Хохлов А. Н. Дмитрий Дмитриевич Покотилов

   (0 отзывов)

Saygo

Хохлов А. Н. Дмитрий Дмитриевич Покотилов // Вопросы истории. - 2011. - № 5. - С. 36-54.

В истории Российской дипломатической миссии в Пекине, начиная с Л. Ф. Баллюзека1, первого министра-резидента в китайской столице с 1861 г., и кончая посланником Н. А. Кудашевым2, при котором китайские власти в 1920 г. закрыли дипломатическое представительство царской России, не было столь даровитой и уникальной фигуры в ранге полномочного и чрезвычайного посланника, какой можно с полным основанием считать Дмитрия Дмитриевича Покотилова (1865 - 1908). Он был единственным русским дипломатом, отлично говорившим по-китайски и владевшим китайской письменностью позднего средневековья и новой истории, особенно периода правления маньчжурской династии Цин (1644 - 1912 гг.). Среди других российских дипломатов высшего ранга в Китае цинского периода, пытавшихся освоить китайский разговорный язык, можно упомянуть лишь Е. К. Бюцова, который в начале своей консульской службы в Тяньцзине занимался китайским языком для общения на бытовом уровне с местным населением3.

Д. Д. Покотилов родился 1 августа 1865 г. в Петербурге в семье военного инженера-строителя, позднее гласного Петербургской думы, состоявшего в 1890 - 1899 гг. членом городской больничной комиссии4. Отец - генерал-майор Дмитрий Викторович Покотилов - получил образование в Николаевской инженерной академии. В течение девяти лет он состоял чиновником особых поручений при Главном управлении военно-учебных заведений, затем был назначен начальником 1-й Петербургской инженерной дистанции. С 1882 г. он был инспектором по строительной части.

Среднее образование будущий дипломат получил в 3-й военной гимназии и в гимназии при Историко-филологическом институте. Высшее образование дал ему Петербургский университет, где он обучался на факультете восточных языков. Когда он был студентом при кафедре китайского, маньчжурского и монгольского языков, его командировали в степной район близ Астрахани для усовершенствования в калмыцком языке. По окончании университета его, как отличного специалиста по Востоку, приняли на службу в Азиатский департамент Министерства иностранных дел, предварительно подвергнув экзаменам по пяти предметам, установленным для лиц, избравших дипломатическое поприще. Как свидетельствуют архивные материалы, Покотилов 19 ноября 1887 г. успешно сдал экзамены, получив пятерки по всем предметам5, при этом написал на предложенные темы два сочинения, из которых одно было посвящено истории Кореи - с VII в. до подписания Кореей в 1881 г. договора с Россией6.

Pokotilovdd.jpg.109495be2ace474ef2f41900

Lasser_P.M.jpg.625fad2258df57a23fe8d1c8e

Павел Михайлович Лессар

Nikolai_linevitch.jpg.0ca25f1d7c757f4449

Николай Петрович Линевич

rcb-ad.thumb.jpg.ffcf790c1696dc4840eec00

В декабре 1887 г. Покотилова направили студентом Российской дипломатической миссии в Пекин, что позволило ему, помимо совершенствования в восточных языках, заняться основательной подготовкой к консульской службе. В мае 1889 г. он посетил монастыри в районе почитаемой буддистами горы Утайшань в провинции Шаньси. В апреле 1891 г. его назначили управляющим российского консульства в Фучжоу (провинция Фуцзянь), где он оставался до октября 1892 года7. О добросовестном и дотошном исполнении им консульских обязанностей свидетельствуют его подробные донесения в Азиатский департамент МИД, основанные на тщательном отборе сведений из газеты "Цзиньбао" и других источников. Преимущественное внимание уделялось ситуации и действиям провинциальных китайских властей на Тайване, ставшем уже в 1870-х годах объектом японской агрессии8.

В различных пунктах приморского Китая, где в качестве официального лица он имел постоянные непосредственные контакты с представителями местного коммерческого мира, Покотилов получил возможность близко ознакомиться с их интересами, задачами и приемами торговли, равно как и с общими условиями коммерческого дела в Китае. На основе собранных в ходе консульской службы статистических сведений и личных наблюдений в Китае Покотилов позднее, возвратившись в Петербург и перейдя в 1895 г. из МИДа в Министерство финансов, составил и издал аналитический обзор под названием "Китайские порты; имеющие значение для русской торговли на Дальнем Востоке" - в двух объемистых томах, из которых второй заключал в себе подробные статистические таблицы, составленные им самим. О документальной базе своего феноменального по богатству сведений труда Покотилов, в частности, писал: "Материалами... послужили отчеты консулов в Тянь-цзине, Ханькоу, Фучжоу и Шанхае... При этом составитель обзора... старался возможно широко воспользоваться при выполнении своего труда личными наблюдениями". "Здесь, - подчеркивал автор, - подвергнута рассмотрению торговля только тех из китайских портов (открытых для иностранной торговли. - А. Х.), которые имеют прямое значение для коммерческих интересов России. Таковых оказалось девять: 1. Нючжуан, 2. Тяньцзинь, 3. Чжифу (Чифу, или Яньтай), 4. Ханькоу, 5. Цзюцзян, 6. Ичан, 7. Чунцин, 8. Шанхай и 9. Фучжоу. Рассматривая каждый из означенных портов в отдельности, важно отметить стороны их жизни и деятельности, важные для России"9.

Касаясь деятельности русских купцов в Ханькоу, Покотилов, в частности, отмечал: "Одною из причин успешности экспортных операций тамошних русских домов является принятая ими система закупок: они не следуют примеру своих западноевропейских конкурентов и не откладывают своих [деловых] операций до времени открытия сделок на чайном рынке, где все европейские купцы поневоле оказываются более или менее в руках чайных маклеров, а запасаются товаром заблаговременно, отправляя своих агентов в [соседние] горы на чайные плантации и туземные фабрики для закупки чайного листа на месте производства или даже на корню. Система эта создает для русских торговых домов независимое положение и гарантирует им полную возможность воздерживаться от той спекулятивной горячки, которая начинается при открытии чайного рынка"10.

Будущность русской торговли в Китае Покотилов связывал с особенностями характера русского человека - той его чертой, которая, по его мнению, в значительной мере обеспечивала россиянам успех в ведении торговли в Восточном Китае. "Если мы, русские, - отмечал он, - не обладаем теми коммерческими способностями, которые обеспечили успехи на Дальнем Востоке англичан, а в последние годы и немцев, то у нас зато имеется другая драгоценная способность - умение приспосабливаться к местным обстоятельствам и быстро осваиваться с нравами, обычаями и языком того народа, с которым приходим в соприкосновение"11.

Будущность русской торговли с Китаем была связана с окончанием строительства Транссибирской дороги. "С устройством Сибирской ж.д., - писал Покотилов, - русские люди в смысле удобства передвижения окажутся по сравнению с другими европейцами в наиболее благоприятном отношении... русское торговое дело в приморском Китае получит возможность правильно развиваться"12.

В Министерстве финансов Покотилова причислили к общей канцелярии министра финансов С. Ю. Витте в качестве чиновника особых поручений. С 1 января 1895 г. он состоял, как и в Азиатском департаменте, делопроизводителем, а затем 14 июля был направлен в Пекин финансовым агентом при учреждаемом там Русско-Китайском банке13. Как видно из доверительного письма Витте от 3 сентября 1905 г. на имя министра иностранных дел, в круг служебных занятий Покотилова входили "все те же обязанности, которые обычно возлагались на агентов Министерства финансов, состоящих при российских заграничных дипломатических миссиях". Наряду с этим, как уточнял Витте, финансовый агент в Пекине должен был поддерживать непосредственные (довольно частые в период начавшегося строительства КВЖД) контакты Общества КВЖД с его председателем (Сюй Цзинчэном) и с другими представителями китайских властей, а также наблюдать за деятельностью Русско-Китайского банка, который в руках русского правительства, по словам Витте, служил "полезным орудием при проведении мероприятий, имевших ближайшее отношение к Сибирской железной дороге"14. Этим последним обстоятельством и объяснялось то, что представители Министерства финансов в Пекине всегда занимали одновременно и должности членов правления банка или же директоров его отделений. Это давало им возможность направлять деятельность Русско-Китайского банка на Дальнем Востоке соответственно видам русского правительства.

Когда Покотилов стал чиновником особых поручений V класса, его в 1896 г. назначили директором Русско-Китайского банка, тесно связанного со строительством КВЖД на территории Маньчжурии. Интересы этой дороги надолго и всерьез поглотили энергию политика-финансиста. В 1897 г. в качестве члена правления КВЖД он возглавил работу его Пекинского отдела. При содействии Сюй Цзинчэна ему удалось организовать курсы русского языка для подготовки переводчиков, столь необходимых для КВЖД, - школу русского языка в Пекине. Значение этого начинания трудно переоценить. Администрация дороги с первых же шагов ощутила недостаток интеллигентных переводчиков, при помощи которых можно было бы вести, не говоря уже про переписку, хотя бы переговоры с китайскими властями. Трудность освоения китайского языка оказывалась непреодолимой даже для многих миссионеров, проживших в стране по несколько лет. Сравнительно большая способность китайцев к изучению языков вообще, а русского в особенности, навела на мысль готовить переводчиков из природных китайцев.

15 мая 1897 г. в Пекине состоялось торжественное открытие Русско-Китайского банка. "Банк открыт в помещении, принадлежавшем бывшему корейскому посольству, и он находится против русского посольства, - сообщало "Новое время". - Выбор именно этого места делает честь мудрой предусмотрительности и дальновидности директора банка г-на Покотилова... Постройка [других] банковских зданий... идет чрезвычайно быстро... Ли Хунчжан 15 лично приезжал в день открытия к г-ну Покотилову... но от участия в завтраке отказался, ссылаясь на свои 78 лет. В 12 час. дня иеромонах о. Алексий (А. Н. Виноградов. - А. Х.) совершил молебствие и окропил святою водою все новые постройки". Соответствующие случаю речи произнесли глава банка в Петербурге князь Э. Э. Ухтомский и Покотилов16.

Мирная жизнь строителей КВЖД в Маньчжурии и дипломатов в Пекине была прервана драматическими событиями, связанными с восстанием тайного общества "Ихэтуань". Движение "боксеров" (ихэтуаней), направленное против иностранцев, развернулось сначала в провинции Шаньдун в 1898 г., а затем в столичной провинции Чжили. С появлением повстанцев-ихэтуаней на улицах Пекина в мае 1900 г. и сожжением ими здания Русско-Китайского банка и других городских строений (в том числе подворья Пекинской духовной миссии с ее богатейшей библиотекой) россияне и другие иностранцы, укрывшиеся в своих дипломатических миссиях, оказались в положении осажденных не только со стороны повстанцев, но и китайских правительственных войск, поддавшихся их агитации и приказам дворцовых покровителей ихэтуаней. Как руководитель Русско-Китайского банка, уничтоженного ихэтуанями, Покотилов вместе со своими сотрудниками вначале нашел убежище в Российской дипломатической миссии, но затем после ее обстрела перебрался в английскую дипломатическую миссию.

23 мая (5 июня), желая прояснить создавшуюся для россиян и иностранцев обстановку в связи с происходившим в Пекине и его окрестностях, где в деревне Дундин'ань ихэтуани сожгли православную часовню, он встретился с Сюй Цзинчэном, о чем сохранилась такая запись в опубликованном им впоследствии дневнике: "Осложнения, возникшие за последние дни с движением "боксеров" послужили предметом продолжительной беседы моей с Сюй Цзинчэном. Я счел долгом указать ему на непонятное для меня ослепление китайского правительства, отказывающегося принимать решительные меры для подавления все разрастающегося антихристианского и антиевропейского движения... В качестве европейца, имеющего наиболее частые деловые сношения с Сюй Цзинчэном, я счел долгом указать ему на те страшные последствия, которые может повлечь за собой упрямство китайского правительства и... дальнейшая медлительность в принятии решительных мер к подавлению восстания. Сюй Цзиньчэн ответил мне, что как он, так и президент Цзунлиямэня князь Цин вполне сознают серьезность положения, что не может быть и речи о неспособности китайского правительства справиться с движением, но что следует считаться именно с нежеланием его принять таковые меры. По словам Сюй Цзиньчэна, антиевропейская партия в настоящее время очень сильна при дворе, и члены ее убеждают императрицу [Цыси] в полезности антихристианского движения, которое преследованием христиан и постоянными угрозами по адресу иностранцев добьется удаления последних из Китая. Как на главных покровителей и заступников антихристиан при дворе Сюй Цзиньчэн указывал на канцлера и члена Гос[ударственного] совета Ган-и, члена Государственного совета Ци Сю и канцлера Сюй Туна. Кроме того, ясно установлено, что покровительствует боксерам отец вновь избранного наследника престола Дуань-ван, во дворце коего происходят ежедневные сборища и [боевые] упражнения боксеров. Сторонниками антихристиан следует также считать члена Государственного совета и Цзунлиямэня Чжао Шуцяо, генерала Дун Фусяна, командующего несколькими тысячами отборных и хорошо вооруженных кавалерийских войск, большинство коих состоит из членов антихристианских обществ, шаньсийского губернатора Юй Сяня и многих других лиц как центральной, так равно и провинциальной администрации"17.

Захватив Пекин, повстанцы вместе с примкнувшими к ним частями правительственных войск приступили к длительной осаде Посольского квартала, где размещались дипломатические представительства многих европейских стран, США и России. Здание школы КВЖД было сожжено, а ее главный куратор Сюй Цзинчэн, первый председатель правления Общества КВЖД, подвергнут варварской казни (ему деревянной пилой отпилили ноги)18.

Оставляя в стороне детали мучительного пребывания в осаде россиян и других иностранцев, подробно описанного очевидцами событий в мемуарах, отметим лишь, что освобождение иностранным дипломатам и их семьям, и в частности россиянам, принесли русские войска под командой генерала Н. П. Линевича, первыми штурмом ворвавшиеся в Пекин через пролом в городской стене, образовавшийся от разрыва мины. "Таким образом, - писал в дневнике Покотилов, - совершилось наше избавление после двухмесячной тяжелой осады, и мы могли впервые заснуть спокойно, будучи уверены, что никто не потревожит нашего сна. Впрочем, китайцы не унимаются, и из императорского ("запретного") города, лежащего к северу от английского посольства, изредка продолжают ружейную стрельбу"19.

Драматические события 1900 г. в Пекине, связанные с осадой Посольского квартала, надолго остались в памяти оставшихся в живых ее свидетелей, во время его обороны погибло немало его защитников, среди которых были и женщины. Неслучайно ежегодно в китайской столице собирались участники этих военных событий, чтобы вспомнить своих героев. Об этом писал, например, врач дипломатической миссии в Пекине В. Корсаков. В статье "Вторая годовщина пекинского сидения" (С.-Петербургские ведомости, 5.IX.1902) он сообщал: "Первого августа все русские собрались на дачу, в храм "Бай-юн-гуань", к Д. Д. Покотилову. Из участников осады, находившихся в Пекине, были: Д. Д. Покотилов с супругою, Н. И. Гомбоев, начальник почтовой конторы в Пекине, В. В. Корсаков с дочерью, гг. Барбье, Браунс, Орловский и Вильфорт... Когда подали шампанское, Дмитрий Дмитриевич предложил тост, сказав: "День 1 августа для нас вечно памятен как день избавления от смерти: пусть каждый вспомнит дорогих ему отсутствующих лиц и вместе выпьем за русскую женщину, которая несла всю опасность во время осады наравне с нами... Никто из нас не слыхал от нее ни единого упрека, ни одной жалобы, никто не видал ни одной минуты уныния или равнодушия, но все видели от начала до конца осады русскую женщину, трудящейся для всех: или над шитьем мешков для русских баррикад, или в заботах по организации питания и порядка в русской общине, либо ухаживающей в госпитале как сестра милосердия за ранеными, причем не только русскими, но и американцами и немцами, так как эти раненые лежали в одной палате с русскими. Все время осады русская женщина работала беззаветно и бескорыстно, была полна сострадания и любви, бесстрашно подвергаясь опасности. И что же? За все, что русская женщина героически вынесла и вытерпела во время осады, она не только не получила отличия - знака Красного Креста, как сестра милосердия, не только не получила медали в память об осаде, но не услыхала даже "спасибо!" Отчего разные "фавориты" получили за осаду высокие знаки военных отличий, хотя некоторые из них открыто отказывались ходить на стену и откровенно заявляли, что во время тишины они там бесполезны, а во время опасности могут быть даже вредны? Отчего некоторые иностранцы, не имевшие никакого отношения к защите русских, получили русские военные ордена, а русские защитники - только потому, что они были скромны или не были фаворитами, - ничего не получили или были обижены и обойдены? Мы пережили смерть, а потому грешно замалчивать совершенную несправедливость"".

После подписания 7 сентября 1901 г. китайскими уполномоченными (князем Ц'ин и Ли Хунчжаном) с иностранными дипломатами заключительного протокола деятельность Русско-Китайского банка возобновилась, причем в новых помещениях. Сообщая о смерти директора Русско-Китайского банка в Шанхае Е. С. Сольского, выходившая в Порт-Артуре газета "Новый край" одновременно уведомляла о завершении в этом городе строительства нового здания для банковских операций20. Об освящении 31 августа 1903 г. нового помещения Русско-Китайского банка в Харбине сообщала "Торгово-промышленная газета" 2 сентября 1903 года.

14 апреля 1905 г. "Московские ведомости" сообщили о назначении Покотилова чрезвычайным и полномочным министром в Пекине (на место покойного П. М. Лессара), при этом газета характеризовала бывшего директора Русско-Китайского банка как деятеля, хорошо знакомого с Китаем и пользующегося уважением в китайских правительственных кругах. О том, как решало этот вопрос российское правительство, позволяет судить всеподданнейшая записка министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа от 12 апреля 1905 г.: "Вчера во 2-й раз явился ко мне здешний китайский посланник с настоятельным ходатайством о том, чтобы в преемники ныне умершему т[айному] с[оветнику] Лессару Имп. правительство назначило г-на [А. И.] Павлова, который, по дошедшим в Пекин слухам, считается будто бы давно намеченным кандидатом на пост российского посланника [в Китае]... По своей предшествующей деятельности в качестве 1-го секретаря миссии в Пекине, а равно по знакомству с делами Крайнего (Дальнего. - А. Х.) Востока действительный] с[татский] с[оветник] Павлов, казалось бы являлся наиболее подходящим кандидатом... Но, к сожалению, по всем имеющимся данным, названный дипломат возбудил против себя среди китайских высших сановников столь недружелюбные чувства, что назначение его в настоящую трудную минуту в Пекин могло бы лишь самым пагубным образом отразиться на наших интересах в Китае, с которым ныне более чем когда-либо необходимо поддерживать доверчивые отношения... Замещение покойного Лессара г-ном Павловым имело бы еще два существенных неудобства: во-первых, его пришлось бы устранить от весьма сложного и успешно им организованного в Шанхае дела по добыванию секретных сведений (о Японии. - А. Х.), по найму пароходов и транспортов для эвакуации [наших] пленных и раненых и т.д. Во-вторых, с назначением г-на Павлова в Пекин пришлось бы уволить его от должности посланника в Корее, что могло бы быть истолковано в смысле столь желаемого в Токио признания нами фактического перехода правительственной власти в этой стране в руки японцев, тогда как Россия до сего времени придерживается официально установленного ею взгляда на незаконность занятия Японией нейтральной Кореи, вследствие чего российская миссия в Сеуле временно лишена возможности выполнять свои функции".

Рекомендуя Покотилова царю для назначения руководителем миссии в Китае, Ламздорф привел в пользу своего выбора следующие биографические данные, свидетельствовавшие о его прежней дипломатической деятельности: "Начав службу свою в Первом (бывшем Азиатском) департаменте МИД в 1887 г., Покотилов тогда же был назначен студентом миссии в Пекине, а затем исполнял разные обязанности в наших консульствах в Китае. По прошествии шести лет он снова был переведен в Первый департамент, откуда перешел на службу по Министерству финансов. В качестве чиновника этого ведомства его вскоре назначили финансовым агентом в Пекине, где он и оставался около 9 лет, принимая участие в переговорах с китайцами по финансовым, железнодорожным и иным делам, оказывая существенные услуги нашей дипломатической миссии.

Д.с.с. Покотилов, знакомый с китайским языком, за многолетнее пребывание свое в Пекине успел приобрести влияние, чтобы войти в дружеские сношения с выдающимися китайскими сановниками, среди коих он пользуется большим авторитетом...

В случае, если бы Вашему Имп. Величеству благоугодно было одобрить изложенное предложение, я не премину вызвать г-на Покотилова для соответствующих объяснений с ним и о результатах буду иметь счастье довести до Высочайшего сведения при первом же всеподданнейшем докладе о нем"21.

12 апреля 1905 г., в Пекин Г. А. Козакову, исполнявшему обязанности поверенного в делах, шифром была отправлена телеграмма: "Государю императору благоугодно было избрать д.с.с. Покотилова для замещения вакантного поста российского посланника в Пекине, о чем вам следует официально уведомить китайское правительство. Г-н Покотилов в самом непродолжительном времени прибудет к месту своего служения". На сделанный 10 апреля запрос командующего русскими войсками в Маньчжурии относительно преемника Лессара Линевичу было также было сообщено в Гунжулин о назначении Покотилова22.

Указания правительства о целях и характере будущей дипломатической деятельности в Пекине Покотилов в апреле 1905 г. получил в виде инструкции МИД: "Преследуемые ныне Россией в Китае ближайшие задачи обстоятельно изложены в инструкции, коей снабжен был ваш предместник т.с. Лессар, - говорилось в ней. - ...Общие положения, положенные в основу русской политики на Дальнем Востоке, остались без изменения и должны служить руководством в предстоящей вам деятельности. Наиболее важным фактором, с которым ныне приходится считаться при оценке политической обстановки в Китае, является положение, занятое Японией, стремящейся обрести господствующее место среди других народов Азии. Как известно, в правящих сферах Китая уже имеется сильная японофильская партия... Можно с уверенностью предвидеть, что, как бы ни разрешилась нынешняя война, Япония будет продолжать свое воздействие на Китай в ущерб влиянию европейских государств и прежде всего России... Согласившись в интересах держав и самого Китая на локализацию военных действий (в Маньчжурии. - А. Х.), Россия обусловила свое согласие соблюдением китайцами правил нейтралитета. Между тем китайское правительство с самого начала войны систематически нарушало в пользу Японии данное им формальное обещание... Не связанное никакими обязательствами относительно Далай-ламы, но не желая в то же время по политическим соображениям оставаться безучастным к судьбе главы буддистов, императорское правительство считает водворение его в Лхассе и восстановление в прежнем сане самым лучшим выходом из настоящих затруднений. Вам следует приложить возможные старания, дабы побудить китайское правительство к добросовестному исполнению принятого им решения относительно возвращения Далай-ламы в Тибет... При передаче главе буддийского духовенства Высочайше пожалованных подарков вы не преминете заверить его в неизменном доброжелательстве России, всегда готовой оказать ему посильное содействие"23.

Получив 13 мая 1905 г. темно-малиновую папку, в которую вкладывалась верительная грамота, Покотилов 15 мая отправился на поезде через Москву в Восточную Сибирь. 26 мая почтовым поездом он прибыл в Верхнеудинск. В тот же день, как сообщал "Верхнеудинский листок" 29 мая, он отбыл на пароходе "Серафим" в Кяхту, откуда ему предстоял путь через монгольские степи в китайскую столицу. В Урге, тогдашней столице Монголии, ему довелось беседовать с находившимся там Далай-ламой, которому он вручил царские подарки.

Телеграммой от 17 июня 1905 г. из Пекина Покотилов сообщал в Петербург: "Прибыв в Пекин, вступил в управление вверенной мне миссии. По причине бескормицы в Монголии, отсутствия лошадей вынужден был ехать несколько дней на верблюдах, вследствие чего опоздал против [срока,] предположенного маршрутом, на три дня". 20 июня 1905 г. он телеграфировал: "На предстоящей аудиенции я предполагал бы при передаче верительной грамоты произнести речь по-китайски..." (отмечено Николаем II красным карандашом. - А. Х.). 20 июня 1905 г. поступил ответ российского МИД: "Опасаемся... что такое нововведение совсем не будет соответствовать установленному церемониалу и может быть [понято] в смысле чрезмерной предупредительности по отношению [к] китайцам. Об этом вообще легче всего судить вам на месте"24.

О происходивших в Пекине встречах и беседах с россиянами и иностранцами, о деловых контактах с китайскими дипломатами и чиновниками, среди которых было немало его старых знакомых, Покотилов регулярно доносил в Петербург.

С учетом предполагаемой своей командировки в США в связи с русско-японскими мирными переговорами Покотилов 20 июля направил в МИД следующую телеграмму: "Вчера имел свидание с князем Цином [И Куаном], который сообщил мне, что было предположение дать мне аудиенцию при обычной обстановке в городском дворце 29 июня. Я заявил, что по распоряжению моего правительства должен немедленно отправиться в Вашингтон и просил по возможности ускорить дело аудиенции. Сегодня я получил уведомление от князя Цина, что богдохан примет меня 23 июня в загородном летнем дворце. Выеду отсюда 25 июня, из Шанхая [отправлюсь] 2 июля на английском пароходе канадской компании. Прибуду в Ванкувер около 21 июля, а в Вашингтон около 26 июля нашего стиля. Проездом через Японию сходить на берег я не буду".

23 и 24 июня (ст.ст.) 1905 г. Покотилов сообщил в Петербург об аудиенции у богдохана: "Сегодня вручил богдохану верительную грамоту в Летнем дворце при обычной церемонии. Речь свою я произнес по установленному порядку по-русски". Как и было ему указано, Покотилов "счел более осторожным воздержаться от каких-либо нововведений в церемониале представления грамоты и произнес обычную в этом случае речь на русском яз., причем она затем была произнесена драгоманом по-китайски... По обыкновению богдохан собственно не произнес ни одного слова, а лишь передал бумажку с написанною на ней речью коленопреклоненному князю Цину, который прочел мне ее, а китаец-драгоман затем перевел на русский язык.

Я больше двух лет не видал богдохана, и он показался мне ныне несколько более здоровым и бодрым, чем прежде. Он по-видимому с полным вниманием прослушал перевод моей речи, произнесенной драгоманом миссии. Императрица-мать [Цыси] на аудиенции не присутствовала, тем не менее богдохан занимал низкое кресло, стоявшее у подножия покрытого желтою матернею высокого трона, на который имеет право восходить, очевидно, лишь одна императрица"25.

Для участия в русско-японских переговорах о заключении мира Покотилов присоединился к делегации, возглавляемой СЮ. Витте, сообщив 25 июня в МИД, что, отправляясь в Вашингтон, передал управление миссией Козакову26. По прибытии в Вашингтон Покотилов отправился в Портсмут, где происходили переговоры с Японией, и находился там по 12 октября 1905 года. О том, как Витте встретил его в Портсмуте, Покотилов рассказал своему старому знакомцу по Пекину И. Я. Коростовцу, секретарю делегации. Сначала Витте шутливо заявил пекинскому посланнику, что тот ему не нужен, но затем поинтересовался китайскими делами и общим настроением в китайской столице. Несмотря на столь необычный прием со стороны своего прежнего патрона, Покотилов с усердием включился в работу делегации, поначалу приняв, как видно из дневника Коростовца, участие (вместе с И. П. Шиповым) в редактировании ответа русской стороны на японские требования, выдвинутые на первом же двустороннем совместном заседании27.

По окончании переговоров с японцами российскому дипломату указом по гражданскому ведомству от 28 сентября 1905 г. была объявлена высочайшая благодарность за "чрезвычайное усердие и выдающиеся услуги как при подготовительной работе, так равно и во время переговоров".

24 августа из Ньюкастла Покотилов донес: "Отправляюсь сегодня в Нью-Йорк, остановлюсь в отеле Св. Реджи. Предполагаю оставаться здесь до отъезда Витте 30 августа, после чего отправлюсь в Пекин на первом пароходе из Сан-Франциско примерно 14 сентября"28. После возвращения в Пекин Покотилов продолжал со вниманием изучать планы Японии в отношении Китая. 3 ноября 1905 г. он изложил результаты своего анализа в депеше: "Главнейшим современным событием, занимающим внимание как китайских правительственных сфер, так равно и иностранцев, является приезд сюда барона Комура для переговоров с китайским правительством по маньчжурским делам... Не подлежит сомнению, что барону Комура поручено добиться от Китая не только простой передачи Японии наших прав по аренде Квантунской области и... находящейся в руках японцев части Южно-Маньчжурской ветви КВЖД... Прежде всего им важно обеспечить себе возможность повсеместно селиться в полосе [Южной] Маньчжурии, входящей в сферу их влияния. При этом как довод [Комурой], конечно, будет приводиться общность японской и китайской рас и проистекающее отсюда отсутствие неудобств, с которыми могло бы быть связано подобное же разрешение, данное подданным другой нации. В главнейших пунктах вдоль маньчжурской железной дороги, а равно на корейской границе, японцы будут стремиться устроить свои поселения, которые явятся центрами для постепенной японизации всего края. В первую очередь в этом отношении японцами поставлены Мукден и Аньдун, причем относительно последнего пункта уже раздаются горькие сетования китайцев на несообразно большие земельные захваты, сделанные японцами... Японцы уже успели войти с местными китайскими властями в соглашения об эксплуатации рыбных и лесных промыслов Ялуцзянского бассейна. Не подлежит сомнению, что всех [возможных] льгот японцы постараются добиться под благовидной формой частных концессий тем или другим лицам, чтобы таким образом избежать обвинения их в стремлении заручиться какими-либо исключительными правами. Дабы добиться этого, японцы постараются нарисовать перед китайцами самые блестящие перспективы. Они будут расписывать перед здешними китайскими министрами заманчивые картины полного возрождения Китая и создания из него сильной могущественной державы, которая в самом непродолжительном времени сумеет разделаться с ненавистными иностранцами, ныне самоуправно распоряжающимися здесь"29.

С возвращением в Пекин 12 октября 1905 г. начались трудные будни, связанные с многообразием текущих дел, требовавших немедленной реакции дипломата на тот или иной предложенный ему вопрос. О характере этих неотложных дел свидетельствуют его записи в дневнике. 9 января 1906 г. он отметил: "Получил донесение консула в Ханькоу [А. Н. Тимченко-]Островерхова о школах, где обучаются [местные жители] русскому языку в районе вверенного ему консульского округа".

"10 января. Написал русскому консулу в Ханькоу письмо с благодарностью за доставленные мне сведения о школах, в которых преподается русский язык. Сделал распоряжение, чтобы был послан циркуляр всем [нашим] консулам об доставлении таких же сведений.

10 января. Поручил [Т. А.] Бельченко сверить... текст (японо-китайского договора) с опубликованным в газетах. Несчастье, что драгоман [Н. Ф.] Колесов до сего времени болен"30.

Ценные сведения доставил Покотилов в Петербург о пребывании Далай-ламы в Монголии, куда он бежал из Лхасы после вторжения отряда английских войск в Тибет. 31 октября 1905 г. из Пекина российский дипломат сообщал: "Командированный в Пекин по желанию Далай-ламы тит. сов. Бадмажапов прибыл сюда после моего возвращения из поездки в Америку. Беседы мои с названным чиновником, произведшим на меня самое благоприятное впечатление, разъяснили многое касательно отношений, установившихся между буддийским первосвященником и представителями китайской администрации. Г-н Бадмажапов передал мне... перевод доклада Далай ламы... императрице [Цыси] и богдохану, написанного вскоре после переезда первосвященника из Урги в курень Да-цин-вана... По мнению Далай-ламы, главною причиною всех недоразумений, возникших у него с китайцами, являются интриги со стороны ургинского Чжебзун-дамбы-хутухты, пред которым буддийский первосвященник не остался, однако, в долгу... Я познакомился здесь... с двумя тибетскими агентами Далай-ламы, проживающими в Пекине уже 10-й месяц. По приезде в столицу они подавали от имени первосвященника в Лифаньюань (Палату внешних сношений)... заявления о необходимости защиты Тибета от англичан, а также ходатайство о разрешении Далай-ламе лично прибыть в Пекин. Делам этим, однако, не было дано хода, главным образом вследствие того, что тибетцы не могли сторговаться с чиновниками Лифаньюаня"31.

Важное значение Покотилов придавал пропаганде в Китае русского языка и организации его изучения в различных китайских школах и учебных заведениях, чему благоприятствовал положительный опыт созданной в 1898 г. пекинской школы переводчиков при правлении КВЖД. О новом этапе в организации изучения русского языка в Китае, поставленного в более широком масштабе после русско-японской войны, позволяет судить донесение российского посланника Ламздорфу, раскрывающее его исключительно активное участие в этом благородном деле, способствующем большему взаимопониманию между народами двух соседних стран и более тесным экономическим и культурным связям между ними. Позиция Покотилова в данном вопросе видна из его донесения от 5 мая 1906 г. из Пекина (на документе помета Николая II: "Правильно"): "Обладая большим числом солидно образованных лиц, прекрасно владеющих английским, французским, немецким и японским языками, Китай крайне беден людьми, мало-мальски знающими русский и хотя бы поверхностно знакомыми с нашим отечеством. От такого положения дел мы, русские, сами же прежде всего несем весьма реальный ущерб, так как при сношениях с китайцами русские купцы, предприниматели и представители разного рода учреждений бывают принуждены пользоваться услугами туземцев, знающих какой-либо европейский язык, или же прибегают к переводчикам, говорящим на невозможном жаргоне вроде, например, кяхтинского. Для русских деятелей в Китае это обстоятельство представляется весьма чувствительным, так как серьезное знание в китайском языке - явление довольно редкое среди наших соотечественников. Между тем среди представителей высшей китайской администрации, несомненно, существует сознание необходимости поставить в Китае на более удовлетворительных основаниях дело изучения языка страны, граничащей со Срединной империей на протяжении многих тысяч верст. Существование такого сознания наглядно доказывается, между прочим, наличностью некоторого числа школ в Центральном и Южном Китае, где производится преподавание русского языка. Я пытался через посредство наших консулов собрать сведения об этих учебных заведениях и свод доставленных мне данных имею честь препроводить... В одном собственном Китае, не считая Маньчжурии и западных окраин, существует до 10 учебных заведений, где преподается русский язык... Все эти школы основаны исключительно по инициативе самих китайцев и содержатся на китайские казенные или местные средства. Лишь одно из этих учебных заведений - школа КВЖД - находится под некоторым надзором и руководством существующего здесь отдела правления названной дороги. Принимая во внимание ту бесспорную важность, которую может иметь в политическом отношении распространение среди китайцев знания русского языка и образования среди них лиц, хорошо знакомых с Россиею и потому ей симпатизирующих, я полагал бы неотложно необходимым обратить ныне же серьезное внимание на упорядочение дела преподавания русского языка - на первое время хотя бы только в уже существующих школах. Для этой цели я считал бы желательным воспользоваться опытностью, приобретенною старшим преподавателем школы КВЖД чиновником особых поручений Министерства финансов [Я. Я.] Брандтом, чтобы поручить ему объехать все имеющиеся собственно в Китае заведения, где производится преподавание русского языка, и ознакомиться с положением этого дела в каждом отдельном учреждении. Дабы не придавать поездке г-на Брандта нежелательного официального характера, он мог бы заявить лицам, которым вверено заведование школами, что он командирован, например, Русско-Китайским банком, практически заинтересованным в деле распространения русского языка среди китайцев и поэтому желающим ближайшим образом ознакомиться с этим делом. По выяснении подробностей было бы желательно заменить русскими учителями китайцев, ныне преподающих, и притом весьма неудовлетворительно, во второстепенных школах русский язык. На этих русских учителей можно было бы возложить, конечно, не только преподавание одного языка, но и разных общеобразовательных предметов, как это делается в школах, руководимых здесь иностранцами... При оценке целесообразности и практичности расхода на подобное дело необходимо иметь в виду ту громадную пользу, которую должно иметь для нас развитие преподавания русского языка и знакомства с Россиею среди китайцев... Командировка г-на Брандта... вероятно, продолжалась бы около полугода, и на покрытие связанных с нею расходов потребовалось бы около 6 тыс. рублей"32. Убежденный сторонник распространения знания русского языка в Китае, Покотилов в случае возникновения проблем с преподаванием этого языка в китайских учебных заведениях нередко лично вступал в контакты или переписку с представителями высшей китайской администрации. Например, он вмешался в дело об увольнении из Тяньцзиньского университета преподавателя русского языка А. В. Лаптева (брата российского консула), для чего потребовалось личное обращение к наместнику столичной провинции Чжили Юань Шикаю. В донесении от 30 мая 1906 г. российский дипломат сообщал по этому делу в Петербург: "Я... обратился по этому поводу к Чжилийскому генерал-губернатору с письмом. Я сослался при этом на недавнюю нашу беседу, во время которой китайский сановник вполне соглашался с моими доводами о необходимости в чисто государственных видах поощрения в Китае изучения русского языка, знание которого так мало распространено ныне в Срединной империи. Далее я высказал, что факт закрытия русского класса в Тяньцзиньском университете прямо противоречит сделанному мне... Юань Шикаем при личном свидании заявлении... В ответном своем письме сановник [Юань Шикай] заявил мне, что главными причинами упразднения русского класса в Тяньцзиньском университете были малочисленность студентов и малоуспешность их занятий. Объясняется [это] тем, что китайские студенты должны были, кроме русского языка, заниматься и многими другими предметами. Принимая, однако, во внимание постоянно развивающиеся сношения Китая с Россией, сановник Юань Шикай признал целесообразным в будущем учредить специальное училище русского языка, надеясь таким путем добиться более благоприятных результатов". Не добившись восстановления в прежней роли уволенного преподавателя русского языка, Покотилов закончил свое донесение таким выводом: "Не подлежит сомнению, что упразднением преподавания русского языка в Тяньцзине мы обязаны японофильским наклонностям Чжилийского генерал-губернатора, решившегося на эту меру, вероятно, по наущению окружающих его японских советников"33.

Многочисленные деловые встречи и личные беседы, подготовка донесений и докладных записок по разным вопросам политической и экономической жизни Китая требовали огромного напряжения. Общая усталость серьезно подтачивала здоровье дипломата, что особенно тяжело сказывалось на работе сердца. В телеграмме от 8 февраля 1907 г. Покотилов сообщал: "Крайне нуждаюсь в отдыхе. Я желал бы, по совету врача, совершить небольшую поездку. Вместе с тем я находил бы весьма полезным повидаться с [В. Ф.] Любой и генералом Хорватом для совместного обсуждения разных вопросов. Ввиду сего я был бы глубоко благодарен, если бы ваше высокопревосходительство признало возможным разрешить мне съездить в конце февраля в Харбин, причем отсутствие мое из Пекина продолжалось не более 12 дней и я находился бы в постоянных телеграфных сношениях с дипломатической миссиею. Расходы по поездке я принял бы, конечно, на свой счет"34.

Поездка в Харбин лишь ненадолго отвлекла российского посланника от служебных дел; после возвращения в Пекин 7/20 марта 1907 г. он вновь погрузился с головой в работу. Немало усилий ему пришлось приложить к тому, чтобы получить согласие китайских властей на открытие консульства в Улясутае, важном центре русской торговли в западной части Монголии.

Как видно из телеграммы посланника от 23 августа 1907 г., в начале лета у него появились признаки заболевания желудка и учащения привычного сердцебиения. "Болезнь, несмотря на принятые меры, - писал он, - ныне настолько усилилась, что я утратил работоспособность и опасаюсь дурного исхода". В связи с этим глава миссии просил срочно предоставить ему трехмесячный отпуск с выездом за границу для лечения. Пока длилось ожидание отпуска, который был ему дан руководством МИД (с возможной передачей управления миссией П. Рождественскому), внезапно заболела его жена, что побудило Покотилова обратиться в Первый департамент МИД к Коростовцу с просьбой отложить его отъезд в Россию. Но, почувствовав некоторое облегчение после спада жары, посланник, уже имея разрешение МИД воспользоваться отпуском по своему усмотрению, 11 сентября 1907 г. направил в МИД новую просьбу о переносе своего отъезда в отпуск на более позднее время. В его телеграмме [К. А.] Губастову говорилось: "Задержанный персонально болезнью жены, я с наступлением холодного времени чувствую значительное облегчение, а потому если со стороны вашего превосходительства не встретится возражений, полагал бы отложить отъезд до приезда [И. П.] Шилова, а если позволит здоровье, то даже до начала марта, с таким расчетом, чтобы провести вне Пекина хотя бы одно [лето], которое всегда крайне вредно отзывается [на] моем здоровье. Ожидаю указаний. Эта телеграмма отправлена на мой личный счет"35.

Планам Покотилова вернуться в Россию и провести хотя бы один летний сезон вне знойного Пекина не суждено было осуществиться. 23 февраля в Петербург из китайской столицы пришла скорбная весть - срочная телеграмма сотрудника российской дипломатической миссии в Пекине Е. В. Голубова: "В ночь на сегодняшнее число д.с.с. Покотилов скоропостижно скончался. Подробности телеграфирую дополнительно". Второй телеграммой, отправленной в тот же день, Голубов сообщил: "Покотилов был найден сегодня утром мертвым в постели. По заключению врачей, смерть последовала от разрыва сердца между 3 и 4 час. утра. Смерть констатирована врачами российской и французской миссий"36.

Никто в Пекине даже не мог представить, что с Покотиловым могло случиться самое ужасное, так как еще двумя днями раньше вечером (как сообщала столичная газета "Шуньтянь шибао" 24 февраля) "российский посланник разговаривал и смеялся как обыкновенно... Все время занятый делами он скончался на своем посту... Все иностранцы, знакомые с ним, должны быть опечалены этой смертью. Все миссии и отряды [по их охране] в Пекине, согласно международному обычаю, приспустили в знак траура свои флаги наполовину".

25 февраля в Петербурге в церкви МИД по скончавшемся в Пекине российском посланнике была отслужена панихида, на которой присутствовали граф Витте, министр иностранных дел гофмейстер А. П. Извольский, товарищ его камергер Н. В. Чарыков, генерал-адъютант Линевич, а также многие его сослуживцы. 26 февраля в той же церкви состоялась еще одна панихида. На ней присутствовали бывший посланник в Корее А. И. Павлов, генеральный консул в Корее Г. А. Плансон, консул в Кульдже С. А. Федоров и другие служащие МИД, а также родственники и близкие знакомые видного дипломата37.

В депеше, отправленной в Петербург сотрудником миссии Е. В. Голубовым, в дополнение к его телеграммам от 23 февраля, были подробно сообщены обстоятельства гибели посланника: "Покойный уже давно страдал пороком сердца, однако болезнь эта развилась в сильной степени и приняла даже угрожающий характер лишь летом минувшего 1907 года... По единогласному мнению пользовавших его врачей немедленный отъезд из Китая и серьезный курс лечения за границей были ему необходимы, однако обстоятельства не позволили покойному воспользоваться полученным в то время отпуском. Между тем наступление более прохладной погоды возвратило посланнику угасшие [было] силы, и он начал быстро поправляться, так что в октябре месяце к нему вернулась обычная живость и неутомимая энергия в работе. За последнее же время здоровье его настолько восстановилось, что он перестал пользоваться услугами врача... Посланник накануне смерти обедал у и.д. главного инспектора китайских таможен, сэра Роберта Бридона, где своим веселым юмором развлекал все общество. Вернувшись домой около часу ночи, он сейчас же лег спать и на другой день в 7 час. утра был найден китайскою слугою мертвым в постели... В день смерти в нашей миссии перебывал буквально весь европейский Пекин, и я не успевал отвечать на выражения самого горячего сочувствия в постигшем нас горе. В тот же день вдовствующею императрицею [Цыси] и императором в миссию был командирован флигель-адъютант князь Бо Ди-хуа в сопровождении младшего вице-президента Вайубу [МИД] сановника Лян Фана, который привез венок от их величеств".

Похороны прошли 25 февраля "в обстановке величавой торжественности". К отпеванию, которое совершал преосвященный Иннокентий (Фигуровский), епископ Переяславский, с двумя архимандритами, собрался дипломатический корпус. Из китайцев присутствовали упомянутый выше Чжэн-бэйцзы, министры Вайубу, канцлер Ши Сюй и бывший посланник в Петербурге Ху Вэйдэ. Дипломатический корпус провожал останки посланника по установившемуся обычаю до конца Посольского квартала. Оттуда за гробом следовали лишь русские до часовни на русском кладбище, помещавшемся за северною стеною Пекина, где был произведен прощальный салют, и гроб с телом усопшего оставлен до вывоза в Россию, согласно желанию, выраженному вдовой.

В депеше отмечалось особое внимание, проявленное китайцами к памяти Покотилова: долго находясь на службе в Китае и свободно владея китайским языком, он был близок со всеми видными представителями здешнего правительства. Своею неутомимой деятельностью и знанием страны он вызывал к себе глубокое уважение. "Искренность их сожаления... едва ли подлежит сомнению"38.

Доставка гроба в Петербург - ввиду выраженного Покотиловым желания быть похороненным на родине - потребовала серьезных затрат, 23 февраля 1908 г. Извольский, передавая соболезнование вдове о "невознаградимой утрате для нас всех" ее мужа, уверял, что Министерством финансов и правлением Общества КВЖД будут "приняты все меры к облегчению доставки останков" покойного мужа39. Между тем министр финансов В. Н. Коковцов 29 февраля писал Извольскому, что дал распоряжение предоставить вдове два вагона с бесплатным пропуском только по территории Маньчжурии (от ст. Куанчэнцзы до ст. Маньчжурия). Что же касается дальнейшего пути следования до Петербурга, то требовалось еще "испросить Высочайшее повеление на бесплатный пропуск помянутых вагонов"40. Этот вопрос, надо полагать, был решен, так как Николай II лично знал Покотилова, как и всякого другого посла, направляемого за пределы России в ту или иную страну к месту своего будущего служения.

Покотилов разбирался в финансовых вопросах. В 1901 г. он даже лично участвовал в качестве эксперта в работе финансовой комиссии иностранных посланников по определению суммы возмещения ущерба, причиненного державам восстанием ихэтуаней, и порядка ее уплаты китайским правительством. Однако, как видно из донесения в МИД от 16 марта, личные финансовые дела его оказались в запутанном состоянии (видимо, подвела излишняя доверчивость к лицам, просившим денег взаймы, а также к кредиторам-мошенникам)41. Для уплаты задолженности по счетам мужа и на расходы по возвращению в Россию жена посланника вынуждена была просить о выдаче ей из кассы дипмиссии 5 тыс. рублей. Истратив на траурную церемонию прощания с покойным посланником в Пекине 527 долларов, Анна Афанасьевна из-за финансовых затруднений была вынуждена предложить к продаже ценную библиотеку посла, однако реализовать это предложение в Пекине ей не удалось. Приобрести коллекцию сначала отказалось Министерство иностранных дел (из-за отсутствия средств), а затем и Российская Академия наук - под предлогом отсутствия у нее каталога предлагаемых книг, а более из-за высокой их ценности (даже без учета дорогой доставки)42.

Деятельность дипломата-китаиста современники оценивали высоко. Это был "человек большого ума и энергии, - отмечал журнал "Нива", - и прекрасно знал ту страну, в которой он являлся официальным представителем России". Заслуживает внимания мнение о Покотилове как дипломате, высказанное в "Биржевых новостях". Павел Шкуркин, китаист, окончивший Восточный институт во Владивостоке, писал: "Ни в какой другой стране [как в Китае] не служат так дипломату... личные отношения, долголетние знакомства и связи, знание местного языка и т.п. Вот почему Покотилов, непатентованный дипломат, был, бесспорно, лучшим из наших представителей в Пекине. Если деятельность Лессара была более блестящей, то, во-первых, она слишком выгодно отличалась после [М. Н.] Гирса, а во-вторых, время Лессара было неизмеримо благоприятнее для русской политики, чем время Покотилова. Это последнее было для нас тяжелее, чем во время подписания Нерчинского договора (1689 г.) или кульджинских событий (1870 - 1880-х годов. - А. Х.). Отсюда ясно, что при назначении дипломатических представителей всех рангов в Китай (да и вообще на Восток) нужно руководствоваться несколько иными рамками, чем при назначении их в Европу... Должен создаваться как бы отдельный корпус дипломатов-восточников, обязательно изучавших на школьной скамье язык той державы, при которой они аккредитируются, потому что всякий приехавший на Восток дипломат изучает чуждый ему язык только практически и достигает ничтожных результатов вследствие чрезвычайной трудности его"43.

Во Владивостоке газета "Дальний Восток" 29 февраля 1908 г. писала: "Превосходное знание Китая, его языка и обычаев способствовали широкой популярности Д. Д. Покотилова среди китайцев". 8 марта и "Новое время" поместило отзыв о Покотилове как популярном в Китае финансисте-дипломате: Покотилов стал посланником "в то время, когда после неудачной войны наш престиж пал и когда китайцы перестали смотреть на нас как на непобедимую державу, желаниям которой нужно было беспрекословно подчиняться. Неутомимо работая с утра до ночи, он сам вникал в каждую мелочь".

В отзыве пекинской газеты "Шуньтянь шибао" легко уловить чисто китайский колорит в виде личного обращения к покойному. 26 февраля эта газета вначале сообщила о необычной карьере дипломата: "Покотилов сперва явился основателем в Китае Русско-Китайского банка и был директором его Пекинского отделения. На этой должности ему уже удалось проявить свои дарования и приобрести всеобщую известность", затем в качестве посланника он "успешно содействовал упрочению дружественных отношений между обоими государствами, и за время управления им миссией не было повода к возникновению между Россией и Китаем каких-либо трений". Обращаясь затем к покойному русскому дипломату, газета подчеркивала: "Жизнь твоя оборвалась в чужой стране, но душа твоя вернется в родные края... Ты отличался прозорливостью и вполне отплатил государству за его милости к тебе. Хотя жизнь твоя и была коротка, можно ли роптать за это на Небо. Даже если ты не откликнешься на наш зов, слава о твоих деяниях долго будет благоухать среди нас".

Среди многочисленных откликов западной печати выделяется суждение венской газеты "Zeit": "...Огромная потеря для русского правительства. Во время войны покойный дипломат был директором Русско-Китайского банка, где действовал в качестве доверенного лица русского правительства... Он в совершенстве владел китайским языком и еще до своего назначения [послом] завязал дружеские отношения в правительственных сферах Китая. Япония в декабре 1905 г. уже окончательно установила взаимные отношения Китая и Японии в Маньчжурии, для чего была созвана японо-китайская конференция. Теперь предстоит созыв такой конференции для выяснения взаимных отношений России и Китая в Маньчжурии, и отсутствие русского опытного дипломата в разрешении маньчжурского вопроса, конечно, будет чрезвычайно чувствительным".

В. Л. Котвич, совмещавший преподавание монгольского языка на факультете восточных языков Петербургского университета со службой в Министерстве финансов, писал: "По окончании в 1887 г. полного курса пред Д. Д. Покотиловым, как и пред большинством других питомцев факультета восточных языков, открылись две дороги - дипломатическая и ученая. Он сделал попытку совместить эти два направления... В мае 1889 г. он совершил поездку на гору Утайшань, известный буддийский центр в Северном Китае44, а затем около полутора лет провел в г. Фучжоу во главе местного русского вице-консульства. Результатом почти пятилетнего пребывания в Китае явились два труда: "История восточных монголов в период династии Мин, 1368 - 1634 г. (по китайским источникам)" и "Утай, его прошлое и настоящее", вышедшие в свет в 1893 году. Оба эти труда, основанные на добросовестном изучении китайской литературы, этой богатейшей сокровищницы сведений о прошлых судьбах человечества в большей части азиатского материка, представляют солидный вклад в науку востоковедения. Особенно ценным является исследование по истории Монголии в период династии Мин, так как за это время о монголах до Д. Д. Покотилова не имелось почти никаких исторических данных. Названными выше трудами ученый заслужил себе полное право на благодарную память со стороны всех лиц, серьезно интересующихся Дальним Востоком, в особенности же монголистов". При нем в Пекине сменился целый ряд дипломатических представителей России, и очевидно, что "дипломатический опыт, знание страны, бытовых особенностей и языка населения, а также энергия и дарования Д. Д. Покотилова должны были создать ему в Пекине привилегированное положение... Мнение, высказанное Покотиловым по тому или другому вопросу нашей политики в Китае, ценилось нисколько не менее, чем взгляды официальных представителей России в Пекине... Покотилов обладал большим умением привлекать к себе китайских чиновников" и умел "улаживать часто самые щекотливые вопросы. Особыми симпатиями он пользовался у покойного Ли Хунчжана". Когда открылась вакансия посланника в Пекине, выдающиеся качества этого кандидата побудили Ламздорфа пренебречь установившимися в МИД традициями и доверить важный пост представителю России в Пекине бывшему директору банка. "Деятельность Покотилова в Китае в новом звании началась уже при совершенно новых условиях, созданных в результате войны России с Японией... С одной стороны, в Китае чрезвычайно усилилось влияние Японии, а с другой - началось пробуждение национального сознания китайцев, усвоивших себе принцип "Китай для китайцев"... Знание Китая позволило Д. Д. Покотилову быстро ориентироваться в новой обстановке. Несмотря на чрезвычайные трудности, он успел в короткий период, в два года с небольшим, привести к благополучному окончанию наиболее серьезные вопросы, накопившиеся в сфере наших отношений с Китаем за время, предшествовавшее войне. Наиболее важное значение здесь имел вопрос об урегулировании положения КВЖД, и достигнутые в этом отношении положительные результаты составляют едва ли не наиболее крупную его личную заслугу на посту посланника. Вообще же, проводя принцип строгого соблюдения договорных постановлений, он успел поднять в Китае наш престиж, привлечь к нам симпатии китайских правящих сфер и оградить русские интересы в Поднебесной империи... Чрезвычайно напряженная работа тяжело отражалась на нем, особенно ввиду того, что он не признавал принципа разделения труда, делая сам все, что только позволяло ему время и его редкое трудолюбие. Все шедшие за его подписью записки, донесения, заключающие в себе полную историю наших сношений с Китаем и важнейших проявлений государственной и общественной жизни этой страны за последние 12 лет, были составлены почти всецело им лично, на долю же его сотрудников приходилась главным образом лишь механическая работа... Он так же, как и его предшественник на посту посланника П. М. Лессар, скончался в столице богдохана..."45.

Известный писатель и журналист С. Н. Сыромятников также высоко оценивал дарования и деятельность "молодого, энергичного деятеля", прожившего всего 42 года: "Это был человек ясной мысли и твердой воли, один из немногих русских людей, которые знают чего хотят. Я был близок с ним еще в гимназии, он был годом старше по классу, и уже в гимназии он брал уроки китайского языка, на котором впоследствии говорил превосходно... После службы в Пекинской миссии и затем вице-консулом в Фучжоу он, "тяготясь канцелярским бездельем прежней консульской службы, перешел в Министерство финансов, которое в середине 90-х годов стало сильно интересоваться Дальним Востоком. Летом 1897 г. я видел его уже в Пекине, где он открыл отделение Русско-Китайского банка... Он пользовался большою любовью Ли Хунчжана, который дружески упрекал его, что он слишком много работает, чего, по мнению китайцев, делать не следует", и "искоренял в своих подчиненных то презрение к китайцам, которое прежде порой было в моде среди живших в Китае русских чиновников46.

Много верного сказано о Покотилове в статье С. И. Игнатьева "Наши востоковеды (по поводу возникшего нового "Общества русских ориенталистов" в СПб.)"47: "Для тех, кому знаком состав наших консульств на Востоке, - писал он, - хорошо, например, известно, что в истории нашего представительства на Дальнем Востоке был только один случай, когда дипломат "черной кости", востоковед-синолог, был назначен на пост нашего посланника в Пекине, и то это был Д. Д. Покотилов, высоко ценимый иностранцами, да притом в тот трудный момент, когда от этого высокого поста все отказывались, так как приходилось поддерживать сильно пошатнувшийся престиж России в Китае... Покотилов был совершенно исключительный русский дипломат на Востоке: он... открыл новую эпоху в сношениях России с восточными народами, обратив внимание на туземную молодежь и учредив для нее школы и курсы русского языка"48.

Успешной деятельности Д. Д. Покотилова на дипломатическом поприще благоприятствовали его обширные познания о многообразной жизни Китая и его соседей, нашедшие яркое отражение в его научных трудах, основанных на критическом использовании западноевропейской литературы и трудоемких китайских первоисточников, требующих глубокого знакомства с китайским языком49.

Примечания

1. Подробнее о Л. Ф. Баллюзеке (1822 - 1879), первом российском дипломате, аккредитованном при цинском дворе в Пекине, см.: Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М. 1982.

2. Подробнее о Н. А. Кудашеве (1868 - 1921) см.: Османский мир и османистика. М. 2010, с. 188.

3. "Всю зиму замерзал в Тяньцзине, сложа руки, совершенно дармоедом, - писал он 27 марта 1863 г. (в период "мертвого" сезона в морской торговле) генерал-губернатору Восточной Сибири М. С. Корсакову в Иркутск. - От скуки и бездействия принялся за китайский язык, которым до сих пор довольно усердно занимаюсь" (Российская государственная библиотека, Научно-исследовательский отдел рукописей, ф. 137, карт. 73, д. 42, л. 15).

4. В память о его благотворительной деятельности в качестве попечителя Александровской больницы в Петербурге в 1900 г. было принято решение выставить портрет Д. В. Покотилова в зале больницы и присвоить его имя одной из ее мужских палат (Московские ведомости, N 232, 24.VIII.1899; С. -Петербургские ведомости, N 54, 25.II.1900).

5. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159, оп. 713, 1871 - 1878 гг., д. 284, п. 2, л. 98; д. 283, л. 61.

6. Экзаменационная работа Покотилова по истории Кореи впоследствии была продолжена его книгой "Корея и японо-китайское столкновение" (СПб. 1894) с изложением событий до японо-китайской войны 1894 - 1895 гг. и анализом причин ее возникновения.

7. Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 118, оп. 1, д. 630, л. 1.

8. Подробнее см.: Проблемы и перспективы развития неправительственных связей между Россией и Тайванем. М. 1993, с. 123 - 138.

9. Китайские порты, имеющие значение для русской торговли на Дальнем Востоке. С приложением подробных статистических таблиц. Составлено Д. Д. Покотиловым под ред. Д. Ф. Кобеко и П. М. Романова. Ч. 1. СПб. 1895, с. VI, II-III.

10. Там же, с. 47.

11. Там же, с. 140.

12. Там же.

13. Подробнее о Русско-Китайском банке, истории возникновения и его организационной структуре, деятельности его отделений и реорганизации в 1910 г. см.: МЯСНИКОВ В. С. Русско-Китайский банк и его роль в истории международных отношений в Восточной Азии. В кн.: Востоковедение и мировая культура. М. 1998.

14. АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, 1905 - 1908 гг., д. 1953, л. 3.

15. Подробнее см.: Актуальные проблемы китайского языкознания. М. 1995. О Ли Хунчжане (1823 - 1901): Духовная культура Китая. М. 2009, с. 536 - 539.

18. Новое время, N 7679 (15/27.VII.1897). Менее чем за год до этого события та же газета 1 февраля 1896 г. сообщила о начале работы Шанхайского отделения банка под руководством Покотилова.

17. Цит. по: "Дневник осады европейцев в Пекине" Д. Д. Покотилова. - Торгово-промышленная газета. Приложение к N 244 от 3.XI.1900.

18. См. также: ПОЗДНЕЕВ Д. 56 дней Пекинского сидения, в связи с ближайшими к нему событиями пекинской жизни. Владивосток. 1903.

19. ПОКОТИЛОВ Д. Д. Корея и японо-китайское столкновение, с. 23.

20. Новый край, N 115, 20.X.1900; N 117, 22.X.1902.

21 АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, 1905 - 1908 гг., д. 1953, л. 11 - 14.

22. Там же, л. 2, 3.

23. Там же, л. 6 - 8.

24. Там же, л. 22 - 24.

25. Там же, л. 25 - 27.

26. Там же, л. 30.

27. КОРОСТОВЕЦ И. Я. Русско-японские переговоры в Портсмуте в 1905 г. Пекин. 1923, с. 34, 45 - 46, 51. Примечательно, что на деятельное участие Покотилова указывал, например, корреспондент газеты "Daily Telegraph", на что обратила внимание газета "Киевлянин" (7.VIII.1905).

28. АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, 1905 - 1908 гг., д. 1953, л. 31.

29. Там же, 1899 - 1916 гг., д. 2042, л. 4 - 6.

30. Там же, ф. Главный архив, оп. 1 - 9, 1905 - 1907 г., д. 1, л. 34 - 35, 38.

31. Там же, ф. Китайский стол, 1905 - 1906 гг., д. 1456, л. 79. Интересно и донесение Покотилова от 31 декабря 1905 г., касающееся позиции Далай-ламы по вопросу о возвращении в Тибет: "На днях я виделся с приехавшим в Пекин для несения придворной службы князем Хан-даваном, в ставке которого ныне проживает Далай-лама. Князь этот передал мне... что буддийский первосвященник самым решительным образом заявляет о намерении своем не возвращаться в Тибет, пока там остается хотя бы один английский солдат. В том же смысле высказывается со слов Далай-ламы и Дылыков в своих письмах к Бадмажапову и к проживающим в Пекине тибетцам" (АВПРИ, ф. Китайский стол, 1905 - 1907 гг., д. 1464, л. 48).

32. Там же, оп. 491, 1899 - 1911 гг., д. 2040, л. 15 - 16. Обоснованность выбора Я. Я. Брандта в качестве возможного инспектора китайских школ с преподаванием русского языка видна из оценки его деятельности в том же донесении Покотилова: "Исключительные успехи, которых удалось добиться г-ну Брандту во время его четырехлетней деятельности в школе КВЖД, являются для меня надежной гарантией того, что в его лице мы располагаем вполне подходящим для дела человеком... Г-н Брандт отправляется на днях в Россию в разрешенный ему 4-х месячный отпуск и пробудет некоторое время в С.-Петербурге. Я просил его явиться в министерство на тот случай, если бы вам угодно было приказать истребовать от него каких-либо дополнительных по настоящему делу объяснений" (там же, л. 17).

33. Там же, 1899 - 1911 гг., д. 2042, л. 21 - 22.

34. Там же, 1905 - 1908 гг., д. 1953, л. 43.

35. Там же, л. 50.

36. Там же, л. 51, 52.

37. Новое время, N 11479 (26.II.1908 г.), с. 4; Россия, N 692, 27.II.1908. Ученый и дипломат Ф. Р. Остен-Сакен оставил в своем дневнике следующую запись: "Я познакомился с ним не на почве Азиатского департамента, а по делам Географического общества. Не помню теперь, почему я должен был принять участие в издании его обширного труда под заглавием "Утай, его прошлое и настоящее". Много хлопот оно мне не причинило, все было сделано самим Покотиловым. Он произвел на меня впечатление порядочного и обходительного человека. Очень скоро он попал в "тлетворную" атмосферу Витте, который легко переманил его к себе" (Российский государственный архив древних актов, ф. 1385, оп. 1, д. 1325, л. 23).

38. АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, 1905 - 1908 гг., д. 1953, л. 58 - 59.

39. Там же, л. 54.

40. Там же, л. 56.

41. Там же, л. 68.

42. Там же, л. 69.

43. Нива, 1908, N 11, с. 216; П. Ш. Письма из Маньчжурии. - Биржевые ведомости, 10.VIII.1908.

44. Об оценке этой поездки Покотилова специалистами "Новое время" 7 мая 1891 г. писало: "На заседании этнографического отделения РГО (под председательством В. И. Ламанского) 3 мая 1891 г. проф. А. М. Позднеев сделал сообщение о новом русском путешественнике по Китаю г-не Покотилове, который уже успел заявить о себе некоторыми работами. Г-н Покотилов ныне предпринял путешествие с этнографическими целями из Пекина в Утай-шань ("священный пункт буддистов, некоторое подобие Лхассы в Тибете"). Покотилов - первый из русских путешественников в эту "святая святых" Китая. На пути в Утайшань он сделал много любопытных наблюдений, и добыл ценные материалы, характеризующие быт и нравы поклонников буддизма. Китайцы... в отношении г-на Покотилова явились чрезвычайно любезными людьми. Ему, как знатоку Китая, живущему там постоянно уже более трех лет, удалось подметить много этнографических черт".

45. КОТВИЧ В. Л. Памяти Д. Д. Покотилова. - Торгово-промышленная газета, N 48, 28.II.1908.

46. СЫРОМЯТНИКОВ С. Н. Д. Д. Покотилов. - Россия, N 691, 26.II.1908. В одном из писем 21 августа 1921 г. Сыромятников отзывался о нем: "Познакомившись в 1897 г. со многими китайскими сановниками и беседуя при посредстве Покотилова, моего товарища по гимназии, с Ли Хунчжаном, я никогда не мог подозревать, чтобы мозг этих почтенных дажэней (китайских сановников. - А. Х.) чем-либо отличался от моего, довольно много воспринявшего из греческой, римской и французской литературы" (СПб. филиал Архива РАН, ф. 820, оп. 3, д. 759, л. 22).

47. Исторический вестник, 1910, N 8, с. 609.

48. Западные дипломаты также отдавали ему должное. Американский посол Рокхил, прибывший 1 сентября 1909 г. в Петербург, в беседе с корреспондентом "Нового времени" сказал: "В мое время в Пекине было три посланника, знавших китайский язык: ваш представитель г-н Покотилов, мой коллега - английский посол и я. Покотилов хорошо говорил по-китайски. Вообще это был выдающийся человек, который сохранил по себе в Поднебесной империи самые лучшие воспоминания" (Новое время, N 12024, 2.IX.1909).

49. Обстоятельную рецензию на книгу Покотилова "История восточных монголов в период династии Мин" (СПб. 1893) написал его коллега - китаист Д. М. Позднеев (1865 - 1937), служивший заведующим Пекинским отделением Русско-Китайского банка. Сообщая о том, что автор в основу своего исследования положил "Мин ши" ("Историю династии Мин"), Позднеев отметил, что Покотилов сумел, изучив разбросанные по разным источникам исторические сведения, свести их в единое целое. Рецензент высказывал сожаление по поводу того; что Покотилов не воспользовался суммарными данными китайской энциклопедии "Гу-цзинь-ту-шу-цзи-чэн", составленной при цинском императоре Сюань Е, правившем под девизом Канси. Эту многотомную энциклопедию рецензент считал "бесспорно лучшим, самым полным... сводом материалов для изучения инородцев китайской империи, в том числе для истории монголов при китайской династии Мин" (ПОЗДНЕЕВ Д. К вопросу о пособиях при изучении истории монголов в период Минской династии. СПб. 1895; Записки Восточного отделения имп. Русского археологического общества, т. 9, с. 93 - 102).

rcb.jpg




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Немецкий текст Герберштейна 1557 года издания - просто ужас какой-то. Его уже 20 лет переводят по слову. 0_0 В русском переводе основа по латинскому изданию 1556. Квадратные скобки - изъятое Герберштейном в немецком издании 1557. Круглые - добавленное в латинском издании 1556 к латинскому тексту 1549. Сноска с пометкой НГ - как текст дается в немецком издании, в отличие от латинского.   В 1988-м смогли найти палку, лук, стрелы и копье.  Это вот Где тут "копье" - не знаю. Но нашли. Перевод - по латинскому тексту с подстановкой указанных слов. Насколько понимаю еще можно (смотрел только первую часть, до запятой) К 2008 году пришли к мысли, что про "копья" нет, "топор", присутствующий в латинском тексте, Герберштейн просто выкинул. Ну и доперевели часть с "палкой". То есть теперь Часть со стрелой и луком дается по латинскому изданию, просто выкидывается "топор".   Другой отрывок. С доспехами. По изданию 1988 года. То есть переведена вот эта вот часть Кусок текста за "harnesch" пропущен целиком. В издании 2008 года его "нашли". Теперь переведена часть Вообще немецкий текст про шлемы с латинским не особо пересекается. Вместо "весьма немногих" - просто "мало шлемов". В Kleines frühneuhochdeutsches Wörterbuch нашлось, что "ungeferlich"="ungefährliche". Что такое "gupffet" - можно гадать, но это не перевод будет.   И еще отрывок - с копьем. Перевод 1988 года. То есть переведена первая половина текста, остальное просто выброшено без пометок. В 2008 году. Часть перевели целиком. Есть вот такое вот. Возможно, что schäfflin и правда можно перевести "дротиком". Только это ничего не даст. Так как диапазон значений "дротика в сферическом вакууме" - от легкого метательного дрота до вполне приличного кавалерийского копья. В Бургундии 15 века "дротиками" кутилье вооружались. Либо знаем смысл, который в него вкладывал Герберштейн, либо для нас это не более чем еще один неатрибутированный термин. Так что - немецкую версию текста 1557 года на русский не переводили, и перспективы вилами по воде писаны. В том числе и по причине суровости текста к переводчикам...  
    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Если вдруг кому нужны картины Кастильоне и его присных в удобоваримом качестве. http://jsl641124.blog.163.com/blog/static/1770251432011912102726181/ http://www.battle-of-qurman.com.cn/e/hist.htm
    • Трудности перевода
      Волшебство перевода.  Русское издание "Энциклопедии оружия" Бехайма 1995 года. Якобы перевод лейпцигского издания 1890-го. Страница 85. Рисунок 107 на той же странице - известный бехтерец работы Негроли.   В немецком лейпцигском издании 1890-го года. Страницы 103-4. Кратко - "у корацины пластинки с изнанки основы, все сверх этого - относится к бригантинам". Рисунок 109 - опять бехтерец работы Негроли. Резюме - текст к собственной работе Бехайма отношения не имеет. И? Теперь всю книгу сверять?    Русский текст подготовили   А предисловие эти бракоделы пригласили писать А.Н. Кирпичникова... 
    • Русско-маньчжурские войны 1652-1688
      Некто отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи про кобуксоны в ЖЖ А. Лобина: Ну, что сказать? Остается только принять на грудь и горестно промолвить: "Уймись, старуха! Я в печали!" (с)
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Епическая сила! Вот наш писатель о Китае, Корее и всем, что шевелится, А. Волынец, отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи: Как же мы раньше не догадались? Берем книШку, выпущенную в КНДР - и вуаля! Все тайны раскрыты! Г. Волынец! Ну СКОЛЬКО можно "жечь напалмом", испепеляя под корень все годные темы? 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Пастухов А. М. "Как порыв сильного ветра..."
      Автор: Чжан Гэда
      Пастухов А. М. "Как порыв сильного ветра..."
      В июне 1644 года маньчжурское войско, пришедшее на помощь боровшемуся против повстанческой армии Ли Цзычэна китайскому военачальнику У Саньгую, вошло в Пекин и, не известив союзника, заняло Запретный город. В октябре того же года туда был доставлен малолетний повелитель маньчжуров — богдыхан Шуньчжи и возведён на Драконов престол. Так в Китае воцарилась династия Цин, владычество которой длилось до 1912 года, когда последний маньчжурский богдыхан Сюаньтун (Пу И) отрёкся от престола. В XVII—XVIII веках цинские войска одержали ряд крупных побед, в результате которых к империи были присоединены обширные территории. В этих войнах вооружённые силы империи Цин показали себя с лучшей стороны.
      Восемь знамённых корпусов. Войско империи Цин состояло из двух неравных частей. В одной, наследующей прежнюю маньчжурскую армию, служили этнические маньчжуры, восточные монголы, а также китайцы, принявшие цинскую власть ещё когда она распространялись лишь на территорию Маньчжурии. По замыслу основателя Маньчжурского государства Нурхаци (1559—1626) оно было поделено на восемь административно-территориальных единиц — знамённых корпусов, или знамён. Поэтому войско называлось Восьмизнамённым. Каждый корпус имел собственный стяг — жёлтый, жёлтый с каймой, белый, белый с каймой, красный, красный с каймой, синий, синий с каймой. Доспехи воинов соответствовали расцветкам стягов.
      В знамённый корпус первоначально входили представители племён и родов, говоривших на языках тунгусо-маньчжурской группы. После феодального мятежа, вспыхнувшего в 1624 году в Корее, в маньчжурские знамёна влились многочисленные корейцы. Монголы, вступившие в союз с маньчжурами, зачислялись на службу целыми кочевьями. В 1631 —1633 годах на сторону маньчжурского богдыхана Хуантайцзи перешёл ряд китайских военачальников вместе с войсками и артиллерией, из перебежчиков были созданы и китайские подразделения.

      Экзаменационная алебарда укэдао. Фрагмент. Вес уцелевшей части 22 кг. XIX в. Собрание В. Е. Белановского.
      Для облегчения административного управления знамёна делились на стрелы, представлявшие собой относительно небольшие территориально-административные образования из трёхсот семей, в которые входили и воины, и землепашцы, и ремесленники, обеспечивавшие воинов оружием и снаряжением. В пору политической стабильности маньчжурской державы призыву на военную службу подлежали мужчины от 16 до 60 лет, а когда требовалось напряжение всех сил государства, призывались и четырнадцатилетние мальчишки, и семидесятилетние старцы. Одновременно нельзя было мобилизовать более трети общего количества боеспособных мужчин. Остальные должны были оставаться на месте — охранять семьи и имущество, производить оружие и обеспечивать войска продовольствием.
      Для комплектования полевых частей от каждой стрелы выставлялось определённое количество воинов — как правило, не более двух десятков. С одной стороны, этим обеспечивался качественный отбор и наличие обученного резерва, но с другой — ухудшалось взаимодействие войск, поскольку полевые части формировались только на период одной кампании, а в следующий раз воины могли попасть уже в другие части. Но пока маньчжуры вели постоянные войны, совместное пребывание в военных лагерях, тяготы походной жизни, боевое братство сплачивали воинов.
      При призыве учитывали характер основной хозяйственной деятельности той или иной стрелы. Так, из кочевников — чахарских монголов — набирали казённых табунщиков, обеспечивавших охрану и приумножение скота. Привычные к коню монголы и маньчжуры составляли авангардные части армии, а из китайцев формировалась пехота и артиллерия — их называли «тяжёлые войска».
      Цинская армия во время тайпинского восстания (1850—1854). Литография из британской газеты «The Illustrated London News». 1854.
      В первой половине XIX века население Восьми Знамён было относительно немногочисленным. Как отмечал Н. Я. Бичурин, возглавлявший Российскую духовную миссию в 1807—1821 годах, по состоянию на 1812 год в Восьми Знамёнах числилось 330 200 мужчин, из которых в войсковых списках числилось 262 375 человек.
      В дополнение к Восьмизнамённым войскам маньчжурские правители Китая создали войска Зелёного Знамени. Первоначально они состояли из китайских солдат, которые примкнули к маньчжурам в 1644 году. В дальнейшем они комплектовались либо за счёт солдатских сыновей, либо путём найма солдат из китайского населения империи. Как правило, эти войска проживали в гарнизонах и управлялись потомками бывших военачальников империи Мин, перешедших на сторону маньчжуров. Порой крупные соединения возглавляли специально назначаемые маньчжурские князья, воины по праву рождения и по образу жизни.

      Телохранитель с рогатиной. Вертикальный свиток в смешанном китайско-европейском стиле. Живопись на шёлке. Середина XVIII в.

      Цинский композитный лук. XIX в. Собрание В. Е. Белановского.
      Пока империя вела войны, закалка и обучение воинов проходили в походах и сражениях. В мирное время необходимо было проводить учения, смотры и занятия по различным воинским специализациям.
      Охота как военная школа. Маньчжурские воины традиционно получали военные навыки в ходе повседневной жизни. Владеть копьём и луком должен был каждый житель тайги, чтобы обеспечивать себя охотой не в меньшей степени, чем земледелием.
      Издавна маньчжурские воины устраивали облавные охоты, на которые от каждой стрелы выставлялся отряд, действовавший на конкретном участке. Надо было провести разведку местонахождения зверя, распределить маршруты выдвижения загонщиков и стрелков, обеспечить одновременный выход стрелков на рубеж и порядок стрельбы. Таким образом, охота становилась первой школой будущих воинов. Особенно ценились воины, вступавшие в единоборство с тигром. Со времени правления богдыхана Канси таких воинов, вооружённых мощными рогатинами, сводили в отдельные стрелы. В их задачу входило сопровождение богдыхана в военных и охотничьих походах.
      До середины XIX века маньчжурские императоры поддерживали воинские традиции предков, постоянно выезжая на облавные охоты в Жэхэ, где по приказанию богдыхана Цяньлуна была построена походная императорская резиденция в Чэндэ. И сами богдыханы, хотя они к тому времени уже не участвовали в боях, отважно выходили с копьём на тигра.
      Воины постоянно совершенствовали боевую подготовку. Даже когда в 1644 году вслед за богдыханом Шуньчжи основная масса маньчжурских войск ушла из родных лесов и степей в густонаселённый Китай, лишившись постоянной промысловой практики, они продолжали сопровождать богдыханов на охоту. Более того, была разработана методика тренировки лучника в ограниченном пространстве. Согласно предписанию трактата «Чжэннань шэфа», лучнику надлежало тренироваться в занимаемом им под жильё помещении, где лежал на столе свёрнутый матрас. Выпущенная из лука стрела должна была пройти точно по центру этой конструкции. Во время обязательных тренировок на плацу базовые навыки закреплялись стрельбой на большую дистанцию, отрабатывалась и стрельба залпами. По свидетельству Н. Я. Бичурина, стрельбе были обязаны обучаться все без исключения солдаты. Это зримое воплощение положения китайского военного теоретика XVII века Мао Юаньи: «Когда говорят о военном деле, главным считают лук и стрелы».
      Развивать силу и ловкость следовало с детства. И те, кто хотел бы стать военным и записаться в ряды Зелёнознамённых войск, должны были показать свою воинскую подготовку на экзаменах, поднимая увесистый камень, натягивая тугой лук или выполняя упражнения с тяжёлой алебардой. Понятно, что такими алебардами не рубили, а из восьмисильных и двенадцатисильных луков не пускали стрелы в сражениях, но они давали возможность оценить физическую силу претендента и его соответствие представлениям цинских военачальников о том, что должен знать и уметь будущий воин.
      А вот боевые искусства в их сегодняшней «киношной» версии на самом деле не изучались. На рисунках XVIII века мы видим поединки борцов в присутствии императора. Их приёмы напоминают распространённую в Центральной Азии борьбу на поясах. Собственно, в этом нет ничего удивительного: ещё великий китайский полководец Ци Цзигуан (1528—1587) говорил, что боевые искусства совершенно неприменимы в сражении, а нужны только для физической подготовки воина. Боевые искусства появились в китайской военной среде давно, но их трудно отождествить с теми театрализованными стилями, которые столь широко распространились благодаря кинематографу. Из числа боевых умений следует упомянуть бой короткими саблями с двух рук, а также активное использование алебарды.
      Капитан Генштаба русской армии Галкин, посетивший в 1885 году лагерь цинских войск в Синьцзяне, был одним из немногих европейцев, оценивших мастерство китайских фехтовальщиков. По его наблюдению, подступиться в бою к воину с алебардой было очень нелегко, он мог доставить противнику много неприятностей. А умелое владение двумя саблями давало воину возможность обороняться в кольце врагов. Солдат обучали быстро перезаряжать оружие, менять позицию, различать команды, традиционно подаваемые не голосом, а флагами, гонгами и барабанами.
      Примечательно внимание, которое уделялось обучению солдат обращению с огнестрельным оружием. Всего через четыре года после начала войны с империей Мин богдыхан Нурхаци издал приказ, согласно которому не менее трети воинов должны были иметь огнестрельное оружие, а в 1691 году в составе Восьмизнамённых войск был создан особый корпус «Лагерь огнестрельного оружия», выполнявший роль учебного подразделения. Солдат обучали стрелять из фитильных ружей и из пушек. Повышать мастерство артиллеристам помогали приглашённые европейские инструкторы, в том числе миссионеры-иезуиты, пользовавшиеся огромным влиянием при императорском дворе в XVII—XVIII веках. Иезуиты отливали орудия, разрабатывали наставления для артиллеристов и учили офицеров правильно выбирать позиции для стрельбы. Конец XVII — первая половина XVIII века были временем расцвета цинской артиллерии. Посетивший Китай в 1693—1694 годах в качестве посла России голландец Избрант Идес отмечал: «У них есть хорошая артиллерия, с которой они умеют обращаться». А русские казаки-перебежчики обучали цинских солдат стрельбе из пищали с коня и с земли.

      Цинский солдат с фитильным ружьём. Фотография последней четверти XIX в.

      Цинская артиллерия на стенах Пекина. Фотография Ф. Бето. 1860.
      В конце 1740-х годов, учтя опыт боёв в горной местности, богдыхан Цяньлун приказал учредить корпус Цзяньжуйин, соответствующий современным частям спецназа. Воины должны были уметь применять различные виды оружия и вести боевые действия всевозможных видов. Солдат обучали владеть пикой, ружьём, саблей, вольтижировке и штурму города. Учения, проводившиеся как в отдельных гарнизонах, так и на императорском большом смотре да юэ, позволяли всегда иметь под рукой достаточное количество боеготовых солдат и оперативно формировать полевые части после принятии решения о начале боевых действий. Склады были полны оружия, снаряжения и провианта, а солдат знамённые корпуса выставляли немедленно после получения мобилизационного предписания, иначе руководству корпуса грозило серьёзное наказание.

      Джузеппе Кастильоне. Мацан прорывается через вражеский строй. 1760. Фрагмент. Мацан — цинский военачальник, отличившийся в бою при Курмане (1757), во время которого он сражался в окружении, но продержался до прихода подмоги.
      Воины-тигры. Тактику цинских войск можно вкратце описать как одну из разновидностей европейской линейной тактики: построение пехоты в несколько шеренг, компактные группы резерва позади первой линии, конница, расположенная на флангах и во второй линии. Артиллерия размещалась по флангам или в промежутках между частями.
      С фронта войско прикрывалось рогатками, которые в бою передвигали специально обученные воины. Вслед за рогатками следовало войско, что очень напоминает тактику русских в битве с турками при Тясмине в 1678 году. Огонь вели с остановки, после каждого выстрела подаваясь вперёд на 50 футов. После десятого приступа, приблизившись к врагу на 150 метров, войско останавливалось и вело беглый огонь из пушек и ружей по противнику, круша его оборону.
      Если противник пытался прорваться через рогатки и навязать рукопашный бой, в дело вступали резервы, состоящие из лучников и воинов, вооружённых саблями и круглыми плетёными щитами. Если же противник терпел поражение, в бой вступала конница, до этого лишь отражавшая атаки на фланги. Конница охватывала фланги врага, довершая его разгром.

      Битва на реке Тхо-суонг, 1788.
      Описание атаки цинских войск, сделанное в начале XVII в., представляет картину настоящего натиска стихии: «Когда подошли войска всех бэйлэ... они неожиданно, как порыв сильного ветра, катясь, как камни, летя, как песок, как белая пыль, всё тесня и валя с ног, врезались в ряды... войск, стреляющих из пушек и ружей».
      Когда невозможно было применять рогатки, пехоту прикрывали пикинёры, вооружённые пиками длиной до восьми метров. Действуя впереди развёрнутых шеренг стрелков из ружей, пикинёры кололи вражеских солдат как во время наступления, так и при отходе войска. Охрану флангов несла также конница, набираемая из солонов (эвенков) — племени, родственного маньчжурам.
      Когда шла в атаку вражеская конница, в дело вступали воины-тигры, как называли их европейские наблюдатели. Облачённые в шапки и куртки, расписанные под тигровую шкуру, вооружённые алебардами, саблями и щитами, они с криками «Ша! Ша!» («Убивай!») подсекали лошадям ноги, вышибали всадников из сёдел и разбрасывали петарды, пугающие коней грохотом и дымом. Если же враг начинал их одолевать, они сбивались в тэнпайцо (букв. «домик из ротанговых щитов») — строй, напоминающий римскую «черепаху», и отступали.
      В целом тактика цинских войск характеризовалась следующими особенностями: построение боя «от обороны»; максимальное использование огневого потенциала войск до начала решающей фазы боя; стремление охватить противника с одного или обеих флангов; стремление не принимать рукопашный бой основной массой пехоты.
      «Сабля гусиное перо» и другие. Несколько видов цинского вооружения были представлены на выставке в Музее Востока — луки и стрелы, клинковое оружие (сабли, ножи и тесаки), ударно-дробящее оружие (палицы бянь и цзянь, боевые молоты чуй), древковое оружие (копья, пики и алебарды), огнестрельное оружие (фитильные ружья няоцян и артиллерийские орудия разных систем, включая мортиры весовым калибром пуд-полтора).
      При исследовании образцов китайского оружия XVII — начала XIX века выясняется много интересных подробностей. Целесообразно остановиться поподробнее на китайском клинковом оружии, о котором в Европе не сложено столько красивых легенд, как о клинках индийских, персидских и японских.
      Цинская сабля в начале ХХ века была презрительно названа врачом русского посольства в Пекине В. В. Корсаковым «китайской тупой саблей» на основании того, что она действительно не могла взять «плотно спрессованный из ваты панцирь» (хотя стёганые панцири как средство индивидуальной защиты воина широко применялись и в Европе, и в Азии). Однако оказалось, что она изготовлена по той же технологии, которая применяется до сих пор для ковки широко разрекламированных японских мечей: стальная заготовка многократно перегибается и проковывается, оставляя следы, видимые при полировке, а задача «взять панцирь» является чрезмерной.

      Шлем воина Восьмизнаменных войск. Вторая половина XVII в. Собрание В. Е. Белановского.

      Оружие национальных меньшинств Юго-Западного Китая: кожаные латы народа ицзу (собрание М. Дроздова), палаш народа мяо, парные сабли (не атрибуированы) (собрание В. Е. Белановского).
      Однако гомогенная конструкция клинка, когда саблю куют из одного куска стали, встречается, в основном, в поздних образцах, когда качество выделки клинкового оружия упало. Чаще применялась технология, именуемая цяньган, или «вставное лезвие». Конструкция клинка при этом представляла собой U-образную основу, в которую вставлялась и заковывалась пластина из хорошо закалённой стали, формировавшая острое режущее лезвие. Использовалась и пакетная ковка, когда путём кузнечной сварки пучка стальных прутьев с разным содержанием углерода получался сварной дамаск. Согласно данным аббата Амио, долгое время прожившего в Китае, каждая операция в процессе изготовления клинка была чётко регламентирована и выполнялась отдельным мастером. Изготовление сабли завершалось полировкой. Лёгкое травление кислотой проявляло на поверхности металла красивый рисунок волокон.
      Полученные таким образом клинки обладали хорошими прочностными характеристиками, хотя некоторые их традиционные формы оставляли желать лучшего с точки зрения эргономики. Так, наиболее распространённые в XVII — первой половине XVIII века сабли яньмаодао (букв. «сабля гусиное перо») имели слабо изогнутый клинок и прямой черен рукояти, что приближало её КПД к КПД меча — всего порядка 40—50 процентов1. С началом боевых действий цинских войск против ойратов, уйгуров и казахов большое распространение получают сабли люедао (букв. «сабля ивовый лист») с плавно изогнутыми клинками и рукоятью, наклонённой в сторону лезвия, что существенно повышало рубяще-режущие свойства сабли: до 70 процентов прилагаемого воином усилия передавалось на точку удара. Видимо, этим и объясняется постепенное вытеснение этой саблей традиционной «сабли гусиное перо». К началу ХХ века сабли яньмаодао стали архаикой, их практически перестали производить.

      Сабля яньмаодао с прорезным клинком. Середина XVIII в. Собрание В. Е. Белановского.
      Металлическая палица цзянь. Середина XVII в. Собрание В. Е. Белановского.
      Двуручная сабля войск водао. Вторая половина XVIII в. Собрание В. Е. Белановского.
      Сабельные клинки были, как правило, треугольного сечения, хотя встречаются и пятигранные образцы. Треугольные в сечении клинки практически всегда имели долы — продольные канавки, зачастую неправильно именуемые в популярной ли тературе желобками для стока крови. Их конфигурация могла сильно варьироваться, однако свою задачу облегчения веса клинка и повышения его прочности они выполняли.

      Сабля люедао с пистолетной рукоятью. Середина XVIII в. Собрание автора.
      Из Индии во времена правления богдыхана Цяньлуна был заимствован редкий декоративный мотив — дол на клинке мог быть сделан сквозным. Тогда он проходил непрерывным каналом сквозь весь клинок от пяты к острию, открываясь то с одной, то с другой стороны. По каналу свободно перекатывались шарики из цветного металла. Этот индо-мусульманский мотив получил традиционное наименование «слёзы грешников», или «слёзы обиженных». Скорее всего в Китай он проник в середине XVIII века, когда цинские войска, преследуя отряды ойратов и уйгуров, взошли на кручи Памира и готовились обрушиться на Бадахшан, откуда недалеко было и до сказочной Индии. Сабли с такими сквозными каналами традиционно считались специалистами непрактичными, пригодными лишь для того, чтобы покрасоваться с ними где-нибудь в тылу, похвалиться мастерством оружейника и своими финансовыми возможностями. Однако на некоторых образцах яньмаодао с прорезным клинком имеются характерные зазубрины в том месте, которое по-английски именуется percussion point2. Зазубрины покрыты глубокой патиной, что свидетельствует о том, что эти повреждения получены при использовании сабли по её прямому назначению.
      В те же годы получает распространение так называемая пистолетная рукоятка, отдалённо напоминающая рукоять персидских шамширов. Учитывая, что клинки люедао менее изогнуты, чем клинки шамширов, это на первый взгляд незначительное усовершенствование позволило значительно усилить колющие возможности сабли.
      С точки зрения дизайна цинское оружие может быть разделено на три большие группы.

      Жан-Дамаскин Саллюстий. Битва у озера Ешилькуль. 1760. Картина показывает характерные особенности тактики цинских войск — массированное использование пушек и ружей, активные действия конницы.
      Это распространённый до середины XVIII века «квадратный стиль» фанши с выразительными угловатыми формами деталей прибора; «круглый стиль» юаньши, характерный для периода второй половины XVIII — начала ХХ века, с плавными очертаниями; переходный стиль, сочетающий в произвольной пропорции особенности первых двух стилей. Безыскусные изделия в стиле фанши, передающие очарование грубой ковки стальных деталей со следами кузнечного молота, пожалуй, выигрывают в сравнении с гораздо более изящными на первый взгляд деталями прибора юаньши из бронзы и латуни. Встречаются и экзотические мотивы — например, характерные для тибетских клинков коробчатые гарды сложного профиля, прорезная работа по металлу и так далее. Однако это всего лишь штрихи к вполне сложившемуся и самостоятельному стилю оформления китайского длинноклинкового оружия.
      Сабли носили на поясной портупее, которая прицеплялась к поясу воина на специальном крюке, рукоятью назад. Правила ношения оружия предписывали сначала надевать поясную портупею с саблей, а поверх неё налуч с луком, основным оружием воина. Это делалось для того, чтобы облегчить манипуляции с луком. Как же в бою быстро извлечь саблю из ножен при таком специфическом способе подвески? Каких только предположений на сей счёт не выдвигалось. Ответ на этот вопрос находим у художников китайско-европейской школы, расцвет которой приходится на период работы в Поднебесной известного итальянского живописца Джузеппе Кастильоне (1688—1766), взявшего себе китайское имя Лан Шинин. Много работ пришлось пересмотреть автору этих строк, пока в картине «Битва у озера Ешилькуль» не обнаружилось, что у всадников, готовящихся к атаке, сабли уже вынуты из ножен и пропущены в большое кольцо, нашитое на устье налуча с наружной стороны. А ведь раньше назначение этого кольца представляло собой загадку! И если бы не совет профессора М. В. Горелика, заострившего внимание автора на этой детали, способ обнажения сабли по-цински мог бы так и остаться неведомым.
      Даже беглый обзор показывает, что китайское оружие попросту недооценено любителями восточной оружейной экзотики как с точки зрения его боевых свойств, так и с художественной точки зрения. Причиной, по нашему мнению, является слабое знакомство наших соотечественников с военной историей Китая, имеющей немало славных и интересных страниц.
      Мобильность, хорошая физическая подготовка, инициатива командиров и воинов в сочетании с хорошим вооружением — вот в чём заключался секрет успехов цинского войска. Грандиозные завоевания осуществлялись относительно небольшими силами в течение очень незначительного промежутка времени. Так, для сокрушения Джунгарского государства в 1755 году оказалось достаточно всего лишь сорока тысяч маньчжуро-монгольских конных воинов и восьми тысяч китайских пехотинцев. Два отряда по три тысячи всадников в каждом добили остатки бежавших на север джунгарских отрядов и предотвратили союз между казахским Аблай-султаном и джунгарским нойоном Амурсаной. Разгром воинственных гуркхов в Тибете и победоносный поход на Катманду в 1792 году совершил отряд из 6500 маньчжуро-монгольских всадников.

      Вторжение англо-французской армии в Пекин во время второй «опиумной» войны. Гравюра из французской газеты «L'Illustration» 1860.

      Но фото из французской «L‘Illustration»1900 года защитники Шанхая
      Однако в дальнейшем в условиях общего кризиса империи произошла деградация военного дела, оставшегося в стороне от общеевропейского пути развития. Солдаты, продолжавшие числиться на военной службе и получать паёк, в течение долгих лет не ходили в походы. Коррупция власти, казнокрадство, падение уровня военной подготовки, консервация отсталых традиций привели к такому положению, которое путешественник Пётр Добель в 1818 году охарактеризовал словами: «Ничего не может быть презреннее устройства китайской военной силы». Опиумные войны середины XIX века и последовавшие за ними военные конфликты подтвердили этот горький вывод.
      В новейшее время Китай долго и упорно восстанавливал военную мощь. Теперь в КНР новые, сильные вооружённые силы. Но будем помнить, что военная история Китая ничуть не менее интересна, чем военная история любой иной крупной страны.
      Примечания
      1. В данном случае КПД означает коэффициент передачи приложенной для удара силы на точку удара (здесь и далее — примеч. авт.)
      2. Место в начале последней трети клинка, на которое передаётся максимум силы при рубящем ударе. На многих цинских саблях оно инкрустировано цветными металлами.
    • Пастухов А. М. Цинские войска в кампаниях 1756-1757 гг. против казахов Среднего Жуза
      Автор: Чжан Гэда
      Пастухов А. М. Цинские войска в кампаниях 1756-1757 гг. против казахов Среднего Жуза // Сборник статей научно-практической конференции «Музейные раритеты в проекции истории казахской государственности» в рамках межрегионального музейного фестиваля, посвященного 550-летию Казахского ханства. - Көкшетау, 2015. - С. 22-44.
      Успешные действия цинских войск в Джунгарии в 1755-1757 гг. сделали возможным развитие цинской экспансии как на запад, в земли, населенные казахами, так и на юг – в Уйгурию, и юго-запад – в земли киргизов и памирские феодальные владения. При этом необходимо отметить, что все цинские операции в этой войне проводились весьма небольшими, по сравнению с размахом театра военных действий, силами. Так, в первом походе на Джунгарию весной 1755 г. участвовало всего около 50 тыс. воинов, действовавших по двум направлениям1. В дальнейшем крупными войсковыми соединениями считались отряды в 7-10 тыс. воинов. И лишь для разгрома Яркендского ханства вновь потребовалось выставить в поле армию в 20 тыс. воинов2. Таким образом, грандиозные завоевания, гордится которыми Цины не переставали и в первой половине XIX в., были произведены относительно небольшими силами в течение очень незначительного промежутка времени. В чем же крылся секрет успеха цинского оружия?
      К середине XVIII в. цинским военным руководством был накоплен значительный опыт в противоборстве не только с оседлыми народами, но и кочевниками-ойратами. Следствием накопления и осмысления этого опыта стали значительные структурные изменения в цинских войсках, предназначенные именно для целей кампаний на Западе. В общих словах это можно резюмировать следующим образом – развивавшаяся до 1740-х годов в приблизительно едином с Европой русле, цинская тактика претерпела значительные изменения. В походах 1755-1760 гг. пехота и артиллерия, действовавшие из-за переносных рогаток в линейном построении, сыграли более или менее значительную роль только в событиях, связанных с покорением Уйгурии, в которой насчитывалось немало укрепленных городов, который приходилось брать осадой с выполнением достаточно сложных инженерных работ (например, подкопов)3. Главное значение приобрели высокомобильные соединения конницы, хорошо вооруженные всеми видами наступательного вооружения (луками, фитильными ружьями, древковым и клинковым оружием), практически поголовно располагавшие защитным снаряжением и, что самое главное, имевшие в своем составе сильные артиллерийские части, приспособленные для передвижения на театре военных действий при практически полном отсутствии дорог для движения гужевого транспорта. При этом конница обучалась действиям как конном, так и в пешем строю, что существенно повышало ее возможности при столкновениях с противником.
      [22]
      На примере 2 цинских кампаний, проведенных в 1756-1757 гг. против Среднего Жуза, собранных султаном Аблаем, и остатков ойратских отрядов Амурсаны, действовавших в союзе с казахами, мы попробуем рассмотреть особенности цинского военного дела этого периода. Кампания 1756 г. После того, как выяснилось, что даже после начала восстания в Илийской долине в конце сентября 1755 г.4 на всенародную поддержку рассчитывать не приходится, Амурсана начал действовать самостоятельно, вступая в сражения не только с цинскими войсками, но и отрядами других ойратских феодалов, справедливо считая их своими соперниками в борьбе за ойратский престол. Однако, симпатии, как простых ойратов, так и ойратских тайджи и нойонов оказались не на стороне высокопоставленного мятежника – простые люди видели в нем предателя, прибегнувшего в поисках власти к помощи злейших врагов Джунгарии – маньчжурских богдыханов, а знать опасалась найти в нем тирана, жестокости которого могли превзойти все, что творил ранее свергнутый с престола Аджа-Намджил (1746-1749). К тому же многие ойратские князья считали, что они ничуть не менее, чем предатель и узурпатор, достойны занять престол в Илийской урге5. После нескольких поражений в междоусобных столкновениях Амурсана решает прибегнуть к своему старому и излюбленному приему – попросить помощи у третьей стороны. В этот раз он выбирает в союзники влиятельного султана Среднего Жуза Аблая (1711-1781), с которым был хорошо знаком по прежним своим злоключениям6. Однако среди казахских батыров и султанов, несмотря на их дружеские и родственные отношения с Аблаем, не было единства – многие из них требовали, «чтобы Амурсана был схвачен и выдан китайскому правительству»7. Однако Аблай увидел в обращении к нему Амурсаны возможность не только довершить разгром ойратского государства, но и укрепить свою личную власть. О том, с каким противником ему придется столкнуться на этот раз, он представлял себе довольно слабо. Считая, что если Амурсана с незначительными силами смог уничтожить отряд Баньди, оставленный Цинами осенью 1755 г. в Или, он мобилизовал лишь небольшое количество воинов. Однако он не учел, что Цины оставили в Джунгарии только лишь 500 воинов, не ожидавших вероломного нападения своего бывшего союзника. Уже в марте 1756 г. среди племен Горного Алтая распространились слухи, что войска Аблая и Амурсаны уже выступили в поход8. По данным китайских источников, у Аблая и поддержавших его султана Абульфеиза, а также старшин Кожибергена и Богенбая насчитывалось около 4000 воинов, причем сам
      [23]
      Аблай имел под началом дружину всего из 1000 воинов9. Скорее всего, ядром этого отряда были султанские тюленгуты10. Амурсана выставил небольшой отряд из тех своих сторонников, которые уцелели во время погони цинских войск за мятежниками, бежавшими из Джунгарии, а также после боя с отрядами казахского старшины На-ла-ба-та (Нарбута?), не горевшего желанием видеть на своей земле воинов заклятого врага казахов. Для того, чтобы дать бой цинским войска, Кожиберген с Амурсаной двигались через Ну-ла11 на восток, а Аблай, судя по донесению цзо фу цзянцзюня12 Хадаха, шел на запад от гор Баяньшань13. Сбор войск планировался в горной местности Хао-Ха-са-ла-кэ (Ку-Казылык?)14. Первое же столкновение между казахами и Цинами произошло на территории Джунгарии и не имело прямого отношения к планам Аблая и Амурсаны. Весной 1756 г. в Джунгарию вторгся казахский отряд численностью около 1000 человек. По всей видимости, это вторжение было одним из многих набегов, совершенных казахами осенью 1755 – весной 1756 гг. в Джунгарию. Так, сам Аблай, по данным русских источников, с войском из 10 тыс. (?) воинов совершил поход в Джунгарию зимой 1755-1756 гг.15 Весной 1756 г., продвигаясь по ойратским кочевьям и захватывая пленных из встретившегося на пути цзисая16 га-цза-тэ (галдзад?), казахи соединились с тангутами (唐古 忒), ранее подвластными Амурсане и кочевавшим к западу от местечка Э-та-му-хэ-эр (鄂 塔穆和爾). После того, как Амурсана поднял восстание в Или, тангуты решили откочевать из этого района, захватив с собой все, что встретится на их пути. Однако цинский цаньцзань-дачэнь17 Фудэ, руководивший военными сообщениями по Западной дороге, напал на тангутов и, преследуя их, сошелся с объединенным тангуто-казахским отрядом, насчитывавшим около 2000 человек, в местности Сай-бо-су-тай (塞伯蘇台). В результате сражения Цинами было убито более 100 человек, освобождено более 30 захваченных семейств из цзисая га-цза-тэ, а также захвачен тангутский тайджи Энх-Баяр и около 40 простых воинов. Среди них, как указывает К. Ш. Хафизова, было и 2 казаха – Есербай и Кудайберды18. Потери воинов Фудэ составили от 20 до 40 человек. Пленных казахов доставили по военной дороге в Пекин19, где Цяньлун решил использовать их в дипломатической игре с ка-
      [24]
      захами с целью добиться добровольной выдачи Амурсаны казахскими феодалами. Однако это решение императора не отменило его планов покарать Амурсану военными методами. Наступление цинских войск началось в 4-м лунном месяце 21-го года эры правления под девизом Цяньлун (29 апреля – 28 мая 1756 г.)20. Выступившие в поход войска двигались по двум сходящимся направлениям – т.н. Северной дороге (отряд Хадаха, находившегося в то время в Урянхайском крае) и Западной дороге (отряд Даэрданъа, шедшего от Или через Тарбагатай)21. Общая численность войск составила около 6000 воинов (примерно по 3000 в каждой колонне)22. Среди воинов были преимущественно халха-монголы, чахары, солоны и маньчжуры. В «Цин ши гао» упоминается, что Даэрданъа и Хадаха командовали войсками из солонов, халха-монголов и баргутов. В планы Аблая входило заманить цинские войска в горные ущелья и, пользуясь знанием местности казахскими воинами, наголову разгромить и, по возможности, уничтожить цинские войска. Особую уверенность ему придавал тот факт, что Амурсана передал казахам несколько пушек из довольно обширного артиллерийского парка поверженной Джунгарии23. Сами казахи пушек не отливали, однако были хорошо знакомы с их действием по предшествующим сражениям с джунгарами:
      Эринджэн24 с казахами поневоле
      Скрылся, бросившись в сторону запада.
      Дабаджи25 неотступно преследовал [их],
      Когда настигал — стрелял из пушек.
      Нагнал, не дав достигнуть Алтын-Эмеля26,
      Показал казахам свою джунгарскую доблесть.
      Всю добычу отнял у них,
      Все кюрюты27 насытились деньгами.
      Сами казахи бежали верхами…28

      Памятник Амурсане в Ховде, Монголия

      The Battle of Oroi-Jalatu,1756. Chinese general Zhao Hui attacked the Zunghars at night
      [25]
      В 7-м лунном месяце 21-го года эры правления под девизом Цяньлун [27 июля – 25 августа 1756 г.] войска Динси-цзянцзюня Даэрданъа достигли местности Яэрла (雅爾拉)29. К тому времени основные силы казахов под началом старшины Кожибергена разделились надвое и устроили засаду цинским воинам в горном ущелье. С. Эмбо-Юар (C. Imbault-Huart) в своих переводах китайских документов XVIII в. указывает, что цинские воины поднялись на холм и обнаружили вражеских воинов, укрывшихся в ущелье, после чего окопались на вершине холма и приготовились применить традиционный для цинских войск тактический прием – залповую стрельбу из луков. Чжао Эрсюнь не приводит таких подробностей, ограничиваясь лишь указанием, что Даэрданъа сумел разгадать замысел Кожибергена и выманил его войска из засады, после чего атаковал его главные силы. Наутро цинские войска нанесли мощный и согласованный удар по казахским дружинам, насчитывавшим около 2000 человек. В бою погибло более 25% казахских воинов – по данным «Цин ши гао» цинские воины отрубили более 570 голов30. Старшины Чулук, Аралбай и еще 9 казахских воинов были захвачены в плен. Остатки отрядов Кожибергена отступали до Ну-ла, где находилась вторая часть казахских сил, при которых находился Амурсана со своими ойратам, выступавшими под синим знаменем. Отступавшие казахские войска не смогли уклониться от боя с силами Даэрданъа. Часть воинов, бежавших от Яэрла, рассеялась, и к моменту решающего столкновения между Кожибергеном и Даэрданъа у казахов оказалось опять около 2000 воинов, в т.ч. около 200 ойратов31. Бой, произошедший 6 августа 1756 г.32, был длительным. В результате цинские войска смогли опрокинуть казахские дружины. Амурсана сначала сражался под синим стягом, потом скинул с себя верхнюю одежду, чтобы не быть опознанным, и бежал. Согласно данным китайских источников, приводимым Эмбо-Юаром, соединенное войско Кожибергена и Амурсаны потеряло более 340 человек убитыми, знамена и всю артиллерию. Среди захваченных воинами Даэрданъа пленных оказался ойратский дзайсан33 из кочевий Амурсаны, давший ценную информацию о том, что делал Амурсана в последние месяцы в кочевьях Аблая. Практически в те же сроки произошло второе сражение у гор Хао-Ха-са-ла-кэ. Переправив в июне 1700 своих воинов через реку Катунь на лодках и дождавшись подхода под-
      [26]
      креплений из Тарбагатая, цзо фу цзянцзюнь Хадаха проследовал в казахские кочевья, где получил сведения от высланного на разведку бэйцзы34 Дорджи, что около 1000 казахских всадников движутся на запад от гор Баяньшань35. Более точная локализация места этого сражения возможна благодаря сведениям, содержащимся в рапорте сибирского губернатора В. А. Мятлева от 27 октября 1756 г. Согласно этим данным, полученным от ойратов, бежавших из казахского плена, сражение произошло «в урочище Нор Ишимском»36. Хадаха рискнул разделить свои войска и отправил дзасака37 Сондубу с отрядом из 600 воинов наперерез войску Аблая, а сам ударил с фронта. Казахские воины не выдержали комбинированного удара и отступили. В этом бою Аблай потерял более 100 воинов убитыми, 5 человек попали в плен. Кони и имущество погибших и пленных достались цинским воинам. Предположительно, именно в этом бою Аблай был «в ледвею38 копьем так силно ранен, что от того и по отъезде их ходить не мог и в крайней слабости здоровья своего остался»39. После этого Хадаха приказал начать преследование казахских отрядов, в ходе которого Аблай потерял еще около 100 воинов, а также 200 коней40. Среди пленных оказался старшина Чжао-хуа-ши (Джахаш?). Эмбо-Юар уточняет, что среди трофеев цинских воинов оказалось 100 фитильных ружей, что свидетельствует о значительном количестве воинов, вооруженных огнестрельным оружием, находившимся в распоряжении Аблая. Отделившийся от Аблая батыр Богенбай также имел стычку с преследующими его цинскими войсками, в которой потерял убитыми около 30 воинов, 1 казах попал в плен, Цинами было захвачено 40 коней. Однако, опасаясь засады и не очень хорошо представляя себе местность, Хадаха не стал преследовать противника до конца. Таким образом, Аблай смог ускользнуть из его рук, как ранее Кожиберген и Амурсана ускользнули из рук Даэрданъа. Цинские войска соединились в местности, именуемой Эмбо-Юаром Ишиль (Есiл)41 около 18 августа 1756 г. Чулука и Чжао-хуа-ши освободили и отправили к Аблаю с посланием, в котором Аблаю предлагалось выдать Амурсану цинским войскам: «император повелел нам уничтожить мятежников, а так как вы поддерживали их, то, следовательно, и вас надо было бы умертвить; однако же, если вам удастся захватить Амурсану и выдать его нам, вы можете рассчитывать стать подданным нашего повелителя». Понимая, что силой оружия уже ничего не решить, Аблай42 вступил с противником в переговоры, стараясь оттянуть время. На словах он заявил, что был обманут Амурсаной, но теперь все понял и сам хочет поймать мятежника, чтобы выдать его императору. Поверив Аблаю, Даэрданъа прекратил военные действия. Однако внезапно оказалось, что пла-
      [27]
      ны казахского султана в отношении Амурсаны «получили огласку» и Амурсана, похитив коней, снова бежал, на этот раз в Джунгарию43. Даэрданъа и Хадаха решили, что для выполнения поставленной перед ними задачи следует оставить войско на зимовку в казахских кочевьях, несмотря на недостаток продовольствия и отсутствие подкреплений. Еще в конце августа 1756 г. они докладывали императору, что «кругом сплошная глушь, поживиться нечем». Такая неподготовленная зимовка грозила гибелью всему отряду. Понимая это и осознавая, что даже подобными крайними мерами Амурсану с Аблаем все равно уже не изловить, 6 сентября 1756 г. Цяньлун отдал приказ отвести войска в Джунгарию. Вслед за отступающими 2 колоннами цинскими отрядам двинулись казахи и ойраты, пытавшиеся взять реванш за поражения. Прибывшие в Усть-Каменогорск казахи рассказывали русским офицерам, что Амурсана «обще с киргиским владельцем Аблай салтаном и со всем киргиским войском … морят голодом, принуждая вражеских солдат за неимением пищи есть от узды ременные поводы и прочее»44. Однако достоверность этого сообщения невелика – скорее, казахские посланцы пытались создать у русских пограничных властей видимость своей победы, сопровождая отступающие цинские отряды и не ввязываясь с ними в серьезное столкновение. Башкирский старшина Абдулла Каскинов, встречавшийся с Аблаем в середине октября 1756 г. (т.е. после того, как начался отвод цинских войск), сообщил 31 октября 1756 г. в Оренбургской губернской канцелярии, что в то время Аблай находился в тяжелом состоянии и не мог ходить. Амурсана же находился под надзором верных людей Аблая и не отлучался от него45. Подтверждает этот вывод и донесение начальника Оренбургской военной комиссии И. И. Неплюева от 8 октября 1756 г., в котором говорилось, что «Средняя киргиз-кайсацкая орда, объявляя чинимое ныне от китайского войска … утеснение к Уйской линии, приблизилась и защищенья просит». В момент, когда наиболее влиятельный и предприимчивый феодальный владелец Среднего Жуза был тяжело ранен, казахские кочевья остались почти без защиты, и, скорее всего, смогли лишь наблюдать за отводом войск противника. В Пекине действия Хадаха и Даэрданъа расценили как неудовлетворительные. В вину им ставилось отсутствие инициативы и нерешительные действия по поимке Амурсаны и Аблая. Оба полководца были лишены наград и отданы под суд. В сентябре 1757 г. обоих незадачливых воителей разжаловали и направили нести службу в качестве простых латников в летней императорской резиденции в Жэхэ. Так без существенных результатов окончился первый поход цинских войск в казахские кочевья Среднего Жуза. В ходе этой кампании погибло более 1200 казахских воинов, около сотни попали в плен46. Потери цинских войск неизвестны, но, исходя из результатов столкновений, они были намного меньше. Тем не менее, разгромить даже Средний Жуз и, тем более, покорить его Цинам
      [28]
      не удалось. Амурсана оставался на свободе и Аблай мог в любую минуту его поддержать. Поэтому император Цяньлун приказал готовиться ко второй кампании в Казахстане. Кампания 1757 г. До марта 1757 г. цинские войска готовились к возобновлению военных действий на далеком западе. В Баркуле сосредотачивались оружие и провиант, накапливались войска, подгонялись кони, верблюды и овцы. Генерал-губернатор Шэньси и Ганьсу Хуан Тингуй получил приказ подготовить запасы, необходимые для снабжения 5000 воинов в течение месяца, а по возможности – и более. В Баркуле организуются военно-пахотные поселения, к которым приписываются солдаты-китайцы из частей Зеленого Знамени47. Одновременно в верховья Иртыша выдвигается отряд в 2000 воинов, чтобы оперативно реагировать на возможные набеги казахов, совершенствуется сеть военно-почтовых станций и постоянных караулов (калунь), призванных контролировать наиболее важные пути из Казахстана в Джунгарию. Крупный отряд монгольских воинов под командованием Цэнгунджава перебрасывается в Ховд, самую западную из старых цинских крепостей48. К 10 апреля 1757 г. для обеспечения экспедиционного отряда и создания конского резерва для ремонта конных частей в район Баркуля было пригнано 27500 коней и 990 верблюдов. По приводимой К. Ш. Хафизовой раскладке частей и подразделений цинских войск, в отрядах Западной (под командованием Цэнгунджава) и Северной (под командованием Чжаохуя) дорог насчитывалось 7600 воинов разных национальностей – всего 3900 и 3700 человек соответственно49. Однако со ссылкой на рапорт Цэнгунджава А. Ходжаев отмечает, что общая численность его воинов составляла 7000 человек, выступивших из Баркуля на запад 2 колоннами 29-30 марта 1757 г.50 Таким образом, можно предположить, что и войска Северной дороги были не менее многочисленными, чем войска Западной дороги. Это объясняет значительное количество коней, потребовавшееся для их обеспечения – по мнению А. Ходжаева, каждый воин в походе имел не менее 2 коней. Для 14 тыс. цинских воинов как раз было необходимо порядка 28-30 тыс. коней, что совпадает с количеством конского поголовья, пригнанного в Баркуль по приказу Хуан Тингуя. По мере своего продвижения цинские войска решали «сопутствующие задачи», громя разрозненные отряды ойратских повстанцев и преследуя наиболее значительных их вожаков. Так, 3 мая 1757 г. Чжаохуй наголову разгромил ойратских повстанцев в горах Курунгуй. 25 мая 1757 г. войска Цэнгунджава прошли Урумчи и обрушились на повстанцев ойратского тайджи Нима. Отряд под командованием Фудэ, состоявший из 1400 конных воинов, преследовал укрывшегося в Тарбагатае хойтского нойона Баяра, пожалованного императором Цяньлуном в октябре 1755 г. титулом хана Хойтского княжества, и изменившего уже в ноябре того же года. Фудэ разбил сторонников Баяра и 18 июля 1757 г. захватил его вместе с семьей, отправив пленников в Пекин на казнь в повозках с установленными на них клетками. В июле 1757 г., поняв безнадежность сопротивления и не сумев получить эффективной помощи со стороны казахов и России, Амурсана бежал на территорию
      [29]
      России, появившись 28 июля 1757 г. в пограничной Семипалатинской крепости. К этому времени у него оставалось всего лишь около 100 человек. Фактически, в июле 1757 г. с организованным повстанческим движением в Джунгарии было покончено. Именно с этими «сопутствующими задачами», сопровождавшимися выделением гарнизонов для охраны важных в стратегическом отношении мест на территории Джунгарии и связывается, по нашему мнению, существенное уменьшение количества цинских воинов в войсках Северной и Западной дорог, наблюдавшееся к концу осени 1757 г.51 В июне 1757 г. цинские войска тремя колоннами вошли в кочевья Среднего Жуза. Основные силы Чжаохуя перешли реку Эмель и двинулись оттуда к урочищу Сали в Тарбагатае. От войска были направлены посланцы с письмами к казахским феодалам с призывом не оказывать сопротивления Цинам и помочь в поимке Амурсаны. Эта дипломатическая мера Чжаохуя оказалась нелишней – по словам атагайского батыра Кулсары, прибывшего в крепость Св. Петра 29 июня 1757 г., 4 июня 1757 г. султан Аблай собрал войска и вместе с отрядами батыра Куляка выступил в поход на восток. Всего под началом Аблая оказалось 6000 воинов из улусов Атагай, Керей, Кипчак и Караул. Кулсары считал, что султан повел свои войска против Цинов, но был не уверен в исходе сражения, т.к. считал, что «оныя три улуса люди самоволныя и весьма непостоянны»52. Концентрация казахских отрядов существенно превышала силы цинских войск, разделенных к тому же на две колонны, и исход решительного столкновения между ними был непредсказуем53. 15 июля 1757 г. отряд гиринских солонов под командованием фу дутуна Айлунъа достиг урочища Айдынсу, где был атакован 50 казахскими воинами. В короткой стычке были убиты 2 казахских и 1 цинский воин, казахи отступили, но уже через некоторое время появился второй казахский отряд с 4 бунчуками, выстроившийся в 4 колонны и приготовившийся дать бой Цинам. Общая численность казахов составляла около 200 человек. Айлунъа запросил помощи у основных сил, двигавшихся поодаль, одновременно выслав к казахскому войску парламентера. По всей видимости, это единственное сражение между Цинами и воинами султана Аблая в кампанию 1757 г. было случайным – узнав, что они вступили в бой с цинскими войсками, люди Аблая прекратили бой и заявили: «Мы являемся подвластными казаха Аблая, Аблай направил своего младшего брата Абульфаиза напасть на джунгарские кочевья. При этом он приказал, что если мы встретим войско Великого Государства (зд. Китай), тотчас бы предъявили письмо вашего полководца с его печатью, полученное нами в прошлом году, и заявили о нашей покорности. Мы атаковали вас в неведении, [что вы являетесь цинскими войсками] … А узнав, тотчас отвели свои войска». Абульфаиз также сообщил цинским полководцам, что войско было собрано Аблаем с целью разгромить оставшиеся джунгарские кочевья и изловить Амурсану54. Скорее всего, Аблай уже искал возможные пути заключения соглашения с Китаем, не получив действенной помощи от России, а также был не уверен в своих союзниках – кип-
      [30]
      чаках, караулах и кереях. Собственная же дружина Аблая вряд ли превышала 400-500 человек, чего было явно недостаточно для организации эффективного сопротивления Цинам. Косвенно это подтверждают и меры предосторожности, предпринятые Аблаем в ходе переговоров с Цинами – рискуя быть схваченным в лагере Чжаохуя, он лично посещает его несколько раз, одновременно отдав приказание подвластным ему кочевьям уходить как можно дальше от места расположения цинских войск в сторону русской границы55. Ополчение, насчитывавшее 4 июня 1757 г. 6000 человек, расходится и к 4 декабря 1757 г. по сообщению старшины Ерыльгапа, у Аблая остается всего несколько сот воинов при 10 старшинах, среди которых брат Ерыльгапа Чертани-бай56. В результате переговоров между Чжаохуем и казахскими старшинами была достигнута договоренность о направлении казахами посольства ко двору императора Цяньлуна и союзе в борьбе с остатками ойратских повстанцев. Цины обещали открыть необходимые для казахов сатовки57 в урочище Эрээн Хавирга58, а также передали казахам пленных ойратов59. 4 октября 1757 г. был отдан приказ вывести цинские войска из Казахстана на территорию Джунгарии. Отвод войск начался в конце ноября – начале декабря 1757 г. Интересно, что при общении с представителями русских пограничных властей казахские старшины преувеличивали потери Цинов в этой войне, объявляя, что «в прошедших де годех чрез долгую войну и неоднократные у них с китайцами баталии, того китайского войска их киргисцами множество побито»60. Одновременно султан Аблай писал в Оренбург губернатору И. И. Неплюеву, что «их, китайцов, было человек тысящ с шездесят, которые располагались в трех местах в урочищах, зовомых Куйманграк, Кузыманграк да Джийнкуль»61, завышая тем самым численность цинских войск в десять раз. Так закончилась война, которую в 1756-1757 гг. вел султан Аблай против сильнейшего противника, вел, практически не имея союзников и уступая врагам как в вооружении, так и уровне организации своих войск. Результат этого противостояния был достаточно неожиданным – бывшие противники заключили между собой соглашение и уже совместно выступили против своего старого врага – последних ойратских феодалов поверженного Джунгарского государства. Особенности военного дела империи Цин в 1756-1757 гг. Показав на конкретном историческом материале, каким образом шла казахско-цинская война, мы попробуем теперь вкратце обрисовать главные причины столь высокой боеспособности цинских войск, дважды вторгавшихся в пределы Среднего Жуза небольшими силами и достигшие своей цели нейтрализовать и даже привлечь на свою сторону казахских феодалов в борьбе с ойратскими повстанцами.
      Организация и комплектация
      В империи Цин войско делилось на две неравные части – в одной из них служили этнические маньчжуры, рано присоединившиеся к ним восточные монголы и многочислен-
      [31]
      ные китайцы, которые приняли маньчжурскую власть еще тогда, когда владения Цинов не распространялись на собственно китайские земли, ограничиваясь территорией Маньчжурии. По замыслу основателя Маньчжурского ханства Нурхаци (1559-1626) они были разделены на 8 административно-территориальных единиц – т.н. «знаменных корпусов» или, точнее, «знамен» (маньчж. гуса). Поэтому их называли Восьмизнаменными войсками. Каждое знамя имело собственный стяг – Желтый, Желтый с каймой, Белый, Белый с каймой, Красный, Красный с каймой, Синий, Синий с каймой62. Доспехи воинов соответствовали по цвету расцветкам стяга. В каждое знамя входили представители разных племен и родов, говоривших на языках тунгусо-маньчжурской группы – суань, гувалгя, хурха, дунъао и т.д. Со временем в них включались представители других народов – например, после феодального мятежа, вспыхнувшего в 1624 г. в Корее под руководством И Гваля, в маньчжурские знамена влились многочисленные корейцы, воевавшие под знаменами мятежного военачальника. Монголы, вступившие в союз с маньчжурами, зачислялись в знаменные корпуса целыми кочевьями. А после того, как в 1631-1633 гг. на сторону маньчжурского хана Хуантайцзи перешел целый ряд китайских военачальников вместе с войсками и артиллерией, из перебежчиков были созданы и китайские «дивизии». Однако знамена не выступали на поле боя в качестве единого воинского подразделения – для облегчения административного управления знамена делились на «стрелы» (маньчж. ниру), представлявшие из себя относительно небольшие территориально-административные образования из 300 семей, в которые входили и воины, и землепашцы, и ремесленники, обеспечивавшие воинов оружием и снаряжением. Когда маньчжурская держава достигла определенной политической стабильности, призыву подлежали муж- чины от 16 до 60 лет. В более ранние периоды, когда требовалось напряжение всех сил государства, призывались и 14-летние мальчишки, и 70-летние старцы63. Одновременно нельзя было мобилизовать более 1/3 от общего количества боеспособных мужчин. Остальные должны были оставаться на месте – охранять семьи и имущество, производить оружие и обеспечивать войска продовольствием64. При мобилизации для комплектации полевых частей от каждой «стрелы» выставлялось определенное количество воинов. Как правило – не более десятка-двух. Этим, с одной стороны, обеспечивался отборный характер войск и наличие обученного резерва, а с другой стороны – ухудшалось взаимодействие войск, т.к. полевые части формировались только на период одной компании и на следующую компанию воины могли попасть в другие части, не совпадающие по составу с теми, в которых они служили первоначально. Тем не менее, пока маньчжуры вели постоянные войны, этот фактор не играл большой роли – постоянное пребывание в военных лагерях, тяготы походной жизни, боевое братство спаивали воинов в единый могучий армейский организм. При этом при призыве учитывали характер основной хозяйственной деятельности той или иной ниру. Так, из кочевников – чахарских монголов – набирали казенных табунщиков, обеспечивавших охрану и приумножение казенных табунов. Привычные к коню монголы и маньчжуры составляли авангардные части маньчжурской армии. А китайцы, включенные в состав знаменных войск, формировали пехоту и артиллерию. Их так и называли – учжэнь чооха, т.е. «тяжелые войска» по-маньчжурски.
      [32]
      Однако даже в первой половине XIX века население Восьми Знамен было относительно немногочисленным – русский дипкурьер В. Ф. Братищев отмечает, что по состоянию на 1757 г. в пекинских Восьми Знаменах числилось всего 118150 мужчин, из которых далеко не все состояли на воинской службе65. Поэтому в помощь и дополнение к Восьмизнаменным войскам маньчжурские правители Китая создали т.н. войска Зеленого Знамени. Эти войска первоначально состояли из тех китайских солдат, которые примкнули к маньчжурам в 1644 г. В дальнейшем эти войска комплектовались либо путем зачисления на службу сыновей солдат, либо путем найма солдат из китайского населения империи. Как правило, эти войска проживали в гарнизонах и управлялись потомками бывших военачальников империи Мин, перешедших на сторону маньчжуров, хотя порой крупные соединения Зеленознаменных войск возглавлялись специально назначаемыми на эти должности маньчжурскими князьями – воинами по праву рождения и по образу жизни. Пока империя вела постоянные войны, солдаты постоянно находились при деле, и военные походы обеспечивали закалку и обучение войск. Однако для поддержания боеспособности войск необходимо было проводить учения, смотры и занятия по различным воинским специализациям. Обучение Маньчжурские воины традиционно получали военное обучение в ходе обычной, рутинной жизни. Издавна маньчжурские воины устраивали облавные охоты, во время которых от каждой ниру выставлялся отряд охотников, действовавший на конкретном участке облавы. Охоту проводили таким образом, что требовалось проведение разведки местонахождения крупного стада промысловых животных, распределение маршрутов выдвижения загонщиков и стрелков, обеспечение одновременного выхода стрелков на рубеж, порядок начала стрельбы каждой ниру. Таким образом, охота становилась первой военной школой молодых маньчжурских воинов. Особо отмечались воины, вступавшие в единоборство с тигром – со времени правления императора Канси таких воинов, вооруженных мощной рогатиной тасху гида, сводили в отдельные ниру66. Их задачей было постоянное сопровождение императора во время походов – как военных, так и охотничьих67. Воины постоянно совершенствовали свое мастерство – даже когда в 1644 г. вслед за императором Шуньчжи основная масса маньчжурских войск ушла из родных лесов и степей в густонаселенный Китай, лишившись постоянной промысловой практики, они продолжали сопровождать императоров во время выездов на охоту. Более того, была разработана методика тренировки лучника в ограниченном пространстве городского дома – согласно предписаниям трактата «Чжэннань шэфа» лучник должен был тренироваться в большой комнате, положив на стол свернутый матрас. При выстреле из лука с короткой дистанции стрела должна была проходить точно по центру этой «трубки», не касаясь стенок: «Следует сделать мишень из скатанной постели и, положив ее на скамью, поста-
      [33]
      вить [скамью] на стол, убедившись, [что постель] лежит горизонтально. Затем встаньте напротив центра мишени из скатанной постели со стрелой на расстоянии 1 чи (32 см. – прим. А.П.), и, приняв правильное положение, натяните лук до отказа и выстрелите. Стрела войдет в мишень – посмотрите, отклонилась ли она вправо или влево, и тут же постарайтесь исправить [ошибку]. [Если стрела отклонится] вверх или вниз – проделайте то же самое. Делайте это непременно [до тех пор, пока] стрела [не] пройдет [через] отверстие [в центре] мишени без звука. Потом, во время обязательных тренировок на плацу, эти базовые навыки закреплялись стрельбой на значительные дистанции, отрабатывалась и стрельба залпами в составе подразделения, что было особенно эффективным в боевых условиях. Стрельбе из лука, по свидетельству Н. Я. Бичурина, были обязаны обучаться все без исключения солдаты68. Это было зримым воплощением слов китайского военного теоретика XVII века Мао Юаньи: «Лук – это глава [всех видов] оружия. Когда говорят о военном деле, то лук и стрелы называют главным [оружием]»69. Помимо этого развивали силу и ловкость – считалось, что воины Восьмизнаменных войск должны обучаться этому с детства. А те из китайцев, кто хотел бы стать военным и записаться в ряды Зеленознаменных войск, должны были доказать свои воинские умения тем, что на экзаменах поднимали тяжелый камень, натягивали тугой лук или выполняли упражнения с тяжелой алебардой: «Ловкость и сила показываются в натягивании тугого лука, в действовании огромным тесаком, и поднимания камня. Лук есть восьмисильный, десятисильный, двенадцатисильный70. Тесак есть в 80, 100 и 110 гинов (27,5 гинов составляют русский пуд, или 40 фунтов). При испытании в ловкости и силе, лук должно натянуть вполне, тесаком сделать несколько приемов, и камень приподнять на фут от земли. Сделать одно или два из сих считается достаточным»71. Естественно, такими алебардами не сражались в бою, из таких луков не пускали стрелы в сражениях, но они позволяли оценить силу претендента и его соответствие представлениям цинских военных о том, что должен знать и уметь будущий воин. А вот боевые искусства в войсках не изучались. Картины XVIII века показывают схватки борцов в присутствии императора. Поединок ведется в одежде, а техника, судя по изображениям, сильно напоминала общераспространенную в Центральной Азии борьбу на поясах. Великий китайский полководец Ци Цзигуан (1528-1587) говорил, что боевые искусства совершенно неприменимы в бою, а годны только для физической подготовки воина. А маньчжуры имели собственные взгляды на то, как обеспечить тренировку мышц. Из конкретных боевых умений следует отметить обучение ведению боя короткими саблями с двух рук, а также активному владению алебардой72. К воину с алебардой было очень нелегко подступиться и в бою он должен был доставить противникам много проблем. А обучение двуручному бою саблей велось в заведомом предположении, что воин окажется в окружении врагов. Таким образом, изощренное фехтование воинам, сражавшимся в тесном построении, было не очень нужно и солдат обучали более насущным навыкам – быстро перезаряжать оружие, четко менять позицию,
      [34]
      различать разные команды, традиционно подававшиеся не голосом, а флагам, гонгами и барабанами. Примечательно и то внимание, которое уделялось Цинами обучению солдат обращению с огнестрельным оружием – с 1622 г., всего через 4 года после начала войны с империей Мин, Нурхаци издал приказ, согласно которому не менее 1/3 воинов должны были иметь огнестрельное оружие, а в 1691 г. в составе Восьмизнаменных войск был создан особый корпус, выполнявший роль учебного подразделения – Хоциин или «Лагерь огнестрельного оружия»73. Солдаты, отбираемые по 7 человек от каждой маньчжурской или монгольской ниру, обучались стрелять как из фитильных ружей, так и из пушек. Чтобы повысить мастерство артиллеристов, сначала Мины, а затем и Цины стали приглашать европейских инструкторов. Большую роль при этом сыграли члены миссии иезуитов, в XVII-XVIII веках пользовавшихся огромным влиянием при императорском дворе. В частности, они отливали орудия для императорских войск, разрабатывали наставления для обучения артиллеристов и лично инструктировали офицеров в отношении выбора артиллерийских позиций. Конец XVII – первая половина XVIII веков были временем высшего расцвета цинской артиллерии. Недаром посетивший Китай в 1693-1694 годах в качестве посла России голландец Избрант Идес писал: «У них есть хорошая артиллерия, с которой они умеют обращаться»74. Собственно, никто и не скрывал, какую роль сыграли европейцы (в т.ч. казаки-перебежчики) в обучении цинских войск – например, в своем статейном списке Н. Г. Спафарий-Милеску пишет: «А в Китайском государстве ныне руских людей есть человек с 13 ... И ныне они у бугдыхана учат китайских людей стрелять ис пищали с коня и пеших»75. А в конце 1740-х годов, учитывая опыт войны в горной Цзиньчуани, император Цяньлун приказал учредить корпус Цзяньжуйин, соответствующий современным частям спецназа – воинов обучали владению всеми видами оружия, их арсенал был несколько более широким, чем у солдат обычных частей, и обучали их всем возможным видам боевых действий: «Солдаты обучаются владеть пикою, ружьем и саблею, волтижировать и брать города штурмом»76. Численность этих отборных частей Цзяньжуйин составляла всего 4000 человек – 3800 солдат и 200 офицеров. Учения, проводившиеся как в отдельных гарнизонах, так и на императорском большом смотре да юэ, учрежденном еще при императоре Хуантайцзи в Маньчжурии, позволяли иметь под рукой достаточное количество боеготовых солдат. Фактически, от момента принятия решения о начале войны до формирования полевых частей проходило незначительное время – склады были полны оружия, снаряжения и провианта, а солдат знамен-
      [35]
      ные корпуса выставляли немедленно после получения мобилизационного предписания, иначе руководство корпуса подвергалось серьезному наказанию. Теоретическая часть подготовки офицеров включала в себя как рутинное изучение древних военных канонов, имевших более философское, чем военное значение, а также изучение более современных книг – например, «Цзисяо синьшу» (1560) или «Ляньбин шицзи» (1568), «Шэньци пу» (1601) и т.д., в которых рассматривались вопросы ведения боя при помощи фитильных ружей и дульнозарядных орудий разного типа. В целом, прикрытая рогатками с фронта, с артиллерийскими орудиями на флангах и в промежутках между частями, выстроенная в несколько шеренг Восьмизнаменная армия, мало чем отличалась внешне даже от таких европейских армий, как голландская, австрийская или русская, где пики и рогатки были сняты с вооружения только в 1730-1740-х годах77.
      Тактика
      Тактику цинских войск можно вкратце описать как одну из разновидностей европейской линейной тактики – с построением пехоты в несколько шеренг (от 5 до 10), с компактными группами резервов позади первой линии и конницей, выстроенной на флангах и во второй линии. Артиллерия размещалась по флангам или в разрывах между отдельными частями. С фронта войско прикрывалось рогатками, которые в бою переносили специально обученные воины. Огонь вели с остановки, после каждого выстрела подаваясь вперед на 50 футов. После 10 приступа (т.е. пройдя примерно 150 м. по направлению к врагу) войско останавливалось и вело беглый огонь из пушек и ружей по противнику, круша его оборону78. Если противник пытался прорваться через рогатки и навязать рукопашный бой, то в дело вступали резервы, состоящие из лучников и воинов, вооруженных круглыми плетеными щитами и саблями. Если же огонь делал свое дело и противник проявлял слабость, то в бой шла конница, до этого лишь отражавшая попытки противника атаковать фланги цинского войска. Конница охватывала фланги врага, довершая его разгром, и осуществляла преследование бегущего противника. Однако цинские полководцы были очень осторожны при преследовании. Это благоразумие командования не раз спасало цинских воинов79. Когда было невозможно применить рогатки, пехоту прикрывали пикинерами, чье оружие достигало в длину почти 8 м. Действуя впереди развернутых шеренг стрелков из фитильных ружей, пикинеры с криком «Га!» кололи противника как наступая, так и прикрывая отход своих стрелков80. Если же атака вражеской конницы казалась неудержимой, то в дело вступали воины-тигры, как называли их европейские наблюдатели – одетые в шапки и куртки, расписанные под тигровую шкуру, вооруженные алебардами, саблями и круглыми плетеными щитами, они действовали вне строя, подсекая коням ноги, выбивая всадников из седел и разбрасывая громко рвущиеся петарды, заволакивающие все дымом и искрами, пугающими коней вражеских воинов. С криками «Ша! Ша!» (Убивай!), они метались среди врагов,
      [36]
      сея смерть и панику. В случае же, если их начинали одолевать, то они сбивались в строй, именуемый тэнпайцо (букв. «домик из ротанговых щитов»), напоминающий римскую «черепаху», и отступали к своим главным силам81. Одно из построений «воинов-тигров» по материалам аббата Амио. Задачу охраны флангов выполняла конница, набираемая из племени солон, родственного маньчжурам – беседуя с одним из цинских военачальников из этого племени, ученики при русской Духовной миссии в Пекине А. Агафонов, Ф. Бакшеев и А. Парышев отметили интересную особенность тактики цинских войск: «Манжуры, Мунгалы и Китайцы все наблюдают стройность и порядок, а что касается до нас Солонов, то мы не наблюдаем стройности и бегаем около неприятельской армии, побивая неприятельскую силу… всегда Китайцов наперед выставляют, а по них Мунгал, по Мунгалх Манжур, а мы Солоны, ежели где гладкия и ровныя места, то на конях всегда бегаем, а если где нельзя на конях ездить, то уже тогда должны оставить коней и биться пешком»82. Монгольские конные части обычно строились в несколько линий по хошунам83, имея в затылок развернутые подразделения, составленные из воинов одного хошуна, что увеличивало стойкость монгольской конницы в бою.
      В целом, тактика цинских войск характеризовалась следующими особенностями:
      1) Построение боя «от обороны»
      2) Максимальное использование огневого потенциала своих войск до начала решительной фазы боя
      [37]
      3) Стремление охватить противника с одного или двух флангов
      4) Нежелание принимать рукопашный бой основной массой своей пехоты
      Наверное, наиболее хорошо охарактеризуют цинскую армию как с точки зрения тактики, так и с точки зрения источников заимствования в этой области слова русского посла Ф. Головина об информации, полученной им от иезуитов Т. Перейры и Ф. Жербийона на переговорах в Нерчинске: «Да их же, езуитов, великий и полномочный посол спрашивал: от кого они, китайцы, учение себе имеют и употребляют в войне пушек и иного огненнаго ружья. Езуиты говорили: то учение у них издавна от приезжих иноземцов и от япончиков, которые во всем воинском поведении уподобляются еуропляном, а иные де есть не без учения и от иных иноземцов»84.
      Вооружение
      В целом, вооружение цинских воинов можно разделить на несколько основных видов – луки и стрелы, клинковое оружие (сабли, ножи и тесаки), ударно-дробящее оружие (палицы бянь и цзянь, боевые молоты чуй), древковое оружие (копья, пики и алебарды), огнестрельное оружие (фитильные ружья няоцян и артиллерийские орудия разных систем, включая мортиры весовым калибром в пуд-полтора)85. Существовало множество военной техники – «копейчатые остроги», использовавшиеся примерно так, как использовался русский гуляй-город, передвижные штурмовые лестницы и щиты-мантелеты, разные виды мин и петард для подрыва городских стен, перекидные мостики для форсирования рвов и т.д.86 Примечательно, что в течение всего XVIII и даже в начале XIX веков в цинских войсках существовал «обычай надевать панцири, и всем, которые на войну идут, даются, иным железные, иным на бумаге хлопчатой, или на шелку толсто стеганые»87. Степень одоспешенности цинских воинов была одной из самых высоких в мире – даже само выражение «стать солдатом» звучало как «надеть латы» (пицзя 披甲).
      Н. Я. Бичурин упоминает также о латах, составленных «из чешуйчатого сцепления железных пластинок»88, что, по нашему мнению, является попыткой описать ламеллярные доспехи, однако дошедшие до нас образцы цинских доспехов и иконография периода Цин не дает нам реальных образцов такого доспеха. Возможно также, что Н. Я. Бичурин таким образом пытался описать пластинчато-нашивной доспех, не упомянув о его матерчатой подкладке и внешнем слое ткани (покрышке доспеха). В рамках данного обзора нам хотелось бы дать более подробное описание цинского клинкового оружия, которым снабжался каждый конный воин, принимавший участие в боях 1756-1757 гг. Так, согласно уложению, составленному для подвластных Цинам монголов, от 1718 г. каждый воин при явке на сбор должен был иметь при себе следующее вооружение:
      1) Лук с 30 стрелами и запасными наконечниками
      2) Пика длиной в 3 алда 1 дэлим (ок. 5,4 м.)
      [38]
      3) Фитильное ружье с 3 алда (ок. 4,8 м.) фитиля и запасом пороха и пуль на 30 выстрелов
      4) Сабля
      5) Латы (как минимум, стеганый из мягких материалов доспех)89.
      Поэтому мы рассматриваем цинские сабли несколько более подробно, чем остальные виды вооружения. Для ковки сабель применялась технология, именуемая цяньган (前鋼) или «вставное лезвие». Конструкция клинка при этом представляла собой U-образную основу, в которую вставлялась и заковывалась пластина из хорошо закаленной стали, формировавшая острое режущее лезвие. Использовалась и пакетная ковка, когда путем кузнечной сварки пучка стальных прутьев с разным содержанием углерода, получая сварной дамаск. Согласно данным аббата Амио, долгое время прожившего в Китае, каждая операция по изготовлению клинка была четко регламентирована и доверялась отдельному мастеру. Изготовление сабли завершалось ее полировкой. Легкое травление кислотой при этом проявляло на поверхности металла красивый рисунок волокон90. Полученные при этом клинки обладали хорошими прочностными характеристиками, хотя ряд традиционных форм и оставлял желать лучшего с точки зрения эргономики.
      Так, наиболее распространенные в XVII – первой половине XVIII века сабли яньмаодао (букв. «сабля гусиное перо» 雁毛刀) имела слабоизогнутый клинок и прямой черен рукояти, что приближало ее КПД к КПД меча – порядка 40-50%. В то же время с началом активных боевых действий в Центральной Азии против ойратов, уйгуров и казахов большую популярность получают сабли типа люедао (букв. «сабля ивовый лист» 柳葉刀) с плавно изогнутыми клинками и рукоятью, наклоненной в сторону лезвия, что существенно повышало рубящее-режущие свойства оружия – до 65-70% прилагаемой воином силы передавалось на точку удара. Как правило, сабельные клинки были треугольными в сечении, хотя порой встречается и пятигранный профиль. При изготовлении треугольных в сечении клинков также применялись комбинации долов разных конфигураций, что существенно усложняло производство клинка, одновременно повышая его механическую прочность за счет более сложной профилировки. С долами связан интересный декоративный мотив, заимствованный из Индии в долгое правление императора Цяньлуна (1735-1796) – клинок пронизывался насквозь длинными асимметричными каналами, по которым при манипуляциях с оружием перекатывались небольшие шарики, зачастую сделанные из цветного металла. Этот индо-мусульманский мотив традиционно именуется «слезами грешников» или «слезами обиженных». Сабли с такими сквозными каналами традиционно считались оружиеведами непрактичными. Однако реальные образцы яньмаодао с прорезным клинком показали наличие на них характерных зазубрин на лезвии как раз в том месте, которое по-английски именуется percussion point91. Зазубрины покрыты глубокой патиной, что свидетельствует о том, что эти повреждения носят боевой характер и были получены в ходе активного использования сабли по прямому назначению92. Примерно в те же годы получает распространение т.н. «пистолетная рукоятка», отдаленно напоминающая рукоять персидских шамширов. Учитывая, что клинки люедао ме-
      [39]
      нее изогнуты, чем клинки шамширов, это незначительное, на первый взгляд, усовершенствование позволяло серьезно усилить колющие возможности оружия.
      С точки зрения оформления все цинское клинковое оружие может быть разделено на 3 основные группы – модный до середины XVIII века «квадратный стиль» фанши, характеризующийся выразительными угловатыми формами деталей прибора, «круглый стиль» юаньши, характерный для второй половины XVIII – начала ХХ веков, с плавными, мелкими очертаниями округлой формы, и переходный стиль, сочетающий в себе в произвольных пропорциях особенности круглого и квадратного стилей93. При этом очарование нарочито грубой ковки стальных деталей прибора стиля фанши настолько велико, что в эстетическом отношении эти простые и безыскусные изделия, носящие на себе следы кузнечного молота, пожалуй, значительно выигрывают перед гораздо более изящными на первый взгляд деталями прибора юаньши из бронзы и латуни. Встречаются порой и экзотические мотивы – например, использование деталей отделки, характерных для тибетского оружия (коробчатые гарды сложного профиля, прорезная работа по металлу и т.п.), однако это всего лишь штрихи к вполне сложившемуся и самостоятельному стилю оформления китайского длинноклинкового оружия. Носились сабли на поясной портупее, которая цеплялась к поясу воина на специальный крюк, рукоятью назад. Правила ношения оружия предписывали сначала надевать поясную портупею с саблей, а поверх нее – налуч с луком, бывшим основным оружием воина. Это делалось для того, чтобы облегчить манипуляции с луком. Всадники перед боем имели сабли, уже вынутые из ножен и пропущенные в большое кольцо, нашитое на угол в устье налуча с наружной стороны.
      «Малая реформа» 1740-1750-х годов и начало упадка военного дела в Китае
      По состоянию на начало XIX века в Китае насчитывалось всего 1 воин на 400 человек населения или 912603 военнослужащих на 400 миллионов народа. После того, как в 1683 г. император Канси умиротворил Китай, огромные отряды ополчения, неоднократно менявшие фронт, то поддерживая дело свергнутой китайской династии Мин, то пытаясь выслужиться перед маньчжурами, были распущены. Войско стало профессиональным и обучалось на манер, очень близкий к европейскому. Однако к середине XVIII века выяснилось, что основным противником маньчжуро-китайских полководцев являются небольшие мобильные группы горцев и степняков на западных границах империи94. И в стране произошла «малая реформа» – в большей части войск сохранялась старая система обучения, однако она все более клонилась к упадку. В начале XIX века приверженность цинских военных устаревшей тактике была относительной – скорее, они вообще потеряли представление о ней. Характерным является наблюдение русского путешественника в Пекине, сделанное им во время больших императорских маневров в 1817 году: «я много расспрашивал у военных офицеров о здешней дисциплине, но все уверяли меня, что кроме виденных мною маневров никаких более нет, да и тем учатся только по преданию (курсив наш – А.П.)»95.
      [40]
      Ударные же части готовились по иному способу – больше внимания уделялось инициативе воина в бою, ставка делалась на конницу, способную при необходимости спешиться и вести бой в качестве пехоты, осваивался малораспространенный в прочих частях сабельный и копейный бой, войскам придавались малокалиберные орудия с примитивным лафетом без колес, малоэффективные против серьезных укреплений, но вполне пригодные для того, чтобы разогнать вражескую конницу или разбить временные укрепления, спешно сооружаемые степняками или горцами96. Мобильность, хорошая физическая подготовка, инициатива командиров и воинов в сочетании с хорошим вооружением огнестрельным оружием – в этом заключались секреты успехов цинского оружия в середине XVIII века. Естественно, таких хорошо подготовленных частей быть много просто не могло, и грандиозные завоевания были произведены относительно небольшими силами в течение очень незначительного промежутка времени. Так, для сокрушения Джунгарского государства, с 1690 г. бывшего главным противником империи Цин, в 1755 г. было направлено всего лишь 40 тысяч маньчжуро-монгольских конников и 8 тысяч китайских пехотинцев. Разгром воинственных гуркхов в Тибете и победоносный поход на Катманду в 1792 году совершил отряд из 6500 маньчжуро-монгольских всадников под командованием Фукананя. Однако это стало причиной деградации системы в целом – оторвавшись, в силу объективных причин, от европейского пути развития, совпав по времени с общим кризисом в империи, военное дело оказалось невостребованным среди основной массы воинов, продолжавших числиться на военной службе, получать паек, но в течение более 50 лет не ходивших в походы. Коррупция власти, казнокрадство, деградация обучения, консервация отсталых методов привели к тому, что в 1818 году русский путешественник Петр Добель заметил: «Ничего не может быть презреннее устройства китайской военной силы…»97. Таким образом, подводя итог нашего исследования событий 1756-1757 гг., мы можем с уверенностью сказать, что казахским воинам пришлось вынести всю тяжесть боев с сильнейшим противником, равного которому не было в тот момент среди государств материковой части Азии. Поражения Аблая и его сторонников были обусловлены не только отсутствием у казахов единого централизованного государства с жесткой центральной властью и хорошо организованными вооруженными силами, но и существенным превосходством цинских воинов в обучении, дисциплине, вооружении и опыте широкомасштабных военных действий. К чести казахских полководцев и воинов следует сказать, что они сделали все, что от них зависело, чтобы остановить продвижение врага вглубь казахских кочевий. Дальновидный и проницательный политик Аблай вовремя понял, как следует действовать для того, чтобы отвести от казахов угрозу, еще более страшную, чем многолетнее противостояние с ойратами. В результате казахи смогли не только сохранить свою независимость, но и начать постепенное продвижение на восток, где к началу XIX в. им удалось de facto овладеть рядом земель, некогда утраченных их предками в войнах с джунгарами.
      Примечания
      1. По нашему предположению, император Цяньлун исходил из того, что действовать необходимо наверняка и поэтому для захвата Джунгарии были выделены такие большие силы.
      2. См. Ходжаев А. «Цинская империя и Восточный Туркестан в XVIII в.», с. 87.
      3. Там же, с. 81.
      4. А. Ходжаев на основании сопоставления дат в разных источниках предполагает, что восстание в Илийской долине началось 27-28 сентября 1755 г. См. Ходжаев А. «Цинская империя и Восточный Туркестан в XVIII в.», с. 54.
      5. Урга (монг.) – ставка феодального правителя. В ряде случаев использовалось для обозначения столиц монгольских государств в качестве имени собственного – например, Улан-Батор до 1911 г. именовали просто Ургой. Джунгарская Урга находилась в районе современного города Кульджа. В китайских источниках эту местность также называли просто «Или» по названию крупнейшей реки этого региона.
      6. В ходе междоусобных войн в Джунгарии, начавшихся после смерти хунтайджи Галдан-Цэрэна в 1746 г. Амурсана несколько раз прибегал к помощи султана Аблая и даже скрывался в его кочевьях в периоды неудач. См. Златкин И.Я. «История Джунгарского ханства», с. 430.
      7. См. Кузнецов В.С. «Цинская империя на рубежах Центральной Азии», с. 22.
      8. Император Цяньлун 29 марта 1756 г. отметил, что это, скорее всего, слухи. Однако при этом настаивал на разгроме мятежников и переносе военных действий на территорию, подвластную султану Аблаю. См. Моисеев В.А. «Цинская империя и народы Саяно-Алтая в XVIII в.», с. 72.
      9. В конце 1757 г. хан Младшего Жуза Нуралы говорил русским пограничным властям о том, что в боях с Цинами осенью 1756 г. принимал участие и его младший брат Эралы, однако, кроме показаний Нуралы, мы не нашли других подтверждений этому факту. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 76.
      10. Дружинники у казахских чингисидов, состоявшие на постоянной службе, зачастую лично не свободные.
      11. По предположению К.Ш. Хафизовой – р. Нура.
      12. Левый (старший) помощник полководца.
      13. Возможно, Баянаульские горы.
      14. Предположительно – Казахский мелкосопочник в районе Каркаралинского национального парка. В китайских источниках встречается различное написание этого топонима – Хао-Ха-са-ла-кэ (蒿哈薩拉克), Сун-Ха-са-ла-кэ (嵩哈薩拉克) и Хао-А-ла-кэ (毫阿臘克). Вариант Сун-Ха-са-ла-кэ представляется ошибочным и по- явился, по нашему мнению, из-за смешения на письме графически схожих иероглифов хао 蒿 и сун 嵩.
      15. См. Златкин И.Я. «Русские архивные материалы об Амурсане» // «Филология и история монгольских народов. Памяти академика Бориса Яковлевича Владимирцова», М., Издательство восточной литературы. 1958, с. 304.
      16. Согласно толкованию Н.Я. Бичурина, «словом Цзисай назывались небольшие уделы, данные Духовенству для содержания себя».
      17. Советник при главнокомандующем. Также являлся военным чиновником, имевшим право самостоятельно командовать войсками.
      18. Хафизова К.Ш. указ. соч., с. 24.
      19. Система военно-почтовых станций позволяла связываться с Пекином со скоростью 200, 400 и 600 ли в сутки.
      20. Повеление императора Цяньлуна полководцам Хадаха и Даэрданъа выступить против казахов в «Цин ши гао» датируется 4-м лунным месяцем 21-го года эры правления под девизом Цяньлун (29 апреля – 28 мая 1756 г.) Указ императора Цяньлуна, поощряющий действия Даэрданъа, датирован 5-м месяцем 21-го года эры правления под девизом Цяньлун (29 мая – 26 июня 1756 г.). Поэтому мы датируем начало похода цинских войск в Казахстан июнем 1756 г. Относительно данных датировок см. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 30. Однако Цэрэн, командовавший цинскими войсками в Джунгарии весной 1756 г., сообщил Цяньлуну, что поход в Казахстан начат 6 апреля 1756 г. По всей видимости, это была отписка с места, чтобы не подвергнуться опале со стороны императора. См. Кузнецов В.С. «Цинская империя на рубежах Центральной Азии», с. 21.
      21. По мнению К.Ш. Хафизовой, цинские отряды должны были объединиться между рек Аягуз и Чар-Гурбан, принадлежащих к бассейну Иртыша. Ставку Аблая она помещает в Баян-аул.
      22. Так, запугивая алтайцев, в феврале 1756 г. посланные к ним и казахам цинские эмиссары говорили, что за ними следует отряд в 3000 воинов, попутно «наводивший порядок» среди населения Урянхая, ранее подвластного джунгарам. Очевидно, имелось в виду войско Хадаха, в начале лета 1756 г. доложившего об умиротворении Урянхая. См. Моисеев В.А. «Цинская империя и народы Саяно-Алтая в XVIII в.», с. 74.
      23. Подробнее об артиллерийском парке Джунгарии см. Бобров Л.А., Пастухов А.М. «Ойратская артиллерия XVII-XVIII вв.: вопросы происхождения, конструкции и боевого применения» // «Вооружение и военное дело кочевников Сибири и Центральной Азии», Новосибирск, 2007, с. 170-247.
      24. Джунгарский нойон, в ходе междоусобиц 1754 г. прибегнувший к помощи казахских феодалов.
      25. Последний правитель независимой Джунгарии, известный также как Дабачи и Даваци.
      26. Предположительно, имеется в виду перевал Алтын-Эмель.
      27. Предположительно, ойратский оток (родовое подразделение) хэрээд.
      28. Молла Абд ал-Алим «Ислам-намэ», цит. по «Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков. (Извлечения из персидских и тюркских сочинений)», Алма-Ата, «Наука», 1969, с. 430.
      29. К.Ш. Хафизова идентифицирует Яэрла как Урджар. См. Хафизова К.Ш. «Казахская стратегия Цинской империи», с. 25. Однако это намного юго-восточнее предполагаемой локализации гор Хао-Хасалаку в Каркаралинском национальном парке. В книге «Прошлое Казакстана в источниках и материалах» со ссылкой на перевод Эмбо-Юара время прибытия войск Даэрданъа в Яэрла указывается как 7-й лунный месяц. В «Цин ши гао», цз. 314, указывается 8-й лунный месяц (26 августа – 23 сентября 1756 г.). Донесение Хадаха о победе цинских войск у гор Хао-Хасалакэ датировано 9-м лунным месяцем 21-го года эры правления под девизом Цяньлун (24 сентября – 23 октября 1756 г.). См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVIIXVIII вв.», т. 2, с. 39.
      30. По меркам военного дела кочевых народов Центральной и Средней Азии, это были катастрофические потери – как правило, до серьезной рукопашной старались не доводить. Русский агент в Средней Азии Флорио Бенвени особо указал на среднестатистические потери при сражениях кочевых отрядов: «И воюют на ту стать, как калмыки. Сражения генерального при баталиях не чинят, токмо когда два корпуса сойдутся вместе по малому числу, яко из них на поединок со обоих сторон высылаются. При акции одна партия деся- ток других людей потеряет, а буде сто (и то велика баталия называется у них), то более не противятся, но спасаются уходом». См. «Посланник Петра I на Востоке», с. 125. Этот факт свидетельствует о серьезности намерений сторон и накале битвы.
      31. Количество мужчин-ойратов, находившихся при Амурсане, известно из сообщения дзайсана Дабы, посланного Амурсаной весной 1757 г. в Тобольск. По состоянию на 6 июня 1757 г. их насчитывалось «с лишком 200 человек». См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 66.
      32. См. Хафизова К.Ш. указ. соч., с. 26.
      33. Родоправитель у ойратов.
      34. Князь крови 4-й степени в империи Цин.
      35. Согласно сообщению башкирского старшины Абдуллы Каскинова, посетившего Аблая в его кочевье в первых числах октября 1756 г., в августе 1756 г. Аблай выступил в поход с 400 воинов. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 47. Возможно, что остальные воины в отряде были из дружины батыра Богенбая.
      36. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 46.
      37. Феодальный титул в империи Цин, заменивший с 1691 г. титул нойон.
      38. Бедро.
      39. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 47.
      40. Абдулла Каскинов подтверждает в своем сообщении от 31 октября 1756 г., что в бою с войсками Хадаха Аблай потерял более половины своего отряда убитыми, а далее указывает цифру в 200 человек, что полностью согласуется с его же показаниями относительно количества воинов у Аблая в этом бою. Таким образом, данные Хадаха и Абдуллы Каскинова относительно потерь казахских дружин совпадают в целом.
      41. К.Ш. Хафизова отождествляет ее с рекой Ишим, что согласуется с данными Абдуллы Каскинова.
      42. Поскольку сам Аблай был тяжело ранен, скорее всего, он вел переговоры не сам, а через доверенных лиц, которых санкционировал на определенные действия.
      43. Неизвестно до сих пор, были ли планы Аблая в отношении Амурсаны рассчитаны только на обман цинских военачальников, или же он и на самом деле пытался достичь соглашения с Цинами путем выдачи им Амурсаны. Соответственно, неясно и то, бежал ли Амурсана с одобрения Аблая, или же ему на самом деле пришлось спасать свою жизнь.
      44. См. Гуревич Б.П. «Международные отношения в Центральной Азии в XVII – первой половине XIX вв.», с. 133-134.
      45. См. «Международные отношения в Центральной Азии», т. 2, с. 48. По словам Амурсаны, сказанным им приватно Абдулле Каскинову, Аблай насильно взял его с собой в поход против Цинов.
      46. Значительная часть их была отпущена по приказу Цяньлуна для того, чтобы внести моральное разложение в ряды казахских феодалов и общинников.
      47. Каждое поселение насчитывало по 100 солдат-поселенцев. На 1757 г. общее число солдат в гарнизоне Баркуля составляло всего 1000 человек.
      48. Крепость Ховд построена в 1730 г. в качестве форпоста на случай нападения джунгарских войск, а также в качестве плацдарма для наступления на Джунгарию.
      49. См. Хафизова К.Ш. «Казахская стратегия Цинской империи», с. 32. Из указанного количества войск было 800 солдат-китайцев – по 400 в каждой колонне. Они традиционно выполняли саперные работы, строили лагеря, обслуживали орудия.
      50. См. Ходжаев А., указ. соч., с. 64.
      51. Так, К.Ш. Хафизова указывает, что к октябрю 1757 г. в отряде Северной дороги на территории Казахстана насчитывалось всего 3000 воинов, в то время как в поход весной выступило около 8000 человек. См. Хафизова К.Ш. «Казахская стратегия Цинской империи», с. 34.
      52. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 69.
      53. По сведениям, полученным комендантом крепости Св. Петра секунд-майором Волштерном от Кулсары-батыра, войска Цинов насчитывали сорок тысяч человек, что совершенно не подтверждается цинскими документами.
      54. См. Кузнецов В.С. «Цинская империя на рубежах Центральной Азии», с. 22.
      55. О минимум 2 посещениях Аблаем цинского лагеря сообщил в Семиярском форпосте старшина Саланбай. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 80.
      56. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 80.
      57. Меновой торг с кочевыми народами.
      58. Эрээн Хавирга (букв. «Пестрые горные отроги») по-монгольски означает Тянь-Шань.
      59. См. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.», т. 2, с. 83.
      60. Там же, с. 81.
      61. Там же, с. 86.
      62. У Красного с каймой знамени кайма была белого цвета, у остальных окаймленных знамен – красного цвета.
      63. См. Ермаченко И.С. «Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в.», с. 47.
      64. См. Тюрюмина Л.В. «Военное дело Военное дело у маньчжуров (сведения из «Мань-вэнь лао-дан»)», с.93, 95.
      65. В Пекине была сосредоточена большая часть Восьмизнаменных войск. Остальные знаменные корпуса были распределены для несения гарнизонной службы по китайским провинциям, однако не в каждой провинции имелся гарнизон из солдат Восьмизнаменных войск (например, их не было в провинциях Юньнань, Гуйчжоу, Гуанси и Хунань).
      66. См. Пастухов А.М. «Тигровое копье (тасха гида)», с. 90.
      67. Описание действия этой охраны см. «Русско-китайские отношения в XVIII веке. Том I. 1700-1725 гг.», с. 538-539, 574.
      68. См. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», с. 214.
      69. См. «Чжунго цзюньши ши. Дии цзюань», с. 179.
      70. Сила (ли 力) – единица измерения натяжения лука. В период Цин была равна 5,5 кг. Таким образом, воинов испытывали экзаменационными луками с силой натяжения 44, 55 и 66 кг.
      71. См. Бичурин Н.Я, «Статистическое описание Китайской империи», с. 111.
      72. См. Галкин А.С. «Современное состояние вооруженных сил Восточного Туркестана», с. 191. Тж. «Русско-китайские отношения в XVIII в. Том I. 1700-1725», с. 535.
      73. Никола ди Космо перечисляет норму вооружения огнестрельным оружием солдат в войсках Нурхаци в соответствии с декретом 1622 г.: для китайских частей из 200 солдат 100 вооружаются чем им угодно, а 100 – 10 пушками и 80 ружьями; из 150 солдат 75 вооружаются чем угодно, а 75 – 8 пушками и 54 ружьями; из 100 солдат 50 вооружаются чем угодно, а 50 – 5 пушками и 40 ружьями. Для маньчжурских частей соотношение было несколько иным: из 135 солдат 67 вооружались чем угодно, остальные имели 6 пушек и 45 ружей; из 85 солдат 41 вооружался чем угодно, а остальные имели 4 пушки и 36 ружей; из 50 солдат 25 вооружались чем им угодно, а остальные – 2 пушки и 20 ружей; из 25 солдат 15 вооружались чем угодно, остальные имели 1 пушку и 8 ружей. Разбивка дана в соответствии с нормой призыва от определенного количества воинов в распоряжении военачальников разных рангов. Под пушкой, скорее всего, имеется крупнокалиберное ружье типа затинной пищали или маленькая переносная пушка типа худуньпао, не имевшая лафета.
      74. См. И. Идес и А. Бранд «Записки о русском посольстве в Китай (1692-1695)», с. 292.
      75. См. «Русско-китайские отношения в XVII веке. Том I. 1608-1683», с. 416-417.
      76. См. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», с. 207.
      77. В русской армии рогатки вновь были приняты на вооружение в 1736 г. во время войны с турками, в 1768 г. П.А. Румянцев, в преддверии новой войны с Турцией вновь ставил вопрос о принятии на вооружении рогаток. См. Румянцев П. А. Сборник документов. Том 2. 1768-1775, док. №16.
      78. См. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», с. 214.
      79. Ср. с действиями Хадаха и Даэрданъа в Казахстане, когда, не зная обстановки, они предпочли упустить Аблая и Амурсану, нежели рисковать гибелью всего войска.
      80. См. Барабаш Я. «Монгольские и китайские войска в Урге», с. 189.
      81. См. «Русско-китайские отношения в XVIII веке. Том I. 1700-1725», с. 272. Подробные описания действий этих подразделений можно найти у аббата Амио в его «Китайском военном искусстве», составленном на материалах правления императора Юнчжэна (1723-1735) и Цяньлуна (1735-1796) и опубликованном в 1772 г. в Париже.
      82. См. «Журнал секретных действий, намерений, случаев и перемен, бывших в Тайцинском государстве с 1772 по 1782 год», с. 76.
      83. Военно-административная территориальная единица в цинской Монголии, примерно соответствующая знаменам в Восьмизнаменных войсках.
      84. См. «Русско-китайские отношения в XVII веке. Том II. 1686-1691», с. 603.
      85. Подробнее о китайском армейском оружии см. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», с. 211-213 и Пастухов А.М. «Место оружия и воина в традиционной культуре Китая», с. 88-125.
      86. См. «Русско-китайские отношения в XVII веке. Том I. 1608-1683», с. 206.
      87. См. «Журнал секретных действий, намерений, случаев и перемен, бывших в Тайцинском государстве с 1772 по 1782 год», с. 76. По нашему мнению, «железный панцирь» в данном случае означает пластинчато-нашивной доспех с металлическими пластинами, вшитыми между слоями материи.
      88. См. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», с. 211.
      89. См. «Халха джирум», с. 85-86.
      90. См. Amiot Joseph-Marie “Art Militaire des Chinois”, с. 371.
      91. Это место в начале последней трети клинка, на которое передается максимум силы при рубящем ударе. На многих цинских саблях оно отмечено путем инкрустации цветными металлами.
      92. См. напр. «Смертельная красота. Оружие Индии и Китая. Каталог выставки», с. 265, кат. № 202.
      93. Хороший образец переходного стиля оформления см. «Смертельная красота. Оружие Индии и Китая. Каталог выставки», с. 261, кат. №197.
      94. Анализ сообщений цинских источников о событиях 1755-1760 годов на всех фронтах (Джунгария, Восточный Туркестан, Урянхай, Казахстан) показывает, что, в основном, упоминаются отряды численностью от нескольких сотен до нескольких тысяч воинов, как правило, не более 3 тысяч. Отряды численностью свыше 10 тыс. воинов упоминаются редко. Соответственно, им противостояли не большие по численности отряды уйгуров, казахов, киргизов, алтайцев и ойратов.
      95. См. Пальмовский К. «Описание смотра войск в Пекине», с. 199.
      96. О т.н. «верблюжих крепостях», использовавшихся ойратами и казахами см. Моисеев В.А. «О военном деле и войнах Джунгарского ханства», с. 79 и Бакунин В.М. «Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоутского, и поступков их ханов и владельцев», с. 58.
      97. См. Добель П.В. «Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле и Индо-Китайском архипелаге», с. 63.
      [41]
      Библиография:
      Источники:
      На русском языке:
      1. Андреев И.Г. «Описание Средней Орды киргиз-кайсаков», Алматы, «Гылым», 1998.
      2. Бакунин В.М. «Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоутского, и поступков их ханов и владельцев», Элиста, Калмыцкое книжное издательство, 1995.
      3. Братищев В.Ф. «Осведомление или некоторое поверение Вольтеровых о Китае примечании, собранное в краткую Братищева бытность в Пекине» в статье «Вольтер о Китае и становление русского китаеведения» // «И не распалась связь времен… К 100-летию со дня рождения П. Е. Скачкова», М., «Восточная литература», 1993, с. 101-124.
      4. Галкин А.С. «Современное состояние вооруженных сил Восточного Туркестана» // Колесников А.А., Кляшторный С.Г. «Восточный Туркестан глазами русских путешественников», Алма-Ата, 1988, с. 188-194.
      5. Добель П.В. «Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле и Индо-Китайском архипелаге», М., «Восточный дом», 2002.
      6. «Журнал секретных действий, намерений, случаев и перемен, бывших в Тайцинском Государстве с 1772 по 1782 года» // «Восточная коллекция», зима 2003 года, №1 (12), с. 66-77.
      7. Идес И. и Бранд А. «Записки о русском посольстве в Китай (1692-1695)», М., «Наука», 1967.
      8. «Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV-XIX вв.», Алматы, «Гылым», 1994.
      9. «Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков. (Извлечения из персидских и тюркских сочинений)», Алма-Ата, «Наука», 1969.
      10. «Международные отношения в Центральной Азии. XVII-XVIII вв.» (сборник документов), М., «Наука», 1989, т. 2.
      11. Пальмовский К. «Описание смотра войск в Пекине» // «Сын отечества», ч. 34, №5, 1817, с. 194- 200.
      12. «Посланник Петра I на Востоке», М., «Наука», 1986.
      13. «Прошлое Казакстана в источниках и материалах. Сборник I (V в. до н.э. – XVIII в. н.э.)», Алматы, «Казакстан», 1997.
      14. «Русско-китайские отношения в XVII веке. Том I. 1608-1683», М., «Наука», 1969.
      15. «Русско-китайские отношения в XVII веке. Том II. 1686-1691», М., «Наука», 1973.
      16. «Русско-китайские отношения в XVIII веке. Том I. 1686-1691», М., «Наука», 1978.
      17. «Халха Джирум», М., «Наука», 1965.
      18. «Цааджин бичиг», М., «Восточная литература», 1998.
      На китайском языке:
      1. Хуан Байцзя «Чжэннань шэфа» (Методы стрельбы из лука учителя Чжэннаня), ксилографическое издание, б/м, б/г.
      2. «Хуанчао лици туши» (Иллюстрированное описание ритуальной утвари августейшей династии), Янчжоу, «Гуанлин шушэ», 2004.
      3. Чжао Эрсюнь «Цин ши гао» (Черновая история династии Цин), Пекин, 1927.
      На европейских языках:
      1. Amiot Joseph-Marie “Art Militaire des Chinois”, Париж, 1772, на французском языке.
      [42]
      Литература:
      На русском языке:
      1. Аристов Н.А. «Усуни и кыргызы или кара-кыргызы. Очерки истории и быта населения западного Тянь-Шаня и исследования по его исторической географии», Бишкек, «Илим», 2001.
      2. Бичурин Н.Я. (о. Иакинф) «Историческое обозрение ойратов или калмыков с XV столетия до настоящего времени», Элиста, «Калмыцкое книжное издательство», 1991.
      3. Бичурин Н. Я. (о. Иакинф) «Статистическое описание Китайской империи», М., «Восточный дом», 2002
      4. Бобров Л.А. «Источники поступления сабель в казахские войска XVII – середины XIX вв.» // «Военное дело улуса Джучи и его наследников», Астана, 2012, с. 346-362.
      5. Бобров Л.А. «К вопросу о комбинированном длиннодревковом оружии кочевников Центральной и Средней Азии XVIII – середины XIX века» // «Военное дело средневековых народов Южной Сибири и Центральной Азии», Новосибирск, Издательство СО РАН, 2013, с. 96-105.
      6. Бобров Л.А. «Луки казахских воинов эпохи позднего Средневековья и раннего Нового Времени. Вопросы производства, конструкции и боевого применения» // «Военное дело улуса Джучи и его наследников», Астана, 2012, с. 296-328.
      7. Бобров Л.А., Пастухов А.М. «Ойратская артиллерия XVII-XVIII вв.: вопросы происхождения, конструкции и боевого применения» // «Вооружение и военное дело кочевников Сибири и Центральной Азии», Новосибирск, 2007, с. 170-247.
      8. Бобров Л.А., Худяков Ю.С. «Вооружение и тактика кочевников Центральной Азии и Южной Сибири в эпоху Позднего Средневековья и раннего Нового Времени (XV – первая половина XVIII в.)», СПб, Филологический факультет СПбГУ, 2008.
      9. Волков С.В. «Служилые слои на традиционном Дальнем Востоке», М., «Восточная литература», 1999.
      10. Гуревич Б.П. «Международные отношения в Центральной Азии в XVII – первой половине XIX в.», М., «Наука», 1979.
      11. Ермаченко И.С. «Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в.», М., «Наука», 1974.
      12. Златкин «История Джунгарского ханства», М., «Наука», 1964.
      13. Златкин И.Я. «Русские архивные материалы об Амурсане» // «Филология и история монгольских народов. Памяти академика Бориса Яковлевича Владимирцова», М., «Издательство восточной литературы», 1958, с. 290-312.
      14. Кузнецов В.С. «Цинская империя на рубежах Центральной Азии», Новосибирск, «Наука» (Сибирское отделение), 1983.
      15. Кушкумбаев А.К. «Военное дело казахов в XVII – XVIII веках», Алматы, «Дайк-Пресс», 2001.
      16. Моисеев В.А. «О военном деле и войнах Джунгарского ханства» // «Из истории международных отношений в Центральной Азии (в Средние Века и Новое Время)», Алма-Ата, «Гылым», с.67-82.
      17. Моисеев В.А. «Цинская империя и народы Саяно-Алтая в XVIII в.», М., «Наука», 1983.
      18. Пастухов А.М. «Китайские ружья XVII-XVIII веков (по данным письменных и изобразительных источников» // «Военное дело в Азиатско-Тихоокеанском регионе с древнейших времен до начала ХХ века», вып. 1, Владивосток, с. 131-199.
      19. Пастухов А.М. «Место оружия и воина в традиционной культуре Китая» // «Смертельная красота. Оружие Индии и Китая. Каталог выставки», М., ГМВ, с. 77-132.
      20. Пастухов А.М. «Предметы казахского, монгольского, ойратского и цинского вооружения XVIII в. из частных собраний» // «Военное дело улуса Джучи и его наследников», Астана, 2012, с. 329-345.
      [43]
      21. Пастухов А.М. «Тигровое копье (тасха гида)» // «Военное дело средневековых народов Южной Сибири и Центральной Азии», Новосибирск, Издательство СО РАН, 2013, с. 89-95.
      22. Хафизова К.Ш. «Казахская стратегия Цинской империи», Алматы, «Институт экономических стратегий Центральная Азия», 2007.
      23. Хафизова К.Ш. «Кабанбай батыр» // «Известия НАН РК. Серия Общественных наук», Алматы, 2007, с. 3-7.
      24. Хафизова К.Ш. «Установление казахско-китайских отношений в Новое Время», Алматы, альманах «Тамыр», №5 (сентябрь-декабрь 2001 г.), 2001.
      25. Ходжаев А. «Цинская империя и Восточный Туркестан в XVIII в.», Ташкент, «Фан», 1991.
      26. Цыбульский В.В. «Лунно-солнечный календарь стран Восточной Азии», М.. «Наука», 1989.
      На английском языке:
      1. Fredholm von Essen M. “Eight Banners and Green Flag. The Army of the Manchu Empire and Qing China, 1600-1850”, Oxford, 2009.
      На китайском языке:
      1. Пэн Пэн «Дао бин сян цзянь» (Оружие и воин – взгляд друг на друга), Цзинань, «Шаньдун мэйшу чубаньшэ», 2011.
      2. Хуанфу Цзян «Чжунго даоцзянь» (Китайские сабли и мечи), Цзинань, «Минтянь чубаньшэ», 2007.
      3. «Чжунго гудай циу да цыдянь. Бинци. Синцзюй» (Большой словарь предметов материальной культуры древнего Китая), Шицзячжуан, «Хэбэй цзяою чубаньшэ», 2004.
      4. «Чжунго цзюньши ши. Дии цзюань. Бинци» (Военная история Китая. Том I. Оружие), Пекин, изд-во НОАК, 1983.
    • Киселев Д. В., Пастухов А. М. Первые китайские броненосцы в бою
      Автор: Saygo
      Киселев Д. В., Пастухов А. М. Первые китайские броненосцы в бою - М.: Яуза: ЭКСМО, 2015. - 176 с.: ил.
      ISBN: 978-5-699-80559-4

    • Пастухов А. М. Ойратская политика Цяньлуна
      Автор: Чжан Гэда
      Пастухов А. М. Ойратская политика Цяньлуна // Вестник Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. - 2009. - № 2. - С. 20-30.
      История ойратского народа тесно связана с историей Китая. Особенно важным для судьбы ойратов оказался период Цин, когда практически одновременно выкристаллизовались несколько молодых государств – маньчжурская империя Цин (1636), Джунгарское государство (1635), Хошутское ханство (1642). Чуть позже окончательно сложилось Калмыцкое ханство на Волге. Традиционно считается, что взаимоотношения между ойратскими государственными образованиями и империей Цин были враждебными, и определяющим фактором являлось соперничество между [20] маньчжурами и ойратами за гегемонию в Центральной Азии. Не пытаясь оспорить это общее положение, автор хотел бы на примере судьбоносного для ойратских государственных образований XVIII века показать всю сложность проводимой маньчжурскими императорами политики по отношению к разным ойратским государствам, ее неоднозначность и выделить ряд фактов, которые по разным причинам не освещались в исследованиях более раннего периода.
      Взойдя на престол в возрасте 24 лет, император Цяньлун (1736-1796) принял от своего отца – энергичного и талантливого правителя Юнчжэна (1723-1735) – тяжелое наследство. С 1715 г. продолжалась война с Джунгарией, время от времени прерываемая хрупкими перемириями, нарастало недовольство инородческих племен Юго-Запада политикой, направленной на ликвидацию самостоятельности тусы1, казна пустовала, монгольские феодалы, бывшие военной опорой режима, несли огромные потери в людях и средствах, снаряжая год из года дорогостоящие экспедиции против Джунгарии и Тибета, находившегося под сильным влиянием Джунгарии. Особенно опасным было положение на Западе – неоднократные походы против Джунгарии не приносили успеха, подрывая престиж непобедимого доселе цинского оружия. Не помогли и попытки заключить союз с Калмыцким ханством – многообещавшая поездка Тулишэня (1667-1741) в 1712-1715 годах к хану Аюке (1669-1724) насторожила царское правительство, и последующее маньчжурское посольство (1730) исполняло свою миссию в ставке нового калмыцкого хана Церен Дондука под строгим контролем русских властей, а последнее, имевшее место в 1732 году, не было пропущено к калмыкам вообще [18, с. 96-97].
      Перед Цяньлуном стоял выбор: продолжить традиционную политику своих предшественников или же сместить акценты в политике по отношению к ойратам. Первый путь вел к развитию глубочайшего экономического кризиса2 и был чреват многочисленными восстаниями китайцев и не-ханьских народов, входивших в состав империи. Второй обещал мирную передышку и разработку асимметричного ответа угрозе владычеству Цинов в Халхе и Тибете со стороны Джунгарии. В долгосрочной перспективе это было единственным способом сохранения власти Цинов над покоренными территориями.
      Придя к власти, Цяньлун согласился на продолжение переговоров, предложенных джунгарским хунтайджи Галдан Цереном (1727-1745) при посредничестве Далай-ламы еще его отцу, Юнчжэну [18, c. 99]. Главной целью нового императора было предотвращение возможности быстрого вторжения джунгарских войск на территорию вассальных халхаских феодалов, подобного походу 1731-1732 гг., когда владения Дзасакту-хана и Тушету-хана были полностью разорены войсками джунгарского полководца Церен Дондоба, не допустив при этом очередной конфронтации с Галдан-Цереном. В ходе долгих переговоров, закончившихся только в 1740 г., Цяньлун, искусно играя на слабых сторонах джунгар – заинтересованности в китайских рынках и невозможности быстрым ударом выбить цинские гарнизоны из Западной Монголии, сумел добиться главного: заключив мир на условиях возвращения джунгарам восточнотуркестанских земель, занятых цинскими войсками, пропуска джунгарских паломников в Тибет и разрешения вести караванную торговлю в Пекине и Сучжоу, он создал мощный плацдарм в Западной Монголии и обеспечил стране мирную передышку почти на полтора десятка лет.
      15 прошедших лет были максимально использованы Цяньлуном для укрепления внутриполитического положения Китая и стабилизации его экономики. Одновременно решались основные проблемы взаимоотношений с ойратскими народами. Магистральной линией в политике Цяньлуна являлась концепция универсальной монархии и лояльных вассалов. Нарушение лояльности, в зависимости от его степени, каралось разными мерами экономического и военного характера, вплоть до «высшей меры» – мего, т.е. уничтожения вассального владения, нарушившего принципы китаецентричного мироустроения. По отношению к ойратам эта политика проявлялась, с одной стороны, формальным признанием их государства (заключение договора между Китаем и «варварским» государством де-факто означало его признание) и разрешением на ведение торговли под видом даннической зависимости ойратов, с другой – стремлением устранить духовную связь между Джунгарией и Тибетом, опасную для владычества Цинов над монгольскими народами, поддержать внутреннюю оппозицию и создать условия для включения территории Джунгарии в состав империи Цин вместе с ее населением.
      В первые годы своего правления Цяньлун не внес ничего нового в те законы, которые создавались его предками для монгольских народов. Так, к «ойратским» статьям уложения «Цааджин бичиг»3 не было добавлено ни одного изменения, что свидетельствует о его стремлении поощрять [21] переходивших на сторону империи ойратских феодалов и их подданных. Разрешение на торговлю ойратских купцов в Сучжоу (в Пекин ойраты так и не смогли снарядить ни одного каравана [33, с. 30]) позволяло дать Галдан-Церену и его окружению уверенность в долгосрочности и стабилизации ойратско-цинских отношений.
      Помимо этих мер, позволивших снизить остроту противостояния в Центральной Азии, Цяньлун вел вторую, скрытую игру, направленную на полное подчинение Джунгарии власти Цинов с минимальными затратами сил и средств со стороны империи. Велся политический зондаж, предпринимались попытки усилить влияние Цинов в Тибете, укреплялась система гарнизонов в Западной Монголии: «При крепости, называемой Хара-усунской, конницы девять тысяч, да при крепости ж Улятуйской пять тысяч, и при тех же де крепостях артиллерии при каждой крепости имеетца по триста пушек со всем снарядом: да при урочище Хангае конницы ж три тысячи пятьсот; при урочище Дзо Ирдяки (храм Эрдэни Дзу – А. П.) тысяча пятьсот человек» [10, с. 16-17].
      Очень быстро выяснилось, что Джунгария сильно истощена войнами и население ее радуется наступившей мирной передышке. Со смертью Галдан-Церена, последовавшей в сентябре 1745 г., Джунгария вступила в полосу внутренней политической нестабильности, имея сложные отношения не только с Цинской империей, но и с казахами, Россией и мусульманскими государствами Средней Азии. Этот факт не ускользнул от внимания Цяньлуна – он приказал увеличить количество войск на границе и не поддаваться на провокации. В своем указе он говорил, что со стороны джунгар можно ожидать всяких неожиданностей: «Сейчас, когда у них траур, мы совершенно не хотим посылать армию в карательный поход. Однако опасаемся, что среди их племен есть иные, враждебно настроенные, и легко может случиться смута» [10, с. 5]. Действительно, смена харизматической личности Галдан-Церена на неопытного подростка Цэвэгдоржа Намжила быстро дала о себе знать. В результате непродуманной внутренней политики молодой хунтайджи быстро потерял популярность в народе. Началось бегство ойратов к Цинам. Цяньлун поощрял переселенцев и не выдавал их обратно по требованию хунтайджи, понимая, что таким образом он может внести раскол в ряды джунгарского руководства [10, с. 15].
      Одновременно он начинает сворачивать торговлю с Джунгарией, не особенно заботясь о предлогах. После свержения Цэвэгдоржа Намжила (1749) Цяньжун понимает, что династийный кризис в Джунгарии вошел в завершающую стадию. Для реализации его плана покорения Джунгарии с минимальными потерями оставалось лишь правильно сориентироваться среди оппозиции правлению хунтайджи Ламдоржа (1749-1753), не признаваемого многими ойратскими феодалами законным наследником престола. В голове Цяньлуна возникает план, схожий с тем, что был успешно реализован его дедом Канси в 1691 г. на Долоннорском съезде с князьями Халхи [26, с. 100]. Необходимо было лишь инспирировать обращение достаточно влиятельных джунгарских феодалов к маньчжурам с просьбой навести порядок в Джунгарии. Таким образом, не затрачивая средств и сил на ведение дорогостоящей военной компании, Цяньлун получал законный повод для вмешательства в дела Джунгарии и обеспечивал лояльность цинскому режиму со стороны тех джунгарских феодалов, которые своим сотрудничеством с маньчжурами скомпрометировали себя в глазах населения страны.
      В период 1751-1753 годов многие джунгарские феодалы стали искать покровительства у соседних государств. Так, нойоны Бадма Церен, Ринчэн и Церен [10, c. 248] перешли под покровительство казахского султана Аблая, а Церен, Церен Убаши и Сарал – цинского императора Цяньлуна [10, c. 15, 20]. Это позволило Цяньлуну активизировать военные приготовления против Джунгарии, не привлекая к ним внимания нового хунтайджи Дабачи (1753-1755). С 1753 г. цинские войска начали вторгаться в пределы Джунгарии со стороны Алтая, приводя в покорность местные племена. Сопротивлявшихся зайсангов убивали, лояльных – утверждали в прежней должности, но уже от имени цинского императора, вызывающих сомнение – выселяли в Халха-Монголию [25, c. 62]. События на Алтае в 1753-1755 годах явились генеральной репетицией реализации «джунгарского плана» Цяньлуна.
      К 1753 г. кризис в Джунгарии вступил в решающую стадию. В междоусобную борьбу джунгар активно включились казахи. Дружеские связи хойтского тайджи Амурсаны с султаном Среднего Жуза Аблаем привели к катастрофическим последствиям для государства ойратов – казахи нанесли мощные удары по кочевьям джунгар в бассейнах рек Эмиль и Или, угнав более 10 тысяч семей [32, с. 19, 62]. Да и сам Амурсана повел себя весьма оригинальным для претендента на престол всей Джунгарии образом – вторгнувшись во владения своего соперника Дабачи, он захватил более 7 тысяч семей его албату и передал их казахам в качестве платы за военную помощь [6, с. 296]4. Естественно, это не прибавило ему популярности и лишь ожесточило сторонников Дабачи. В отместку Дабачи организовал выступление алтайских зайсанов против Амурсаны. Кочевья Амурсаны оказались разоренными, казахи потерпели поражение и отступили и сам Амурсана был вынуж- [22] ден бежать к Цинам, преследуемый войсками джунгарского военачальника Мамута [10, c. 250]. Вместе с Амурсаной к Цинам ушло около 20 тысяч его подданных [35, с. 159].
      Амурсана оказался той самой фигурой, которая удовлетворяла Цяньлуна – достаточно известный в народе, чтобы при помощи продуманной пропагандистской кампании сделать его знаменем мира и спокойствия, водворяемых в Джунгарии цинскими войсками, он был, с другой стороны, недостаточно популярен, чтобы иметь всенародную поддержку и обеспечить дальнейшее существование независимой Джунгарии. Однако с целью обеспечения своей игры Цяньлун обещал Амурсане сместить Дабачи и сделать его самого джунгарским хунтайджи. Амурсана, безусловно, имел собственные планы, но по состоянию на 1754 г. такое положение дел удовлетворяло обе стороны.
      Реальным же планом Цяньлуна было разделение Джунгарии на 4 «племенных» ханства – чоросов, хошоутов, дербетов и хойтов: «В соответствии с их четырьмя частями порознь пожаловать звание четырем ханам, чтобы разделить их силы. Сделать так, чтобы каждый сам осуществлял оборону. А подчинение приказам Срединного государства выражало как бы обуздание [их]» [19, c. 265]. С одной стороны, возведение какого-либо из джунгарских нойонов на вновь учреждаемый ханский престол обеспечивало личную связь хана с императором, с другой – каждое ханство имело крайне ограниченный потенциал для ведения самостоятельных военных действий против империи Цин, а антицинский союз между ханствами становился невозможным в связи с тем, что ойратские племена, занимавшие в общеойратском государстве разное положение, теперь были уравнены по статусу5.
      Этот план, имевший много общего с планом Канси (1661-1722) в отношении Халхи, отвечал и потребностям ойратов – дезинтеграция государства зашла так далеко, что прочный мир и безопасность Джунгарии от казахских набегов мог обеспечить только исключительный лидер, поддерживаемый всеми без исключения феодальными владетелями страны. Однако на 1755 г. даже Дабачи, связанный узами родства с правящим родом, не являлся такой фигурой6.
      Понимая это, Цяньлун объявил о начале похода в Джунгарию. Согласно диспозиции, выданной им членам Цзюньцзичу7 осенью 1754 г., к участию в кампании предполагалось привлечь 48 тысяч человек, преимущественно монголов из Халхи [10, с. 21]. На заключительном этапе операции предполагалось ввести в Джунгарию войска Зеленого Знамени, состоявшие из этнических китайцев – для создания военно-пахотных поселений с целью обеспечения войск продовольствием. Сарал и Амурсана – два наиболее активно сотрудничавших с маньчжурами перебежчика – получили цинский чин фу цзянцзюня (помощник командующего)8 и возглавили, соответственно, передовые отряды Западной (главнокомандующий Юнчан) и Северной (главнокомандующий Баньди) колонн [15, цз. 313, лечжуань 99].
      Цяньлун тонко рассчитал психологический момент – оба джунгарских феодала шли во главе отрядов, сформированных из их собственных албату, последовавших за ними в империю Цин [10, c. 66]. Своими миролюбивыми поступками они должны были склонить джунгар к покорности, а следовавшие во втором эшелоне халха-монгольские войска – обеспечить отсутствие организованного сопротивления со стороны лояльных Дабачи феодалов.
      План полностью удался – играя на противоречиях между джунгарскими феодалами, цинские войска полностью подавили слабое сопротивление сторонников Дабачи с апреля по июнь 1755 г., что позволило Цяньлуну объявить 19 июня 1755 г. о своей полной победе – цель похода была достигнута, у власти в Джунгарии находился человек, обязанный во всем лично императору и контролируемый отрядом из 500 халхаских и маньчжурских воинов под руководством военачальника Баньди [25, c. 65]. Дабачи был схвачен при помощи уйгуров, приветствовавших освобождение Цинами из джунгарского плена своих духовных лидеров – братьев Бурхан ад-Дина и Джахангира, происходивших из рода белогорских ходжей, имевших непререкаемый авторитет среди значительной части мусульманского населения Восточного Туркестана [10, c. 252].
      Однако Цяньлун не казнил Дабачи – в будущей игре низложенный правитель должен был сослужить свою службу, если Амурсана вдруг попытался бы выйти из повиновения: «[Поэтому] оказать милость и присвоить Даваци титул цинь-вана, подарить поместье в столице и пригласить во дворец. Сообщить Даваци о том, что я держу все страны в повиновении, ко всем отношусь справедливо, уважаю приобретающих разум и [23] признающих свою вину. Объявить об этом также и всем живущим за пределами собственно Китая» [8, c. 82]. Не были казнены и многие другие ойратские деятели, несмотря на активную антицинскую политику, которую они проводили до 1755 г. Так, предводитель восстания ойратов Кукунора в 1722-1723 годах Лубсан Данзан, скрывавшийся после поражения восстания в Джунгарии, был представлен Цяньлуну и получил полное прощение [35, с. 160]. Тем самым Цяньлун демонстрировал главный козырь своей ойратской политики на данном этапе – установление гражданского мира на земле Джунгарии [34, c. 48].
      Помимо этих мер, направленных на успокоение населения и приобретение лояльности бывших сторонников Дабачи, Цяньлун также предпринял шаги по ликвидации угрозы Джунгарии со стороны казахских феодалов, чьи набеги на Джунгарию приобрели необычайный размах. Для предотвращения новых вторжений в кочевья наиболее активного участника казахской экспансии – султана Аблая – был направлен посол Шундэна, который объявил казахам о подчинении Джунгарии Цинам и объяснил, что новые вторжения будут расценены как посягательство на территорию империи [32, с. 21]. Трезвомыслящий политик, Аблай решил не испытывать судьбу, формально выразил согласие со словами императорского указа и направил своего посла Амир-батыра к Цяньлуну, чтобы на месте разведать обстановку [32, c. 22].
      Таким образом, Цяньлун выступил в роли миротворца с целью не просто занять земли Джунгарии (принципиально они не были нужны и без того огромной империи), но и сохранить военный потенциал ойратов на условии раздробления их политической организации и превращения в послушных вассалов империи по образцу аймаков Халха-Монголии.
      В период июня–сентября 1755 г. большая часть цинских войск была выведена с территории Джунгарии. В качестве гаранта покорности Амурсаны в Или оставили лишь небольшой отряд монголов и маньчжуров во главе с Баньди9. Опытный военачальник и политик, Баньди заметил признаки двойной игры со стороны Амурсаны и недовольства большей части ойратов его возвышением. Пытаясь предотвратить возможные волнения, он направил Цяньлуну доклад, в котором объяснял необходимость изменения первоначального плана политических реформ в Джунгарии и настаивал на введении хошунной системы, аналогичной системе, примененной к чахарским монголам [34, c. 48]. В ответ Цяньлун направил Баньди письмо, в котором предписал арестовать Амурсану, чтобы предотвратить крупные волнения и избежать излишних жертв: «Амурсану следует непременно схватить и наказать… Пусть все вожди джунгарских племен поймут, что из-за одного человека пострадают очень многие и побоятся принять участие [в мятеже]» [10, c. 22].
      Однако время было упущено – Амурсана ускользнул от маньчжурских властей и инспирировал восстание в районе ставки хунтайджи в Или. Отряд Баньди был уничтожен, а он сам покончил с собой. Следует отметить, что даже в момент, считавшийся началом общеойратского восстания с целью восстановления независимости Джунгарии, не все ойратские феодалы поддержали повстанцев – так, второй после Амурсаны по значимости джунгарский перебежчик к Цинам – зайсан Сарал – был спасен ойратским дзаргучи Шикширги. В январе 1756 г. Цяньлун направил свои послания Шикширги и другим ойратским феодалам, не принявшим участия в восстании, с целью привлечь их к подавлению мятежа [10, c. 23-24]. Активную помощь в борьбе с Амурсаной оказали также многие ойратские феодалы из окружения Дабачи, содержавшиеся в Пекине: «Те взятые из Зенгории, в Зарге присутствующие зайсанги… отпущены с награждением, по увещеванию которых многие из зенгорцов от Амурсаны отстали» [25, c. 66]. Даже алтайские зайсаны, подвергавшиеся набегам монгольских военачальников цинской армии с 1753 г., сообщили Цинам о намерениях Амурсаны вторгнуться в Халху: «Ханьхатун-улянхай сообщил, что Амуэрсана агитирует его совместно совершить набеги в Мэнгу (Монголию)» [8, с. 80].
      Социальная база восстания Амурсаны оказалась слишком узкой. Как только в долину Или вошли войска Цинов, Амурсана бежал в Казахстан просить помощи у своего старого друга и союзника Аблая. Попутно он свел счеты с рядом алтайских зайсанов, поддержавших Дабачи в 1754 г. По словам командующего на Сибирских военных линиях бригадира И. И. Крофта, в ставку Амурсаны явилось 17 зайсанов, «которых он, Амурсана, по прежде причиненной ему злобе в отомщение 15 человекам отсек голову». Вопреки распространенному мнению о многочисленности цинских войск, направленных на подавление восстания в Джунгарию, Цяньлун вновь ограничился небольшим карательным корпусом (около 20 с небольшим тысяч в 3 колоннах с учетом ойратского контингента), в задачу которого входило, в первую очередь, поимка мятежного нойона [10, c. 66]. Репрессиям подверглись улусы активных участников восстания: «Целен с небольшим военным отрядом проник в Элинхабиэргэ, уничтожил кочевья Абагэсы и Хаданя» [8, c. 84]. Воины улусов, не поддержавших Амурсану, активно привлекались Цинами для несения воинской службы. В частности, большой [24] отряд ойратов (3000 воинов) из Кунгеса и Юлдуза под руководством ойратского военачальника Басана был направлен Цинами в Восточный Туркестан для установления контроля за деятельностью Бурхан ад-Дина и Джахангира [10, с. 43]. Таким образом, даже после начала восстания Амурсаны Цяньлун не видел необходимости в начале крупномасштабных военных действий в Джунгарии.
      Более того, Цяньлун счел целесообразным начать вторжение на территорию Казахстана с тем, чтобы покарать Аблая за нарушение клятв, принесенных им, схватить Амурсану и предотвратить дальнейшее разорение Джунгарии казахами: «Случилось так, что Амурсана изменил [нам] и бежал к казахам, и Аблай приблизил [его] к себе. Наши воины двинулись вперед, разгромив их орды» [15, цз. 529, лечжуань 316].
      Однако к концу 1756 г. под влиянием непрекращающихся боевых действий настроения ряда влиятельных ойратских феодалов изменились. Самым большим ударом для политики превращения Джунгарии в внешнего вассала по образцу Халхи стала измена чоросского нойона Галдандоржа, которого Цяньлун прочил в ханы чоросского ханства. В ноябре 1756 г. он отказал в повиновении Цинам и стал готовиться к активным действиям как против войск Цяньлуна, так и против сторонников Амурсаны. Столкновение со сторонником Амурсаны зайсаном Нимой10 привело к разгрому ставки Галдандоржа и его гибели в мае 1757 г. [34, с. 64] Таким образом, даже перед лицом неотвратимой карательной экспедиции со стороны Цинов ойратские феодалы продолжили междоусобную борьбу, не сумев образовать единого антицинского фронта.
      В апреле 1757 г. Цяньлуну поступает предложение от военачальника Чжаохуя, назначенного командующим карательной экспедицией в Джунгарию, о решительных мерах по отношению к мятежникам. В частности, Чжаохуй предложил в качестве эффективной меры по подавлению восстания начать методичное истребление ойратов: «Джунгары совершают преступление, необходимо уничтожить их полностью» [34, с. 62]. Однако подобные жесткие меры не входили в план Цяньлуна – указ Цзюньцзичу, изданный с учетом сведений, поступивших от Чжаохуя, предписывал уничтожение взрослого мужского населения мятежных улусов. Нон-комбатантов следовало расселять в местах, которые могли эффективно контролироваться цинскими войсками. Улусы, не принявшие участия в восстании, предписывалось не трогать: «Подобных воров ни в коем случае нельзя щадить, можно оставлять в живых только старых, малолетних и устроить их в разных местах. В прошлом, когда [мы] дважды отправляли в Джунгарию войска, отнеслись к ним очень гуманно. Если и теперь поступим как раньше, они снова поднимут бунт, как только мы возвратим [свои] войска… На этот раз во время военного похода … покарать всех, кто вызывает малейшее подозрение, доставить в столицу или оставлять в живых только оказавших нам услугу и достойных высочайшей милости» [34, с. 62]. При этом большую роль играло личное знакомство Цяньлуна со многими ойратскими феодалами. Для обеспечения безопасности их семей Цяньлун приказал выселять их в район Сучжоу и снабжать продовольствием за счет казны.
      О ходе проведения карательной акции военачальники детально отчитывались Цяньлуну. Следует отметить, что император лично вникал в детали событий и порой даже отменял распоряжения местных властей о репрессиях в отношении тех или иных улусов: «Алигун сообщил, что шивэй Нингули доставил в Баркуль кэлэтцев численностью около 900 мужчин и 1700 женщин, возглавляемых Гэндаши и Мансуэром, все они [из Баркуля]11 отправлены в Сучжоу, чтобы там решать их вопрос в соответствии с предписаниями, и что [он] уже написал письмо Хуан Тингую [по поводу их казни]. [Баркульский командующий] действует без разбора. В прошлом ойраты сдались в плен от страха, в сущности [они] были ненадежными. [Поэтому их казнили], но кэлэтцы, как жители кочевья шалахусы, не бежали и не поднимали бунт, их можно пожалеть. Повелеваю [Военному совету] срочно передать мой указ Хуан Тингую, о том, что он сказал Гэндаши и Мансуэру, [они] когда будут доставлены [к нему]: «Вы, пленные, много страдали из-за собственной доверчивости. Сановник в Баркуле [Алигун] хотел решать вашу судьбу в соответствии с предписанием. Но великий император помиловал вас и решил устроить, приказал доставить [вас] во внутренний Китай и там кормить и воспитывать». После их прибытия в Сучжоу [предводителей] доставить в Пекин вместе с женами и родственниками, остальных не размещать в одном месте, раздать чиновникам и воинам соседней провинции. Если в одной провинции их трудно устроить, то разбросать [их] по многим другим районам. Также довести сей указ до сведения Алигуня» [8, c. 92].
      Решительные меры со стороны цинских властей вызвали серьезные опасения ойратов, начавших откочевку на запад, подальше от района боевых действий с Цинами. Продвигаясь на территорию казахских и киргизских кочевий, ойраты вытесняли оттуда прежних владельцев, что вы- [25] звало обострение ойратско-казахских и ойратско-киргизских отношений. Причем в этом движении приняли участие улусы как участников восстания, так и тех, кто отказался от участия в мятеже. К таким нойнам относились торгоутские князья Аким и Агадак, к защите которых прибегло около 30 тысяч кибиток ойратов, лишившихся своих сюзеренов [10, c. 66].
      В этот момент в события вмешался природный фактор – скученное размещение большой массы ойратского населения в природных очагах оспы вызвало сильнейшую эпидемию в улусах Шарас, Махус, Кереет и среди людей, отдавшихся под покровительство торгоутским нойонам. Потери от оспы были настолько велики, что от 30 тысяч кибиток, оказавшихся в распоряжении Акима и Агадака, к началу 1758 г. осталось только 7 тысяч [10, c. 86], а от 15 тысяч кибиток улусов Шарас, Махус и Кереет – только 3 тысячи [10, c. 132].
      Надо также упомнить и о том, что, несмотря на официальное предписание карать только повстанцев, цинские военачальники на местах порой обходили запреты, ссылаясь на неосведомленность или незнание. Так, например, был уничтожен улус хошоутского нойона Шакту, лояльный цинскому правительству. Мотивом для этого была возможность безнаказанно захватывать имущество мятежников, и запретительные меры со стороны императора могли лишь несколько обуздать своеволие военачальников.
      Напуганные этими расправами, ойраты начали бегство на сопредельные территории. Начало массового исхода ойратского населения из Джунгарии относится к 1757 г., поскольку земли Восточного Туркестана еще не подверглись нашествию цинских войск и была возможность укрыться у уйгуров на относительно приемлемых условиях.
      Однако для более или менее сносного существования среди мусульман переселенцы были вынуждены принимать ислам. В этом случае воины и князья входили в окружение уйгурских феодалов, формируя их дружины [12, c. 48-49], а овдовевшие женщины и осиротевшие дети охотно принимались в семьи уйгуров на правах вторых жен, приемных детей, работников и т.д. [8, c. 138].
      В ходе подавления ойратского восстания политика Цяньлуна сделала серьезный зигзаг: в 1757-1758 годах он стал рассматривать казахов как союзников в борьбе с повстанцами и в качестве приманки пообещал казахам разрешить им селиться на бывших джунгарских землях [10, c. 132]. В июле 1757 г., после очередного поражения от Цинов на урочище Айдынсу, казахи заключили союз с империей Цин и выставили вспомогательные войска для подавления ойратских повстанцев [18, c. 135]. Чжао Эрсюнь писал об этом: «Аблай глубоко раскаялся и тайно задумал задержать мятежника Амурсану, стремясь таким образом выполнить свой долг вассала [по отношению] к нам. Вместе с Амурсаной тайно вернулся в Джунгарию. В 22 году [эры правления Цяньлун] (1757) Аблай и 30 тысяч его воинов оказали помощь в нападении на Амурсану. Демонстрируя [свою] дружбу, [он] принес извинения, служил с почтением, умоляя о том, чтобы стать вассалом. Впоследствии Амурсана бежал в Россию и умер. Тогда Аблай задержал его родственников Эбу и Цзици Бахань и преподнес их в дар [императору]» [15, цз. 529, лечжуань 316].
      В чем-то действия казахов даже превзошли действия Цинов по своей безжалостной эффективности – если цинские военные были вынуждены придерживаться приказов из Пекина, то казахи выводили из ойратских кочевий порой по 7 пленников на одного казахского воина [10, c. 153]. Естественно, что мужчин при этом старались убить [23, c. 214]. Способствовали этому и действия многих цинских военачальников – по свидетельству русских источников, при цинских отрядах часто находились казахские представители, принимавшие пленных ойратов и уводившие их в казахские кочевья [10, c. 83, 115]. Возможно, это было проявлением коррупции со стороны цинских военачальников, получавших за это взятки от казахов. Однако, несмотря на свидетельства подобных передач пленных ойратов казахам, мы не имеем четкого подтверждения корыстного характера этих действий цинских военных.
      В 1758 г. восстание ойратов было в основном подавлено, хотя отдельные лидеры еще продолжали борьбу. Амурсана еще в 1757 г. бежал в Россию, где и умер. Состоявший при нем поручик Захаров в своей докладной записке писал: «Сего дня, 21 сентября, года 1757, от оспы скончался зенгорский нойон Амурсана. Годов от рождения 35». Казахи выдали Цинам другого крупного лидера восстания – Беке Цагаана [10, с. 132]. Теряются и следы вставшего в 1757 г. на борьбу с Цинами нойона Хасакэ Сила (Казак-Шара). Умиротворение Джунгарии подходило к концу. На очереди вставал вопрос о том, как управлять новыми землями, как решить проблему их заселения.
      Цяньлун не имел намерения полностью истребить ойратов – как только основные очаги
      восстания были подавлены, он тут же оговорил с цинь-ваном Дабачи принципы нового политического устройства Джунгарии [10, c. 143] и запретил кочевание на землях ойратских кочевий казахам и киргизам, которых использовал в качестве вспомогательных войск в ходе подавления восстаний ойратов [32, c. 90]. Уже 10 июля 1760 г. Цяньлун приказывает военачальнику Агую прекратить преследование ойратских повстанцев и выслать отряд из 500 воинов для изгнания казахов с территории Джунгарии [32, c. 65]. Ойратам была объявлена амнистия [21, c. 129]. Эти меры, а также выступ- [26] ление цинских войск против казахов, захвативших ойратские кочевья, вызвали положительную реакцию со стороны беженцев – они начали возвращаться на свои земли и уже в январе 1765 г. приняли участие в операциях цинских войск против казахов, пытавшихся явочным порядком закрепить за собой земли ойратских кочевий [32, с. 68].
      Дабачи умер в 1760 г., оставив после себя нескольких сыновей. Одного из них, имя которого в источниках не упоминается, казахи назовут в 1761 г. градоначальником Кульджи [10, с. 160]. Цяньлун, по всей видимости, остался верен своему главному принципу – не имея планов истребить ойратов физически, он стремился разобщить их политически, поставить под эффективный контроль и обратить их военную мощь на службу империи.
      Так, даже в марте 1759 г. Цяньлун использовал ойратских воинов Даши-Давы для обеспечения похода цинских войск в Восточный Туркестан [10, c. 134], разместил в Кашгаре гарнизоном алашаньских воинов князя Гончока [8, c. 100], а послами, направленными военачальником Чжаохуем в сентябре 1759 г. к бадахшанскому Султан-шаху Аждахару, были ойрат шивэй Самтан и уйгур Султан-ходжа [8, c. 103]. Для решения вопросов о податях с уйгурских городов в 1758 г. Цяньлун использовал в качестве консультанта ойратского военачальника Энкэ-Болота [8, c. 93], а о новой границе империи в Центральной Азии в 1760 г. – ойратского ланьлин шивэя Цэвдэна [10, c. 156].
      С 1760 г. для ойратов стали создаваться условия для переселения в долину Или [8, c. 133-134], а с 1762 г. Цяньлун предпринял широкую кампанию по выкупу ойратов, оказавшихся в плену у уйгуров [8, c. 138]. Постоянно направлялись посольства к казахам с требованием вернуть пленных ойратов. Иногда казахские владельцы были вынуждены отпускать ойратов по требованию Цинов [10, c. 178].
      Однако действия цинских войск по усмирению восстания вызвали негативную реакцию со стороны соседних народов. Кокандский Ирдана-бий писал в 1764 г. Аблаю с нескрываемым сарказмом: «Изволите объявлять о чинимых чурчутцами [то есть китайцами] калмыкам благостях, то изрядно учинить изволили, причем и нам собственно предлагает, буде и мы таковым их, китайцов, благостям приобщиться пожелаем, с тем бы людей наших послали» [10, c. 182-183]. Все планы Цяньлуна по покорению Джунгарии малой кровью полностью перечеркнули ожесточенные военные действия, длившиеся с начала 1756 по середину 1758 годов.
      Большие людские потери, понесенные ойратами, восполнялись с трудом – по состоянию на 1761 г. в Кульдже проживало всего около 100 ойратов [8, c. 133], а к лету 1764 г. на прежних местах кочевки было собрано всего лишь около 15 тысяч семей [10, c. 186]. Однако следует отметить, что многие джунгарские ойраты (преимущественно дербеты) были выселены в западную часть современной Халха-Монголии, часть оказалась волею судеб в Пекине и Сучжоу, часть осталась у уйгуров, а угнанные в 1756-1757 годах в Монголию ойратские пленники (около 40 тысяч семей) [10, c. 66] были расселены в кочевьях Тушэту-хана и Цэцэн-хана, составив там племя жонгар, ранее не отмеченное в составе халха-монголов. Многие ойратские женщины и дети вошли в состав семей расселенных в Джунгарии чахарских солдат и с этого момента числились как чахары.
      Переселяемые в долину Или ойраты по плану Цяньлуна должны были расселяться чересполосно, не создавая крупных компактно проживающих групп ойратского населения. Делалось это с целью исключить возможность повторное восстание ойратов.
      Отношения между ойратами и цинскими властями строились таким же образом, как и для остальных подданных империи – на них распространялись все те же законы, что и на монголов, и какой-либо особой дискриминации по национальному признаку они не испытывали (за исключением тех, кто стал новыми подданными халхаских феодалов – к ним относились хуже, чем к собственно халхаским аратам).
      Административные меры цинского правительства в Джунгарии свелись к устройству сомонов по образцу Чахара (т.е. фактически был принят к исполнению план Баньди от сентября 1755 г.) [8, c. 133; 34, c. 48], налоговые выплаты ограничивались поставкой определенного количества скота (2000 голов крупного рогатого скота и 500 коней) в военные поселения в долине Или (по состоянию на 1862 г.). Личные повинности заключались в перевозке казенных меди и свинца с рудников в Кульджу, а также выставлению предписанного по закону количества воинов для несения караульной службы и действительной службы в армии в военное время [30, c. 514]. Существовали также внутренние сборы, выплачиваемые ойратами своим феодальным владельцам. По оценке К. Г. Э. Маннергейма, по состоянию на 1908 г. они составляли до 10% от стоимости имущества каждого податного ойрата ежегодно [22, c. 202].
      В период с 1760 (официальное объявление об окончании войны в Джунгарии и Восточном Туркестане) по 1771 годы ойратское население Джунгарии составляло всего около 60 с небольшим тысяч человек, а с учетом тех, кто был расселен в различных местах Монголии и не был причислен к аймакам халхаских феодалов, ойратов насчитывалось около 173 тысяч человек [23, c. 223]. Это составляло 28% от прежнего населения Джунгарии, насчитывавшего, по дан- [27] ным китайских источников, 600 тысяч человек [35, c. 147]12.
      В 1771 г. произошло событие, которое подтверждает, на наш взгляд, отсутствие у Цяньлуна планов по физическому истреблению ойратов – откочевавшие с Волги торгоуты в августе 1771 г. были встречены в долине Или цинскими патрулями и препровождены к месту первичного расселения [23, c. 216]. Согласно заключенным договорам, подобные беглецы должны были высылаться обратно как Россией, так и Китаем. Но Цяньлун принял решение оставить торгоутов в пределах Синьцзяна при условии, что калмыки примут подданство империи Цин [10, c. 196]. Для него этот шаг, скорее всего, был оправданием произошедшим в 1756-1758 годах кровавым событиям и попыткой реабилитации своей ойратской политики. Изнуренные длительным переходом и постоянными боями с казахами и киргизами, калмыки согласились на принятие цинского подданства. По приказу Цяньлуна были выделены существенные средства на поддержку переселенцев, утративших в пути почти весь свой скот и имущество. Монгольский историк XIX века Джамбароджи писал об этом: «Император, проникнувшись великой жалостью и выслушав к тому же доклад со стороны некоторых лиц о необходимости принятия их под свою защиту, отправил в Россию соответствующее послание и милостиво соизволил отпустить из казны денежное пособие почти на три тумэна (30000) тех пострадавших аратов. Кроме того, в качестве пособия отпустил им всякого рода одежды, продовольствия, лошадей, овец и прочего скота. Пригнали от чахаров и олётов, кочующих в илийском Тарбагатае, лошадей и овец общим поголовьем в девять тумэнов пять тысяч пятьсот (95500) голов и безвозмездно им пожаловали. Затем были доставлены из Шаньду и Дабсунора из императорских табунов и стад тринадцать тумэнов (130000) голов скота. Табун из хамийского района в три тумэна (30000 лошадей). Также было пожаловано: свыше семи тумэнов (70000) плиток чая в продовольствие, шесть тумэнов одна тысяча (61000) сырых кож, пять тумэнов одна тысяча (51000) с лишним готовых тулупов, шесть тумэнов одна тысяча (61000) с лишним кусков китайского холста, свыше пяти тумэнов одной тысячи (51000) кусков корейского холста, денег из государственного казначейства два тумэна (20000) лан серебром. И, выказывая полное благоволении и отдавая обо всем этом поручение илийскому джанджуну, он «старых торгутов» наименовал аймаком Унэн-суджугту и поручил Убаши-хану управлять ими. А новых торгутов назвал аймаком Чин-сэдкилту и поручил управление ими Сэрэну. Он поставил над всеми тринадцатью хошунами великих и малых правителей с соответствующими титулами и дал им возможность жить в полном мире и спокойствии» [7, c. 146-147].
      Наместник Калмыцкого ханства Убаши, возглавивший перекочевку, был принят Цяньлуном в Жэхэ уже осенью 1771 г. и получил высший титул знатности – цинь-ван. Вместе с ним были приняты и другие калмыцкие феодалы, также получившие высокие титулы. В связи с этим следует отметить интересную деталь – несмотря на неоднократные послания в Сенат с требованием выдать джунгарского нойона Церена, разгромившего летом 1758 г. конвой из 500 воинов цинского военачальника Тангулы, сопровождавшего казахское посольство на пути домой, убившего самого Тангулу и захватившего несколько десятков монгольских воинов в плен [10, c. 108-109], прибывший на аудиенцию к Цяньлуну Церен был не только помилован, но и пожалован титулом Билигтуцзюнь-ван с правом кочевья по р. Булгун в округе Кобдо. В 1792 г. он ушел на покой, передав свой титул сыну Цэвэгджаву [23, c. 217, 227].
      Остальные торгоуты также были расселены в разных районах Джунгарии таким образом, чтобы они не могли обратно откочевать в Россию. Однако в первые 2 года своего пребывания в Джунгарии торгоуты продолжали оставаться в приграничных районах страны и, пользуясь общей установкой внешней политики империи Цин, направленной на устрашение казахов военной силой, совершили ряд набегов на земли Среднего Жуза, отогнав у казахов более 70 тысяч коней, отомстив, таким образом, за нападения казахов на торгоутов во время перехода с Волги на Или [10, c. 197].
      Таким образом, под эгидой империи Цин оказалась объединена основная часть ойратов. Перекочевка торгоутов в Джунгарию и принятие ими цинского подданства ознаменовало триумф ойратской политики Цяньлуна. Однако в 1772-1773 годах часть мелких калмыцких феодалов попыталась уйти обратно в Россию. Это повлекло за собой раздробление калмыцких кочевий, расселение их в глубинных районах Джунгарии, арест наиболее активных деятелей и передачу их подданных во владение [28] местным феодалам. В этих репрессиях, не сопровождавшихся по причине отсутствия вооруженного сопротивления со стороны калмыцких переселенцев карательными действиями цинских войск, принимал активное участие сам Убаши [10, c. 198, 241].
      По состоянию на 1780-е гг. в Кульдже проживало уже не менее 6000 ойратов, обязанных исполнять воинскую повинность [1, c. 68]. Караулы, лежащие к северу от Кульджи, комплектовались, по свидетельству капитана И.Г. Андреева, по большей части, ойратскими воинами [1, c. 69]. Он же упоминает, что отношение маньчжурских и солонских военных к ойратским воинам было пренебрежительное. Однако это не было целенаправленное третирование ойратов по национальному признаку – в таком же положении находились и чахарские монголы, проживавшие в Синьцзяне и несшие пограничную службу бок о бок с ойратами. Это явление объясняется тем, что маньчжуры и родственные им солоны привыкли относиться к представителям всех иных национальностей свысока, не делая исключения для китайцев, уйгуров или монголов [30, c. 530]. Ойраты, наряду с маньчжурами и монголами, принимали участие даже во внешнеполитических акциях империи Цин – например, капитан Андреев упоминает об участии 50 ойратов в конвое посольства маньчжурского амбаня к казахскому Хан-Ходже в феврале 1784 г. по случаю поминок его отца – Абульфеиз-султана [1, c. 43].
      Вплоть до самого отречения императора Цяньлуна, произошедшего в 1796 г., ойраты в Джунгарии и на сопредельных территориях расселялись небольшими группами. Им не позволяли вновь объединяться в крупные территориальные и племенные образования, их пытались настроить на сотрудничество с цинскими властями с целью обеспечить контроль за вновь приобретенными землями. Неоднородность ойратского населения и расселение их в местах, которые оспаривались казахами, религиозная рознь с уйгурами, киргизами и казахами неизбежно вели к тому, что ойратскому населению приходилось волей-неволей поддерживать цинскую администрацию и верно служить ей в случае военных конфликтов с тюркоязычным населением региона. Лишь в XIX веке ойраты Синьцзяна стали объединяться в достаточно крупные княжества, основанные в большей степени на территориальном, нежели племенном, принципе – Кобук-Саурское, Сыгоушурское, Карашарское и Хошурское [27, c. 129].
      Таким образом, мы можем достаточно отчетливо проследить политику императора Цяньлуна в отношении ойратов на протяжении 60-летнего периода.
      Дав передышку стране после длительных войн, Цяньлун установил пристальное наблюдение за состоянием государства ойратов в Джунгарии. Параллельно он предпринял меры по ликвидации влияния Джунгарии в Тибете и переориентации духовного лидера Тибета на империю Цин. Проводившаяся Цяньлуном торговая политика также способствовала тому, что ойраты Джунгарии все более привязывались к китайскому рынку, но не получали каких-либо политических преимуществ. Ойратская знать была вынуждена смирять свою гордость с целью реализации своих товаров в Китае, что неизбежно вело к установлению всякого рода неформальных контактов между ойратами и цинскими подданными13.
      Одновременно Цяньлун не проводил какой-либо дискриминационной политики по отношению к перебежчикам из Джунгарии, не выдавал их обратно и не производил каких-либо действий, третирующих ойратское население империи Цин.
      Все это сыграло свою роль в событиях 1755 г., когда многие ойраты считали за благо принять подданство империи Цин, чтобы получить свободный доступ к рыкам Китая и святыням Тибета, а также защиту от набегов казахов. В этих условиях план Цяньлуна на разделение Джунгарии на 4 «племенных» ханства был вполне адекватной мерой, не предусматривающей применения насилия по отношению к основной массе ойратского населения. Лишь на третий год после начала войны, весной 1757 г., Цяньлун принял решение произвести широкомасштабные карательные акции против мятежных нойонов. В качестве вспомогательной силы он использовал казахов, играя на их реваншистских настроениях.
      Однако, добившись перелома в ходе военных действий, он перестал поддерживать казахов и начал проводить целенаправленную политику репатриации ойратских беженцев. Административное устройство их было подчинено идее тотального контроля и максимально эффективного использования военного потенциала ойратов для несения службы на границах империи. Действия императора в отношении калмыков, перекочевавших с Волги в Джунгарию, также были подчинены этой генеральной линии – лишив ойратов политического единства, сделать их послушным орудием имперской политики.
      Рассмотрев основные события периода Цяньлун, мы можем смело утверждать, что политика императора по отношению к ойратам всецело строилась на принципе «разделяй и [29] властвуй» во имя обеспечения незыблемости власти маньчжурской династии в Китае, однако события 1755-1758 годов, сопровождавшиеся большими жертвами среди ойратского населения, являются не геноцидом ойратского народа, спланированным заранее, а реакцией Цяньлуна на восстание Амурсаны и ряда других ойратских феодалов. Меры, предпринятые императором по отношению к ойратам Джунгарии, не были чем-то из ряда вон выходящим, если мы сравним их с мерами, предпринимавшимися при подавлении восстаний других народов – гаошаней, китайцев, тангутов, мяо, монголов и уйгуров [25, с. 140, 362 и т.д.; 27, с. 196 и т.д.]. После окончания военных действий ойраты, как проживавшие на территории империи до 1755 г., так и вошедшие в ее состав позже, оказались лишенными возможности создавать свои национальные государственные образования, однако сохранили свою автономию, культуру и язык, о чем свидетельствуют свидетельства таких русских ученых и путешественников XIX-XX веков, как Б. Я. Владимирцов, А. М. Позднеев, В. В. Радлов, К. Г. Э. Маннергейм и других. Продуманная политика Цяньлуна смогла с течением времени не только примирить ойратов с владычеством Цинов и ликвидацией их национальной независимости, но и сделать их военной опорой имперского режима на территории Синьцзяна в XIX веке [27, с. 129; 29, с. 514].
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Тусы – чиновники из числа местной племенной знати в районах империи Цин, населенных этническими меньшинствами.
      2. В 1715-1735 годах маньчжуры собрали в Халхе свыше 4 млн голов скота на военные нужды, а в 1728 г. произвели принудительную закупку коней на сумму 3 млн лян по заниженным ценам [30, с. 43]. Расходы на военные действия с 1723 по 1733 годы составили 36 млн лян запасного капитала при том, что все ежегодные доходы шли на военные расходы [17, с. 98-99].
      3. Статьи уложения «Цааджин бичиг», упоминающие правила обращения с ойратскими посольствами и перебежчиками – пп. 95, 97, 116, 117,118, 119, 121, 128 и 152 [14, с. 82-106].
      4. Следует отметить, что в подобных действиях уличен и Дабачи [6, c. 294].
      5. Например, большинство ойратских феодалов не поддержало кандидатуры Амурсаны и Намхай Жаргала (1753) на пост общеойратского лидера по той причине, что первый был хойтом, а второй – дербетом, а не чоросом.
      6. Против Дабачи выступил не только дербетский Намхай Жаргал, поддержанный многими мелкими феодалами Джунгарии, но и его активный сторонник Амурсана уже на следующий год после прихода Дабачи к власти.
      7. Военный совет, созданный императором Юнчжэном в 1732 г.
      8. Сарал был назначен младшим (правым) помощником, а Амурсана – старшим (левым) помощником.
      9. Общая численность цинского гарнизона в Или составляла всего 500 человек. В это число не включены разрозненные подразделения цинских войск, возвращавшиеся в Халху и Китай.
      10. Еще 20 декабря 1755 г. Нима, ранее ездивший послом в Пекин (1749 и 1750), пребывал в лагере цинских войск и отвечал за несение службы персоналом почтовых станций в Ирен-Хабирга [8, c. 89].
      11. Слова в квадратных скобках отсутствуют в оригинальном тексте «Пиндин Чжуньгээр фанлюэ» и добавлены переводчиком.
      12. Ш. Б. Чимитдоржиев ссылается на переведенное на монгольский язык маньчжурское издание «Богд суургал» (Наставления священных императоров), одновременно он приводит и цифру 1000000 человек без указания на источник. Численность ойратов Джунгарии в 1000000 человек указана в сочинении китайского чиновника Чунь Юня «Сиюй вэньцзянь лу» (Записки об увиденном и услышанном в Западном Крае), опубликованных в 1777 г. Однако эта работа, в отличие от официального «Богд суургал», не основана на документах и представляет собой типичный для Китая жанр путевых записок, сведения для которых автор черпал из того, что видел лично или что рассказывали ему его информанты.
      13. За период действия цинско-ойратского торгового соглашения (1740-1753) при учете всех ограничений в торговле ойраты, по неполным данным, выручили в Китае 1028461 лян (38,3 т) серебра, не считая сделок, произведенных путем простого товарного обмена [32, с. 31-40].
      СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
      1. Андреев И. Г. Описание Средней Орды киргиз-кайсаков. Алматы: Гылым, 1998.
      2. Бичурин Н. Я. Историческое обозрение ойратов или калмыков с XV столетия до настоящего времени. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1991.
      3. Бичурин Н. Я. Китай в гражданском и нравственном отношении. М.: Восточный дом, 2002.
      4. Бичурин Н. Я. Статистическое описание Китайской империи. М.: Восточный дом, 2002.
      5. Дугаров Р. Н. «Дэбтэр-Чжамцо» – источник по истории монголов Куку-нора. Новосибирск: Наука, 1983.
      6. Златкин И. Я. Русские архивные материалы об Амурсане // Филология и история монгольских народов. Памяти академика Бориса Яковлевича Владимирцова. М.: Изд-во вост. лит., 1958. С. 289–313.
      7. История в трудах ученых лам / сост. А. С. Железняков, А. Д. Цендина. М.: КМК, 2005.
      8. Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV–XIX вв. Алматы: Гылым, 1994.
      9. Левшин А. И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких гор и степей. Алматы: Санат, 1996.
      10. Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Т. 2. М.: Наука, 1989.
      11. Русско-китайские отношения в XVIII в. Т. 1. 1700–1725. М.: Наука, 1978.
      12. Тарих-и Бадахшан. История Бадахшана. М.: Вост. лит., 1997.
      13. Халха Джирум. М.: Наука, 1965.
      14. Цааджин бичиг. Монгольское уложение. М.: Вост. лит., 1998.
      15. Чжао Эрсюнь «Цин ши гао» (Черновая история династии Цин). Пекин, 1927 (на китайском языке).
      16. Басин В. Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв. Алма-Ата: Наука, 1971.
      17. Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов. М.: Вост. лит., 2002.
      18. Гуревич Б. П. Международные отношения в Центральной Азии в XVII – первой половине XIX в. М.: Наука, 1979.
      19. Думан Л. И. Завоевание Цинской империей Джунгарии и Восточного Туркестана // Маньчжурское владычество в Китае. М.: Наука, 1966. С. 264–289.
      20. Златкин И. Я. История Джунгарского ханства, М.: Наука, 1964.
      21. Зотов О. В. Китай и Восточный Туркестан в XV–XVIII вв. Межгосударственные отношения. М.: Наука, 1991.
      22. Кляшторный С. Г., Колесников А. А. Восточный Туркестан глазами русских путешественников. Алма-Ата: Наука, 1988.
      23. Колесник В. И. Последнее великое кочевье. М.: Вост. лит., 2003.
      24. Кузнецов В. С. Экономическая политика цинского правительства в Синьцзяне. М.: Наука, 1973.
      25. Моисеев В. А. Цинская империя и народы Саяно-Алтая. XVIII в. М.: Наука, 1983.
      26. Непомнин О. Е. История Китая. Эпоха Цин. М.: Вост. лит., 2005.
      27. Пагсам-джонсан. История и хронология Тибета / пер., предисл. и коммент. Р. Е. Пубаева. Новосибирск: Наука, 1991.
      28. Петров В. И. Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания. М.: Крафт +, 2003.
      29. Против маоистских фальсификаций истории Киргизии. Фрунзе: Кыргызстан, 1981.
      30. Радлов В. В. Из Сибири. М.: Наука, 1989.
      31. Скрынникова Т. Д. Ламаистская церковь и государство. Внешняя Монголия. XVI–начало XX в. Новосибирск: Наука, 1988.
      32. Хафизова К. Ш. Казахская стратегия Цинской империи. Алматы: Таймас, 2007.
      33. Ходжаев А. Торговые связи между Джунгарским ханством и Цинской империей в 1744–1754 гг. // Из истории международных отношений в Центральной Азии. Алма-Ата: Гылым, 1990.
      34. Ходжаев А. Цинская империя и Восточный Туркестан в XVIII в. Ташкент: Фан, 1991.
      35. Чимитдоржиев Ш. Б. Взаимоотношения Монголии и России XVII–XVIII вв. М.: Наука, 1978.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.