыть в Урук со своим скипетром, как символом власти и в качестве символа покорности. Кроме того, жрец должен был преподнести сердолик и лазурит в качестве дани (или подарка на коронацию).
      Гонец отправляется в Аратту во второй раз. На этот раз, он минует Элам и идет по перевалам ничего не опасаясь:
      «Маленькие горные камни ногами он разбрасывал, подобно дракону, рыскающему в степи, соперников не было у него».
      Интереснейшее сравнение. Памятуя о том, что драконами обычно именовали ящериц, то степной дракон – это, видимо, степная агава, обитающая в пустынях и полупустынях Северного и Северо-Восточного Ирана. Подобная информация говорит о том, что шумерами поддерживались контакты с этими регионами, возможно, они сами следовали через эту территорию Ирана. Некоторые исследователи располагают Аратту на территории современного Йезда, расположенного на торговом пути из Индии в Среднюю Азию.
      «Когда приблизился гонец к Аратте, жители Аратты около вьючных ослов остановились»
      Население Аратты встретило гонца у границы города и проводило караван во дворец жреца Аратты. Это говорит о том, что структура поселения Арраты соответствовала шумерской, когда город возникал вокруг главного храма – резиденции верховного жреца.
      «Гонец во дворце Аратты сгруженное зерно собрал…Подобно небесному дождю, …изобилие в Аратте он создал, …голод Аратты он насытил»
      Аратта из-за блокады испытывала голод и Энмеркар, проявив жест доброй воли, рассчитывал на признание своего нового статуса Араттой. Гонец вновь повторяет требование Энмеркара прибыть в Урук с дарами (данью) Энмеркару. Можно сделать вывод о том, что борьба между номами не предполагала аннексию территорий и заключалась в стремлении официального признания гегемонии и титула и получением дани.
      Жрец Аратты, несмотря на присланное зерно Энмеркаром, говорит о том, что отказывается платить дань Уруку:
      «…верховному жрецу Кулаба скажи: Скипетр пусть будет не из дерева, имя дерева пусть даже на назовет…Пусть он будет не из кедра, пусть он будет не из кипариса, и не из клена, и не из самшита, и не из меди и не из золота, и не из сердолика и не из лазурита»
      Мы видим, что Аратта являлась перевалочным пунктом большого количества товаров, которым Шумер не располагал. И жрец Аратты заявил, чтобы Энмеркар, в свою очередь, сам принес скипетр в знак покорности. Жрец Аратты продолжает тянуть время и не дает конкретного ответа, откровенно провоцируя Энмеркара на агрессивные действия.
      Гонец возвращается в Кулабу и передает ответ Энмеркару. Тот, видимо, в качестве демонстрации своего могущества создал при помощи жрецов Инанны скипетр и направил его в Аратту, с тем, чтобы жрец склонился перед ним. Налицо все же попытка договориться миром с Араттой. Но, жрец продолжает упорствовать, хотя в душу его и закрались сомнения при виде скипетра и он говорит своему управляющему:
      «Аратта подобна разбежавшимся овцам, ее дороги – вражеская страна…»
      Еще одно подтверждение блокады Аратты со стороны какого-то враждебного государства, видимо, Элама, с которым договорился Энмеркар о пропуске своего гонца через его территорию.
      Жрец Аратты уже не так уверен в своих силах и возможности сопротивления. Он говорит: «Так как святая Инанна отдала Аратту верховному жрецу Кулабы и выбрала для себя человека, который прислал гонца, принесшего с восходом солнца тяжелые слова, сердолик, который входит в наш побор, давайте ему соберем»
      Жрец Аратты сетует на выбор Энмеркара жрецами Инаны. Все цари Шумера должны были непременно получить своего рода помазание на царство от жрецов Экура в Ниппуре, святилища верховного бога Месопотамии, без этого власть их не могла считаться легитимной. Жрец готов идти на частичные уступки, направив в Урук дань сердоликом, но продолжает сознательно тянуть время, призывая Энмеркара выставить для поединка воина:
      «Собаку, которая была бы не белой, ни черной, не коричневой и не …, не желтой и не пестрой, пусть он тебе даст. Пусть сразится эта собака с моей собакой и сильнейшую из них мы узнаем».
      Гонец возвращается в Урук, минуя «буйные травы и высокие воды…возвратившись к стенам Кулабы»
      Видимо, существовал еще один путь из Аратты, через степи и далее морем, каботажным путем. Возможно, именно так шумеры в древности прибыли в Месопотамию. Или это был какой-то торговый путь. Но, возможно, что ситуация усложнилась и гонец уже не мог вернуться вновь через горы Загроса в силу какой-то опасности.
      Энмеркар приходит в бешенство от ответа жреца Аратты и говорит: «Мою собаку, хитрую собаку Энлиля, я на него напущу. Моя собака сразится с его собакой и сильнейшую из них мы узнаем…Когда же побор он соберет? Людей своих, как баранов, в город свой пусть приведет, а сам, как пастух, позади пусть идет».
      Энмеркар настаивает на сборе дани Араттой, для чего приказывает жрецу Аратты отправится за своими людьми, которые принесут требуемое Уруком. И далее, Энмеркар говорит:
      «И когда он будет идти, гора серебра и лазурита, точно тростинка письменного прибора, пусть склонится перед ним»
      Упоминание письменного прибора и способа письма в качестве метафоры говорит о том, что Энмеркар и жрец Аратты владеют письмом, которое, как известно, было изобретено в Ниппуре. Жрец должен отправиться (или отправить людей) в горы Бадахшана и собрать серебро и лазурит. Практически все известные археологические находки и музейные экспонаты из лазурита вплоть до конца XVIII столетия ведут к одному единственному источнику — легендарному месторождению Сары-Санг в афганском Бадахшане. Месторождение Сары-Санг располагается в труднодоступной долине одноименной реки — притоке Кокчи, приблизительно в 70 километрах к югу от Файзабада. Описывая эти места в 1271 году, итальянский путешественник Марко Поло отмечал: «В этой стране есть еще другие горы, где есть камень, из которого добывают лазурь: лазурь прекрасная синяя, лучистая, лучшая в свете, а камни, из которых она добывается, водятся в копях, как и другие камни».
      «…великое святилище Эреду пусть построит и тень его над страной распространит».
      Речь о восстановлении Эреду, как древнего центра шумеров. Кроме этого, Энмеркар настаивает на том, чтобы Аратта приняла гегемонию Урука. Т.е, можно говорить о борьбе двух культово-религиозных центров и жреческих кланов: Ниппура с опорой на Аратту и жрецов «горного» бога Энлиля и Урука с опорой на Эреду и «морского» бога Энки. Убейдская богиня Инанна ее резиденция Эанна в Уруке должна была играть роль нового «центра силы» стремящегося к гегемонии Эрменкара.
      Гонец не в силах запомнить слова Энмеркара и тот записывает послание на глине: «…тогда верховный жрец Кулабы прикоснулся к глине и слова на табличке написал. До этого дня не умели слова писать на глине…Верховный жрец Кулаба слова на табличке написал, воистину так!» Если рассматривать причину изобретения письменности буквально, то это – усложнение и увеличение массива информации. И если на наиболее раннюю, пиктографическую (рисуночную) стадию развития шумерского языка историки связывают с Ниппуром (архив подобных документов найден в Уруке), то, возможно, клинопись была изобретена в Уруке, о чем поэма свидетельствует далее.

      Гонец вновь отправился в Аратту и передал табличку жрецу, сказав: «Мой господин, Энмеркар, сын Уту, глиняную таблицу мне дал. Верховный жрец Аратты, на табличку ты посмотри и смысл слов узнай! Что ты мне можешь ответить – скажи». Главные места почитания Уту - Сиппар и Ларса. Это говорит о том, что под властью Энмеркара находятся и эти города-государства. Жрецу Аратты известен смысл знаков, начертанных Энмеркаром, который по словам гонца
      «И благочестивому, носящему темно-синюю бороду, тому, кто рожден на горе чистых обрядов могучей коровой, кто получил силу из земли Урука, кто вскормлен молоком в загоне священной коровы, Энмеркару, сыну Уту, слова твои в храме Эанны, слова добрые я передам»
      Возможно, темно-синий цвет бороды символизирует цвет моря, т.е. Энмеркар является потомком первых колонистов из Эриду, рожденный на горе чистых обрядов, т.е в храме Кулабы, получивший силу из земли Урука, т.е ставший царем Урука, ожидающий ответа в храме Эанны, новом культовом месте потенциального гегемона.
      «После того, как гонец закончил свою речь, верховный жрец Аратты глиняную табличку взял, на нее посмотрел и видит – слова клиньями стали»
      Энмеркар написал на глине, пользуясь клинописью, что явилось неожиданностью для жреца Аратты, который, видимо, был знаком только с пиктографическим письмом, архивы которого найдены в Уруке (или, возможно, протоэламским, если допустить, что Аратта – город населенный эламитами и сам жрец – эламит).
      Пока жрец Аратты обдумывал ответ, произошел какой-то природный катаклизм, видимо, землетрясение с последующим наводнением:
      «бог Ишкур, …назначенный верховным жрецом богов, яростную бурю устроил. Все голые горы он заставил дрожать, все лесистые горы он разбил, страх и ужас находятся на его груди…Поднял бог Ишкур голову к обрадовавшимся горам и видит – белые стены Аратты стоят среди гор. Пшеницу, которая сама растет, и горох, который сам растет, перед жрецом Аратты во дворе Аратты он ссыпает»
      Храмовый комплекс Аратты уцелел. Судя по описанию, стены Аратты из известняка, месторождения которого расположены на южных отрогах Загроса. Это горные районы с высотами от 900 до 3660 м, характеризующиеся повышенной сейсмичностью и преобладанием известняков (варьирующих от очень твердых доломитовых до мягких меловых). Аратте была оказана помощь продовольствием из Ниппура, что говорит о ее особом статусе и изменении в расстановке сил в Шумере. Верховный жрец Аратты воспринял это, как знак благоволения. Он говорит:
      - «Владычица всех стран святая Инанна свой дом, Аратту, не покинула…», т.е в Урук не перешла
      - «дом из лазурита не покинула», т.е в святилище Эанны не перешла
      - «страну чистых обрядов не покинула», т.е к стенам Кулабы не перешла
      - «от верховного жреца Аратты не отвернулась», т.е на сторону верховного жреца Урука не перешла
      В этом суть происходящих событий – борьба за политическую гегемонию в Шумере, в которую вовлечены жреческие кланы Ниппура и Урука.
      Природный катаклизм способствовал снятию блокады Аратты и организации ей гуманитарной помощи. Поняв, что баланс сил изменился, Энмеркар также направляет в Аратту продовольствие, отказываясь от претензий на включение города-государства в орбиту своего влияния.
      «Энмеркар в корзины зерно насыпал, на бока перевальных ослов их поднял и взял с собой в Аратту овцу с ее ягненком, козу с ее козленком, корову с ее теленком»
      Урук от катаклизма не пострадал. Видимо, имело место локальное сотрясения земли в южном Загросе. Затем происходит товарообмен сельскохозяйственной продукции на драгоценные металлы и лазурит. Ни о какой дани речи уже не идет:
      «После того, как каждый человек Урука, чтобы обменять плоды деревьев на изделия из золота, плоды из дерева у большого амбара ссыпал, люди Аратты золото, серебро, лазурит собрали и для Инанны, госпожи Эанны, во дворе Эанны у амбара ссыпали»
      Текст завершается советом, который дает Энмеркару какой-то человек, который, возможно, представляет третью силу, принявшую решение об окончании конфликта:
      «Господин мой, совет я тебе дам – прими его. Слово я тебе скажу – выслушай!»
      Несмотря на уважительное отношение, тон собеседника царя довольно безапелляционный. Это говорит о значимости фигуры человека, с которым советуется Энмеркар.
      «Благовония гор для своей страны ты выбери…В этом городе праздник не прекращается, каждый день не прекращается»
      Собеседник призывает Энмеркара отказаться от борьбы и следовать пути Аратты, которой благоволят боги, т.е, по-сути, отказаться от претензии на гегемонию в Шумере, оставив роль объединителя Ниппуру.
      Т.о, в поэме «Энмеркар и верховный жрец Аратты» мы видим картину борьбы за гегемонию в Шумере III тыс. до н.э., в которую оказались вовлечены жреческие кланы Ниппура и Урука:
      - Царь Урука Энмеркар, опираясь на жрецов Инанны, пытался утвердить ее культ, в качестве общешумерского, постройкой храмового комплекса Эанны, альтернативный храму всех богов в ниппурском Экуре, тем самым упрочив роль Урука, как религиозного центра. Этой же цели служили планы по восстановлению храмов и города в Эреду – древней метрополии шумеров.
      - Претендуя на экономическое господство, Энмеркар попытался добиться подчинения основного источника строительного камня и металлов Нижнего Двуречья – Аратты, обособившейся шумерской колонии в горах Загроса, видимо на территории, находящейся под влиянием Элама (или населенной эламитами и шумерами), возможно, блокированного им. На шумерское влияние в Аратте указывает общность пантеона богов, структура управления, языка и письменности в номовом государстве, а также назначение верховного жреца на должность из вне. На мой взгляд, Аратта, как одна из обособившихся колоний шумеров, возникла, вероятно, в середине — второй половине IV тысячелетия до н. э, наряду с колониями в долине Верхнего и Среднего Евфрата и в Юго-Западном Иране.
      - После произошедшего катаклизма, видимо, землетрясения, Аратта сильно пострадала. Жречество Ниппура не поддержало претензии Энмеркара на гегемонию и тот был вынужден отказаться от своих агрессивных планов, приняв участие в оказание гуманитарной помощи Аратте, что подчеркивает огромную роль города для шумерского мира как поставщика необходимых ресурсов. В дальнейшем, как известно, Урук в XXVIII—XXVII веках до н.э. в правление Лугальбанды и Гильгамеша объединил города-государства Южного Двуречья (I династия Урука). Поэма описывает начальный этап этой борьбы.
      - Вероятно, локализовать Аратту можно, исходя из пути гонца Энмеркара и исторических реалий. Она располагалась на территории современного Луристана и в указанный период была блокирована Эламом. Визит гонца в Аншан, существенно увеличивший время в пути, можно объяснить тем, что в время происходящих событий именно Аншан являлся столицей Элама до переноса ее в Сузы. Именно этим и вызван визит гонца Энмеркара в далекую эламскую столицу: более короткий путь проходил через территорию, подвластную Ниппуру. Можно предположить, что Энмеркар пытался также заручиться поддержкой эламитов в борьбе за гегемонию в Шумере.
      - Вряд ли Аратта является метрополией по отношению к шумерским городам. Сам факт того, что верховный жрец назначается в город из вне свидетельствует об обратном. Обычно так происходит именно с храмами, которые построены в колониях. Располагаясь в горах Загроса и выступая в роли перевалочного пункта для товаров из дальних регионов Азии (в частности, лазурита из афганского Бадахшана), в определенные моменты своей истории она испытывала шумерское и эламское влияние.
    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой
      Автор: Saygo
      Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой // Вопросы истории. - 2014. - № 2. - С. 17-41.
      Граф Александр Петрович Толстой, в 1856 - 1862 гг. обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода, известен, в первую очередь, как один из ближайших друзей Н. В. Гоголя. На страницах исторических исследований его имя появляется редко, не привлекая даже исследователей церковной истории синодального времени. И. К. Смолич, автор фундаментального труда по истории Русской Церкви имперского периода, отмечал, что об обер-прокуроре А. П. Толстом "историку сказать в сущности нечего"1. Работы современных авторов мало что добавляют к этой оценке2.
      Основные вехи жизни и деятельности Толстого известны неплохо. Биографические сведения о нем можно почерпнуть из некрологов, мемуаров и ряда справочных изданий3. Несколько статей посвятил графу известный исследователь жизни и творчества Гоголя В. В. Воропаев4. И все же служебная деятельность графа Толстого остается малоизученной.
      Служебная карьера Толстого во многом определялась его происхождением. Семья Толстых принадлежала к родовитому дворянству и обладала обширными родственными связями в среде российской аристократии. Отец, граф Петр Александрович, боевой генерал, был одним из выдающихся военных и дипломатических деятелей первой трети XIX века. Связи П. А. Толстого в придворных и правительственных кругах не могли не способствовать карьере его детей.
      Александр Петрович, появившийся на свет в 1801 г., был четвертым ребенком из девяти детей, рожденных в браке его отца с княжной М. А. Голицыной. Как и многие дети аристократических семей, А. П. Толстой воспитывался дома гувернерами. В 1817 г. он стал юнкером в лейб-гвардии артиллерийской бригаде.
      Военная служба мыслилась главной стезей деятельности детей П. А. Толстого. Старший брат Александра Алексей, начавший службу в 1812 г., в это время состоял адъютантом начальника штаба 1-ой армии И. И. Дибича, который в немалой степени способствовал его карьере5. Александр Толстой вскоре стал адъютантом того же Дибича. В 1824 г. Дибич был назначен начальником Главного штаба, а Толстого отправили в военную экспедицию на Каспийское и Аральское моря.
      Участие в походах, предполагавших борьбу с морскими разбойниками, дало возможность молодому графу проявить себя: в 1826 г. он получил свою первую награду - орден св. Владимира 4-ой степени с бантом 6.
      Говорили, что по характеру молодой граф не очень подходил для военной службы. По окончании походов Толстой в 1826 г. ушел из армии. Официальная причина увольнения - состояние здоровья7. Впрочем, возможно и иное объяснение: Толстого готовили к дипломатической деятельности на благо Отечества. Отправившись за границу на лечение, он приписался к русскому посольству в Париже в чине коллежского асессора.
      В 1826 - 1827 гг. резко обострились отношения между Османской империей и европейскими державами в связи с подъемом национально-освободительной борьбы в Греции. Россия находилась на пороге очередной войны с Турцией. Первое же поручение "начинающего дипломата" было весьма ответственным: 1 июня 1827 г. он был командирован в Константинополь и на Балканы с целью составления записок о военном и политическом положении в Турции, Сербии и Австрии. С учетом обстановки в регионе в этот период путешествие Толстого было настоящей разведкой. Секретный характер миссии подчеркивал тот факт, что отправившемуся с Толстым поручику Ливену было предписано "именоваться гражданским чином, доколе он там остается"8.
      Поездка Толстого была признана успешной: граф получил очередной чин, а с началом русско-турецкой войны 1828 - 1829 гг. возвратился на военную службу вновь в качестве адъютанта Дибича, командовавшего русскими войсками на Балканском театре военных действий. Участие в этой войне принесло Толстому немало наград: ордена св. Анны 3-й и 2-й степеней, золотую шпагу "За храбрость", пожалование во флигель-адъютанты9.
      По окончании войны Толстой все же расстался с военной службой, вернувшись в 1830 г. в ведомство иностранных дел в чине коллежского советника. Новому этапу в карьере Толстого могли способствовать как старые связи отца, бывшего в 1807 - 1808 гг. посланником в Париже, так и покровительство Дибича. Граф получил назначение на пост первого секретаря русской миссии в Греции.
      По условиям Адрианопольского мира 1829 г., греки получили возможность создать независимое государство. Император Николай I выступал в роли главного покровителя новой страны, и дипломатическая работа в Греции имела большое значение для укрепления позиций России в Восточном вопросе. По всей видимости, Толстой рассматривался в качестве эксперта по Балканам, почему и был назначен на столь ответственный пост. Возможно и сам граф, как и многие русские дворяне того времени, считал своим нравственным долгом оказать посильную помощь молодому греческому государству10.
      Служба по ведомству МИД продолжалась недолго. По официальным данным, уже в феврале 1831 г. Толстой был переведен с дипломатической службы в МВД чиновником особых поручений11. Причины перехода графа в имеющихся биографических описаниях освещены противоречиво и запутанно. В служебной карьере Толстого 1830 - 1831 гг. стали временем серьезных проблем.
      Прежде всего, первый секретарь миссии так и не добрался до места службы. Летом 1830 г. в Новороссийском крае началась очередная эпидемия чумы, в Севастополе вспыхнул бунт, черноморские порты находились на строгом карантине. Новоназначенный дипломат считал, что для него должны были сделать исключение и неоднократно обращался с соответствующими требованиями к находившемуся в это время в Севастополе генерал-губернатору М. С. Воронцову, угрожая пожаловаться непосредственно императору. Дело дошло до Петербурга, однако Воронцов, хотя и был серьезно обеспокоен требованиями Толстого, сумел обосновать свою позицию12. Толстой получил Высочайший выговор, да еще и оказался не в состоянии приступить к своим обязанностям, просидев в Севастополе до осени. Неудача на дипломатическом поприще заставила Толстого обратиться к отцу за помощью: "Десятый раз я прошу Вас, дорогой отец, - писал он из Севастополя в сентябре 1830 г., - подвигнуть небо и землю, чтобы меня забрать из этого несчастного места, где у меня сплошные неприятности всех видов"13.
      Сохранилось еще одно письмо к отцу, из которого следует, что в марте 1831 г. Толстой находился в армии, действовавшей против восставших поляков. Командующим в Польше был старый начальник Толстого генерал-фельдмаршал Дибич. Очевидно именно это обстоятельство определило появление графа в войсках, где он ожидал желательной вакансии14.
      Но в послужном списке Толстого его участие в Польской кампании никак не отражено. Нет сведений об этом и в биографиях графа. Похоже, Толстой так и не дождался назначения - в конце мая 1831 г. скоропостижно скончался Дибич, и новый этап в военной карьере графа окончился так и не начавшись.
      Только теперь Толстой мог реально оказаться на службе в МВД. С июня 1831 г. он руководил Хозяйственным департаментом. Граф успешно возглавлял деятельность департамента по созданию запасов продовольствия. В качестве чиновника центрального аппарата министерства он проявил себя как способный управленец и организатор, дослужился до генеральского чина и был определен на ответственную руководящую должность. В 1834 г. он был произведен в действительные статские советники и назначен Тверским губернатором15.
      Следует учитывать, что деятельность начальника Тверской губернии находилась в поле зрения императора, проезжавшего Тверь на пути из Петербурга в Москву. В 1835 г. Толстой был награжден орденом св. Станислава 1-ой степени, в 1837 г. - св. Анны 1-ой степени, кроме того, в 1835, 1836 и 1837 гг. он удостаивался официальной благодарности императора Николая I. Две орденские ленты за два года и ежегодное выражение монаршего благоволения свидетельствуют о высокой оценке административных способностей Толстого.
      Важным событием его жизни во время пребывания в Твери стало знакомство с выдающимся священником о. Матфеем Константиновским. Проповеднический талант и активная деятельность о. Матфея привлекли внимание губернатора. Отец Матфей, уже известный как ревностный пастырь, в 1836 г. был переведен из сельского прихода в уездный г. Ржев, население которого в значительной мере состояло из старообрядцев. Это назначение входило в число мероприятий по борьбе со старообрядческим расколом, предпринятых совместно губернатором и местным архиепископом Григорием (Постниковым).
      Встреча с отцом Матфеем сыграла особую роль в формировании тех особенностей мировоззрения графа, которые впоследствии стали определять весь образ его жизни и деятельности: "в лице о. Матвея ему [А. П. Толстому] впервые представился никогда до знакомства с ним не виданный им образец такой именно веры, которая выражается не в одних только благочестивых размышлениях, но во всем составе жизни"16.
      Общение между ними привело к установлению дружеских отношений, сохранявшихся до кончины о. Матфея. С этого времени Толстой стал удивлять современников редкими для лиц его круга глубокой укорененностью в православном вероучении и строгим следованием церковным правилам.
      Будучи тверским губернатором, граф, уже не очень молодой человек, принял решение вступить в брак. В 1837 г. он женился на княжне Анне Григорьевне Грузинской. Невеста была на три года старше жениха. Супруги приходились друг другу дальними родственниками: оба были праправнуками грузинского царя Вахтанга VI. Их родители владели крестьянами одного и того же богатого торгового села Лыскова Нижегородской губернии, жители которого снабжали знаменитую Макарьевскую ярмарку съестными припасами. Родовое имение, наследуемое невестой, приносило до 60 тыс. руб. годового дохода. Воспитанная без матери, которой она лишилась в детстве, Анна Григорьевна всегда чуждалась общества, вела уединенную жизнь, отличалась искренним благочестием и высокой нравственностью. Только настойчивость отца, князя Г. А. Грузинского, заставила ее оставить мысль о монашестве и связать себя семейными узами17. Однако по инициативе жены, новобрачные отказались от интимного общения18. Тем не менее, семейная жизнь Толстого протекала в любви, верности, мире и согласии до самого конца.
      Женитьба совпала с новым важным назначением Толстого. В декабре 1837 г. он занял пост Одесского военного губернатора, для чего опять был переведен на военную службу в чине генерал-майора. Толстому вменялись и обязанности градоначальника.
      Хотя по должности он попадал в зависимость от генерал-губернатора Воронцова, отношения с которым ранее складывались неблагоприятно, начало деятельности графа в Одессе казалось, на первый взгляд, успешным. Бывший начальник Толстого министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде в письме к Воронцову охарактеризовал его как искреннего, честного человека и добросовестного администратора. Нессельроде утверждал, что Толстой окажется более подходящим сотрудником для Воронцова, чем прежний градоначальник Одессы19. Действительно, спустя три месяца, Воронцов в письме к графу Блудову положительно оценивал работу Толстого, особенно отмечая открытие столь необходимой в условиях частых эпидемий городской аптеки20. Свое благоприятное впечатление о Толстом Воронцов сообщал и его отцу - Петру Александровичу21.
      Однако деятельность Толстого на посту губернатора завершилась скандально. Граф столкнулся с колоссальным количеством беспорядков и злоупотреблений в управлении городом и портом. Систему управления в Одессе даже приверженцы Воронцова оценивали как "какое-то необыкновенное... явление в нравственном мире"22. Новый градоначальник решительно приступил к исправлению замеченных недостатков. Назначались новые чиновники, отдавались необходимые распоряжения, в качестве экспертов привлекались осведомленные горожане. Толстому удалось добиться некоторых результатов, в частности, на две трети уменьшились недоимки по сбору податей23.
      Но для качественных изменений одесский губернатор нуждался в активном содействии начальства. Толстой неоднократно обращался за содействием к генерал-губернатору Новороссии, но получал лишь напоминание о своих обязанностях. Так, например, безуспешными оказались попытки устроить в одесском порту дополнительную землечерпательную машину, переписка о которой с генерал-губернатором началась еще за год до назначения Толстого. При прежнем градоначальнике часть территории порта была передана в ведение органов таможни, не следивших за соблюдением санитарных норм. Добиться от генерал-губернатора реорганизации системы управления одесским портом не удалось. "К содержанию Одесского порта в чистоте и исправности, - сообщалось в ответе на его настойчивую просьбу о проведении необходимых мероприятий, - предоставлены местному начальству все способы... законы, строго требующие содержания гавани в чистоте и исправности указывают ясно и меры к тому"24.
      Практически невозможным для Толстого оказалось наказать виновных. Граф писал: "...я недоумеваю положить мнение относительно должных по закону взысканий и меры ответственности как по количеству лиц, оказывающихся виновными так и потому, что некоторые отступления разрешены моим предшественником, обсуживать действий которого я не вправе" 25.
      Служебная деятельность в таких условиях противоречила нравственным принципам Толстого. Он открыто заявлял: "В Одессе так много злоупотреблений, что человек с совестью не может там служить"26.
      Отчаявшись навести порядок, граф сделал достаточно нестандартный шаг. Испросив отпуск, он подготовил подробный рапорт с изложением всех зафиксированных им злоупотреблений и представил этот документ исправляющему должность генерал-губернатора П. И. Федорову (Воронцов находился в Англии) в день своего отъезда из Одессы, 7 января 1839 года27. Создавалось впечатление, что Толстой выехал в отпуск только для того, чтобы добиваться рассмотрения вопроса о ситуации в управлении Одессой на самом высоком уровне.
      Поступок Толстого всерьез обеспокоил сотрудников генерал-губернатора: действия одесского градоначальника были расценены как начало серьезной интриги, направленной на дискредитацию Воронцова. В срочном порядке были предприняты защитные меры: министру внутренних дел отправили донесение о рапорте Толстого и о мерах, предпринимаемых в Одессе по устранению указанных в рапорте нарушений, известили Воронцова, в Петербург немедленно выехал правитель генерал-губернаторской канцелярии С. В. Сафонов28.
      Сафонов стал действовать через поддерживавшего Воронцова начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа, который доложил императору, что Толстой совершил странный поступок, назвав его рапорт доносом "на все почти присутственные места в Одессе". При этом Бенкендорф выставил виноватым самого Толстого, заявив, что о замеченных недостатках следовало сообщить в самом начале своей деятельности: в этом случае Толстой своевременно получил бы поддержку Воронцова и смог бы сам прекратить злоупотребления. "Государь выслушав, сказал: А понимаю! Впрочем это легко устроить. Он же у меня тотчас и возвратится в Одессу доказать то, что написал и прекратит злоупотребления"29.
      Между тем, Толстой не спешил в столицу, остановившись в Москве. Он и не подозревал, что в Петербурге его ожидают крупные неприятности. Свой рапорт Федорову, представленный столь необычным образом в день отъезда в отпуск, Толстой рассматривал как очередную попытку если не изменить ситуацию, то, во всяком случае, очистить совесть. По данному рапорту могли бы быть приняты соответствующие меры генерал-губернатором. В противном случае у Толстого оставалась возможность личного обращения к императору. При любом исходе Толстой мог считать себя до конца исполнившим и служебный и нравственный долг.
      Только в начале февраля он появился в Петербурге, где сразу же получил резкий выговор от Бенкендорфа. Но самое неприятное - графу было отказано в приеме у императора 30. Стремясь донести свою позицию до монарха, он представил всеподданнейший годовой отчет о ситуации в Одессе, в котором серьезно критиковал положение дел и предлагал ряд мер по улучшению системы управления городом и портом.
      Внимательно ознакомившись с отчетом, Николай I передал документ в Комитет министров с указанием, "чтоб на сие донесение и на мнения в нем обращено было особое внимание"31. По некоторым свидетельствам даже в домашнем кругу император проявил озабоченность обозначенными Толстым проблемами, заметив мимоходом: "плохо в Одессе, пишут, будто, благодаря Воронцову там все развратилось"32.
      В Комитете министров предложения Толстого были рассмотрены подробно и обстоятельно, наиболее существенные из них были переданы для дальнейшей разработки в соответствующие министерства. И все это не изменило позиции императора по отношению к самому Толстому. Заключение монарха мало отличалось от его мнения, высказанного Бенкендорфу: "так как часть сих неустройств может быть немедленно приведено в порядок самим военным губернатором, то велеть ему ехать к месту и неотлагательно к сему приступить"33.
      Глубоко убежденный в невозможности устранить указанные им недостатки в рамках полномочий Одесского губернатора, Толстой попытался уйти в отставку. В Петербурге в это время находился и его отец, граф Петр Александрович. Используя все свое влияние и связи, старый генерал добился для сына приема у царя. Но это не повлияло на принятое решение. "Государь потребовал графа Т[олстого], сделал ему говорят сильный выговор и приказал немедленно ехать в Одессу. Все старания его и просьбы о дозволении оставить место остались тщетны, и он, наконец отправился отселе", - сообщал Сафонов Воронцову34.
      По всей видимости, Николай I был убежден в том, что действия Толстого были инспирированы рядом проживавших в Одессе лиц с сомнительной репутацией. Прежде всего, называли небезызвестного М. Л. Магницкого. Магницкий действительно входил в ближний круг общения одесского военного губернатора, в котором часто критиковали Воронцова. Между тем, Магницкий еще с 1826 г. находился в немилости у Николая I за интригу против князя Голицына. Уже одно имя Магницкого, употребленное в связи с рапортом Толстого, предопределило отношение Государя к одесскому делу. В итоге Магницкий был выслан из Одессы, а Толстому пришлось расстаться с мыслью о тихой отставке.
      По возвращении в Одессу Толстому предстояло подключиться к уже начавшейся работе по устранению изложенных в его отчете недостатков. Но, конечно, ни о каком конструктивном сотрудничестве с администрацией Воронцова не могло быть и речи.
      Дело о настроениях в управлении Одессой продолжалось до ноября 1840 года. Еще не раз рассматривались в Петербурге донесения и П. И. Федорова и вернувшегося из Англии Воронцова. Выявленные Толстым злоупотребления были подтверждены и засвидетельствованы официально, но ему не удалось оправдаться в глазах императора. В то же время даже близкий к Воронцову Нессельроде не изменил своего мнения о Толстом, считая его вполне приличным человеком, ставшим, к сожалению, игрушкой в руках недоброжелателей Воронцова35. В памяти Одесского общества Толстой также остался добрым и благородным человеком. Да и в Петербурге не все разделяли точку зрения императора. Часть членов Комитета министров оказалась на стороне Толстого, так серьезно противодействуя Воронцову, что тому пришлось лично выезжать в Петербург36.
      Осенью 1839 г. отправившись в ежегодный отпуск, Толстой испрашивает продления его на год, мотивируя это необходимостью отъезда за границу для лечения жены. Во время отпуска Толстому удалось добиться желанной отставки. Его карьера прервалась на долгие пятнадцать лет.
      Материальное положение позволяло Александру Петровичу жить по собственному усмотрению. О частной жизни Толстого сохранились достаточно интересные сведения. В воспоминаниях его сотрудника по синодальному ведомству Т. П. Филиппова содержится исчерпывающая характеристика личных качеств графа, его интересов, бытового уклада в доме Толстых в Москве. Именно мемуары Филиппова стали основой для всех последующих биографических описаний его личности37. Биографы выделяли добропорядочность, благочестие, глубокую набожность графа и его супруги. Стремление к духовному совершенствованию лежало в основе жизненного уклада Толстых. Изучение Священного Писания и произведений отцов Церкви, строгое соблюдение церковных предписаний, посещение богослужений, широкая благотворительность были их повседневными занятиями. Домовая церковь Толстых была известна благолепным богослужением. Для людей своего круга граф Александр Петрович выглядел очень строгим аскетом.
      Современники не считали такой образ жизни графа причудой отставленного отдел богатого барина. Характеризуя благочестие Толстого, Н. П. Гиляров-Платонов писал: "... он принадлежит к разряду тех людей, которых я не умею иначе характеризовать, как назвав их оптинскими христианами. Это люди, глубоко уважающие духовную жизнь, желающие видеть в духовенстве руководителей к духовной высоте жизни, жаждущие, чтобы православное христианство в России было осуществлением того, что читаем в Исааке Сирине, Варсонофии и проч. И он сам в своей жизни именно таков"38.
      Впрочем, круг интересов Толстого не ограничивался исключительно религиозными вопросами. Он был в курсе литературных новинок и журнальных публикаций, поддерживал знакомство с известными литераторами и общественными деятелями. Толстой много путешествовал по Европе, проводя время на популярных курортах, подолгу живет в Париже.
      Во время пребывания за границей граф и графиня Толстые встретились с Н. В. Гоголем. Между ними завязалась переписка, устанавились близкие дружеские отношения. После окончательного возвращения в Россию в 1848 г. Толстые купили дом в Москве на Никитском бульваре куда переехал и Гоголь. До самой смерти Гоголь находился на полном содержании графа: ему были предоставлены комнаты в нижнем этаже, питание и прислуга. "Здесь за Гоголем ухаживали как за ребенком, - писал современник, - предоставив ему полную свободу во всем. Он не заботился ровно ни о чем. Обед, завтрак, чай, ужин подавались там где он прикажет. Белье его мылось и укладывалось в комоды... Тишина в доме была необыкновенная"39.
      Интересно, что такая забота Толстого о великом писателе не была вызвана преклонением графа перед талантом Гоголя. Есть основание полагать, что он не является поклонником творчества писателя40. Дружбе Толстого и Гоголя могли способствовать разные обстоятельства. Гоголь, в творчестве которого так ярко проявилось беспокойство о судьбах Родины, увидел в Толстом именно тот тип деятеля, который и был необходим России. "Человек, потому замечательный, - писал Гоголь Н. М. Языкову о Толстом, - что принадлежит к слишком немногому числу тех людей, которые способны сделать много у нас добра при нынешних именно обстоятельствах России... Он много видел... умел видеть ошибки другого и даже свои собственные, и теперь стал на такую точку, что может, не распекая и не разгоняя людей, сделать существенное добро" 41. Толстой, в свою очередь, не понаслышке знал о тех бедах Руси, которые обличал в своих произведениях классик русской литературы: воспоминаний о службе в Одессе хватило бы не на одного "Ревизора". Гоголь и Толстой одинаково видели проблемы российской жизни.
      Поводом для сближения также мог стать обоюдный интерес к религиозной жизни. Ко времени знакомства с Толстым Гоголь уже вступил на путь духовных исканий. Во время своего пребывания в Европе Гоголь переживал определенное увлечение эстетикой католицизма. В завязавшейся переписке с Толстым одним из главных сюжетов стали вопросы о молитве, религиозном чтении, практике постов. Именно Толстой познакомил Гоголя с о. Матфеем Константиновским, который, как известно, сыграл значительную роль в жизни писателя.
      Сближение Толстого с Гоголем на религиозной почве по-разному оценивалось современниками и потомками. Общепризнано, что религиозно-мистические переживания играли важную роль в творчестве Гоголя. Традиционно именно с ними связывают творческий кризис, предшествовавший кончине писателя. "Не погиб ли в Гоголе художник в борьбе с мистиком-христианином", - задавался вопросом писатель-славянофил С. Т. Аксаков. По поводу смерти Гоголя Аксаков писал: "Гоголь умер... страшные слова! Умереть то ему нельзя, потому что он вышел в жизнь нашу; но вот беда: он сжег все "Мертвые души". Вероятно ханжи, гр. Толстой, попы и монахи подвигнули его на это. Нельзя служить двум владыкам; нельзя исповедовать двух религий: христианства и художества"42. Точка зрения Аксакова, ставшая хрестоматийной в советской литературе, не поддерживается современными исследователями жизни и творчества Гоголя. Установлено, что большинство религиозно настроенных людей, окружавших Гоголя, с вниманием относились к творческим исканиям великого писателя43.
      Причиной душевного кризиса, постигшего Гоголя накануне его кончины, обычно называют его чрезмерный аскетизм. Не последняя роль в обострение психического состояния писателя отводилась графу Толстому. "Я приписывал и теперь приписываю, - утверждал Аксаков, - нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых. Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению"44.
      Конечно, двери дома Толстых, где хозяйствовала приверженица традиционных форм православного благочестия Анна Григорьевна, были открыты для представителей московского духовенства. Несомненно, здесь могли найти приют и разного рода странники, богомольцы, монашествующие. Среди них можно было встретить и маргинальные проявления религиозности, впечатлявшие писателя с его тонкой душевной организацией. "У него (Толстого. - Ю. Б., А. Ф.) в доме, - писал Филиппов, - можно было встретить людей весьма разнообразных, тут были и богомолки, юродивые и т. д. часто эти лица не заслуживали никакого уважения"45.
      Но Аксаков в принципе не мог увидеть в укладе жизни и Гоголя и Толстого ничего позитивного, ибо воспринимал этот уклад сквозь призму своих славянофильских представлений о христианской жизни, расходившихся, к примеру, со взглядами знаменитых старцев Оптиной пустыни и близких к ним представителей интеллектуальной элиты России. То, что для Аксакова выглядело как мракобесие и ханжество, для оптинских старцев было проявлением благочестия и духовным подвигом. Так в письме к сыну Аксакова один из виднейших идеологов славянофильства А. С. Хомяков писал, что, по его мнению, "труд для пользы других... есть молитва... высшая, чем лепетание славянских слов в уголке пред Суздальской доскою". Старец Амвросий (Гренков) прокомментировал это так: "Тут, во-первых, смешение понятий. Труд для пользы других хотя и необходим, но не есть молитва и не заменяет молитвы. Во-вторых, смешанное свое понятие Хомяков изложил в кощунственных, не приличных верующему православному Христианину"46.
      Аксаковская оценка роли Толстого в жизни Гоголя противоречит целому ряду фактов: именно Толстой незадолго до смерти Гоголя настоятельно упрашивал писателя следовать указаниям врачей и отказаться от чрезмерного поста. Супруги Толстые даже сами прервали великопостное говение, что для людей, строго придерживавшихся церковных установлений, было существенным поступком. Кроме того, Толстой обратился к глубоко уважаемому Гоголем митрополиту Московскому Филарету с просьбой повлиять на автора "Мертвых душ" архипастырским авторитетом47.
      Правильнее было бы поставить вопрос о влиянии Гоголя на Толстого. Еще в заграничной переписке Гоголь выступал в роли духовного наставника, определяя Толстому круг чтения, регламентируя меру воздержания, настаивая на строгом исполнении всех предписаний. "Все же, что ни говорил я относительно Великого поста и предстоящих вам подвигов говения и пощения, - писал Гоголь в марте 1845 г. Толстому из Франкфурта, - выполните с буквальной точностью, как бы она не казалась вам ненужною или не идущую к делу... Помещайте в ваших письмах статьи, результаты разговоров, слушаний, чтений и наконец результаты душевные ваши"48. Гоголь вообще любил выступать в роли учителя.
      Толстой внимательно относился к наставлениям писателя, выполняя их старательно, хотя и без особого успеха. "Говение, между прочим, никому из нас не удается без Вашего посредства никто не умеет к священному подступиться... В порядочные минуты я с женой или один читаю. Духовное еще не очень, увы, совсем даже не действует на меня" - писал в ответном послании Гоголю граф49.
      Однако степень и продолжительность влияния Гоголя на Толстого не следует преувеличивать. Уже в 1847 г. Гоголь отказывался признать себя учителем Толстого. Когда у о. Матфея Константиновского возникли подозрения о воздействии Гоголя на духовную жизнь графа, писатель сообщал: "Может быть вы опасаетесь какого-нибудь влияния с моей стороны на Александра Петровича (опасение очень естественное для вас, так его любящего!), а потому долгом считаю известить вас, что он теперь не со мной. Я давно уже не видал его"50. Действительно, со временем содержание и тон переписки Гоголя и Толстого меняется: вопросы аскетической практики в них постепенно пропадают.
      Напротив, тема судеб России не сходит со страниц их писем. Что Гоголь действительно считал необходимым и в чем искренне был убежден, так это в необходимости возвращения Толстого на государственную службу. "Я старался подвигнуть его на деятельность, - писал он в том же ответе о. Матфею, - и на взятие должности внутри России, мысля, что должность, взятая в смысле поприща для подвигов христианских, может дать пищу душе его. К этому побуждала меня и любовь к родине, которая страждет много оттого, что слишком мало в ней таких должностных людей, которые заключали бы в себе все качества и способности Александра Петровича"51. По завету ли Гоголя или нет, но с началом царствования Александра II Толстой возвратился к государственной деятельности.
      В мае 1855 г. он оказался во главе Нижегородского ополчения, сформированного в связи с тяжелым положением страны и армии во время Крымской войны. После падения Севастополя ополчение было присоединено к резервным частям армии, необходимость в Толстом отпала, но граф был оставлен на службе. Вскоре административные способности Толстого оказались востребованы в полной мере - в 1856 г. он был назначен на пост обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода.
      Эта должность считалась вакантной со времени смерти в 1855 г. занимавшего ее два десятка лет графа Н. А. Протасова. Исправляющим должность обер-прокурора был определен директор Духовно-учебного управления А. И. Карасевский, неоднократно замещавший часто болевшего в последние годы Протасова. Однако до своей кончины в 1856 г. Карасевский так и не стал полноправным руководителем ведомства.
      За долгие годы пребывания Протасова на посту обер-прокурора в церковной среде накопилось серьезное недовольство методами его деятельности. "Знаменитый в летописях синодального управления граф Протасов был, как известно, самым полным выразителем обер-прокурорского преобладания в делах Синода, и в 1856 г. молва о нем еще гремела и разносила во все концы России вести о разных характеристических проявлениях его самовластия", - вспоминал в свое время государственный контролер Т. И. Филиппов52. Воцарение Александра II порождало надежды на перемены, в том числе и в церковных делах. Император, по видимому, сочувствовал подобным настроениям. Митрополиту Московскому Филарету (Дроздову) новый монарх прямо сказал, что "назначением графа Толстого в обер-прокуроры он желал услужить Церкви"53.
      Личность Толстого, его взгляды на устроение церковной жизни были известны. Митрополит Филарет называл его "человеком благочестивым и благонамеренным"54. Тот же Филиппов писал: "Назначение графа Александра Петровича обер-прокурором... при всей своей неожиданности никого не изумило, напротив, всем показалось совершенно естественным: так успел уже сложиться и отпечататься в общем представлении вполне соответствовавший этому назначению его нравственный образ"55.
      Толстой, конечно, был не единственным известным радетелем церковных интересов. Были и другие, как, например, известный духовный писатель А. Н. Муравьёв, служивший одно время в синодальном аппарате, но оставивший службу из-за разногласий с Протасовым. Эта кандидатура устраивала иерархов, но имевший не очень высокий чин Муравьёв не мог занять столь серьезную должность. "Андрей Николаевич, - писал митрополит Филарет, - по своим познаниям и по расположению духа мог бы нам быть полезен, если бы для нас был употреблен, но едва ли найдут сие удобным. Покойный граф [Протасов] пришел к нам полковником и нашел подчиненных не выше коллежского или много статского советника. Теперь тут есть тайные советники, а Андрей Николаевич только статский советник"56.
      Помимо соответствующего чина Толстой обладал опытом административной работы и, что немаловажно, связями в придворных кругах. Искренне интересовалась вопросами церковной жизни Императрица Мария Александровна, отличавшаяся глубоким благочестием. Большим доверием императрицы пользовалась А. Н. Мальцева, родной брат которой, князь С. Н. Урусов, приходился свояком младшему брату А. П. Толстого - Егору Петровичу.
      В дружеских отношениях с царской четой состояла известная Т. Б. Потемкина. Пережив духовный переворот в молодости, Татьяна Борисовна в петербургском обществе имела репутацию человека, углубленного в духовную жизнь. Ее дом был приютом для разного рода "странников" и "убогих", устраивались приемы для духовенства. Потемкина, из-за ее влияния при дворе, считалась устроительницей церковных дел, зачастую весьма важных. С Толстым ее связывало достаточно близкое родство: Потемкина и супруга графа были двоюродными сестрами.
      Для самого Толстого возвращение на государственную службу было, по всей видимости, вызвано не только и даже не столько карьерными соображениями. Конечно, новое царствование открывало опытному чиновнику определенные перспективы, но Толстой, похоже, руководствовался еще и желанием реализовать свои замыслы в области устройства церковно-государственных отношений. Во всяком случае, в церковно-общественных кругах с именем нового обер-прокурора связывались ожидания значительных перемен. Н. П. Гиляров-Платонов писал А. В. Горскому в октябре 1856 г.: "Если графу А[лександру] П[етрови]чу будет совершенная свобода в действиях, если не приведет его в уныние личный состав нашего высшего духовенства... положению духовенства и духовного просвещения в России, мне кажется, придется вступить в новую эру, принять характер, какого не имели они со времен патриарха Филарета..."57.
      Официальное назначение Толстого состоялось 20 сентября 1856 г., а вступил он в должность 31 октября58. К церковному управлению граф приступил, оставшись военным: в декабре 1856 г. Толстой был произведен в генерал-лейтенанты.
      Насущной задачей нового обер-прокурора стало оздоровление работы аппарата синодальных подразделений. Синодальное чиновничество пользовалось дурной репутацией. "Страшный хаос", "неспособность", "взяточничество" - вот эпитеты, употреблявшиеся современниками для характеристики делопроизводства в ведомстве59. Дела из канцелярии не поступали на рассмотрение Синода и не исполнялись чуть не десятками лет60. Исправить ситуацию было весьма сложно, поскольку бороться предстояло не с отдельными недостатками, а с прочно укоренившейся порочной системой, охватывавшей весь синодальный аппарат вплоть до высших чиновников. Начальник III отделения князь В. А. Долгоруков, характеризуя состояние "главного духовного управления", пессимистично заключал: "... повсюду он [обер-прокурор] будет встречать тайное противодействие со стороны ближайших своих сотрудников - директоров департаментов и канцелярий. Находясь с давних пор в ведомстве они, несомненно, будут всеми средствами поддерживать прежнюю ими же принятую систему"61.
      Не сразу удалось новому обер-прокурору приступить к необходимым кадровым перестановкам. Усилия Толстого более года были направлены на замещение целого ряда должностей, как писал один из крупных синодальных чиновников того времени, "людьми, лично ему известными своими служебными и нравственными качествами"62. Со временем ему удалось произвести значительные перемены и сформировать собственную команду сотрудников.
      Вторым лицом в ведомственной иерархии после обер-прокурора считался директор Духовно-учебного управления. Занимавший этот пост тайный советник К. С. Сербинович обладал большим опытом работы в синодальных структурах, но может быть именно поэтому и не подходил новому руководителю в качестве ближайшего помощника. Толстой инициировал перевод Сербиновича в комиссию по принятию прошений на Высочайшее имя. Несмотря на отсутствие свободной вакансии, обер-прокурор добился назначения Сербиновича в комиссию сверх штата с сохранением прежнего жалования. Правда, для этого пришлось задействовать собственные средства Синода. Жалование новому члену комиссии прошений стали выплачивать из капитала Духовно-учебных заведений и капитала синодальных типографий63.
      На время отсутствия Толстого его обязанности должны были возлагаться на директора духовно-учебного управления. Для графа было весьма важно иметь на этом посту доверенного человека, поскольку значительное время обер-прокурору приходилось проводить в Москве. Жена Толстого графиня Анна Григорьевна не стала переезжать в Петербург, дом Толстых продолжал оставаться в древней столице.
      На место Сербиновича был назначен князь Урусов, входивший в круг родственников Толстого. Обер-прокурор был настолько заинтересован в назначении Урусова, служившего до этого в одном из московских департаментов Сената, что исходатайствовал для него досрочное производство в чин действительного статского советника, необходимый для директорской должности. Урусов стал для Толстого не просто первым из подчиненных, но настоящим соработником, товарищем, своеобразным alter ego обер-прокурора.
      Толстой мог спокойно уезжать в Москву, Урусов замещал его по несколько месяцев в году. Современники даже говорили о "летнем и зимнем" обер-прокурорах и при этом находили существенные различия в их политике. Но по синодальным делам прослеживается единство деятельности Толстого и Урусова при не только формальном но и реальном первенстве и контроле обер-прокурора. Урусов постоянно держал Толстого в курсе дел и испрашивал указаний в сомнительных случаях. За время службы под руководством Толстого Урусов приобрел репутацию специалиста по церковным делам и даже рассматривался в качестве преемника графа, но впоследствии покинул синодальную службу и возглавил II Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии.
      Труды по упорядочению синодального делопроизводства были возложены на действительного статского советника П. И. Саломона, приглашенного Толстым с должности директора канцелярии Государственного контроля. Интересно, что Саломон первоначально был просто причислен к канцелярии обер-прокурора сверх штата. Для ознакомления со спецификой работы церковных структур новый чиновник был отправлен в длительную командировку по епархиям. По возвращении Саломон был назначен управляющим канцелярии Святейшего Синода, сменив тайного советника Я. А. Позняка, ставшего сенатором.
      На этом посту Саломон провел комплекс серьезных мероприятий, направленных на искоренение злоупотреблений и оптимизацию канцелярской работы. Началась настоящая чистка личного состава синодальных подразделений, вводились новые штаты, перераспределялись обязанности служащих, менялись формы делопроизводства. Новый управляющий не только контролировал работу подчиненных, но и лично выполнял ряд их обязанностей. "Я посвящаю все время службе, исправляю то, что подается мне в неудовлетворительном виде, а некоторые дела обрабатываю сам", - отчитывался Саломон перед своим начальником64. Не все намерения управляющего синодальной канцелярией были реализованы, но его деятельность заслужила одобрение не только обер-прокурора, но и иерархии. После ухода в 1864 г. из Синода Саломон, как и его предшественник, стал сенатором.
      Нашлись подходящие кандидатуры и среди прежних сотрудников синодального аппарата. Среди них - назначенный в 1858 г. юристконсультом И. И. Полнер, работавший в Синоде с 1854 г., А. Ф. Тюрин, при Толстом ставший прокурором Грузино - Имеретинской синодальной конторы, а затем директором канцелярии обер-прокурора. Графу удавалось подбирать действительно способных людей. Эти выдвиженцы Толстого в свое время пополнили Сенат.
      Некоторые ближайшие помощники обер-прокурора практически не имели опыта административной работы. Так, чиновником по особым поручениям был назначен упоминавшийся Филиппов, служебная карьера которого ограничивалась должностями учителя словесности и секретаря Басманного отделения дамского попечительства о бедных в Москве. Филиппов, уроженец Ржева, познакомился с Толстым в начале 1852 г. в Москве. В доме Толстых в это время находился о. Матфей Константиновский, приехавший к Гоголю. Филиппов счел необходимым навестить отца Матфея, которого близко знал по родному городу, и сдружился с графом. "Пленник моей набожности, - писал Филиппов о Толстом, - даже не садился без меня обедать"65. За годы знакомства укрепилась схожесть в их умонастроениях, стремлении к благочестивой жизни. При назначении Толстого обер-прокурором Филиппов выразил готовность служить под его началом, единомышленник стал ценным сотрудником, верно и добросовестно выполнявшим свои обязанности. Служба в Синоде открыла Филиппову путь к высшим государственным должностям - вершиной его карьеры стал пост Государственного контролера.
      Еще одним соратником Толстого можно назвать К. Зедергольма. Как и Филиппов Зедергольм был давним знакомым Толстого и его единомышленником. Назначение Толстого обер-прокурором побудило Зедергольма поступить на государственную службу. Как и Филиппов, он стал верным помощником Толстого, со временем получив ту же должность чиновника по особым поручениям, но в отличие от будущего Государственного контролера сразу после отставки Толстого принял монашество в Оптиной пустыни.
      Оптинские старцы вообще играли достаточно заметную роль в жизни и деятельности Толстого и некоторых его приближенных. Возможно, интерес графа к Оптиной пустыни был обусловлен его дружбой с Гоголем, который высоко ценил духовный опыт и наставления старца иеросхимонаха Макария (Иванова). Отец Макарий также был наслышан о благочестии Толстого и с радостью узнал о его назначении. В постоянной переписке со старцем Макарием состоял К. К. Зедергольм, который не только сообщал в Оптину о своих служебных делах, но и по поручению Толстого просил разъяснения некоторых богословских вопросов66. Время от времени посещал Оптину пустынь Филиппов, также прибегавший к советам старца Макария67.
      Соломон, получив назначение в Синод, тоже посетил Оптину пустынь в поисках наставлений по личным и служебным делам, вероятно по совету Толстого и Зедергольма. Тесная связь между синодальными чиновниками и Оптиной пустынью не была секретом для современников, говорили даже о регулярных телеграфных обращениях обер-прокурора в обитель. Таким образом, Гиляров-Платонов имел достаточные основания отнести Толстого к "оптинским христианам" не только по духу, но и фактически.
      Укорененность Толстого в церковной жизни не могла не отразиться на характере взаимоотношений Синода и обер-прокурора. Соотношение полномочий иерархии и представителя правительства было одной из ключевых проблем церковно-государственных отношений синодального периода. Филиппов характеризовал позицию Толстого в этом вопросе так: "главным его побуждением принять на себя звание обер-прокурора была именно мысль и надежда ввести это звание в свойственные ему пределы и установить между ним и между собственно церковною властию те естественные отношения, которые указываются для них самым характером призвания иерархии и наблюдающего за их действиями, с государственной точки зрения лица"68.
      Однако такое убеждение Толстого не исключало возможности лоббирования обер-прокурором собственных соображений по тем или иным церковными вопросам. Готовность Толстого отстаивать свое мнение проявилась с первых дней его вступления в должность в деле о переводе Священного писания на русский язык.
      Очередной этап в длительной истории русского перевода Библии, начавшейся еще в царствование Александра I, наступил как раз в 1856 г., когда сессия Синода проводилась в Москве в связи с коронационными торжествами. На последнем заседании было принято решение о возобновлении работ по переводу, проект соответствующего синодального определения было поручено составить митрополиту Московскому Филарету (Дроздову). Подготовленный проект 14 сентября был отправлен в Синод для утверждения, а только что назначенный обер-прокурором Толстой получил копию документа при личной встречи с митрополитом в Москве.
      Граф Толстой не относился к числу убежденных сторонников перевода. Он считал необходимым учитывать при переводе Священного Писания позицию греческой Церви. По мнению обер-прокурора, без предварительного согласования с греками невозможно будет использовать для создания русской Библии еврейский текст книг Ветхого Завета, поскольку "греческая православная церковь признает еврейский текст поврежденным". Граф всерьез опасался, что русская Библия на православном Востоке может быть объявлена еретической.
      Отстаивая свою позицию, Толстой добился возобновления обсуждения вопроса о переводе. Ему было известно, что митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), не участвовавший в последних заседаниях Синода, являлся приверженцем славянского текста. Толстой сообщил, что обратится к киевскому владыке с предложением изложить его соображения официально.
      Присланую ему записку митрополита Киевского обер-прокурор внес не в Синод, как того следовало ожидать, а представил императору с предложением вновь рассмотреть все аргументы за и против перевода. Недовольному таким нарушением порядка делопроизводства святителю Филарету (Дроздову) Толстой писал, что "не почитал себя вправе излагать собственное суждение", но полагал своей обязанностью заботиться о том, "чтоб никакое соображение, не оставалось в неизвестности пред Святейшим Синодом"69.
      Обсуждение целесообразности русского текста Священного Писания затянулось еще на год. Синодальное определение о начале работ по переводу священного Писания состаялось 24 января 1858 года. Однако соответствующий протокол был оформлен только 20 марта. Почти два месяца обер-прокурор пытался убедить Синод в необходимости обратиться к греческой Церкви. По поручению Толстого была подготовлена особая записка со всеми возможными аргументами. Зедергольм писал в Оптину пустынь: "если Синод на сии окончательные доводы не согласится, граф прибегнет, поневоле к последнему средству: обратится с этим к государю, и объявит Синоду высочайшее повеление сделать запрос об этом переводе, в Грецию"70. Но на эту меру обер-прокурор все же не пошел и представил синодальное решение императору. 5 мая 1858 г. Александр II утвердил определение Синода.
      Стремление к более тесному единению греческой и русской Церквей, выступившее главным побудительным мотивом действий Толстого в решении вопроса о переводе Библии, можно связать с его увлеченностью особенностями церковной жизни греческого православного мира. Интерес Толстого к православию на территории Османской империи был известен задолго до его вступления в должность. Возможно, его истоки следует искать в путешествиях Толстого в Константинополь и на Балканы в 1827 году.
      Жизнь в Одессе, где находилась значительная греческая диаспора, вероятно способствовала формированию у графа пристрастия к традициям восточных церквей. Проживая в Москве в годы своей отставки, Толстой показал себя любителем греческого богослужения, сам бегло говорил и читал по-гречески. По словам святителя Филарета "граф Александр Петрович Толстой обнаруживал необыкновенно высокое мнение о греческой Церкви"71.
      Вступив на пост обер-прокурора, Толстой почти сразу же обозначил проблему отношений с Восточными церквями в качестве одной из самых важных. Во всеподданнейшем отчете за первый год своей руководящей деятельности он писал: "Ревнуя о благе вселенской Православной Церкви, которой мы составляем отрасль, Святейший Синод выше всего ставит единение, в духе веры и любви, с материю церкви нашей, великою Церковью Константинопольскою и прочими Восточными Церквами, да ничто не нарушит сего взаимного священного союза"72. По некоторым сведениям этот пассаж был написан лично Толстым73.
      К середине XIX в. общение между русской иерархией и восточными патриархами осуществлялось только при посредстве и под контролем Министерства иностранных дел, и Синод вынужден был даже при решении протокольных вопросов учитывать внешнеполитический курс правительства. Так в 1853 г. известительное послание об избрании на Константинопольскую кафедру нового предстоятеля осталось без положенного ответа Синода, поскольку император Николай I счел патриарха Анфима VI проанглийски настроенным.
      Толстой всерьез озаботился проблемой восстановления отношений между Синодом и Вселенским патриархом: "Граф Александр Петрович, - вспоминал Филиппов, - возымел намерение положить конец такому неправильному и для иерархии сколько стеснительному, столько же и обидному порядку сношений между единоверными церквами"74. Уже в январе 1857 г. Толстой испрашивал аудиенцию у императора для личного доклада по этому вопросу. Его обращение к монарху имело успех - Александр II соизволил, "чтобы со стороны Святейшего Синода возобновлены были сношения с ... святейшим патриархом Константинопольским"75.
      Выполняя высочайшее повеление, Святейший Синод обратился к занимавшему с 1855 г. патриарший престол Кириллу VII с приветственным посланием, составленным в почтительном и любезном тоне. Ответ патриарха Константинопольского был вскоре получен: в характерном для греков цветастом стиле Кирилл VII благодарил Синод и выражал уверенность в дальнейшем укреплении братской любви и общения между Церквами76.
      Казалось, что цель Толстого достигнута. Однако его намерения оживить отношения Русской Церкви с Константинополем не встретили активной поддержки синодалов. Святитель Филарет прямо писал, что "при виде неустройства в греческой иерархии небезопасно было войти прямо в официальные сношения в имеющихся в виду церковных вопросах, чтобы вместо укрепления единомыслия не впасть в явное разномыслие"77.
      Реакция иерархии сильно огорчила Толстого. "Живо помню я, - писал Филиппов, - и то глубокое огорчение, к которому он, очевидно, не готовился и, которое, однако, ему пришлось изведать, когда, получив Высочайшее разрешение составить и поднести Государю Императору соображение о порядке непосредственных сношений Святейшего Синода и восточными патриархами, он сообщил об этом кому следовало, и, вместо ожидаемой им радости о таком великом успехе, встретил полное равнодушие к делу и сомнение в необходимости и пользе его предприятия"78.
      И снова обер-прокурор, как и в деле с переводом Священного Писания, выяснив, что его инициатива не поддерживается Синодом, не стал навязывать свое мнение. В этом Толстой существенно отличался от своего предшественника на посту обер-прокурора. Протасов не стеснялся добиваться реализации своих замыслов в обход Синода, а синодальные решения оставлял без исполнения. Святитель Филарет (Дроздов), писал о том периоде А. Н. Муравьёву: "При Синоде с некоторого времени возгосподствовал произвол обер-прокурора, по которому он решения Синода останавливает на сколько времени хочет или и совсем оставляет без действия"79.
      Поворот в отношениях обер-прокурора и Синода вполне соответствовал и политической культуре нового царствования с его либерализацией общественной жизни. Неудивительно, что после назначения Толстого обер-прокурором, в околоцерковной среде возникли ожидания скорых перемен в системе церковно-государственных отношений. К этому времени относится появление целого ряда проектов преобразований в церковной жизни: выдвигаются предложения о необходимости созыва Поместного собора, реформы высшего церковного управления, системы духовного образования, обсуждается положение православного духовенства. Эти проекты в виде записок, мнений и отзывов имели широкое хождение в обществе. Среди авторов были как светские деятели, так и архиереи, писатели и публицисты, высшие сановники и диссиденты.
      Один из проектов по реорганизации обер-прокуратуры Муравьёв в марте 1857 г. направил обер-прокурору и членам Синода. Его записка получила одобрение и поддержку Первенствующего члена Синода митрополита Петербургского Григория (Постникова) и императорского духовника протопресвитера В. Бажанова. Реакция Толстого была сдержанней: "записка по своей важности требует внимательного прочтения, - отвечал он Муравьёву, - и, без сомнения, потребует также немало времени для соображения и справок"80. Когда же отрицательное отношение к проекту высказал митрополит Филарет (Дроздов), Толстой и вовсе отказался включать проект в разработку: стал медлить с ответом Муравьёву, несколько раз редактировал его, и в конечном итоге ограничился несколькими любезными письмами с уверением в готовности всесторонне изучить записку и проект и сдал дело в архив.
      Даже идею созыва Поместного собора, которую Толстой в принципе не отвергал, обер-прокурор не взялся разрабатывать. Записка о Соборе была передана Толстому по воле императрицы Марии Александровны. Оставить без внимания такой документ обер-прокурор не мог, но в своем отзыве назвал созыв Собора слишком серьезным делом, требующим тщательной подготовки. Похоже, реформы в сфере церковного управления не увлекали Толстого.
      Но это не означало, что Толстой был принципиальным противником преобразований в церковной сфере. Именно благодаря обер-прокурору началась подготовка реформы системы духовного образования и воспитания. Знакомство Толстого с материалами ревизии Духовных школ стало поводом для соответсвующего синодального определения. Подготовка к реформе велась ближайшими доверенными сотрудниками графа. В 1858 г. во Францию для сбора сведений о системе духовного образования был командирован чиновник особых поручений НА. Сергиевский, а Соломон с той же целью ездил в Грецию. Урусов ознакомился с реалиями семинарской и академической жизни. Были запрошены мнения епархиальных архиереев и ректоров академий и семинарий. Филиппов свел воедино поступившие предложения. Тот же Филиппов в 1860 г. был назначен делопроизводителем синодального комитета, созданного для разработки новых уставов духовно-учебных заведений. И хотя основные мероприятия реформы были осуществлены после ухода Толстого с поста обер-прокурора, его можно с полным правом назвать одним из отцов пореформенной духовной школы.
      В своей деятельности Толстой старался не допускать снижения церковного влияния на общественную и государственную жизнь. Особенно ярко это проявилось в деле о методах противодействия расколу.
      В конце 1857 г. великий князь Константин Николаевич, назначенный членом Секретного комитета по делам раскола, выступил с предложением отказаться от мер принуждения по отношения к раскольникам, перейдя к постепенной легализации старообрядчества. Понимая, что Синод вряд ли согласится с этим, великий князь счел необходимым отстранить Церковь от участия в разработке меропроиятий, касающихся проблемы раскола. Предполагалось упразднить Секретный комитет, объединявший иерархию и представителей правительства, а его дела передать государственным органам.
      Активность великого князя всерьез обеспокоила обер-прокурора. Толстой был убежден в правильности прежнего правительственного курса, направленного на дискриминацию старообрядцев. В противодействии попыткам ослабить давление на раскол, обер-прокурор действовал в единстве и согласии с Синодом. Толстой решил ввести в курс дела митрополита Московского Филарета, который, не являясь членом Секретного комитета, не мог знать о возможном изменении правительственной политики в делах раскола. Будучи в Москве, Толстой проводил консультации со святителем, митрополит начинал готовить систему аргументов и контрпредложений.
      Предложения Константина Николаевича обсуждались в Совете министров 10 и 24 апреля 1858 года. Зедергольм писал старцу Макарию накануне решающего заседания: "кажется все или многие против графа и за раскольников. Сегодня многое будет решено. Граф идет на бой с Конст. Ник. и озабочен - помолитесь батюшка, чтобы Господь помог правому делу и Православию"81.
      В результате обер-прокурору все же удалось доказать, что "... правительство может и должно противодействовать расколу и что подобные правительственные меры и прежде достигали своей цели и вполне законны"82. По итогам заседаний Совета министров император "изволил указать, что в изменении ныне действующей системы надобности не представляется"83.
      Отношение графа к проблеме старообрядческого раскола полностью соответствовало настроениям иерархии. Отстаивая церковную позицию, обер-прокурор не побоялся вступить в конфликт с одним из влиятельнейших правительственных деятелей и братом императора. Святитель Филарет, выражая признательность Толстому за его ревность о православии, писал: "Благодарение Богу и благочестивейшему Государю, что сим решением охранено духовное управление от крайнего затруднения и расстройства"84. "Подвизающимся об истине", назвал Толстого старец Макарий85.
      Еще более непреклонным защитником церковных прерогатив показал себя обер-прокурор при подготовке бюджетной реформы. Новые принципы организации бюджетной системы включали в себя требование о полном сосредоточении финансовой ревизии в ведении органов Государственного контроля. На протяжении нескольких лет, с февраля 1859 г. до своей отставки в марте 1862 г., Толстой при постоянном содействии митрополита Филарета последовательно отстаивал принцип невмешательства государства в денежные дела Церкви.
      Относительно просто оказалось добиться исключения из компетенции Государственного контроля пожертвований и доходов от недвижимости, поступавших в монастыри и приходские церкви. Обер-прокурор организовал подготовку мнения Синода о негативных последствиях участия чиновников в сборе пожертвований, и уже на первых этапах разработки реформы, в мае 1859 г., местные церковные средства были признаны не попадающими под общие правила о финансовом контроле.
      Сложнее обстояло дело с финансами, находившимися в распоряжении Святейшего Синода. На протяжении нескольких месяцев, с октября 1859 по январь 1860 г., сотрудники Толстого пытались не допустить передачи в казначейство капиталов, сформировавшихся от деятельности синодальных типографий: разработчики реформы настаивали на государственном происхождении этих средств. Обер-прокурор требовал признать все вообще синодальные финансы находящимися вне государственной компетенции, отказывался подписывать журналы заседаний готовившей реформу правительственной комиссии, обращался с докладами к императору, привлек мнение митрополита Филарета - словом, развернул настоящую агитацию в защиту церковных средств. Типографский капитал оставили в полном распоряжении Синода, однако на завершающем этапе подготовки реформы настоящая борьба развернулась по казалось бы незначительному вопросу.
      Государственный бюджет должен представлять все без исключения средства и потребности государственные - такой принцип был положен в основу бюджетной реформы. Это означало, что правительством будут контролироваться все расходы на государственные нужды: и бюджетные, и поступающие из внебюджетных источников. Информацию о состоянии синодальных капиталов тоже считалось необходимым иметь в виду при составлении общегосударственного бюджета, для чего предполагалось ежегодно предоставлять такие сведения в Государственный совет.
      Еще при подготовке проекта новых бюджетных правил Толстой решительно выступил против этого предположения. Однако мнение обер-прокурора было отвергнуто комиссией в весьма категоричной форме. В июне 1861 г. император утвердил мнение комиссии, и проект был направлен в Государственный совет для окончательного рассмотрения. Но обер-прокурор не отступил и перед монархом: он подал особое мнение в департамент экономии Государственного совета и нашел там сторонников своей позиции, подключил к обсуждению вопроса Московского митрополита с его авторитетом, влиянием и компетенцией, и, вероятно, использовал все возможности неформального воздействия на царя. Так или иначе, церковная позиция восторжествовала: особым высочайшим повелением 14 марта 1862 г. синодальные капиталы остались в исключительном ведении Синода.
      Позиция Толстого принципиально расходилась с правительственным курсом и в политике по отношению к православной церкви на Востоке. Церковные дела всегда были неотъемлемой составляющей пресловутого "восточного вопроса". После поражения в Крымской войне Россия утратила прежнее влияние на дела восточной Церкви. Тем не менее внутренние проблемы православного Востока позволяли России участвовать в делах Османской империи.
      В конце 1850-х гг. стремление болгар к церковной автономии вылилось в серьезный конфликт с Константинопольским патриархатом, известный под названием "греко-болгарской распри". Обе стороны конфликта поставили вопрос о вмешательстве России. Россия всячески поддерживала национальное возрождение славянских народов в том числе и в церковных делах. Правительство и сам царь склонялись к поддержке болгар: "Православная Церковь должна убедить патриарха признать автокефалию", - писал Александр II86.
      Однако с церковной точки зрения поведение болгар, отказывавшихся от подчинения Константинополю, могло привести к расколу. Поддержка их стремлений к автокефалии со стороны Синода была сомнительна и бесперспективна, на что обращал внимание митрополит Филарет (Дроздов).
      Канонический аспект проблемы был конечно очевиден для укорененного в церковной жизни и озабоченного проблемой православного единения обер-прокурора. Толстой как и в делах с расколом и церковными капиталами привлек авторитет святителя Филарета Московского, обширная переписка с которым составила отдельный том опубликованных мнений митрополита. Граф подготовил для императора обстоятельный доклад, в котором, отстаивая церковную позицию, привел и ряд политических аргументов. Обер-прокурор обратил внимание монарха на реальную опасность церковного разрыва с восточными патриархами и окончательной утраты влияния на Константинополь. Александр II, судя по его заметкам на докладе, не согласился с рядом тезисов Толстого. И все же, благодаря активной позиции графа, Синоду удалось избежать участия в канонически небезупречном вмешательстве во внутренние дела Константинопольского патриархата.
      Во всей своей деятельности на посту обер-прокурора Толстой исходил из соображений церковной пользы. Его мнение могло не совпадать с позицией епископата, но в благих намерениях графа сомнений не возникало. "Дела разделяют иногда наши мнения, - писал митрополит Филарет Толстому, - но милость Господня да сохранит нераздельными наши сердца в желании правды и блага и мира православной церкви"87. Сам Толстой при возникновении разногласий с синодалами обычно уступал, да и в спорах между иерархами не выступал в роли арбитра. Искренне стремясь к единению с духовенством, он оценивал себя лишь как "мирянина, поставленного в соприкосновении с церковными делами"88.
      Такая позиция, конечно, полностью удовлетворяла Синод: "Господь да спасет графа Александра Петровича, - писал своему духовнику митрополит Московский. - Он, уважая митрополита, уступает его мнению, когда имеет свое. Так теперь вызываются (в Синод. - Ю. Б., А. Ф.) желаемые митрополитом, тогда как вместо некоторых граф предложил бы других"89. Действия графа тоже, как правило, одобрялись иерархами: "Он (А. П. Толстой. - Ю. Б., А. Ф.), - писал Санкт-Петербургский митрополит Григорий к митрополиту Филарету, - помогает нам, при всем затруднении, так много, что покойный граф (Н. А. Протасов. - Ю. Б., А. Ф.) едва ли бы решился так много действовать в нашу пользу. Мы весьма счастливы, что он у нас"90. Служба в качестве обер-прокурора не изменила умонастроений Толстого. Он сохранил репутацию глубоко церковного человека. "... душевно радуюсь, иметь такого начальника, - писал Зедергольм о графе, - благочестивого, преданного Церкви"91.
      "Поборник православия" - такой эпитет прилагал к графу преподобный Макарий Оптинский92. Насколько оправдана подобная характеристика, ведь значительных изменений в положении Церкви и духовенства в обер-прокурорство Толстого не произошло, а личное благочестие само по себе не может служить критерием административной деятельности?
      Во-первых, ряд мероприятий, осуществленных за время пребывания Толстого на посту обер-прокурора, все же не могли не отразиться на дальнейшем течении церковной жизни. Окончательное решение вопроса о переводе Священного Писания на русский язык, которому граф не стал противодействовать, хотя и придерживался иного мнения, стало одной из важнейших вех в истории Русской Церкви синодального периода. Впервые со времен царя Алексея Михайловича стал слышен голос Церкви при определении политики правительства в Восточном вопросе. Начавшийся при Толстом пересмотр системы духовного образования стал первым шагом к масштабной реформе духовно-учебных заведений 1867 - 1969 годов.
      Во-вторых, во всей деятельности Толстого прослеживается четкая система взглядов на церковно-государственные отношения в России. В этих взглядах находилось место и принципам церковной автономии и пресловутой "симфонии" Церкви и государства. Защищая церковные капиталы, Толстой четко разграничивал систему церковного управления и государственные учреждения: "... невозможно и самый Синод, или соборное управление Церковью, ставить в одной категории с министерствами и главными управлениями"93. "Русская Церковь, - писал Толстой, - со времени преобразований Петра I, слывет у всех недоброжелателей ея (в том числе и у раскольников) порабощенною светской власти; но до сих пор большинство русского народа не давало этому веры, именно потому, что между представителем патриарха, то есть Святейшим Синодом и Государем не было никаких посторонних посредников... Царь помазанник являлся как бы естественным природным защитником Церкви"94.
      Рисуя "живое нравственное единение, в котором духовная часть пребывала у нас всегда с гражданскою"95, Толстой отмечал, что "Россия есть единственное государство в Европе, в котором и правительство и народ вполне признают, что "несть власть, аще не от Бога". Государь всю законность свою получает от церковного помазания"96.
      Таким образом, сакральность власти и священная обязанность блюсти церковные интересы, как суть православной монархии, были для Толстого не только пафосными выражениями, но руководящим принципом в осуществлении обязанностей обер-прокурора. С учетом его административного опыта и политического веса можно говорить, что граф Толстой представлял собой идеального обер-прокурора в рамках синодальной модели церковно-государственных взаимоотношений.
      Однако даже ему не удалось достичь полного взаимопонимания и единства с Синодом. Обер-прокурор нашел высшее духовенство "слишком бездерзновенным перед светской властью"97. Корректное отношение к членам Синода Толстой видимо полагал достаточным условием для активизации иерархии в общественной и духовной жизни страны. Однако даже самые инициативные представители епископата a priori негативно относились к самому институту обер-прокуратуры и искали пути обновления системы церковно-государственных отношений. Епископ Агафангел (Соловьёв), известный своими выступлениями против участия государства в управлении Церковью, писал, что даже самый благочестивый обер-прокурор не способен по-настоящему понять церковные проблемы, поскольку не принадлежит к духовенству. Наладить тесное взаимодействие Толстому удалось лишь со святителем Филаретом Московским.
      Взгляды обер-прокурора на церковно-государственные отношения не соответствовали и основным направлениям правительственного курса. Хотя Толстому и удавалось отстаивать свою позицию, он не встречал одобрения ни в среде высшей бюрократии, ни у императора. Кроме того, прямым руководителем церковной политики оставался монарх. Даже в вопросах церковного управления мнение обер-прокурора могло игнорироваться. Так назначение Первенствующим членом Синода митрополита Исидора (Никольского) в 1860 г. произошло вопреки желанию Толстого. После смерти Петербургского митрополита Григория (Постникова), граф с митрополитом Филаретом представили по поручению императора характеристики на четырех возможных кандидатов на эту должность. Именно митрополит Исидор был назван ими в качестве наименее подходящего кандидата. По слухам, в пользу Исидора выступили близкий к Александру II князь А. И. Барятинский и царский духовник протопресвитер В. Бажанов98.
      Нарушением прерогатив обер-прокурора выглядела и подготовка проекта церковных преобразований министром внутренних дел П. А. Валуевым, начатая летом 1861 года. Санкция императора на разработку реформ была получена с условием предварительного согласования основных идей с митрополитом Московским. Но с обер-прокурором инициатива Валуева не обсуждалась, он даже не был о ней извещен.
      Толстой был недоволен вмешательством Валуева в сферу собственной ответственности. По этой причине, по мнению американского историка Г. Фриза, обер-прокурор покинул свой пост.
      Отставку Толстого, действительно последовавшую в конце февраля 1862 г., связывали и с делом о контроле над синодальными капиталами. Так, например, один из корреспондентов епископа Курского Сергия (Ляпидевского), проезжая через Москву в середине февраля 1862 г., сообщал: "Он (Толстой. - Ю. Б., А. Ф.) окончательно уволен... Причина удаления графа из Св. Синода - отобрание от церквей и монастырей их капиталов; это новость, известная здесь всем и вовсе не составляющая секрета"99. Это утверждение можно встретить и в современной литературе.
      Решение об отставке Толстого было принято уже в начале декабря 1861 года. Тот же Валуев 6 декабря записал в дневнике планы кадровых перестановок, озвученные Александром II, среди которых назначение обер-прокурором вместо Толстого увольняемого министра народного просвещения Е. В. Путятина. 15 декабря отставку Толстого констатирует близкий ко Двору В. А. Муханов.
      Слухи об увольнении Толстого возникали неоднократно. Весной 1858 г. об этом писал Зедергольм100. К октябрю 1861 г. относятся сведения о том, что Толстой надеялся быть назначенным наместником Царства Польского, и решил оставить службу, когда его расчеты не оправдались. И все же решение об отставке Толстого в декабре 1861 г. выглядит неожиданным.
      24 ноября 1861, за считанные дни до появления информации об увольнении, обер-прокурор в письме святителю Филарету разрабатывал долгосрочные планы по противодействию проекту Валуева. Еще 2 декабря сам Валуев сообщал московскому митрополиту о предполагаемом назначении Толстого в создаваемый, в соответствии с его проектом, комитет по делам духовенства. Похоже, решение об отставке было внезапным и принималось отнюдь не по инициативе самого Толстого.
      С другой стороны, после этого решения Толстой более двух месяцев полноценно исполнял свои обязанности. Хотя преемник Толстого - харьковский губернатор А. П. Ахматов - был определен уже к 22 декабря, официальная отставка последовала 28 февраля 1862 года. Толстой сохранял свой пост, поскольку долго подбирали замену Ахматову в Харькове. Увольнение с поста обер-прокурора формально не означало окончания государственной службы графа. Толстой был назначен членом Государственного совета и награжден орденом Белого Орла.
      Причины отставки следует искать не только в противостоянии Толстого и Валуева. "Главная причина удаления Гр[афа], - писал Зедергольм, - та, что общее направление министров не согласно с его убеждениями, и что потому ему в делах, касающихся Церкви приходилось быть свидетелем таких распоряжений, которых остановить не может, а ответственность за которыя принять на себя не хочет"101. Похоже, что реформаторский курс царствования Александра II, ясно определившийся с отменой крепостного права, не приветствовался Толстым. "Мрачный граф А. П. Толстой, - писал Муханов с своем дневнике 19 февраля 1861 г. - ... в недоумении продолжать ли службу в настоящих обстоятельствах"102. Сомнения в правильности политического курса дополнялись, возможно, недовольством характером собственной деятельности, по роду которой ему приходилось постоянно конфликтовать с теми или иными правительственными деятелями, отстаивая церковные интересы, но оставаясь, при этом чужим для епископата. Толстой, как человек с глубоко церковным сознанием, не мог не понимать противоречивости своего положения.
      В Государственном совете Толстой почти не работал, уже с мая 1862 г. он ушел в длительный отпуск, который фактически не прекращался до полного увольнения со службы в 1866 году. Одним из первых дел графа стало паломничество в Святую землю - интерес графа к восточному православию теперь мог быть реализован в полной мере. Симпатии были взаимными: при посещении Толстым Палестины в 1863 г. "почет ему был необыкновенный"103.
      Посещение Святой земли смягчило строгие аскетические взгляды Толстого. Считавший прежде, что нарушение поста не может быть оправдано никакими обстоятельствами, Толстой теперь отмечал, "что если бы и везде утверждено было правилом для монахов - не есть мясо, для Иерусалима, следовало бы сделать исключение, потому что здесь есть нечего"104.
      Основную часть жизни Толстой проводил в Москве, где продолжал поддерживать тот уклад жизни, который сложился еще до его назначения на пост обер-прокурора. Он сохранил озабоченность состоянием Церкви и духовенства, интересовался ходом синодальных дел. "Для Русской Церкви настали времена гонений", - говаривал граф. С его точки зрения правительство все менее и менее считалось с церковными интересами, "а настоящий состав архиереев не таков, чтобы можно было ожидать пользы". Единственным защитником Церкви перед правительством Толстой называл митрополита Филарета: "владыка наш - последняя плотина: подними ее, воды хлынут, заревут и все потопят"105.
      О политической жизни Толстой отзывался с видимым отвращением. С большим трудом подвигая себя на необходимую поездку в Петербург, граф писал: "Поездка очень неприятная нравственно и физически... мундиры, явления, пустейшие вопросы и ответы"106.
      До конца жизни сохранялась связь графа с Оптиной пустынью. Он часто посещал обитель, иногда с гостями. В 1866 г. Оптина пустынь увидела сразу целый набор представителей восточных церквей: грека, сирийца, еврея и даже эфиопа. Толстой построил дом в обители, возможно намереваясь провести там остаток дней. Впоследствии он предоставил этот дом для жительства своему бывшему сотруднику и единомышленнику Зедергольму, в то время уже монаху Клименту.
      Именно с о. Климентом (Зедергольмом) связаны последние часы жизни графа. Летом 1873 г. Толстой находился в Женеве, где тяжело заболел. Для "подания ему духовной помощи и для напутствования" отец Климент был в срочном порядке направлен в Швейцарию. "Это так скоро и неожиданно устроилось, что мне не дали и опомниться", - писал Зедергольм брату Максиму Карловичу. 18 июля иеромонах Климент прибыл в Женеву, а 21 июля граф Толстой мирно скончался. Тело почившего графа было перевезено в Москву и погребено в Донском монастыре107.
      История служебной деятельности графа Александра Петровича Толстого выглядит необычно. Регулярные переходы из одного ведомства в другое, пятнадцатилетний перерыв в карьере не помешали ему проявить себя деятельным и способным администратором. На высшем из достигнутых постов он старался последовательно проводить достаточно целостную политику, отвечавшую с его точки зрения и интересам Церкви и задачам государства. Добрая репутация, которой отличался граф на всем протяжении службы, также может служить определенным показателем успеха его деятельности. Редко о каком государственном деятеле можно услышать слова: "легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович"108.
      Примечания
      1. СМОЛИЧ И. К. История русской Церкви. 1700 - 1917. Т. 1. М. 1996, с. 164.
      2. РИМСКИЙ СВ. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М. 1999, с. 53; FREEZE G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton. 1983, p. 195 - 200; АЛЕКСЕЕВА С. И. Святейший синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи. (1856 - 1904 гг.). СПб. 2003, с. 31 - 34.
      3. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о Толстом. - Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113; СЕЛИВАНОВ А. Граф Александр Петрович Толстой 3-й. - Сборник биографий кавалергардов. Т. 3. СПб. 1906, с. 356 - 361; ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1801- 1917. Биобиблиографический справочник. СПб. 2001, с. 658 - 659.
      4. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. Московские друзья Гоголя. М. 2002, с. 65 - 78; ЕГО ЖЕ. Письма святителя Игнатия к обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому (предисловие); ИГНАТИЙ (БРЯНЧАНИНОВ), свт. Полное собрание сочинений. Т. 6. М. 2004, с. 748 - 761.
      5. Письмо Алексея Толстого отцу. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 1845 (личный фонд Толстых), оп. 2, д. 1110, л. 3.
      6. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 356.
      7. Формулярный список графа А. П. Толстого. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 11.
      8. Там же, ф. СПб. Главный архив. 1 - 1, оп. 781. 1827 г., д. 3, л. 15.
      9. Формулярный список графа А. П. Толстого. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 6.
      10. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 357.
      11. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 17.
      12. М. С. Воронцов - А. Х. Бенкендорфу 14 августа 1830. Архив князя Воронцова. Т. 35. М. 1889, с. 477 - 478.
      13. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1665 (личный фонд П. А. Толстого), оп. 1, д. 2, л. 8.
      14. Там же, л. 9 - 10.
      15. Сборник биографий кавалергардов, с. 357.
      16. Гражданин. 1874, N 4, с. 111.
      17. Автобиографические записки высокопреосвященнейшего Саввы, архиепископа Тверского. - Богословский Вестник. Т. 1. 1899, N 2, с. 430.
      18. СМИРНОВА-РОССЕТ А. О. Дневник. Воспоминания. М. 1989, с. 224; Воспоминания Т. И. Филиппова. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 7.
      19. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 24 декабря 1837. Архив князя Воронцова. Т. 40. М. 1895, с. 224.
      20. М. С. Воронцова - Д. Н. Блудову 4 марта 1838 г. Архив князя Воронцова. Т. 38. М. 1892, с. 311.
      21. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 11 марта 1838 г. Там же, с. 320.
      22. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Там же, с. 346.
      23. Отчет военного губернатора о состоянии Одессы за 1838 г. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 3 - 10.
      24. Там же, л. 47 об. - 48.
      25. Там же, л. боб.
      26. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 362.
      27. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 48об.
      28. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 января 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 355.
      29. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 29 января 1839 г. Там же, с. 358.
      30. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 4 февраля 1839 г. Там же, с. 361 - 362.
      31. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 1 - 19.
      32. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 369, прим. П. Бартенева.
      33. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 19об. - 23.
      34. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 15 марта 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 375.
      35. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 21 февраля 1839 г. Там же, т. 40, с. 246.
      36. А. И. Левшин - М. С. Воронцову 22 марта, 15 июня 1840 г. Там же. Т. 39. М. 1893, с. 163, 165.
      37. Частично опубликованы (см.: Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113). Неопубликованные варианты: ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1 - 2.
      38. Н. П. Гиляров - А. В. Горскому 4 октября 1856 г. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      39. БЕРГ Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. Русская старина. Кн. 1. 1872, с. 123.
      40. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. М. 2002, с. 73.
      41. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1952, с. 372.
      42. АКСАКОВ С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М. 1960, с. 196.
      43. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь и отец Матфей, с. 338 - 339.
      44. АКСАКОВ С. Т. Ук. соч., с. 198.
      45. Гражданин. 1874, N 4, с. 112.
      46. См.: ФЕТИСЕНКО О. Л. Преподобный Амвросий Оптинский о "богословствовании мирян". Христианство и русская литература. Сб. 5. СПб. 2006, с. 265.
      47. ЯКОВЛЕВ А. И. Святитель Филарет (Дроздов) и развитие русской национальной культуры в первой половине XIX века. Филаретовский альманах. Вып. 1. М. 2004, с. 179.
      48. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 9. М.-К. 2009, с. 42 - 43.
      49. Там же, с. 76.
      50. Там же, т. 13, с. 304.
      51. Переписку Гоголя и Толстого второй половины 40-х - начала 50-х XIX в. см.: ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 13. М.-К. 2009, с. 304.
      52. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о графе А. П. Толстом. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74. л. 1об.
      53. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1906, N 1, с. 24.
      54. Там же.
      55. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      56. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию, наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1831 - 1867. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Ч. 2. 2007, с. 304.
      57. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      58. РГИА, ф. 797, оп. 26, отд.1, ст. 1, д. 122, л. 6.
      59. БЕЛЯЕВ А. А. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном. - Богословский Вестник. 1904, N 3, с. 579.
      60. АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 70.
      61. Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827 - 1869. М. 2006, с. 460.
      62. ПОЛНЕР И. И. Александр Федорович Тюрин. - Русская Старина. 1898, N 10, с. 110.
      63. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 47, л. 1 - 8. Утверждение С. И. Алексеевой о том, что Толстой находился под влиянием Сербиновича, основанное на письме А. Н. Муравьёва, вряд ли можно считать верным. См.: АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 32.
      64. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 9, л. 3.
      65. Записка Т. И. Филиппова "о разных церковных вопросах". ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 36.
      66. Переписку К. К. Зедергольма и прп. Макария Оптинского см.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28; к. 7, д. 8.
      67. Переписку Т. И. Филиппова и прп. Макария Оптинского см.: ЧЕТВЕРИКОВ С., протоиерей. Оптина пустынь. Paris. 1988, приложения, с. 237 - 238.
      68. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      69. Там же, д. 668, л. 42об.
      70. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 24об. - 25.
      71. Заметки и письма Филарета, митрополита Московского. - Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      72. Извлечение из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания за 1857 г. СПб. 1859, с. 128.
      73. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 2об.
      74. Там же.
      75. РГИА, ф. 797, оп. 27, отд. 2, ст. 2, д. 363, л. 1 - 1об.
      76. Там же, л. 4-боб., 16 - 16об.
      77. Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      78. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1об.
      79. Письма митрополита Московского Филарета к А. Н. М. 1832 - 1867 гг. Киев. 1869, с. 511.
      80. РГИА, ф. 797, оп. 87, д. 96, л. 15об.
      81. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 59.
      82. Там же, л. 32.
      83. РГИА, ф. 1275, оп. 1, д. За, л. 95.
      84. ФИЛАРЕТ (ДРОЗДОВ), свт. Мнения, отзывы и письма. М. 1988, с. 215.
      85. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 7, д. 8, л. 85об.
      86. Пит. по: ХЕВРОЛИНА В. М. Игнатьев Николай Павлович: российский дипломат. М. 2009, с. 193.
      87. Митрополит Филарет - А. П. Толстому 5 июня 1860 г. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь. 1888, с. 86 (2-я пагинация).
      88. А. П. Толстой - митрополиту Филарету 12 февраля 1860 г. ЛЬВОВ А. И. Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. СПб. 1900, с. 438.
      89. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию..., ч. 4, с. 180.
      90. Митрополит Григорий - митрополиту Филарету 14 августа 1858 года. ЛЬВОВ А. И. Письма..., с. 105.
      91. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 42об.
      92. Там же, к. 7, д. 8, л. 138.
      93. РГИА, ф. 576, оп. 35, д. 21, л. 115.
      94. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам в 5-ти томах. Т. 5. СПб. 1885 - 1888, с. 362. Издателем документ ошибочно приписан митрополиту Филарету. Атрибуцию см.: ФИРСОВ А. Г. Ук. соч., с. 156 - 157.
      95. Цит. по.: ЯСНОПОЛЬСКИЙ Л. Н. Ук. соч., с. 244.
      96. Собрание мнений..., т. 5, с. 362.
      97. ОР РГБ, ф. 107, он. 1, к. 6, д. 28, л. 36.
      98. РГИА, ф. 1088, оп. 2, д. 887, л. 2, 10 - 11об.; АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 47.
      99. РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 639, л. 1 - 1об.
      100. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 48.
      101. Письмо К. К. Зедергольма к брату. ОР РГБ, ф. 107, к. 6, ед. хр. 26, л. 53об. - 54.
      102. Русский архив. 1897, N 1, с. 45.
      103. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1907, N 1, с. 14.
      104. См.: ДМИТРИЕВСКИЙ А. А. Русская духовная миссия в Иерусалиме. М.-СПб. 2009, с. 117.
      105. Душеполезное Чтение. 1907, N 5, с. 16; N 7, с. 317.
      106. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, ед. хр. 30, л. 59.
      107. Там же, к. 7, ед. хр. 14, л. 278об., 281; В жизнеописании о. Климента указано, что его специально для поездки к Толстому рукоположили во священника (Православный немец..., с. 9 - 10); Из послужного списка о. Климента известно, что его иерейская хиротония состоялась 8 июля 1873 г. (Формулярные списки монашествующих и послушников Козельской Введенской Оптиной пустыни 1802 - 1889. ОР РГБ, ф. 213, к. 1, ед. хр. 1, л. 1134об. - 1135).
      108. И. В. Киреевский о А. П. Толстом. См.: Гражданин. 1874, N 4, с. 113.