Каменский А. Б. Екатерина II

   (0 отзывов)

Saygo

Каменский А. Б. Екатерина II // Вопросы истории. - 1989. - № 3. - С. 62-88.

"Екатерина сидела заплаканная и печальная или старалась такой выглядеть. Ее час еще не наступил, но он приближался...". Так заканчивает Е. В. Анисимов последнюю главу своей книги "Россия в середине XVIII века" - единственную вышедшую За последние десятилетия научно-популярную работу по социально-политической истории послепетровской России. Приближался час Екатерины, ее более чем тридцатилетнее царствование, эпоха, которую назовут ее именем. На календаре было 25 декабря 1761 г., будущей Екатерине II, а пока великой княгине Екатерине Алексеевне, урожденной Софии Августе Фредерике, принцессе Ангальт-Цербстской, шел 33 год...

Приводя девичье имя и титул этой российской императрицы, иные из современных беллетристов (историки о ней давно уже не писали1), принимаются рассуждать о том, что этой немке, конечно, были чужды интересы русского народа. Не пытаясь оспорить эту очевидную мысль, замечу, однако, что императрица Анна Ивановна, отдавшая Россию на откуп немцам, была чистокровной русской. Другая "дежурная" ассоциация при упоминании имени и титула принцессы Ангальт-Цербстской - ее "незнатное" происхождение. Об этом некоторые авторы исторических романов пишут с нескрываемой обидой за русский трон. Кстати, Екатерина I знатностью тоже, как известно, отнюдь не отличалась, однако почему-то принято во этому поводу не расстраиваться, а скорее, наоборот, умиляться. Дело, конечно, не в происхождении.

Рассматривая деятельность того или иного царя, императора или императрицы, нужно прежде всего помнить, что это был политический деятель, волею судеб оказавшийся наделенным неограниченной самодержавной властью. И поэтому необходимо выяснить, каковы были его подготовка к этой многотрудной миссии, его взгляды, интересы, симпатии и антипатии, а также личные качества, тем или иным образом сказавшиеся на его деятельности. Немаловажно и то, как самодержавный государь относился к своей "работе", имелись ли у него выраженные намерения и стремления, какие из них и по каким причинам удалось или не пришлось исполнить. Каковы, наконец, были итоги его деятельности. Вот примерный круг вопросов, на которые сделана попытка ответить в этом очерке, конечно с разной степенью подробности, ибо история царствования Екатерины II - это множество глобальных проблем, заслуживающих отдельного рассмотрения. Степень их изученности и в дореволюционной и в современной историографии различна, многие вопросы еще требуют выявления и анализа новых архивных документов, а следовательно, и те выводы, которые можно сделать сегодня, имеют лишь предварительный характер.

Catherine.jpg.2437a9d37f65129a0332c1cf1b

Екатерина после приезда в Россию, портрет кисти Луи Каравака, 1745

Pierre_Catherine.jpg.f9c5fa4fd7eaf783f16

Вкликая княгиня Екатерина Алексеевна с великим князем Петром Федоровичем. Анна Розина де Гаск, 1756

Empress_Catherine.jpg.93984df9fcb1ab187c

* * *

Итак, в 1761 г., к моменту смерти Елизаветы Петровны, Екатерине исполнилось 32 года; из них 17 она провела в России. Что же представляла собой эта женщина в самый, быть может, критический момент своей жизни?

Будущая императрица родилась 21 апреля 1729 г. в городе Штеттине (ныне Щецин). Ее отец, князь Христиан-Август, был генерал прусской службы и командовал полком, расквартированным в этом городе. Мать, княгиня Иоганна-Елизавета, урожденная принцесса Шлезвиг-Голштинская, приходилась младшей сестрой принцу Карлу-Августу, нареченному жениху цесаревны Елизаветы, умершему в Петербурге. Именно это обстоятельство, возможно, сыграло определенную роль в выборе Елизаветой Петровной невесты для наследника.

Детство принцессы прошло в основном в штеттинском замке, однако мать нередко брала ее с собой в поездки в Цербст, Гамбург, Эйтин, Брауншвейг, Берлин и т. д. Если иметь в виду, что в XVIII в. в гости ездили не на один день, то, надо полагать, в жизни маленькой Софии Августы Фредерики (будем для удобства называть ее Екатериной) эти поездки занимали важное место. Так или иначе, но ностальгических чувств, подобных тем, какие испытывал впоследствии Петр III по отношению к Голштинии, у нее ни к какому-либо городу, ни к определенной местности не было, и в 15 лет она готова была полюбить то место на земле, где ей улыбнется счастье. Между тем уже в детстве множество незримых нитей связывало принцессу с Россией. Русская тема занимала важное место в разговорах людей, ее окружавших, ибо со времени Петра I Россия стала одной из держав, определявших мировую политику. Немало земляков Екатерины отправлялось искать счастья именно в эту страну, и многие находили его там, ведь детство будущей императрицы совпало со временем царствования Анны Ивановны. К тому же мать Екатерины приходилась теткой Петру-Ульриху, внуку Петра Великого и Карла XII. Его судьба не могла не волновать членов Голштинского дома, которые в 1739 г. специально собрались в Эйтине, чтобы познакомиться с юным родственником. Именно тогда Екатерина и увидела впервые своего будущего мужа.

Она росла живой, общительной девочкой, любившей верховодить в играх. Однако если Петру-Ульриху будущее при благоприятных условиях обещало русскую либо шведскую корону, то принцессе надеяться было не на что, и это отлично сознавала ее мать, воспитывавшая дочь в строгости и подавлявшая в ней всякие проявления гордости и высокомерия. И того и другого у девочки было вдоволь, и необходимость скрывать свои чувства научила ее искусству притворства, которым она вполне овладела и успешно пользовалась всю жизнь. Подавление природных качеств, да еще в весьма грубых формах (чтобы убить в девочке излишнюю гордость, мать заставляла ее целовать платье у знатных дам, бывавших в их доме), вызывало в ребенке, склонном к размышлениям, отчаянное сопротивление. "Я сохранила на всю жизнь, - писала впоследствии Екатерина, - обыкновение уступать только разуму и кротости; на всякий спор я отвечала спором"2. Интересную характеристику Екатерине дала знавшая ее в детстве баронесса фон Принцен: "Я... могла думать, будто знаю ее лучше, чем кто-либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила в ней ум серьезный, расчетливый и холодный, но столь же далекий от всего выдающегося, яркого как и от всего, что считается заблуждением, причудливостью или легкомыслием. Одним словом, я составила себе понятие о ней, как о женщине обыкновенной"3. Но разве можно назвать обыкновенной женщину, отличающуюся в 15 лет "серьезным, расчетливым и холодным" умом, не склонную к причудам и легкомыслию? И разве не эти качества столь необходимы политику?

Итак, гордая, честолюбивая, склонная к независимым суждениям, расчетливая девочка, считающая себя дурнушкой4, с раннего детства слышит разговоры о России как стране больших возможностей. Разговоров этих стало больше, когда на русском троне оказывается Елизавета Петровна, с воцарением которой члены Голштинского дома связывали определенные надежды. Воображение принцессы Ангальт-Цербстской не мог не волновать и тот факт, что этой огромной и богатой страной управляла сначала одна, потом другая и, наконец, третья женщина. Когда 1 января 1744 г. ее мать получила от Елизаветы Петровны приглашение прибыть с дочерью в Россию, колебаний не было. И мать и дочь хорошо понимали, зачем едут: Елизавета Петровна избрала девушку, которую знала лишь по портрету, в невесты своему племяннику и наследнику престола. Принцессе было 15 лет - возраст, по понятиям XVIII в., самый подходящий для замужества; никаких сердечных привязанностей к этому времени испытать она, видимо, не успела, о браке по любви не помышляла.

Поездку не стали откладывать. Уже 11 января семья прибыла в Берлин, 16-го покинула столицу Пруссии, а 17-го князь Христиан-Август навсегда попрощался с дочерью. Спустя несколько лет, когда в Петербург пришло известие о его смерти, великой княгине Екатерине Алексеевне передали от имени императрицы Елизаветы, что особенно убиваться не следует, ведь отец ее не был королем... 6 февраля 1744 г. княгиня Цербстская с дочерью прибыли в Ригу. Путешественниц встречали с торжественностью и пышностью. Когда 29 января (здесь и далее - ст. ст.) они выехали оттуда, их сопровождал эскадрон кирасир и отряд Лифляндского полка, большое число вельмож и офицеров. Ехали в императорских санях, обитых внутри соболями, на плечах принцессы роскошная соболья шуба - первый подарок императрицы. 3 февраля их встречали в Петербурге, 6-го - в Москве, где находился двор.

Впечатление от первой встречи с Елизаветой Петровной было так сильно, что не забылось и много лет спустя. В мемуарах Екатерина не только рассказывает о красоте императрицы, но и подробно описывает ее наряд, который, видимо, поразил воображение принцессы. Мечта о счастье становилась явью: ее окружали почет и роскошь, а будущее сулило императорскую корону, и Екатерина не могла не быть за это благодарна судьбе. Судьбу олицетворяла Елизавета Петровна, а платой за счастье был брак с Петром-Ульрихом, уже провозглашенным к тому времени великим князем Петром Федоровичем.

Надо полагать, что поначалу принцесса искренне благоговела перед императрицей и готова была служить ей верой и правдой, тем более что и Елизавета была к ней очень добра. Что же касается будущего мужа, то ему принцесса не особенно симпатизировала. Будучи на два года старше, он явно уступал ей в развитии. Судя по всему, он видел в ней не столько девушку, за которой следует ухаживать, сколько возможного товарища по играм. Вместо того чтобы говорить с ней "на языке любви", он рассказывал ей "об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера". Она зевала, но терпеливо слушала5.

С самого приезда в Россию принцесса начала учить русский язык, а 28 июня крестилась по православному обычаю и была наречена Екатериной Алексеевной (интересно, что в Екатерину II она превратилась 18 лет спустя тоже 28 июня). На следующий день, в тезоименитство Петра Федоровича, состоялось их обручение (через 18 лет в день своего тезоименитства Петр лишится короны). 21 августа 1745 г. Екатерина стала женой великого князя. За прошедший год Петр практически не переменился. Правда, он стал больше внимания уделять женщинам, но отнюдь не Екатерине. Он по-прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, приносил их даже на брачное ложе. Легко представить отчаяние великой княгини, которую строгая мать лишила всяких игрушек еще в семилетнем возрасте.

Уже в первые месяцы пребывания в России княгиня Иоганна-Елизавета сумела испортить отношения с императрицей и с собственной дочерью и вскоре после ее свадьбы уехала из России. Екатерина осталась с капризной, непостоянной в своих привязанностях, подозрительной Елизаветой и глуповатым, ребячливым мужем. Однако надо было удержаться, не упустить данный судьбой шанс. И Екатерина старалась изо всех сил. Впоследствии весьма откровенно, хотя и несколько самонадеянно и цинично, она признавалась: "Вот рассуждение, или, вернее, заключение, которое я сделала, как только увидела, что твердо основалась в России, и которое я никогда не теряла из виду ни на минуту: 1) нравиться великому князю; 2) нравиться императрице, 3) нравиться народу... Я ничем не пренебрегала, чтобы этого достичь: угодливость, покорность, уважение, желание нравиться, желание поступать, как следует, искренняя привязанность: все с моей стороны было употребляемо с 1744 по 1761 г."6.

Относительно своего замужества Екатерина не обольщалась. Стараясь поддерживать с Петром самые лучшие отношения, она отказалась от мысли полюбить его: "Я очень бы любила своего нового супруга, если бы только он захотел или мог быть любезным, но у меня явилась жестокая для него мысль в самые первые дни моего замужества. Я сказала себе: если ты полюбишь этого человека, то будешь несчастнейшим созданием на земле; по характеру, каков у тебя, ты пожелаешь взаимности, этот человек на тебя не смотрит, он говорит только о куклах... и обращает больше внимания на всякую другую женщину, чем на тебя"7.

Жизнь Екатерины при дворе была строго регламентирована. Специально приставленные люди следили за каждым ее шагом, она не имела права выйти на прогулку без разрешения императрицы, письма к родителям за нее писали в Коллегии иностранных дел, и, конечно, ей не позволялось вмешиваться в политику. В 1791 г. она вспоминала о дворе Елизаветы: там "не существовало никакого разговора,., друг друга сердечно ненавидели,., злословие заменяло ум и... малейшее дельное слово считалось за оскорбление величества. Подпольные интриги признавались за ловкость. Остерегались говорить об искусстве и науке, потому что все были невеждами: можно было побиться об заклад, что лишь половина общества еле умела читать, и я не очень уверена в том, чтобы треть умела писать"8. (Справедливости ради следует сказать, что, хотя при дворе самой Екатерины, как и при всяком дворе, зависти, интриг и злословия тоже хватало, но образованность здесь была в чести.)

Для Екатерины чтение стало своего рода отдушиной. Поначалу она читала французские романы, но вскоре ей в руки попадают труды по политической истории Германии, Франции и Англии. В то же время она знакомится с сочинениями Вольтера. Позднее, во второй половине 50-х годов XVIII в., на ее столе оказываются книги и других деятелей французского Просвещения, в том числе "Энциклопедия" Дидро и Д'Аламбера. Итак, одинокая, никем не любимая, изолированная от родных и лишенная друзей (от неё удаляли всякого, к кому она успевала привязаться) молодая Женщина ведет довольно замкнутый образ жизни, занимаясь в основной чтением серьезных книг.

Год проходит за годом, а в Положений её ничего не меняется, да и императрица все более недовольна ею, ибо брак ее с Петром Федоровичем До сих пор остается бездетным. И тут мы подходим к весьма щекотливому вопросу, который так любит смаковать романисты и перед которым обычно умолкают историки. Речь идет о фаворитах, или, проще говоря, о любовниках Екатерины. Первый из них, Сергей Салтыков, появился, Когда она терпела свое замужество уже 7 лет. Что же удивительного, если молодой женщине хотелось испытать Настоящую любовь, и почему не предположить, что она влюбилась в Салтыкова? Добавим, что к супружеской измене ее толкали по наущению Елизаветы Петровны люди из ближайшего окружения.

В 1754 г. Екатерина родила сына, будущего императора Павла I. Вопрос о том, кто был его отцом, также весьма занимает литераторов. Повинна в этом прежде всего сама Екатерина, которая в мемуарах всячески намекает на то, что отцом Павла был Салтыков. Однако надо иметь в виду, что писала она это тогда, когда ей было выгодно, чтобы Павла Петровича не считали законным наследником престола9. Она пишет, что в первые годы брака Петр не только играя в куклы в супружеской постели, не только заставлял жену выслушивать бесконечные монологи на военные темы10, придумывая о себе всякие фантастические истории11, пьянствовал и открыто волочился за другими женщинами, но и попросту не был мужчиной. В 1750 г., когда приставленная к ней М. С. Чоглокова от имени императрицы обвинила ее в отсутствии детей, Екатерина отвечала, что, будучи уже пять лет замужем, она до сих пор сохранила девственность12. Но Екатерина и проговаривается. Рассказывая о том, что Петр оказался неспособным выполнить свой супружеские обязанности в первую брачную ночь, она замечает: "И в этом Положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения"13. Таким образом, она и Петру Федоровичу предоставляет шанс считать себя отцом Павла. Совершенно не пытаясь скрыть свою связь с Салтыковым, впрямую о его отцовстве Екатерина нигде не говорит. Рассказывая об измене Салтыкова, она не в состояний до конца сохранить иронический тон, сквозь него прорываются обида и разочарование, но обвиняет она Салтыкова лишь в индифферентности к ней, даже намеком не требуя от него какого-либо интереса к сыну. К тому же в характере Павла было немало черт, ясно указывавших на его родство с Петром III.

Составленный М. Н. Лонгиновым список "любимцев" Екатерины с 1753 по 1796 г., т. е. за 43 года, насчитывает 15 человек, причем на первые девять лет до восшествия на престол приходятся трое, из которых первые дна были от нее насильно удалены, а третий способствовал перевороту 1762 года. Публикуя этот список, П. И. Бартенев счел необходимым отметить, что "современники вполне ей прощали ее увлечения"14. Действительно, ко времени воцарения Екатерины наличие у императриц фаворитов давно уже стало нормой, никого особенно не возмущавшей. Однако если Анна Ивановна полностью отдала своему фавориту бразды правления страной, если фавориты Елизаветы правили от ее имени, то временщики екатерининского царствования, обладая огромным влиянием, все же никогда не были в полной мере всесильны. Она всегда принимала самое непосредственное участие в решении всех как внешне-, так и внутриполитических дел. Современник-англичанин заметил: "Взглянешь на нее и сразу видишь, что она могла бы полюбить и что любовь ее составила бы счастье достойного ее Поклонника"15. Но были ли фавориты её достойны? Быть может, трагедия Екатерины-женщины и заключалась как раз в том, что не были.

Итак, в 1754 г. Екатерина родила сына. В литературе нередко можно встретить упреки в ее адрес, что она была плохой матерью или даже вовсе не любила своего первенца. Эти упреки вряд ли справедливы. Как могли развиваться у молодой женщины материнские чувства, если ребенка у нее забрали сразу же после родов и для того, чтобы его увидеть, требовалось испрашивать разрешений императрицы? Елизавета ухаживала за младенцем сама, всякие расспросы о его здоровье могли быть расценены как сомнение, хорошо ли она это делает. К тому же то, что Екатерина увидела при первом свидании с сыном, ее ужаснуло: "Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленывавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом черно-бурой лисицы; его покрывали стеганым на вате атласным одеялом и сверх этого клали еще другое бархатное... и это привело к тому, что когда ой подрос, то от малейшего ветерка, который его касался, он простужался и хворал"16. Дальнейшее развитие событий также не способствовало сближению матери и сына: в присутствии Павла императрица Екатерина всегда ощущала полузаконность своего пребывания на троне.

То, как обращались с Екатериной после родов, утвердило ее в мысли, что на нее смотрели лишь как на средство продолжения династии. Теперь, когда ее Миссия была наконец выполнена, от нее легко можно было избавиться. Елизавета в те годы все чаще болела, и это заставляло великую княгиню задумываться над своим будущим. Оно не сулило ничего хорошего, ибо отношения с великим князем становились все враждебнее. Екатерина понимала, что после смерти Елизаветы она в лучшем случае может быть выслана из России, а в худшем - оказаться, например, в монастырской тюрьме. Значит, надо бороться, а для этого нужны союзники. В этом обстоятельства ей благоприятствуют.

Болезнь Елизаветы заставляла с тревогой вглядываться в будущее не только Екатерину. Взоры придворных все чаще обращаются в сторону так называемого малого двора. И среди них - внимательный взгляд канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Когда-то Алексей Петрович всячески противился выбору Екатерины в невесты великому князю, и она стала смотреть на канцлера как на своего злейшего врага. Но постепенно она убеждается в том, что Бестужев - самый талантливый из русских политиков того времени, наиболее последовательно отстаивающий интересы России. В преддверии нового царствования канцлер ищет себе союзников. Основное правило внешнеполитической деятельности Бестужева - противодействие Пруссии. Он - главный вдохновитель начавшейся Семилетней войны. Великий князь, наоборот, открыто говорит о своих симпатиях к Пруссии и ее королю Фридриху II, чем вызывает немалое раздражение у русских патриотов.

Екатерина мудрее: считая в глубине души войну бессмысленной17, она всеми средствами демонстрирует ее поддержку. И вообще она делает все, чтобы завоевать симпатии: она скромна, набожна, добра, приветлива и, наконец, искренне стремится быть во всем русской. За 17 лет, проведенных в России, Екатерина если и не полюбила эту страну, то, во всяком случае, к ней привязалась. Нелюбовь Петра ко всему русскому ей была непонятна. Она, напротив, обладая живым и пытливым умом, стремилась лучше узнать русскую историю, обычаи, историю окружавших ее знатных семейств. Зная религиозность народа, Екатерина педантично выполняет обряды православной церкви, подолгу молится и постится. Все это - в резкий контраст с мужем, который в пост ест мясо, громко разговаривает и смеется в церкви. Великий князь ведет себя так, что большинство начинает понимать: его воцарение может стать бедствием.

Дело доходит до того, что Бестужев-Рюмин обсуждает с Екатериной проект ее возведения на престол в обход мужа. Великая княгиня относится к проекту осторожно, она еще не чувствует себя достаточно уверенно. Между тем понемногу, исподволь она втягивается в политику. Этому способствует и растущий интерес к ней русских вельмож и иностранных дипломатов, и то, что Петр препоручает ей некоторые дела по управлению Голштинией, и, наконец, роман со Станиславом Понятовским - молодым и красивым польским дипломатом. Роман начался, видимо, зимой 1755 - 1756 гг. и продолжался до высылки Понятовского из России в 1759 г., сыграв в жизни Екатерины важную роль: во-первых, Станислав был для нее связующим звеном с большой политикой, во-вторых, ввел ее в курс запутанных польских дел. Позднее место изгнанного Понятовского рядом с ней занял герой сражения при Цорндорфе Григорий Орлов, славившийся своей безрассудной храбростью и готовый драться за нее, как лев.

Интерес к политике едва не погубил Екатерину, когда гром разразился над головой Бестужева, и он был отправлен в ссылку. Однако опасных для Екатерины бумаг следствие не нашло - Бестужев успел их сжечь, а инкриминированные ей письма фельдмаршалу С. Ф. Апраксину, также впавшему в немилость, оказались вполне невинного свойства. И все же это было тяжелое испытание. Впрочем, к тому времени осторожная и кроткая на вид Екатерина все основательнее усваивала законы политической и придворной борьбы и была в состоянии оказать умелое сопротивление своим недругам.

В занятиях Екатерины политикой был и еще один аспект. Все, что происходило на ее глазах в последние годы жизни Елизаветы, не могло не возмущать. Впоследствии Екатерина с нескрываемым презрением писала о своей предшественнице: "Ее каждодневные занятия сделались сплошной цепью капризов, ханжества и распущенности, а так как она не имела ни одного твердого принципа и не была занята ни одним серьезным и солидным делом, то при ее большом уме она впала в такую скуку, что в последние годы своей жизни она не могла найти лучшего средства, чтобы развлечься, как спать, сколько могла; остальное время женщина, специально для этого приставленная, рассказывала ей сказки"18. Елизавета действительно практически перестала заниматься государственными делами, предоставив это своему окружению. Екатерина понимала, что за роскошным фасадом видимого благополучия империи скрывались нищета, убожество и невежество. Она была энергична, полна сил, и ей казалось, что она смогла бы управлять страной значительно лучше, поскольку в отличие от Елизаветы, она следовала определенным принципам. Они были почерпнуты из книг, главным образом деятелей французского Просвещения. С таким умонастроением и подошла Екатерина к 25 декабря 1761 г., дню смерти Елизаветы Петровны.

О шестимесячном царствовании Петра III Екатерина впоследствии высказалась так: "Во всей империи у него не было более лютого врага, чем он сам"19. Действительно, Петр как будто нарочно делал все, чтобы восстановить против себя как можно больше людей, все слои общества. Ведь даже применительно к России XVIII в. можно говорить о существовании такого явления, как общественное мнение. Прав, видимо, был В. А. Бильбасов, писавший: "Большая ошибка думать, что в России нет общественного мнения. Вследствие того, что в России нет правильных форм для его выражения, оно проявляется неправильно, скачками, урывками, только в важные исторические моменты, но проявляется тем с большею силою и в формах тем более своеобразных"20. Как же складывалось это общественное мнение в царствование Петра III и кто его выражал?

Известно огромное значение гвардии в дворцовых переворотах XVIII века. При этом не вызывает сомнений, что гвардия выражала интересы прежде всего правящего класса, т. е. дворянства. Между тем изучение Е. В. Анисимовым социального состава лейб-кампанцев, возведших на престол Елизавету, показало, что лишь 17,5% из них были дворяне. Он отмечает, что, во-первых, "гвардейцы были носителями типично преторианской психологии"; во-вторых, "в настроениях гвардейцев... преобладало чувство, ставшее важным элементом общественной психологии того времени, особенно в столице, - патриотизм"; в-третьих, "гвардейские низы... были ближе к широким слоям столичного населения, где патриотические настроения преобладали"21. Двадцать лет спустя патриотические чувства столичного населения были, безусловно, оскорблены безосновательным прекращением победоносной войны с Пруссией и открытым преклонением Петра III перед Фридрихом II22. Эти настроения, передавшиеся и гвардии, подогревались введением мундиров прусского образца и вовсе нежелательной для гвардейцев перспективой покинуть петербургские квартиры ради участия в никому не нужной войне с Данией.

Петр III сделал все возможное, чтобы восстановить против себя и такую влиятельную часть общества, как духовенство. Будучи еще великим князем, он не скрывал своего презрения к православной церкви и ее обрядам, тем более он не утруждал себя в этом отношении, став императором. Петр требовал, чтобы из церквей были удалены иконы с изображениями русских святых, чтобы священники брили бороды и вместо ряс, наподобие евангелических пасторов, носили сюртуки. "Кавалерийским наскоком" Петр попытался решить и проблему, над которой бились его предшественники, начиная с Ивана Грозного, - провести секуляризацию церковных земель. Наконец, 25 июня 1762 г., за три дня до переворота, он прислал в Синод указ об уравнении всех религий.

Что же касается двора, то, хотя отдельные его представители были также оскорблены в своих патриотических и религиозных чувствах, гораздо важнее для них было другое: в правление Петра III ни один придворный не мог быть уверен в своем завтрашнем дне.

Так создавалось то общественное настроение, которому отвечал переворот 28 июня 1762 г. и в котором соединились чаяния представителей различных социальных слоев. Между тем легко убедиться, что некоторые из начинаний Петра III имели прогрессивный характер. Действительно, война с Пруссией была не нужна России, и Екатерина в дальнейшем также ориентировалась на союз с нею; секуляризация церковных земель была назревшей необходимостью, и в скором времени Екатерина провела и эту реформу. Нельзя не признать разумной и попытку вывести из Петербурга гвардию, лишив ее тем самый возможности воздействовать на Политическую жизнь страны. Наконец, заслуживает одобрения попытка провозглашения веротерпимости.

Особо следует сказать о самом знаменитом, пожалуй, законодательном акте Петра III - Манифесте о вольности дворянства, безусловно отражавшем чаяния правящего класса и воспринятом им с энтузиазмом. Появление Манифеста имело важные социальные и политические последствия. Екатерина, несмотря на отрицательное отношение к нему, вынуждена была в конечном счете не только подтвердить этот акт, но и продолжить политику, им провозглашенную. Почему же тогда Манифест не обеспечил Петру поддержку дворянства, которое принято считать опорой трона? Именно потому, что этот документ имел значение прежде всего для широкой Массы рядового дворянства, но не для придворных, солдат гвардейских полков или столичных жителей. Между тем настроения именно этих групп и привели Петра III к гибели. Прогрессивный с современной точки зрения характер некоторых из его начинаний перечеркивается методами, которыми он пытался их проводить, указывающими на полное отсутствие у него такого важнейшего качества, как политический реализм. Екатерина хорошо усвоила уроки правления своего незадачливого супруга.

Нет необходимости рассказывать о перевороте 28 июня, столь красочно описанном в многочисленных исторических трудах, мемуарах современников, художественной литературе. События могли бы сложиться совсем иначе, если бы отношение Петра III к жене имело только индифферентный, но не враждебно-агрессивный характер. Соблюдая внешние приличия и условности и живя при этом каждый своей жизнью, они могли бы сосуществовать на российском престоле и дальше. Но Петр с первых же дней своего Царствования стал публично выказывать враждебность к Екатерине. Это выразилось уже в том, что в Манифесте о восшествии на престол Петра III ни она, Ни Павел вообще не упоминались. Все последующие месяцы стали для Екатерины в сущности цепью оскорблений и унижений, заключительным звеном которой был эпизод на обеде 9 июня, когда Петр публично обозвал ее "Дурой". Эпизод этот послужил для Екатерины своего рода сигналом к действию. Решиться на отчаянный шаг, к которому ее уже давно подталкивало окружение, было нелегко, но и в случае бездействия и в случае поражения ее ждала гибель. Против ожиданий переворот прошел на редкость легко и бескровно. 28 июня 1762 г. она стала самодержавной императрицей.

Первое, что бросается в глаза при изучении екатерининского царствования, -это резкий контраст между программными заявлениями "просвещенной" монархини, щедро рассыпанными как в официальных документах, так и в личных бумагах, и ее реальной политикой. "Тартюфом в юбке и в короне" назвал Екатерину II молодой А. С. Пушкин. В нескольких словах великий поэт выразил то, что профессиональные историки излагают в длинных статьях и монографиях. И во всех этих работах, написаны ли они апологетами или обличителями Екатерины, сквозит раздражение: апологеты не могут примирить слова императрицы с ее делами, а обличителям не удается изобличить ее в каких-то особо страшных злодействах. Первые исходят из того, что все заявления Екатерины искренни, и она якобы на самом деле действовала так, как говорила, вторые - убеждены, что императрица постоянно лгала, фарисействовала и не только не пыталась воплотить свои заявления в жизнь, но делала все наоборот. Истина, как это часто бывает, по-видимому, находится посередине.

Анализируя деятельность Екатерины на троне, необходимо помнить, что, во-первых, всегда и во всем ею руководило огромное честолюбие, даже тщеславие, во-вторых, главной ее Целью было любыми средствами удержаться у власти. Во всех своих декларациях, переписке, во всех своих начинаниях Екатерина была искренна. Не обладая умом творческим, она прилежно училась у тех, кто это время был властителем дум самых передовых людей Европы. Внимание выдающихся философов и писателей, конечно, льстило ей, но было бы ошибкой думать, что переписывалась она с ними только из тщеславия: надо было быть по-настоящему заинтересованной в этой переписке и обладать, кроме того, большим терпением, чтобы писать, например, барону Гримму едва ли не каждый день. И это не в начале, а уже в последние годы царствования.

Екатерина, возможно, и хотела воплотить идеи своих учителей в жизнь, но стоило ей в своих действиях натолкнуться на сопротивление, почувствовать малейшую угрозу своему благополучию, как она, не задумываясь, жертвовала всем ради сохранения власти. Екатерина была беспринципна, я этим она ничем не отличалась от большинства тогдашних политиков. Другое важное качество Екатерины - прекрасное знание людей и умение этим знанием пользоваться. Это также заметил проницательный Пушкин: "Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, Щедроты привязывали23.

Двор Екатерины, действительно, отличался великолепием. И хотя во всем этом было значительно больше вкуса и утонченности, чем в предыдущее царствование, показная расточительность екатерининских вельмож и самой императрицы вызывала понятное негодование не только демократически настроенного А. Н. Радищева, но и критика режима справа, М. М. Щербатова. Однако такова была и общая тенденция в жизни европейской аристократий XVIII в., пришедшая на смену своеобразному аскетизму средневековья и связанная с тем, что достигшие к тому времени высокого уровня развития ремесла и промышленность поставляли на рынок все больше разнообразных предметов роскоши. Пышность дворов европейских монархов для людей той эпохи превратилась в своего рода показатель могущества государства.

Щедрость Екатерины распространялись иногда не только на ближайшее окружение. Весьма характерен, например, эпизод с обер-секретарем К. И. Севериным: Екатерина случайно увидела, как тот в сильный дождь шел пешком, и послала ему 5 тысяч рублей "на экипаж"24. Очевидно, подобные поступки, а их было немало, становились широко известны. Екатерина умело этим пользовалась для создания себе выгодной репутации. Однако было бы неверным видеть в ее действиях лишь расчет: Екатерина от природы не была скупа. Предвижу возражение: она была щедра за счет народа. Да, конечно. Но ведь также за счет народа она могла бы быть и скупа. Погоня за роскошью требовала от сановников все больших затрат, что влекло за собой рост разного рода служебных злоупотреблений. Нельзя сказать, что с ними совсем не боролись. На протяжении екатерининского царствования время от времени возникали громкие дела, и то один, то другой чиновник попадал под следствие, однако в целом борьба с коррупцией велась не более интенсивно, чем в предшествующий период. Екатерина отлично понимала: стоит лишь начать, как задетыми окажутся слишком влиятельные лица, без поддержки которых ей попросту не удержаться на престоле.

Особо следует сказать об отмеченной Пушкиным приветливости императрицы. Об этом единодушно говорят все мемуаристы, особенно иностранные. Екатерина выработала определенный стиль общения с людьми. Притворство, которым она отличалась с детства, за 17 лет жизни при дворе Елизаветы необычайно развилось и превратилось у императрицы Екатерины в нечто большее, в незаурядные актерские способности. Дар лицедейства немало способствовал и успеху ее политических начинаний. Та маска, которую носила Екатерина, была приятна окружающим и в какой-то мере от нее неотделима. Но есть и другая сторона дела. В годы вынужденного одиночества, бездействия и затворничества у Екатерины не было возможности выбирать, с кем общаться, но, по-видимому, она так и не свыклась с этим. Вот почему, став императрицей, Екатерина усердно ищет достойных собеседников, охотно вступает в переписку с иностранными корреспондентами. Именно с иностранными, ибо в ближайшем окружении достойных собеседников было немного, и, кроме того, они были подданными.

Несколько нетрадиционная манера поведения императрицы поначалу, видимо, просто пугала царедворцев, привыкших гнуть спину и готовых в любой момент согласиться на звание "всеподданнейших рабов". "Когда я вхожу в комнату, - писала Екатерина госпоже Жоффрен через два года после воцарения, - можно подумать, что я медузина голова: все столбенеют, все принимает напыщенный вид; я часто кричу, как орел, против этого обычая, но криками не остановишь их, и чем более я сержусь, тем менее они непринужденны со мною, так что приходится прибегать к другим средствам"25. Спустя годы Екатерина привыкла к подобному обращению и уже не только не пыталась с ним бороться, но получала от него удовольствие; при дворе утвердился и стал цениться тот стиль поведения, который описан А. С. Грибоедовым в рассказе Фамусова о Максиме Петровиче.

Пытаясь понять психологическую подоплеку тех или иных поступков Екатерины, приходится учитывать, что ежедневно и ежечасно, решая множество мелких и крупных политических вопросов, она должна была руководствоваться не только собственными капризами или собственными представлениями о том, что хорошо и что плохо. Человек, живущий в обществе, постоянно идет на какие-то компромиссы. Правитель же, если он хочет делать свою политику, постоянно оказывается перед выбором: удовлетворить интересы одного он может только за счет другого, ему постоянно приходится кого-то предавать. Привыкнув к предательству, он перестает ценить жизнь и отдельного человека и целых народов. Нечто подобное случилось и с Екатериной.

Выше говорилось, что ум Екатерины не был умом творческим, способным к созданию чего-то своего, оригинального. Но вместе с тем это, безусловно, был ум ясный, быстро отзывавшийся на изменение ситуации. Чтение книг лишило Екатерину многих предрассудков ее времени. Легко отказываясь от провозглашенных принципов при решении проблем глобальных, она с удовольствием применяла их там, где это не затрагивало влиятельных интересов. Показательны ее резолюции на многочисленных докладах, ей представляемых, являющиеся первоклассным и практически неизданным источником.

Многие ее резолюции отличаются точностью формулировок, четкостью мысли, а подчас и остроумием. Татарский мулла по имени Мурат объявил себя новым пророком и написал сочинение, в котором обосновывал создание новой мировой религии с соответствующим церковным аппаратом, во главе которого - выше всех царей - он видел самого себя. Мурат стал проповедовать свои идеи, что не понравилось другим муллам, которые донесли на него властям. После расследования Мурата и тех, кого он успел навербовать, ждало суровое наказание в духе времени. Дело было доложено Екатерине. Она вынесла такое решение: "Нового татарского пророка и с сообщниками его, кои содержатся в Оренбурге скованы, прикажите вести сюда и, как выедут из жилищ татарских, то прикажите их расковать, ибо я лиха за ними не вижу, а много дурачества, которое он почерпал из разных фанатических сект разных пророков. Итак, он инако не виновен, как потому, что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит"26.

О властных, волевых женщинах с сильным характером, умеющих ясно мыслить, нередко говорят: у нее мужской ум. Таким "мужским умом", без сомнения, обладала и Екатерина, но при этом она оставалась женщиной со всеми чертами, свойственными "слабому полу". Рассказывая о том, как, желая завести нового любовника, императрица избавилась от предыдущего, С. Б. Рассадин замечает: "Женщина одолела в ней политика"27. Но беда в том, что происходило это довольно часто. Екатерина искренне влюблялась в своих избранников и, хотя не передавала им бразды управления государством28, но, конечно, подпадала под их влияние и должна была исполнять их прихоти. Ни один фаворит не мог быть уверен в долговечности своего "случая", но покуда он длился, Екатерина была любящей, а следовательно, зависимой женщиной. По отношению к любимцу она вела себя отнюдь не как повелительница и самодержица. Вот характерная сцена, описываемая Ф. В. Секретаревым, мальчиком, жившим в доме Г. А. Потемкина: "У князя с государыней нередко бывали размолвки. Мне случалось видеть.., как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали и тряслась мебель"29. Ряд мемуаристов свидетельствует о неподдельном глубоком горе императрицы в связи со смертью другого фаворита - А. Д. Ланского, который был на 30 лет моложе ее и к которому она испытывала, видимо, отчасти материнские чувства. "Мужской ум" и "женские слабости", конечно, налагали отпечаток на политику.

Итак, щедрый, приветливый, знающий людские слабости "Тартюф в юбке и в короне" - такова Екатерина в глазах молодого Пушкина. Но совсем иной предстает она в написанной спустя 12 лет "Капитанской дочке". Ее образ здесь романтизирован и вполне традиционен для первой половины XIX в. - умная, сострадательная, добрая "матушка императрица". Но ведь романтизированный Пугачев выглядел в повести Пушкина отнюдь не традиционно. Значит, будь у Пушкина такое намерение, он и образ Екатерины мог бы сделать нетрадиционным. Но, видимо, в зрелом возрасте суждения Душкина потеряли былую категоричность и однозначность. Именно о неоднозначности личности Екатерины, "весьма причудливо сочетавшей пороки и добродетели, своего времени"30, свидетельствует все сказанное выше.

"Политика, также как и химия, имеет свои реторты, - пишет Екатерина госпоже Жоффрен 15 января 1766 г., - изобретения легки, а открытия трудны; при первых пробуют, кладут всякого рода вещи, часто как падало; при вторых совсем иначе: чтобы достигнуть их, надо, чтоб их предмет действительно существовал"31. В этих словах чувствуется горечь, она царствует уже три с половиной года и успела познать разочарование...

Авторы, пишущие о первых годах правления Екатерины, говорят обычно о ее неуверенности, зависимости от тех, кому она была обязана короной. Между тем, анализируя действия императрицы, нетрудно заметить, что всякому давлению она искусно сопротивлялась и практически всегда проводила свою, линию. Екатерина действительно была обязана и Н. И. Панину, и К. Г. Разумовскому, и А. Г. Орлову, и другим, и она наверняка, помимо всего прочего, испытывала к ним чувство благодарности, не позволявшее грубо отбросить их в сторону, даже если они ей мещали32. Но Екатерина после переворота чувствовала себя много увереннее, чем до пего, ведь, если раньше она имела дело лишь с отдельными заговорщиками, то теперь убедилась в более широкой поддержке и, что самое главное, в возможности опереться на гвардию, т. е. военную, силу. От гвардии она действительно зависела, ибо, как она писала С. Понятовскому, "последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело рук моих"33. Перед гвардией она должна была устраивать спектакле, гвардии она должна была угождать. Но гвардия и не выдвигала какой-то определенной политической программы, она смотрела на дело своих рук с обожанием, и нужно было лишь не допустить какого-либо опрометчивого шага, способного гвардию рассердить.

Первый период царствовании Екатерины - до крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачеву - это время ее активной реформаторской деятельности. В течение 34 лет правления она издавала в среднем по 12 законодательных актов в месяц, что значительно меньше, чем в царствование ее сына и внука34, но цифры эти вряд ли сопоставимы, ведь царствование Павла было в несколько раз короче. Интенсивность же законотворчества Екатерины была различной на разных этапах. Пик приходится как раз на первые годы (1762 - 1767), когда издавалось в среднем по 22 указа в месяц. Затем начинается спад, и до начала 80-х годов XVIII в. появляется в среднем но 13 указов в месяц. В начале 80-х - вновь подъем (в 1781 - 1786 гг. - 19 указов в месяц), а затем вновь спад, и в 90-е годы - лишь по 8 указов в месяц.

Многократно Екатерина провозглашала себя продолжательницей дела Петра I - Она мечтала быть равной Петру и таковой, видимо, себя ощущала. И надо признать, что, хотя масштабы, а главное, результаты ее деятельности ни в какое сравнение с делами Петра, буквально изменившего облик России, не идут, однако в целом и во внешней и во внутренней политике она продолжала начатую им линию. Какие же задачи ставила перед собой императрица и какими принципами она руководствовалась? "Если государственный человек, - писала Екатерина, - ошибается, если рассуждает плохо, или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия этого"35. Именно благо народа и провозглашала она своей главной целью: "Я иных видов не имею, как наивысшее благополучие и славу отечества, и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого б они звания ни были"36. Но как понимает Екатерина благоденствие, что такое для нее народ, подданные? Это прежде всего те, кто рядом с нею, кто составляет ее окружение. А они в своих стремлениях разобщены, постоянно выдвигают различные проекты, противоречащие друг другу и далеко не всегда совпадающие со взглядами императрицы. Екатерина нередко колеблется и, чтобы не ошибиться, решает предоставить подданным самим выбрать, что лучше. Именно, с этой целью в первые два года царствования учреждаются разнообразные комиссии - о правах дворянства, о коммерции, военная, по духовным делам и др. Одновременно Екатерина сама начинает постепенно знакомиться с состоянием государственных дел. О своей предшественнице она однажды заметила, что, став императрицей, та "увидела, что интересы империи отличались от тех, какие в течение недолгого времени имела цесаревна Елизавета"37. Нечто подобное, видимо, произошло и с ней самой. Одно дело - возмущаться ленивой Елизаветой и алчными Шуваловыми, другое - самой решать государственные вопросы.

Прежде всего Екатерина убеждается в недееспособности существующей системы управления страной. Правительствующий Сенат, созданный Петром I как орган государственного управления, способный в случае необходимости заменить самого государя, давно превратился в чисто бюрократическое учреждение, где самый пустяковый вопрос решался месяцами. Указы Сената на местах не исполнялись, а сами сенаторы порою не ведали о том, сколько городов и какие существуют в империи (узнав об этом, Екатерина на заседаний Сената достала 5 рублей и послала в академическую, лавку за атласом). Такое состояние Сената не могло не сказываться на деятельности всех подведомственных ему учреждений. Перед Екатериной было два пути: либо попытаться вдохнуть в петровское детище новую жизнь, либо вместо него создать какое-то иное учреждение, оставив Сенат лишь как высшую судебную инстанцию.

Именно на второй путь толкал ее И. И. Панин. Екатерина ценила и уважала Панина как "самого искусного, самого смышленого и самого ревностного человека" при дворе38, но его устремления шли вразрез с ее собственными. Панин предлагал учредить "императорский совет". В самой идее ничего нового це было, подобные органы с разными названиями существовали при всех предшественниках Екатерины, которые управляли Россией после Петра I. Но Панин мечтал придать совету значительно более широкие функции, по сути речь шла об ограничении самодержавия. Екатерина колебалась. Делить власть с кем-либо ей не хотелось, но поначалу она, видимо, не знала, какие силы стоят за спиной Панина. Как когда-то Анна Ивановна кондиции, Екатерина подписала указ, а затем разорвала его. Так была в зародыше уничтожена попытка придать форме правления в России более либеральный характер. Однако, трезво оценивая ситуацию, следует признать, что Екатерина отвергла проект не только потому, что ей так было угодно, но и потому, что Панин был одинок. Общество еще не созрело для такого рода идей, дворянство гораздо более страшилось власти группы аристократов, чем безграничной и даже деспотической власти царя. Екатерина избрала первый путь, и в 1763 г. по проекту опять-таки Панина была проведена сенатская реформа: Сенат был разделен на шесть департаментов, каждый из которых имел определенные функции.

Другая проблема, с которой столкнулась Екатерина, - финансовая. В момент ее вступления на престол казна была пуста, армия давно не получала жалованья и Россия не пользовалась кредитом и доверием за границей. Одним из путей решения этой проблемы была секуляризация церковных земель, состоявшаяся в 1763 - 1764 годах. Церковь лишилась основной части доходов, возникла система "штатных" монастырей с определенным числом монахов; завершился начатый Петром I процесс превращения церкви в часть государственного аппарата. Потеряв финансовую независимость и став фактически одним из отрядов чиновничества, духовенство как сословие окончательно перестало быть политической силой. Так одним ударом были решены две проблемы.

Еще одно важное событие первых лет царствования Екатерины - уничтожение гетманства на Украине. Во второй половине XVIII в. ряд провинций империи сохранял собственный, отличный от центральной России статус. Такое положение восходило к средневековой традиции, когда особый статус предоставлялся вновь завоеванным территориям, как, например, Новгороду и Казани в XV-XVI веках. Однако Екатерина не была склонна поддерживать эту традицию; областные автономии не вписывались в ее представление о том, каким должно быть управляемое ею государство. При этом "она не считалась ни с историческими, ни с национальными или географическими особенностями отдельных районов обширной империи"39. В начале 1764 г. в секретной инструкции А. А. Вяземскому Екатерина писала: "Малая Россия, Лифляндия и Финляндия - суть провинции, которые правятся конфирмированными им привилегиями; нарушить оные все вдруг весьма непристойно б было, однакож и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть как волки в лесу.., когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб на век и имя гетманов исчезло"40.

Спустя несколько месяцев Екатерина отправилась в поездку по Прибалтике, где направо и налево раздавала обещания сохранить в неприкосновенности привилегии тамошнего рыцарства. Осенью того же года она приняла отставку гетмана Разумовского и назначила на Украину генерал-губернатора П. А. Румянцева, с гетманством было покончено навсегда, постепенно были ликвидированы остатки казачьей "вольницы", на Украину распространились крепостнические порядки.

Действия Екатерины с самого начала ее царствования были направлены на создание мощного абсолютистского государства, по ее собственному выражению, "грозного в самом себе" и основанного на "хорошей и точной полиции"41. Такое государство, по мысли Екатерины, должно было обеспечить благоденствие подданных. Но почему же тогда в письме госпоже Жоффрен сквозит разочарование? Спустя 20 с лишним лет в письме другому своему иностранному корреспонденту, доктору И. Г. Циммерману, Екатерина напишет: "Мое желание и мое удовольствие было бы всех делать счастливыми, но так как всякий хочет быть счастливым лишь сообразно со своим характером или разумением, то мои желания часто встречали в том препятствия, в которых я ничего не могла понять"42. Итак, исполнению екатерининских проектов мешали непонимание и неблагодарность подданных. О каких же проектах идет речь? В заботливо создаваемом ею для благоденствия народа "грозном" государстве Екатерина намеревалась воплотить и некоторые из идей своих учителей и корреспондентов.

Довольно быстро она пришла к тому же заключению, что и ее предшественники: пороки системы государственного управления суть пороки законодательства. В стране одновременно действовало множество и законодательных актов, изданных в XVIII в. всеми царями, начиная с Петра I, и, как сказали бы теперь, актов подзаконных. Многие из них находились в непримиримом противоречии друг с другом, а все вместе не могли обеспечить ни эффективности государственного аппарата, ни тем более процветания подданных. Между тем в сочинениях просветителей Закону отводилась важная роль. Екатерина знала, что в идеальном государстве союз народа и правителя покоится на Законе, соблюдаемом обеими сторонами. Он обеспечивает процветание и государства, и народа, а также гарантирует от деспотизма, т. е. от произвола государя. Но как создать такой Закон?

Екатерина отлично понимала, что сановники, включенные ею в различные комиссии, к такой работе неспособны. Они по большей части не читали французских книг и преследовали в своей деятельности не только классовые (дворянские), но и узкосословные (аристократические) интересы. Именно в этом Екатерина видела, вероятно, и причину неудачи уложенных комиссий прошлых лет. И она решается на смелый и необычный шаг - собрать выборных представителей разных сословий, которые бы выработали Закон, удовлетворяющий интересам всего народа. Идея возникает, видимо, уже в 1764 - 1765 гг., и в течение двух с лишним лет Екатерина занимается составлением руководства для депутатов, которое впоследствии получило название Большого наказа.

О ходе работы можно судить по ее письмам госпоже Жоффрен. Так, 28 марта 1765 г. она сообщает: "Вот уже два месяца, как я занимаюсь каждое утро в продолжении трех часов обрабатыванием законов моей империи... наши законы для нас уже не годятся, но не менее несомненно, что только сорок лет тому назад (т. е. после смерти Петра I. - А. К.) они сделались темными и получили помянутый смысл вследствие дурно понятого властолюбия". Спустя три месяца: "Теперь 64 страницы законов готовы, остальное будет окончено по возможности скоро; я отправлю эту тетрадку г-ну Д'Аламберу; в ней я высказалась вполне и не скажу более ни слова в продолжение всей жизни... я не хотела помощников в этом деле, опасаясь, что каждый из них стал бы действовать в различном направлении, а здесь следует провести одну только нить и крепко за нее держаться". И еще: "Тетрадка есть исповедь моего здравого смысла", а "молитвенником монархов со здравым смыслом" должно быть сочинение Монтескье "О духе законов"43.

Отсюда видно, какое значение придавала Екатерина своему творению, искренне надеясь с помощью Наказа доставить "жителям России положение самое счастливое, самое спокойное, самое выгодное, в котором они могут находиться"44. Уложенная комиссия выработает Закон, а Екатерина останется в народной памяти той законодательницей, какой представлена на известном портрете Д. Г. Левицкого. В этом проявились ее политическая наивность и неопытность, остатки которых еще сохранялись в первые годы царствования.

Нет необходимости здесь, анализировать Наказ45, однако уже по тому, с каким намерением и на какой основе Екатерина его создавала ясно, что даже в сильно отредактированном ее приближенными виде он звучал непривычно для русского уха. Политическая наивность Екатерины вмела под собой вполне определенную почву: у нее были смутные представления о стране и народе, во главе которых она оказалась. И тут не могли помочь ни поездки из Петербурга в Москву, ни путешествия по Прибалтике и по Волге, предпринятые в 1767 году. Екатерина видела лишь то, что ей показывали и что она сама хотела видеть: "Здесь народ по всей Волге богат и весьма сыт, ... и я не знаю, в чем бы они имели нужду"46. И ее не смущало, что во время этой поездки ей было подано более 600 челобитных, в основном от помещичьих крестьян. Впереди была Уложенная комиссия, которая должна была уладить все недоразумения.

Заседания комиссии, в которую было выбрано 570 депутатов от всех сословий, кроме духовенства и крепостных крестьян, начались в июле 1767 г. и продолжались почти полтора, года. Единственным результатом деятельности комиссии было то, что она с предельной ясностью выявила чаяния различных социальных групп и противоречия между ними практически по всем обсуждавшимся вопросам. Дискуссии в комиссии, как в зеркале, отразили и степень самосознания отдельных сословий, и в целом состояние общественного сознания. Последнее еще носило по преимуществу феодальный характер. Идеи Нового времени, столь милые сердцу Екатерины, проникли в него еще в очень незначительной степени. И наиболее отчетливо это проявилось в отношении к вопросу о крепостном праве.

Уверенность императрицы в том, "что крестьяне живут хорошо и ни в чем не нуждаются, сочеталась у поклонницы Вольтера и Монтескье с убежденностью, что само по себе рабство есть зло, которое следует искоренять. Сказать об этом в Наказе прямо было невозможно, но даже то, что попало в отредактированный текст, звучало "революционно". Практически все советские историки, касавшиеся отношения Екатерины II к крепостничеству, единогласно утверждают, что у нее и в мыслях не было отменять крепостное право, а своими декларациями она лишь пыталась пустить пыль в глаза доверчивым иностранцам. Если бы цель была только такова, Екатерина вряд ли стала бы затевать столь громоздкое мероприятие, как созыв Уложенной комиссии; она не могла не понимать, что неудача этой затеи не поднимет ее авторитета. Но вспомним, что при всей своей наивности Екатерина все же была в политике реалистом и знала, что совершить реформу такого масштаба можно, только опираясь на поддержку определенной социальной силы. Такую поддержку она рассчитывала, видимо, найти в Уложенной комиссии.

Будучи самодержицей, она прежде всего искала опору в дворянстве, но именно оно проявило себя в Уложенной комиссии как сила реакционная, готовая любыми средствами отстоять крепостнические порядки. Не нашла Екатерина сочувствия и у представителей городов, мечтавших, чтобы им разрешили покупать крепостных к заводам. Показательно, что блестящий защитник крепостнических устоев князь Щербатов отнюдь не был обласкан императрицей и не вошел в число наиболее близких к ней людей. (Уязвленное самолюбие вполне отчетлив проглядывает в знаменитом эссе "О повреждении нравов в России".) Много лет спустя Екатерина напишет строки, полные горечи - чувства, в искренности которого вряд ли есть повод сомневаться: "Едва посмеешь сказать, что они такие же люди, как мы, и даже, когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от такого безрассудного и жестокого общества, когда в комиссии для составления нового Сложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету, и когда невежественные дворяне, число которых было неизмеримо больше, чем я когда-либо могла предполагать, ибо слишком высоко оценивала тех, которые меня ежедневно окружали, стали догадываться, что эти вопросы могут привести к некоторому улучшению в настоящем положении земледельцев... я думаю, не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили бы гуманно и как люди"47.

Попробуй Екатерина предпринять какой-либо решительный шаг к смягчению крепостного права, и она была бы сметена возмущенным дворянством, причем все споры и противоречия рядовых дворян и аристократии были бы тут же забыты. Бороться с крепостничеством значило лишиться короны, но судьба Петра III не прельщала Екатерину, и вряд ли резонно обвинять ее в том, что оно не совершила того, что было не в ее силах. К тому же было бы ошибкой полагать, что взгляды императрицы, сформировавшиеся под влиянием идей Просвещения, были аналогичны мнению тех, кто во имя тех же идей штурмовал Бастилию. Считая крестьян "такими же людьми, как мы", Екатерина, однако, отказывала народу в способности к какой-либо духовной жизни и тем более к участию в жизни политической. Ее отношение к народу красноречиво отражено в одном из посланий к Д. Дидро: "Хлеб, питающий народ, религия, которая его утешает, - вот весь круг его идей. Они будут всегда так же просты, как и его [народа] природа; процветание государства, столетия, грядущие поколения - слова, которые не могут его поразить ... из всего этого громадного пространства, которое называют будущностью, он видит всегда лишь один только наступающий день; он своей нищетой лишен возможности простирать своя интересы в будущее"48.

В конце 1768 г., воспользовавшись началом русско-турецкой войны, - Екатерина распустила Уложенную комиссию. И дело было не в том, что, как иногда утверждают, она испугалась слишком либеральных речей отдельных депутатов, а в том, что убедилась в бесплодности своей затеи: выработать Закон комиссия была не в состоянии. Однако урок был извлечен: "Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно"49. Протоколы комиссии, действительно, были куда поучительнее поездок по стране.

Рубежом следующего этапа царствования Екатерины II50 стала Крестьянская война под предводительством Пугачева (1773 - 1775 гг.) - событие, безусловно, центральное и поворотное. Императрица испугалась. Перед ней была реальная угроза, по сравнению с которой, скажем, заговор В. Я. Мировича в 1764 г. выглядел как детская забава. Спастись можно было только путем военным, репрессивным, причем масштаб движения определял и характер репрессий. Ни о каком либерализме речи уже быть не могло. Вообще, надо сказать, со своими личными врагами Екатерина всегда расправлялась безжалостно. Так было с практически ни в чем не повинными Хрущевым и Гурьевым, так было и с Мировичем, хотя в народе ожидали, что он будет помилован, так было и с Пугачевым и его сподвижниками. В них Екатерина, несомненно, видела врагов личных, посмевших покуситься на ее власть. К тому же Пугачев осмелился назвать себя именем ее покойного мужа.

Гибель Петра III оставалась для Екатерины, несмотря на приобретенный ею с годами цинизм, вечным укором. Она, конечно, сознавала, что ее участие в убийстве Петра Федоровича, а затем и Ивана Антоновича ясно всем окружающим и, следовательно, на ней незримо лежало клеймо убийцы. А это совсем не вязалось с ее представлениями о своей персоне. Правда, ни в одном, ни в другом случае она не отдавала приказаний об убийстве, но ее подручные умели действовать в ее интересах, так что вина была и на ней. И вот теперь Петр ожил и шел на нее войной. Можно представить, что, особенно в начале восстания, императрица испытала животный страх и мистический ужас, ведь она была дитя своего времени, а смерть Петра наступила не на ее глазах, и на его похоронах она не присутствовала. Отсюда безжалостность, жестокость в подавлении восстания. Впрочем, в таких случаях монархи не колеблются.

Собственно, с этого же Екатерина и начала свое царствование, послав Вяземского на Урал, где происходили волнения горнозаводских рабочих. Расправившись с ними при помощи пушек, императрица стала разбираться в причинах возмущения и предприняла ряд шагов, которые, по ее мнению, должны были предотвратить подобные эксцессы в дальнейшем51. По делу Пугачева также было учинено следствие, но ход его явно указывает на то, что Екатерина не осознала сути происшедшего. Убежденность в том, что подданным не на что жаловаться, помешала ей понять: дело не в кознях дворянских заговорщиков, раскольников или внешних противников; происходит народное движение, крупнейшее за всю историю России XVIII века52. Но один урок она усвоила хорошо: полностью положиться она могла только на дворянство. Осознание этого и сделало последующие 20 лет ее царствования "золотым веком" русского дворянства.

Проявилось это уже в 1775 г. с изданием "Учреждений для управления губерний" - одного из важнейших законодательных актов эпохи: основные его положения оставались в силе до буржуазных реформ второй половины XIX в., а некоторые и до Октябрьской революции. Многие исследователи вслед за В. О. Ключевским утверждают, что акт этот был в значительной степени обязан своим рождением Крестьянской войне, продемонстрировавшей неспособность местных органов управления ни предупредить восстание, ни бороться с ним. Проблема местного управления существовала давно. Сложившуюся при Петре I систему местных органов его преемники неоднократно подвергали изменениям, и это было наиболее уязвимое место государственного аппарата.

"Учреждения", состоявшие из 28 глав и 412 статей, были написаны при непосредственном участии императрицы и, по мнению Ключевского, "представляют первый опыт, сделанный Екатериной, в приложении ее политических теорий к существующему государственному порядку"53. Под "политическими теориями" знаменитый историк понимал идеи Просвещения. Выразилось это прежде всего в том, что было введено усовершенствованное административно-территориальное деление с четкой системой местных органов управления и сделана попытка провести в жизнь идею разделения административных и судебных функций. Такая попытка, но менее удачная, была предпринята еще Петром I. Екатерина была более последовательной. Однако новые судебные органы были устроены по сословному принципу, что полностью отвечало чаяниям дворянских депутатов, высказанным в Уложенной комиссии, и противоречило идеям просветителей. В этом отразилась перемена политического курса Екатерины II после подавления Крестьянской войны. Были учтены и требования дворянства предоставить ему право участия в местном управлении.

Однако требования дворянства были значительно шире. Начиная с петровского времени шел процесс консолидации правящего класса, сопровождаемый законодательным оформлением его прав и привилегий. Первый вклад в корпус законов о дворянстве сделал Петр I указом о единонаследии, Табелью о рангах и некоторыми другими актами. Затем Анна Ивановна отменила майорат, сохранив тождество поместья и вотчины. Существенный шаг сделал Петр III манифестом о вольности дворянства. Последний "кирпичик" положила Екатерина - губернской реформой, а затем и Жалованной грамотой дворянству 1785 года. В этом документе в пышных выражениях оценивались заслуги дворянства, давалось определение дворянина и назывались все его привилегии, единые и для русских дворян, и для остзейских рыцарей, и для польско-украинских шляхтичей. Среди прочего указывалось, что дворянин не может судиться с не дворянином и подвергаться телесному наказанию, что он "волен и свободен" и может владеть крепостными, покупать и продавать их, заводить фабрики и заводы, торги и ярмарки и т. д. Короче говоря, демонстрировалось, что именно дворянство является опорой трона, тем классом, о котором "пещися должно" прежде всего.

Вместе с Жалованной грамотой дворянству в тот же день был принят и другой важный акт, Жалованная грамота городам - второй политической силе, с которой уже нельзя было не считаться. Когда-то, работая над Наказом, Екатерина мечтала о создании в России "третьего сословия", как во Франции, и клятвенно обещала это госпоже Жоффрен. Создать "третье сословие" значило предоставить широкие возможности тем, кто занят в торговле и промышленности. Тормозом здесь было отсутствие в условиях крепостничества рынка свободной рабочей силы. Дворянские депутаты в Уложенной комиссии требовали монопольного права на владение крепостными, а городские хотели это право с ними разделить. В то же время горожане считали торговлю и промышленность своей монополией, а дворяне не желали упустить своей доли барышей. Развязать этот узел противоречий можно было только одним путем - уничтожив крепостное право, что было не во власти Екатерины. Жалованная грамота городам - попытка как-то решить проблему. Были определены права "среднего рода людей", или мещан, чье звание так же, как и дворянское, было провозглашено наследственным. Но в отличие от дворян мещане не освобождались от личных податей и разных служб. Впрочем, городской верхушке предоставлялись некоторые льготы, объективно способствовавшие развитию торговли и промышленности.

Жалованной грамотой была создана и новая система органов городского управления и самоуправления. Это также была проблема, над разрешением которой бился еще Петр I. Его попытка дать городам самоуправление по примеру средневековых европейских городов успеха не имела, а права созданных в конце концов городовых магистратов были весьма ограничены. Казалось, Екатерина расширила возможности органов самоуправления, но на деле они были стеснены жестким надзором со стороны губернских и полицейских органов. Да иначе и не могло быть. В государстве, "грозном в самом себе", любые формы самоуправления неизбежно были крайне узки и строго контролировались государственным аппаратом.

В целом внутренняя политика Екатерины была направлена на укрепление абсолютистского государства с его развитым государственным аппаратом (а следовательно, бюрократией), в том числе аппаратом подавления. Все проекты, связанные с воплощением в жизнь идей Просвещения, оказались неосуществленными54, а крепостнические устои остались незыблемыми. В этом смысле Екатерина II действительно в полной мере продолжала дело Петра I: вела борьбу с областной автономией, против самостоятельности церкви, за упорядочение системы государственного управления и законодательное оформление прав и привилегий отдельных сословий, по сути дела закреплявшее феодальные порядки.

Что же означали реформы екатерининского царствования - движение вперед или топтание на месте, застой? Движение вперед было, но только в рамках феодального строя. Реформы Екатерины не имели радикального характера, не меняли существа ни политической системы, ни общественных отношений, не влияли сколько-нибудь решительно на положение какой-либо социальной группы. Поиски в политических реформах Екатерины каких-либо буржуазных тенденций - дело бесперспективное.

Значительно прогрессивнее выглядит политика Екатерины в экономической сфере, где ей в большей степени удалось воплотить в жизнь достижения западноевропейской мысли. Руководствуясь идеями физиократов, Екатерина выступала как противница вмешательства государства в торговлю (меркантилизма). Как сторонница свободной промышленной и торговой деятельности она боролась с торговыми монополиями, отменила откупа. Однако все это не выходило за рамки существующего строя и, если даже противоречило интересам какой-то части дворянства, то отвечало интересам правящего класса в целом.

В чем же тогда было движение вперед? В том, что именно в царствование Екатерины II русский феодализм достиг высшей ступени своего развития (просвещенный абсолютизм), окончательно исчерпав практически все внутренние ресурсы дальнейшего роста. В последующие десятилетия, за исключением, видимо, начального этапа царствования Александра I, движения вперед в том же направлении, т. е. в рамках феодального строя, уже не было, но накапливались кризисные явления, обернувшиеся катастрофой Крымской войны

Несмотря на такое крупное социальное потрясение, как Крестьянская война 1773 - 1775 гг., в целом царствование Екатерины было временем определенной внутриполитической стабильности. В правление Петра помимо активной внешней политики, требовавшей колоссального напряжения всех ресурсов страны, проводились изменение системы налогообложения, военная реформа, строительство Петербурга и др., вследствие чего страну постоянно лихорадило и ни одна группа населения не могла быть уверена в завтрашнем дне. Последовавшие затем десятилетия были временем частой смены правительств (а с ними и внутриполитического курса), вереницы бесконтрольных временщиков и отсутствия четкой программы. По сравнению со всем этим царствование Екатерины было "спокойным".

В области внутренних реформ Екатерина, подчиняясь обстоятельствам, проявляла сдержанность, что в полной мере компенсировалось активностью внешней политики. Смысл и значение внешней политики Екатерины могут быть поняты лишь с учетом внешнеполитических представлений русского общества второй половины XVIJI века. Как известно, именно в XVIII в. Россия, пробившись на Балтику, обеспечила себе право участвовать в решении европейских дел наравне с другими государствами континента и стала в полном смысле европейской державой. Такая роль России на мировой арене вполне соответствовала духу и смыслу теории "Москва - третий Рим", занимавшей в общественном сознании немаловажное место. Если русскими людьми XVI-XVII вв. эта теория воспринималась прежде всего в качестве религиозного, т. е. духовного, идейного наследия, то в XVIII в. она стала восприниматься ив значении наследия политического. Россия теперь должна была быть не просто средоточием, хранительницей истинной, единственно правильной веры, но и по политическому могуществу и значению сравняться с древней Римской империей. В полном соответствии с этим Петром I был; принят титул императора, а Россия провозглашена империей55. Если прежде присоединение Сибири воспринималось как победа православия над варварством, присоединение Украины, как защита братьев по вере, то теперь право на политическое и духовное наследие византийских императоров надо было отстаивать в борьбе с не православным, но христианским миром, один из владык которого носил титул императора Священной Римской империи.

В средневековом сознании (а обыденное сознание в России XVIII в. было по преимуществу средневековым) могущество государства и слава его правителя доказываются на поле брани, а присоединение завоеванных территорий рассматривается как естественный результат военной победы. Именно так воспринимались современниками победы Петра І в Северной войне и присоединение прибалтийских земель. В основе имперского сознания лежала убежденность в праве России - наследницы Византии - распоряжаться судьбами других народов. Отсюда и делавшиеся Елизавете Петровне предложения присоединить Пруссию и проект последнего любимца Екатерины II Платона Зубова о создании Российской империи со столицами в Петербурге, Москве, Берлине, Вене, Константинополе и Астрахани.

Несколько десятилетий после смерти Петра I не были отмечены особенно яркими успехами в дипломатической или военной сферах. Екатерина считала себя не просто наследницей Петра, но хотела быть ему равной. И если Петр, уже совершив важнейшие из своих деяний, принял в 1721 г. титул императора и наименования "отец отечества" и "великий", то Екатерина аналогичные наименования ("мать отечества" и "великая") приняла от "благодарных подданных" уже в первые годы своего правления. Став "равной" Петру, она не тяготилась и ролью наследницы византийских императоров. Впрочем, религиозная сторона вопроса волновала ее меньше всего: она, естественно, не испытывала врожденной ненависти ни к "латинянам", ни к последователям Лютера. Более того, она воспринимала Европу как нечто целое, как объединенную единством веры "христианскую республику"56. Но немка Екатерина с годами стала русской патриоткой, уверовавшей в богоизбранность русского народа и его особую историческую миссию57. Благоденствие подданных в ее понимании было бы неполным без реализации этой идеи избранности на внешнеполитической арене. Ближайшая цель формулировалась как воссоединение всех восточнославянских земель, входивших когда-то в состав Киевской Руси. Такое умонастроение императрицы полностью соответствовало и чаяниям ее окружения, которое в этих вопросах было значительно более сплоченным.

В области внешней политики Екатерина с самого начала заняла твердую позицию и с иностранными дипломатами держалась гордо и высокомерно, что также способствовало росту ее популярности среди подданных. С первых дней царствования она крепко взяла внешнюю политику в свои руки и не выпускала ее до самой смерти. Императрица была внимательна к советам тех, кого считала достойным давать советы, но последнее слово оставляла за собой.

В 1762 г. ее стараниями на польский престол был избран Станислав Понятовский, а в 1763 г. с Польшей был заключен договор, по которому Россия обязывалась не допускать никаких изменений в польском государственном устройстве, т. е. обеспечивалось право России вмешиваться во внутренние дела Польши. Ответом на это было образование польскими патриотами так называемой Барской конфедерации, на стороне которой выступили Франция и Австрия. Для нейтрализации России они втянули ее в войну с Турцией. Война была для России успешной и закончилась в 1774 г. Кючук-Кайнарджийским миром, по которому Россия получила Азов и Керчь, а Крым объявлялся свободным. По сравнению с победами приобретения были невелики, но они компенсировались участием в 1773 г. вместе с Пруссией и Австрией в первом разделе Речи Посполитой. В 1783 г. Потемкин завоевал Крым, а в 1787 г. началась новая война с Турцией, завершившаяся в 1791 г. Ясским миром: к России отошел северный берег Черного моря с Очаковом. Два года спустя состоялся второй раздел Речи Посполитой, сделавший ее окончательно зависимым государством. Это вызвало в Польше восстание, которое было жестоко подавлено войсками под водительством А. В. Суворова. В 1795 г. последовал третий раздел, надолго уничтоживший польскую государственность. В результате разделов Речи Посполитой все восточнославянские области, входившие в ее состав, оказались под властью России.

На первый взгляд внешнеполитические успехи Екатерины были ослепительны. Южная степь, представлявшая для России: постоянную угрозу, превратилась в Новороссию, Крым стал частью Российской империи, Россия окончательно закрепилась на Черном море. Польша, чьи владения в начале царствования Екатерины простирались до Днепра, перестала существовать. К России были присоединены Западная Украина, Белоруссия, Литва, Курляндия. На деле же успехи в борьбе с Турцией оказались несоизмеримыми с материальными и людскими затратами, да и Византийскую империю восстановить не удалось. Что же касается Польши, то последствия "успехов" политики Екатерины в отношении этой страны ощущаются и по сей день.

Особо следует сказать о вновь присоединенных к России восточнославянских землях. Нет сомнения в том, что освобождение их народов от национального и религиозного гнета было явлением прогрессивным, но нельзя забывать и о том, что социально-политическое развитие этих территорий было несколько выше, чем России. В частности, ряд городов, оказавшихся под русским скипетром, имел Магдебургское право. Распространение русских крепостнических порядков на эти земли было для них шагом назад.

Еще одна проблема, связанная с внешнеполитической деятельностью Екатерины, - национальная. В результате освоения русскими людьми в XVI- XVII вв. Поволжья, Зауралья, Сибири, присоединения Украины и Прибалтики Россия стала многонациональным государством. Военные победы Екатерины значительно умножили этническую пестроту империи, обострив национальную проблему. Помимо этого Екатерина специально привлекала в Россию иностранцев, надеясь с их помощью, в частности, освоить пространства Новороссии. Национальная принадлежность колонистов ее, судя по всему, не волновала, но наиболее удобными для этого были немцы.

Здесь уместно привести два высказывания, говорящие о том, что в тесных взаимосвязях с другими народами Екатерина видела взаимную пользу. "Не будет более опасности, - писала она, - отпускать в путешествия наших молодых людей (бегства которых часто боятся), когда сделают им их отечество любезным... Государство, конечно, не многого лишилось бы во всякое время от потери двух-трех ветреных голов, но, если бы отечество было таким, каким я хотела бы его видеть, мы имели бы больше рекрутов, чем дезертиров"58. Для иностранцев же, считала императрица, Россия является "пробным камнем их достоинств": "Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе... Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца"59. Руководствуясь этим соображением, Екатерина вела себя таким образом, чтобы не задевать национальных чувств русского народа и чтобы ее невозможно было упрекнуть в предпочтении какой-либо нации.

Именно екатерининское царствование стало временем зарождения в России еврейского вопроса. Собственно, до разделов Речи Посполитой еврейского населения в России практически не было. Однако, по мнению русских государственных деятелей, интересы торговли требовали допущения в страну еврейских купцов, и в первые же дни царствования Екатерины сенаторы представили новоиспеченной императрице соответствующий законопроект. Судя по всему, у Екатерины никаких предрассудков в отношении евреев не было, но, играя в это время роль ревнительницы православия, она сочла неудобным утвердить проект, хотя отказывать сенаторам тоже не хотела. В результате решение было отложено на неопределенное время. Документы свидетельствуют, что еврейские купцы в последующие годы все же приезжали в Россию и пользовались покровительством Екатерины. После первого раздела Речи Посполитой в состав империи попали земли с довольно значительным еврейским населением. Поначалу Екатерина декларировала полное равенство всех подданных. Однако позднее русское купечество стало активно возражать против конкуренции со стороны еврейских торговцев. В результате в 1791 г. была установлена черта оседлости.

Все это, так сказать, политические последствия внешней политики Екатерины. Что же касается стороны нравственной, то очевидно, что характер этой политики может быть определен только как экспансионистский. Не принимались в расчет ни "естественная справедливость", упоминаемая в уже цитировавшемся рескрипте 1770 г., ни судьбы и интересы других народов. Роль, сыгранная царизмом в деле уничтожения польского государства60, является позорным пятном его истории. Внешнеполитический экспансионизм Екатерины вряд ли можно оправдать в данном случае "благородным" мотивом объединения восточнославянских земель. Ставить вслед за нею знак равенства между Киевской Русью и Российской империей второй половины XVIII в. по меньшей мере неисторично. Картина, однако, будет неполной, если в рассказе о внешней политике Екатерины не упомянуть, что это было время военных побед, достижений в области военного искусства - время Румянцева, Суворова, Ушакова. Внешнеполитические успехи и знаменитые виктории на суше и на море сыграли важную роль в развитии русского национального самосознания. Но показательно, что мощный толчок в этом отношении дали все же не они, а Отечественная война 1812 г., когда речь шла не о завоевании чужой земли, но о защите собственной.

Говоря о Екатерине II, нельзя не коснуться ее отношения к наукам и искусству. Речь идет не только о существенной черте личности императрицы, без которой она не может быть ни понята, ни оценена, но о факторе, имевшем принципиальное значение для развития русской культуры второй половины XVIII века.

Екатерина немало потрудилась над тем, чтобы ее царствование вошло в историю как время просвещенного абсолютизма. Она была "просвещенным" монархом, и вряд ли есть смысл, как это делают иные авторы, пытаться принизить степень ее образованности и увлеченности "умственными" занятиями. Можно с уверенностью сказать, что среди русских царей (и до и после нее) она выделяется широтой интеллектуальных интересов и запросов. Екатерина была не только внимательным, а подчас и восторженным читателем, но и сама пробовала силы в науках и изящной словесности. Она могла легко увлечься человеком, идеей, книгой, какой-то научной дисциплиной, но твердо знала, что главное для нее - царствовать, и поэтому никакое интеллектуальное занятие не превращала в профессию. И в литературе, и в науке она была дилетантом.

Однако ее исторические опыты, хотя и не блещут открытиями или глубиной мысли, представляют собой вполне добротную компиляцию и ничем не уступают, скажем, историческим трудам М. В. Ломоносова. А ее комедии и журналистские работы, хотя и не отмечены печатью гения, написаны с остроумием и талантливо. Конечно, присущее Екатерине тщеславие сказывалось и в ее творчестве. У нее, разумеется, не возникало проблем с публикацией своих произведений, издававшихся, впрочем, анонимно. И все же по сравнению с новейшим временем державная сочинительница была довольно скромна. Так, прошло лет пять после издания ее пьесы о Рюрике, прежде чем Екатерина пожаловалась А. И. Мусину-Пушкину и И. Н. Болтину на непопулярность издания у читателей. А ведь легко могла создать своему творению громкую рекламу и восторженные отзывы критики.

Отметим недюжинное трудолюбие Екатерины. Обожая балы, спектакли, всяческие развлечения, она могла целыми днями заниматься разбором текущих бумаг, чтением книг или сочинительством. Не чуралась и переводческой работы. Образованность, начитанность ценились при ее дворе, и это не могло не сказаться благотворно на русском обществе того времени. А время Екатерины - это время А. П. Сумарокова, Я. Б. Княжнина, Д. И. Фонвизина, Г. Р. Державина, Н. И. Новикова, А. Ц. Радищева, Д. Г. Левицкого, А. П. Лосенка, Ф. С. Рокотова, В. Л. Боровиковского, Д. С. Бортцянского, Ф. И. Шубина, В. И. Баженова, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, И. П. Елагина, А. Т. Болотова и др. Это время расцвета русской культуры, и отношение к ней императрицы немало этому способствовало.

Еще один существенный момент: ни в науке, ни в литературе Екатерина не претендовала на монополию. Наоборот, ее интерес к истории, например, способствовал развитию исторической науки, она содействовала Новикову в издании документов, Щербатову - в написании его "Истории", Миллеру - в издании сочинений В. Н. Татищева. Увлечение императрицы журналистикой сыграло немаловажную роль в том, что число издававшихся, в России журналов выросло в несколько раз. На страницах журналов Екатерина не боялась вступать в полемику со своими подданными. Она, конечно, не считала Новикова или Фонвизина ровней себе и не желала терпеть их упреки и поучения, но факт полемики весьма примечателен.

В целом политика Екатерины в сфере культуры вплоть до конца 80-х годов XVIII в. была либеральной. Это был, пожалуй, один из наиболее спокойных периодов в истории русской литературы. Немало было сделано в те годы и в области просвещения: открыты училище при Академии художеств, Смольный институт, воспитательные дома в Москве и Петербурге, Общество благородных девиц в Петербурге с отделением для мещанских девиц, коммерческое училище, проведена школьная реформа, преобразованы кадетские корпуса; в основу преподавания пытались внедрить новейшие достижения европейской педагогической мысли. И хотя системой образования была охвачена лишь небольшая часть населения, это был важный шаг вперед. В царствование Екатерины появились и первые русские благотворительные учреждения. История русской благотворительности восходит именно к этому времени.

С конца 80-х годов XVIII в. ситуация начала меняться. По мнению большинства историков, это было связано с впечатлением, какое произвела на Екатерину буржуазная революция во Франции. Действительно, революция была как бы реализацией на деле столь любимых Екатериной идей, и она могла увидеть, чем эти идеи оборачиваются для царей. К тому же императрица постарела. В год Французской революции ей было, 60 лет, по понятиям XVIII в. ода была старуха. В отличие от Елизаветы Петровны Екатерина не стала затворницей, не перестала заниматься государственными делами, но и ей уже было не до реформ и не до либеральничания с литераторами. Она стала более раздражительной, значительно, менее терпимой. В эти годы застоя те явления русской жизни, на которые она привыкла смотреть сквозь пальцы, - коррупция, фаворитизм, угодничество, крепостничество - приобрели уродливые формы. "Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни сойти со сцены, ни идти вперед", - восклицал А. И. Герцен в "Былом и думах"61. Увы, Екатерине это не удалось. Именно на последние годы ее правления, когда рядом с нею уже не было ни Панина, ни Потемкина, приходятся и два последних раздела Речи Посполитой, и борьба с революционной Францией, и гонения на Новикова и Радищева. Последнее стало фактом истории не только XVIII в., ибо с этих гонений, по словам Н. А. Бердяева, "начался мартиролог русской интеллигенции"62.

Имена Новикова и Радищева - великого просветителя и первого революционера - памятны всем со шкальной скамьи. Новиков известен как издатель и журналист, выступавший против крепостничества. О том же, что он был активным деятелем русского масонства и именно за это преследовался Екатериной, если и говорится, то скороговоркой. Особенно зловещее значение этот факт приобрел теперь, когда принадлежность к масонству стало рассматриваться некоторыми, как деятельность, враждебная России и ее народу. Между тем масонство XVIII - начала XIX в. было религиозно-философским течением, сыгравшим определенную роль и в формировании русской общественной мысли. Сошлюсь, на мнение Бердяева, которого вряд ли кто из современных борцов с масонством решится упрекнуть в антипатриотизме: "В масонстве произошла формация русской культурной души, оно давало аскетическую дисциплину души, оно вырабатывало нравственный идеал личности... в масонстве образовывались культурные души петровской, эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму"63. Вот этого-то противопоставления деспотизму, попытки создать иную, альтернативную идеологию и не могла простить Екатерина Новикову.

В любом рассказе о Радищеве всегда фигурирует данная ему императрицей характеристика: "Бунтовщик, хуже Пугачева". В ней - ключ к разгадке причин расправы над писателем. Отнюдь не критика крепостного правд, не осуждение рабства, которое она и сама не считала благом, так возмутили Екатерину. В книге Радищева она увидела то же, что и в восстании Пугачева. Тот угрожал ей лично, претендовал на ее власть. Радищев не посмел сказать, что ее подданные живут плохо, что никакого благоденствия народа на самом деле нет. Как андерсеновский мальчик, он произнес вслух то, что никто не решался сказать, хотя знали все; все, но не Екатерина. Она была убеждена, что это ложь; ее подданные не могут быть несчастливы. Осмелиться на такую дерзость мог только бунтовщик64.

Смерть Потемкина, разделы Речи Посполитой, уничтожение сочинений Вольтера, напечатанных в типографии И. Г. Рахманинова, помощь реакционным французским эмигрантам, аресты Новикова и Радищева - события последних лет царствования Екатерины II. В ноябре 1796 г. на 68-м году жизни ее не стало. На российском престоле воцарился ее антагонист Павел I. Как вспоминал современник, "дворец как будто обратился весь в казармы"65.

При Екатерине усилились те тенденции в развитии России, которые были заложены в петровский период: централизация власти, бюрократизация, укрепление феодально-крепостнических устоев, внешняя экспансия. Объективно все это тормозило развитие страны, усиливало ее социально- политическое и экономическое отставание. Отчетливо выраженный про дворянский характер социальной политики Екатерины II способствовал усилению феодальной эксплуатации в самых жестоких формах. Вместе с тем время Екатерины - это период расцвета русской культуры, важный этап в формировании русского национального самосознания, в котором демократические, антифеодальные элементы сочетались с элементами имперского сознания.

Может показаться удивительным, почему в концепции истории феодальной России, созданной в 30 - 40-е годы и в основных своих положениях существующей по сей день, добрые слова нашлись для оценки деятельности лишь двух царей - Ивана Грозного и Петра Великого. Правление же Екатерины, тоже снискавшей уже у современников титул "Великой", за небольшими оговорками, характеризуется чаще в хулительных выражениях, смысл которых мало чем отличается от тех, коими наградил ее еще князь М. М. Щербатов в своем обличительном эссе "О повреждении нравов в России". Ответ содержится в удивительных по глубине осознания сути происходящего строках письма Б. Л. Пастернака О. М. Фрейденберг от 4 февраля 1941 г.: "Благодетелю нашему кажется, что до сих пор были слишком сентиментальны и пора одуматься. Петр Первый уже оказывается параллелью не подходящей. Новое увлечение, открыто исповедуемое, - Грозный, опричнина, жестокость. На эти темы пишутся новые оперы, драмы и сценарии. Не шутя"66. Екатерина была гораздо "сентиментальнее", т. е. либеральнее, не только Грозного, но и Петра, да к тому же любила порассуждать на темы гражданских свобод и гуманизма. Был, видимо, и психологический фактор. Примеряя на себя Преображенский мундир Петра и шубу Грозного, Сталин, конечно, не мог равнять себя с женщиной.

Небезынтересен и вопрос об исторической альтернативе. Иной путь для России XVIII в. был возможен, но ко времени воцарения Екатерины шанс, по- видимому, был уже упущен. Вряд ли можно всерьез рассматривать возможность реализации альтернативного пути и в случае свержения Екатерины с воцарением вместо нее юного Павла или Ивана Антоновича. Какие-то частности, конкретные явления могли быть иными, поскольку иными были бы люди, стоявшие у государственного руля, но принципиальные различия трудно представить, ибо направление развития определилось в петровское время. И все же вторая половина XVIII в. не случайно названа екатерининской эпохой. Волею судеб на российском престоле оказался в это время человек яркий, незаурядный, оставивший заметный след в отечественной истории.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Собственно говоря, не писали советские историки, ибо на Западе лишь за последние десять лет вышло несколько монографий.

2. Записки императрицы Екатерины Второй. СПб. 1907, с. 7. Это сочинение является весьма полезным, еще не оцененным по достоинству источником. Приводимые нами выдержки из него, а также из писем Екатерины даны в переводах с французского и немецкого. Следует, однако, заметить, что распространенное мнение, будто Екатерина не умела выражать свои мысли по-русски, - вымысел романистов. Сохранившиеся многочисленные черновые ее бумаги опровергают эту легенду: Екатерина писала по-русски вполне свободно и достаточно грамотно.

3. Цит. по: Бильбасов В. А. История Екатерины Второй. Т. 1. СПб. 1890, с. 12.

4. "Я была убеждена до 14 или 15 лет, будто я совсем дурнушка" (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 12).

5. Там же, с. 44 - 45.

6. Там же, с. 58 - 59.

7. Там же, с. 74 - 75. Между тем сама Екатерина к 18 годам весьма похорошела.

8. Там же, с. 90 - 91.

9. См. об этом: Анисимов Е. б. "Феномен Пикуля" глазами историка. - Знамя, 1987, N 11, с. 219.

10. "Часто я очень скучала от его посещений, продолжавшихся по нескольку часов, и утомлялась, ибо он никогда не садился и нужно было ходить с ним взад и вперед по комнате; было тяжелым трудом следовать за ним и, кроме того, поддерживать разговор о подробностях по военной части, очень мелочных, о которых он говорил с удовольствием... Никогда умы не были менее сходны, чем наши; не было ничего общего между нашими вкусами" (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 104).

11. Там же, с. 400 - 401.

12. Там же, с. 178 - 179.

13. Там же, с. 72.

14. Любимцы Екатерины Второй. - Русский архив, 1911, N 7, с. 319 - 320.

15. Редкий П. Граф Джон Бекенгхэмшир при дворе Екатерины ІІ. - Русская старина, 1902, N 2, с. 442.

16. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 362 - 363. Спусти много лет, когда родился ее внук Александр, Екатерина взяла его воспитание в свои руки, и оно было иным. В письме шведскому королю Густаву III императрица сообщала: "Тотчас же после его рождения я взяла ребёнка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, В которой я его положила на подушку, покрывая его слегка... Особенно заботились о чистом и свежем воздухе... лежит он на кожаном матрасе, на котором стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень легкое английское покрывало... Особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14 до 15 градусов" (Русский архив, 1871, N 1, стб. 1521 - 1522).

17. См. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 92.

18. Там же, с. 548.

19. Там же, с. 505.

20. Бильбасов В. А. Ук. соч. Т. 1, с. 437.

21. Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII века. М. 1986. с. 25 - 29.

22. Петр носил на пальце кольцо с портретом Фридриха II и ходил в прусском мундире со знаками прусского ордена Черного Орла.

23. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. Л. 1978, с. 91.

24. См. Русский архив, 1866, вып. 1, стб. 657 - 658.

25. Сборник Русского исторического общества (РИО). Т. 1. СПб. 1867, с. 258.

26. Центральный государственный архив древних актов, ф. 248, оп. 113, д. 281, л. 40.

27. Рассадин С. Б. Сатиры смелый властелин. М. 1985, с. 109. Автору этой книги принадлежит самая удачная за последнее время попытка разобраться в характере Екатерины II.

28. Один из мемуаристов заметил: "Слабости ее были сопряжены с ее полом и, хотя некоторые из ее любимцев и во зло употребляли ее милость, но государству ощутимого вреда не наносили" (Записки князя Ф. Н. Голицына. - Русский архив, 1874 оп. 1, стб. 1278 - 1279).

29. Там же, 1882, N 1, с. 164.

30. Рассадин С. Б. Ук. соч., с. 73.

31. Сборник РИО. Т. 1, с. 280.

32. Екатерина щедро наградила участников переворота: указом от 9 августа 40 человек получили 18 тыс. душ крестьян и 526. тыс. рублей (Бильбасов В. А. "Ук. соч. Т. 2. Лондон. 1895, с. 83). По понятиям XVIII в., ничего необычного в этих действиях императрицы не было.

33. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 577.

34. Эйдельман Н. Я. Грань веков. М. 1986, с. 61.

35. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 647.

36. Инструкция генерал-прокурору А. А. Вяземскому. В кн.: Чтения в обществе истории и древностей российских (ЧОИДР). Т. 1. 1858, с. 101, Инструкция была секретной, и нужды лицемерить в ней у Екатерины не было.

37. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 47.

38. Там же, с. 575.

39. Зутис Я. Остзейский вопрос в России в XVIII в. Рига. 1946, с. 290.

40. Цит. по: Бильбасов В. А. Ук. соч. Т. 2, с. 418.

41. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 647.

42. Там же, с. 610 - 611.

43. Сборник РИО. Т. 1, с. 268, 275 - 276, 283.

44. Там же, с. 283.

45. Анализ Наказа содержится во множеств работ и дореволюционных, и советских историков. Мне ближе всего позиция Н. М. Дружинина (Дружинин Н. М. Просвещенный абсолютизм в России. В кн.: Абсолютизм в России. М. 1964).

46. Цит. по: Бильбасов В. А. Исторические монографии. Т. 3. СПб., 1901, с. 244.

47. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 175.

48. Русский архив, 1880, кн. 3, с. 19.

49. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 546.

50. В стране, конечно, происходило много важных событий, но их описание не вносит ничего принципиально нового в характеристику личности Екатерины.

51. Заводчикам было запрещено покупать крестьян к заводам, а затем постепенно основные частные предприятия перешли во владение государства. Так в металлургической промышленности фактически возникла государственная монополия, что вскоре пагубным образом сказалось на развитии этой отрасли хозяйства.

52. См., напр., письмо Л. Г. Орлову от 12 ноября 1774 г. - Сборник РИО. Т. 1, с. 104.

53. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 5. М. 1937, с. 92.

54. В бумагах Екатерины сохранился план, по которому крестьян предписывалось отпускать на волю при продаже имений. По се мысли, через 100 лет таким образом должен был наступить конец крепостному праву (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 626 - 627).

55. См. об этом интересную, хотя и спорную статью: Лотман Ю. М., Успенский В. А. Отзвуки концепции "Москва - третий Рим" в идеологии Петра Первого. В кн.: Художественный язык средневековья. М. 1982.

56. См. рескрипт от 19 июля 1770 г. - Сборник РИО. Т. 1, с. 41.

57. Весьма показательно, например, что в своих исторических трудах Екатерина доказывала славянское происхождение многих европейских и американских географических названий и обычаев, а увлекшись идеей существования праязыка, занялась составлением сравнительного словаря всех языков на основе русского.

58. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 639 - 640.

59. Там же, с. 376 - 377.

60. Справедливости ради следует отметить, что инициатором разделов Речи Посполитой была не Россия, а Пруссия. Впрочем, подлинная история разделов и течение долгого времени оставалась для советских историков запретной зоной. Ликвидация этого "белого пятна" будет способствовать укреплению советско-польской дружбы.

61. Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти тт. Т. 8. М. 1961, с. 64.

62. Бердяев Н. А. Русская идея. Париж. 1971, с. 32.

63. Там же, с. 21.

64. Так же, видимо, воспринял книгу Радищева и Павел, вернувший его из ссылки. Вряд ли он сделал бы это, если бы видел в ней выпад не лично против матери, но против самодержавия вообще.

65. Записки князя Ф. Н. Голицына, стб. 1306.

66. Дружба народов, 1988, N 8, с. 252.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I
      Автор: Saygo
      Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I // Вопросы истории. - 2006. - № 2. - С. 15-30.
      Российская государственность неоднократно переживала периоды активного реформирования. Революционные и консервативные, воплощенные и незавершенные переустройства роднит одно: в значительной степени все они совершались или благодаря, или наперекор влиянию извне, а значит, внешний фактор как таковой важен для понимания процесса государственного строительства в России.
      "Россия была слишком близко расположена к Европе, она была слишком сродни нам по крови и по религии, чтобы не подхватить в один прекрасный момент заразу нашей цивилизации", - писал классик французского славяноведения XIX столетия А. Леруа-Болье1. Для самой России обращение к западному опыту модернизации было способом "вновь вернуть себе качество европейской державы, утраченное в эпоху монгольского нашествия", - полагает современная французская исследовательница Э. Д'Анкосс2.
      В XVII в. вхождение русского государства в европейское русло цивилизационного развития было медленным и фрагментарным. Инновации распространялись преимущественно на военную, торговую, ремесленную области, не проникая в сферу государственного управления. Поэтому институциональные перемены в этой области, происходившие в первой четверти XVIII в., можно оценивать не только как петровский "прорыв в современность", но и как первый прецедент проевропейски ориентированной государственной политики.
      В процессе преобразования высшего, центрального и местного аппарата управления Петр I внимательно изучал его зарубежные аналоги. Начало этому было положено еще во время Великого посольства в Европу в 1697- 1698 гг., где молодой царь познакомился с коллегиальной системой управления. Применительно к России эта тема впервые возникла в "предложениях о правильной организации" русского правительства, поданными Френсисом Ли Петру I по просьбе последнего во время его пребывания в Англии в 1698 году. Однако системному внедрению нового порядка в российскую административную практику предшествовали многолетние предварительные перемены, начавшиеся вскоре после возвращения царя на родину.
      В деле государственного реформирования молодой царь в большей степени шел за требованиями жизни, нежели безрассудно ломал традиционную систему. Петр поддержал курс на перемены в Боярской думе, начавшиеся еще в последние годы царствования Алексея Михайловича. Уже тогда Боярская Дума в полном составе собиралась преимущественно по торжественным случаям, а роль постоянно действующего учреждения постепенно переходила к Ближней Думе, реально решавшей дела управления и законодательства. В отличие от полного боярского синклита Ближняя Дума состояла из лиц, которых Алексей Михайлович призывал для совета, не считаясь с их породой. В ранние годы царствования Петра I эта тенденция получила свое дальнейшее развитие. Численность Думы сокращается (на ее заседаниях в 1700 - 1701 гг. присутствовало уже не более 40 членов, хотя десятилетием раньше в ней заседало 182 человека)3, меняется ее социальный состав: аристократическое учреждение стало пополняться представителями неродовитого дворянства и приказных дельцов. Происходит типичный для ранней модернизации процесс появления и укрепления на политической сцене новой элиты. С конца 1690-х годов пожалование в прежние чины практически прекратилось. Последний окольничий и стольник упоминаются в документах 1740 г., последний русский боярин умер в 1750 году. Таким образом, не реставрируемые более средневековые механизмы достижения верхушки социальной иерархии ломаются, погребая под своими руинами старое поколение московского боярства.
      Административная реформа началась с создания в 1699 г. особого ведомства городов во главе с московской ратушей. Указ 30 января 1699 г. изымал купцов и посадское население городов в финансовом, полицейском и судебном отношениях из ведения воевод и приказов и передавал их в новый коллегиальный орган, расположенный в Москве - Бурмистерскую палату. (С 1700 г. - ратуша). В городах создавались подчиненные ратуше выборные бурмистерские (земские) избы. Земские старосты, таможенные и кабацкие головы были переименованы на голландский манер в земских бурмистров и таможенных и кабацких бурмистров4. Указ вводил в городах самоуправление - купечество, ремесленники и мелкие торговцы каждого города получили право выбирать бурмистров из своей среды. При этом поначалу городское население, согласившееся на создание новых учреждений, должно было платить налоги в двойном размере5. Большинство горожан не спешило искать преимуществ такого "дорогого" самоуправления. Петр быстро скорректировал допущенную им ошибку и в октябре 1699 г. двойной оклад был отменен, а выборы бурмистра стали обязательными. Эта реформа, имевшая (как и большинство петровских реформ) в своей основе финансовую подоплеку, должна была обеспечить более исправное поступление прямых налогов и косвенных сборов с городского населения. Само учреждение ратуши было подкопом под основы существования традиционной системы финансовых Приказов. В совокупности в Бурмистерскую палату отошли финансовые функции 13 Приказов6. Ратуша выполняла функции "центральной кассы" государства вплоть до губернской реформы 1708 - 1710 годов.
      Городская реформа представляла собой попытку создания эффективной связи между центром и городами путем учреждения коллегиального административного органа - ратуши. Ратуша должна была не только реально контролировать деньги, стекавшиеся в столицу со всей страны, но и концентрировать финансы, ранее рассеянные по разным Приказам. Впервые в русской истории административные отношения проектируется в соответствии с европейской управленческой практикой.

      Петр Великий. В. Серов, 1907
      Рассматривая модернизационные процессы - длительные, неравномерные, порой теряющиеся в толще исторической жизни - можно явственно различить детали, свидетельствующие не только о следовании страны в общем фарватере европейской модернизации, но и прямо копирующей ее отдельные фрагменты. В Россию с особым рвением везли идеи, обещавшие денежную прибыль. Хрестоматийна история Курбатова, дворецкого боярина Шереметева, который, путешествуя со своим барином за границей, живо заинтересовался идеей гербового сбора, распространившегося в Европе по примеру Голландии (в Пруссии с 1682 г., в Чехии с 1686 г., в Англии с 1694 года). По возвращении домой Курбатов отправил Петру I в 1699 г. "подметное письмо", в котором предлагал ввести "орленую" бумагу. Уже с начала 1700 г. все частные акты в России предписывалось писать на гербовой бумаге, как это было принято в странах Западной Европы. От оформления документов на гербовой бумаге ожидалась немалая государственная прибыль. Реально за девять лет средний доход от гербового сбора составил 13737 рублей7. Благодаря введению гербовой бумаги государство сосредоточивало в своих руках и нотариальные дела. На европейский манер в 1702 г. специальными указами реформировалась вся система делопроизводства. В отличие от традиции XVI-XVII веков теперь требовалось "писать на листовой бумаге, а по прежнему обыкновению на столпцах не писать для того, чтоб в приказах всякие дела были в переплете в книгах, а не в столпах"8.
      Губернская реформа 1708 - 1710 гг. перечеркнула все результаты городской реформы. Система городского управления была разрушена. Земские избы подчинены губернатору, а московская ратуша осталась высшей инстанцией городского управления только для московской губернии. Новая реформа местного управления также была попыткой Петра I преобразовать государственный аппарат России на современных бюрократических началах и по "иноземным" (шведско-немецким) образцам. Губернии разделялись на провинции, а провинции на дистрикты. Под начальство губернатора9 были поставлены: обер-комиссар (ответственный за денежные сборы), обер-провиант (хлебное обеспечение), обер-комендант (главнокомандующий войсками округа) и ландрихтер (представитель высшей судебной инстанции в губернии). Коменданты городов, державшие в своих руках все ветви власти, подчинялись по каждой отдельной отрасли соответствующему губернскому начальнику.
      Подоплекой новой реформы стало расширение государственной территории и частые разъезды царя. Развитие новых тенденций в государственной жизни требовало децентрализации управления, рациональной организации административного устройства, укрупнения объектов управления. Реформа разрушила начавшее действовать ведомство ратуши, но также нанесла удар по приказной системе. Приказы или закрылись, или трансформировались в губернские присутственные места московской губернии10. В результате проведения губернской реформы архаичный принцип назначения на должность как "государево пожалование" был уничтожен, все должностные лица местного управления стали превращаться в чиновников абсолютной монархии, то есть "государева" служба в соответствии с требованиями модернизации начала трансформироваться в государственную. Вехами этого движения по пути модернизации стало введение присяги на верность государственной службе, появление принципа выслуги и заслуг в качестве основы замещения вакантных должностей, замена денежного и поместного окладного жалованья жалованьем за должность.
      Одним из следствий губернской реформы было учреждение Сената в 1711 году. Его создание "для отлучек" Петра, мотивировалось шведским прецедентом: Карл XII, занятый в баталиях не один год, поручил управление "Сенату в Стокгольме". П. Н. Милюков, правда, подчеркивал, что сходство это ограничивалось преимущественно внешними чертами, а учрежденный в России Сенат "в сущности мало походил на стокгольмский riksradet". Истинной же причиной возникновения Сената представляется "вакуум" центральной власти. Если прежде, при традиционной деятельности Приказов, боярская консилия являлась высшей инстанцией центрального правления, то губернская реформа, уничтожив московское "единособранное правление" и передавшая власть восьми областным начальникам, ничего не сделала для согласования новой областной и старой центральной администрации11. В 1711 г., одновременно с Сенатом, был учрежден заимствованный у шведской администрации в прибалтийских провинциях институт фискалов12.
      Продолжая процесс реформирования, правительство указом 1713 г. учредило при каждом губернаторе консилиум из 8 - 12 ландратов (советников), выбираемых из среды местного дворянства и назначаемых по представлению губернатора Сенатом. (Должность ландрата была заимствована из Остзейского края). В основе этого решения лежало стремление осуществлять контроль за деятельностью губернаторов. В соответствии с идеями популярного тогда в Европе камерализма предполагалось, что все дела будут решаться губернатором вместе с ландратами коллегиально. В этом "консилиуме" губернатор был не "яко властитель, но яко президент"13. Однако ландратские коллегии при воеводах практически создать не удалось. За недостачей дворян (уже занятых на службе в армии, на флоте, государственной службе) выбирать ландратов по уездам было некому и не из кого. Назначенные Сенатом ландраты превратились в чиновников, исполнявших отдельные поручения губернаторов14. Таким образом, попытка отказа от единоличного управления на местах и следования европейским идеям камерализма в России начала XVIII столетия была мало успешной. Ландрат не стал выборным представителем губернского дворянского общества при губернаторе, а превратился в чиновника особых поручений Сената и губернатора.
      Несмотря на отторжение инноваций, следование европейским административным ориентирам стало нормой государственных преобразований. По областной реформе 1715 г. уездное и провинциальное административное деление губерний было ликвидировано. Отныне губернии 1708 г. разделялись на доли (около 5536 дворов), находившиеся в ландратском управлении. Согласно январскому указу 1715 г. ландраты вместо советников коллегиального присутствия становились единоличными начальниками над своими долями. "Доля" при этом соответствовала шведскому harad'у, а ландрат - шведскому harads15. В окраинных областях управление получало военный характер и сосредоточивалось в руках комендантов и обер-комендантов. Ландраты заменяли комендантов и обер-комендантов в тех городах, где не было гарнизонов. По штатам 1715 г. при губернаторе состояли вице-губернатор (помощник или управляющий частью губернии), ландрихтер (отвечавший за судебные дела), обер-провиантмейстер и провиантмейстеры (сборщики хлебных доходов) и разные комиссары16.
      Под влиянием сведений о деятельности шведских ландфогтов, в 1715 г. ландратам было поручено проведение переписи ("ландратская" перепись 1715 - 1717 годов). Ее неутешительные итоги, показавшие непрекращающуюся убыль населения (а значит, и "налогооблагаемой базы"), привели к идее возмещения убытков за счет внедрения новой - подушной - системы налогообложения. П. Н. Милюков в своем труде, посвященном государственному хозяйству петровской Руси, анализирует проект неизвестного автора, предлагавшего взимать налоги "поголовно", по аналогии с французской практикой поголовного налогообложения la capitation, восстановленной эдиктом 1701 года. Автор также предполагает, что пребывание царя во Франции в 1717 г. могло быть внешним поводом к предоставлению ему "известия о доходах королевства французского" и основанного на нем "нового проекта" податной реформы в России17. В итоге, в 1718 г. подворное обложение в России было сменено подушным. Историки неоднозначно оценивают прогрессивность принципа подушного налогообложения. С. Веселовский рассматривал подушную подать, введенную Петром, как регресс по отношению к развитой налоговой системе Руси, созданной в период монгольского завоевания18.
      В ходе ряда реформ 1699 - 1715 гг. Петр распространяет шведскую модель управления на все российские территории (увеличившиеся в ходе Северной войны за счет бывших шведских земель). Пересадка институтов, выстроенных по стандартам европейского камерализма, осуществляется с трудом, русская традиция отторгает новые эталоны властных взаимоотношений. В то же время, правительство твердо придерживается выбранного курса, а европейский источник свежих идей для России дарует новые подсказки решения насущных проблем.
      В последующие годы диффузия европейских инноваций в сферу государственного управления приобретает системный характер. Классики русской исторической науки показали, что к масштабному заимствованию государственных учреждений Петра привело осознание кризиса административного механизма, созданного в течение первых пятнадцати лет XVIII столетия. "Разочарованный в предпринятых самостоятельных попытках, соблазняемый представленными проектами и во время заграничных путешествий несколько присмотревшийся к западным административным порядкам, Петр постепенно пришел к решению перенести в Россию западные административные учреждения, и центральные, и областные"19.
      Объектом особого интереса царя являлось административное устройство Швеции. Причину этого шведский исследователь К. Петерсон видел в том, что Петру требовалась в качестве модели "страна не столько со схожей социально-экономической структурой, сколько с наиболее упорядоченной и унифицированной административной системой". Ни английская, ни голландская, ни прусская, ни французская системы административного управления этим требованиям не отвечали20. Кроме того, Петр I полагал, что Швеция ближе всего к России и по своим природным условиям, и по уровню развития. Экономическая система Швеции и России были отчасти похожи, а шведская строго централизованная административная структура являлась отражением абсолютистской формы правления и импонировала русскому царю, заинтересованному в создании в своем государстве системы, направленной на его возвышение, подобно могущественной Швеции, поразившей в XVII в. мир своим подъемом. Шведское устройство казалось тогда образцом во всей Европе. Кроме того, администрация Швеции была знакома России, встретившейся с ней в завоеванных в ходе войны шведских провинциях.
      Неоценимую помощь в переносе шведского опыта на российскую почву сыграл Г. Фик, хорошо знакомый с административной системой Швеции и привезший в Санкт-Петербург сотни шведских статутов, инструкций и прочих принципиальных документов. Вывезти в 1716 г. эти уникальные информационные материалы из Стокгольма (включая и шведский бюджет на 1715 г.) в условиях Северной войны было делом весьма рискованным. Часть из них была отдана на хранение шкиперам, а часть - зашита в юбки жены Г. Фика21.
      Процесс изучения западной административной системы и ее адаптации к отечественным условиям был длительным и осторожным. Внедрена коллегиальная система в России была лишь через 20 лет после знакомства с нею. Начало работы коллегий растянулось на несколько лет. Взаимосвязанность учреждений вновь выстраиваемой системы приводила к блокированию деятельности сопряженных органов при пробуксовке работы одного из них. Не получая ведомостей с мест, камер- и штатс-коллегии не могли составить свои отчеты, останавливая, тем самым, контрольную деятельность ревизионколлегии и Сената. Вопреки распространенному мнению, Милюков полагал, что коллегии были внедрены не для того, чтобы сменить устаревшую приказную систему управления. "Какие-нибудь центральные государственные учреждения необходимо было ввести, чтобы заполнить пустое место; выбора не могло быть между старыми и новыми, так как старых к этому времени уже не существовало"22.
      Главными образцами реорганизации центральных административных учреждений в ходе коллежской реформы, начатой в России в 1717 г., оказались государственные институты Швеции эпохи расцвета шведского абсолютизма, времени Карла XI. Апрельский указ 1718 г. официально определял способ устройства коллегий в России: "всем коллегиям надлежит ныне на основании шведского устава сочинить во всех делах и порядках по пунктам; а которые пункты в шведском регламенте неудобны, или с ситуацией сего государства не сходны, и оные ставить по своему рассуждению"23. В ходе реформы копировались не только количество, внешняя структура учреждений (названия коллегий, титулов и рангов чиновников, порядок бюрократического делопроизводства, отчетности, жалованья, присяги на верность императору), но и сам принцип их устройства. Во-первых, создавались центральные учреждения действительно нового, современного типа, специализировавшиеся на какой-либо одной сфере государственного хозяйства (финансах, военном управлении, юстиции и т. д.). Эти сферы не подчинялись друг другу и распространяли свои действия на территории всей страны без всякого изъятия. Во-вторых, внутреннее устройство учреждений эпохи современности, в отличие от средневековых, организовывалось на началах коллегиальности, четкой регламентации обязанностей чиновников, глубокой специализации канцелярского труда, существования устойчивых штатов служащих, получавших денежное жалование в строго фиксированном размере24. Фактически эти принципы, заложенные в фундамент государственного здания, возводимого Петром I в первой четверти XVIII в., до сих пор являются основой современной административной практики.
      Указ 11 декабря 1717 г. определял штаты коллегий в соответствии с которыми назначались президенты, вице-президенты, советники и асессоры. Канцелярия коллегии возглавлялась секретарем, в ведении которого находился весь ее штат: нотариус, или протоколист, составлявший протоколы заседаний; регистратор, ведший списки входящих и исходящих бумаг; актуариус, хранивший все бумаги; переводчик; канцеляристы; копиисты; курьеры. Особый служитель - вахмистр - вводил в "камору аудиенции" просителей. В коллегиях была правилом очередность выступлений, начиная с младших чинов. И принципы работы, и ее детали часто были прямой копией зарубежного аналога.
      Предусматривалось, что из порядка двух десятков членов коллегий три или четыре должны быть иностранцами (советник, секретарь, писарь). Не редкостью было и соотношение 50 на 50. К русскому президенту, как правило, назначали вице-президентом иностранца. (Например, в Военной коллегии при президенте князе Меншикове вице-президентом был генерал Вейде, в Камер-коллегии президент князь Д. М. Голицын, вице-президент - ревельский ландрат барон Нирот. А во главе Горномануфактурной коллегии стояло два иностранца: артиллерист Брюс и барон Люберас).
      Введение новых административных институтов требовало не только знающих новое дело руководителей, но и подготовленных исполнителей. Между тем, в России, как отмечал еще Ключевский, старых приказных кадров было недостаточно, а имеющиеся мало соответствовали деятельности в новых условиях. Для разрешения кадрового кризиса из-за границы для работы в коллегиях приглашались опытные чиновники, специалисты в различных областях. Полторы сотни "охотников для службы в русских колегиях" были наняты бароном фон Люберасом в Германии, Чехии и Силезии25. Трудности привлечения большого количества иностранных специалистов непосредственно из-за рубежа привели к другому решению: определению на службу пленных шведов. Однако в результате этих усилий на русскую службу, как выявил Петерсон, было законтрактовано только 14 человек, преимущественно из Германии и из прибалтийских провинций; только три человека были непосредственно из Швеции. В результате, например, в Камер-коллегии штат состоял из 61 русского и 26 иностранцев, при этом жалованье иностранных членов коллегии было выше (на 16 - 30%), чем русских. К. Петерсон отмечает, что жалованье, положенное иностранцам в России, даже превышало жалованье их коллег в самой Швеции. В среднем доля иностранных чиновников в штате коллегий составляла около 10%26. Они должны были заложить основу коллегиальной системы управления и научить русских коллег рутинной практике работы. Подобная тактика привлечения иностранцев для становления нового дела уже использовалась Петром ранее (1699 - 1700 гг.) при комплектовании регулярной армии иностранными офицерами. Таким образом, трансляция опыта и знаний через иностранцев, принимаемых на службу во впервые создававшиеся учреждения, была существенным фактором диффузии европейского административного опыта в России.
      Напротив, русские кадры (как высокопоставленные, так и рядовые) посылались для обучения административным навыкам за рубеж. Известно, что на протяжении ряда лет царь отправлял многих своих сподвижников (М. Ф. Апраксина, П. А. Толстого, П. П. Шафирова, А. В. Макарова, Ф. С. Салтыкова) в западноевропейские страны знакомиться с работой административных органов. В 1714 г. Петр приказал выбрать из знатных купеческих домов Москвы 15 молодых людей не старше 20 лет для посылки для обучения за рубеж. В 1716 г. 33 молодых подьячих были отправлены в Кенигсберг для изучения немецкого языка с целью последующего использования их в работе коллегий27. Петром I для перевода иностранных узаконений и многочисленных документов, собранных русским правительством, было назначено шесть дьяков. Им было приказано составлять сравнительные таблицы, которые позволили изучить в деталях государственное устройство стран Западной Европы, в том числе и Швеции, органы ее центрального управления, текущую административную и правовую практику28.
      Решению кадровой проблемы собственными силами способствовал (пусть и в перспективе) петровский указ 23 марта 1714 г. о единонаследии. В. О. Ключевский высказывался против его истолкования как-будто он был навеян европейским законодательством о майорате, но он же указывал, что Петр наводил справки о правилах наследования в Англии, Франции, Венеции29. Известно, что Я. Брюс доставил Петру "краткое описание законов (или правил) шкоцких, агленских и францужских о наследниках (или первых сынах)"30. Указ устанавливал не майорат, а единонаследие, лишая всех дворянских сыновей, кроме одного из них (не обязательно старшего), права на долю отцовского наследства, обрекая остальных на поиски службы как источника пропитания ("принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами")31.
      Попытки Петра, опять же используя шведский опыт, создать подготовительную систему, которая бы обеспечивала подрастающими кадрами (юнкерами) коллегии не привела к желаемым результатам, поскольку в России еще не была создана элементарная светская образовательная система, способная поставлять минимально обученные кадры, а русское дворянство считало канцелярскую работу ниже своего достоинства. Задача комплектования государственных учреждений подходящими кадрами стояла на протяжении всего XVIII столетия.
      Иностранцы, служившие в коллегиях, плохо знали русский язык, и большинство из них не имело представления о той шведской системе, которую они должны были внедрить в России. Большие расходы на содержание коллегий, особенно на выплаты иностранцам, привели к сокращению их количества (по некоторым данным до 20 человек в 1722 г.), когда выяснилось, что ожидаемые результаты учреждения коллегиальной системы по шведскому образцу не оправдались.
      Права, полномочия и распределение обязанностей между коллегиями в России приобретали и некоторые самостоятельные черты. Российские особенности потребовали корректировки состава и функций коллегий: существование в России развитой системы вотчинного землевладения вызвало учреждение Вотчинной коллегии32. Также была создана Юстиц-коллегия, которой не существовало в Швеции. В России был образован Главный магистрат - центральный орган управления делами городов, в котором у шведских городов с развитым самоуправлением не было необходимости. В 1721 г. была открыта еще одна коллегия "домашнего происхождения" - Святейший Синод.
      Вопрос о способности русских реформаторов предлагать собственные решения назревших проблем или о степени "творческой переработки" зарубежных образцов издавна является дискуссионным в исторической литературе. Милюков полагал, что административная и податная реформа последних лет царствования Петра I была заимствованием в своих исходных точках, но не в своем осуществлении. Приспособление к условиям русской финансовой и административной практики так далеко увело ее от исходных пунктов, что она, в конце концов, сохранила мало общего со своими образцами. Заимствования в большей степени отразились на формальной, технической стороне дела: была учреждена шведская коллегиальная структура, но она претерпела значительные изменения, приспосабливаясь к русскому Сенату; российское государство было разбито на новые областные единицы - провинции, но в жизни от властей "герада" остался земский комиссар с совершенно изменившейся компетенцией, а шведский приход оказался вовсе неприменим к отечественным условиям. Подход к введению новой податной системы также был инициирован зарубежным опытом, но "разработка реформы была совершенно самостоятельна, сознательно скрывалась от иностранцев и произведена была в теснейшей связи с практикой старого русского бюджета"33. М. Богословский также категорично утверждал: "менее всего можно упрекнуть Петра в намерении рабски копировать заграничные учреждения"34.
      Петру принадлежала мысль о создании не просто регламентов каждого учреждения, а целостной иерархии регламентов. По указанию Петра I и при его непосредственном участии был создан не имевший аналогов в Европе документ - "Генеральный регламент" (учрежденный 28 февраля 1720 г.), содержавший самые общие принципы и установки деятельности всех учреждений и чиновников. В Швеции, давшей России образец коллежской реформы, подобный документ появился лишь через 50 лет35.
      Одновременно с формированием коллежской системы и в тесной связи с ней осуществлялась реформа местного управления - вторая губернская реформа (1718 - 1719 годов). За основу местной реформы также был взят шведский образец - трехступенчатая система управления, восходившая в истоках к древнегерманской эпохе. Предполагалось перенести на русскую почву трехступенчатое государственное устройство Швеции в форме, в какой оно сложилось к концу XVII в. при Карле XI.
      По второй областной реформе решено было заимствовать все областные финансовые инстанции Швеции, за исключением базовой - кирхшпиля. Основанная на выборном самоуправлении крестьян нижняя ступень шведской системы областного управления была решительно отвергнута. "Петр был убежден, что все управление в России должно осуществляться, во-первых, из центра, и, во-вторых, без какого-либо участия церкви"36.
      В России новое административно-территориальное деление основывалось на дистриктах, включавших до 2 000 тяглых дворов (то есть, дистрикт в России оказался значительно большим по размеру, нежели герад в Швеции). По замыслу Петра I, дистриктом должен был управлять земский комиссар, назначаемый Камер-коллегией и подчиненный непосредственно провинциальному воеводе. Таким образом, дистрикт должен был сменить уезд, но стал не средней инстанцией, стоящей над "приходом" - "кирхшпилем" как в Швеции, а совершенно новой областной инстанцией.
      Над дистриктами возвышались провинции. В России, однако, было сохранено и прежнее деление на губернии. Значение губернии (теперь их стало одиннадцать) изменялось: она становилась только военным и судебным округом. Таким образом, провинция, учрежденная в соответствии со шведской моделью, не стала высшей областной административно-территориальной единицей и не заменила губернии. Старые губернии продолжали сохранять значение высших областных центров России. Провинциальные воеводы по-прежнему подчинялись местному губернатору. Такая ситуация неизбежно порождала проблемы. "Столкновение новой губернии со старой должно было вызвать путаницу в иерархии областных единиц, как столкновение коллегий с Сенатом вызвало путаницу в иерархии центральных учреждений", - констатировал Милюков37.
      Учитывая географию России, нужно упомянуть о региональных особенностях реализации реформы. В Сибирской губернии в качестве основной единицы административного деления сохранился уезд, что явилось серьезным отступлением от законодательно планировавшейся структуры управления. Дистрикты были созданы только в ведомстве уральских горных заводов и на пограничных с Китаем территориях Восточной Сибири. Несмотря на то, что основная часть территории Сибирской губернии не была разделена на дистрикты, а во главе уездов оставлены воеводы и управители, должность земских комиссаров все же была введена38.
      Как отмечал Ключевский, "Швеция и Россия были столь несоизмеримые по территориям величины, что областное деление одной не могло быть точно воспроизведено в другой", и шведская административная униформа была кое-как натянута на русские пространства39. Несоразмерность шведской модели и поля ее применения в России с неизбежностью привела к корректировке планов. Недостаток финансов и кадров объясняет укрупнение более, чем вдвое размеров дистриктов и провинций в России по сравнению со шведскими герадами и ландсгевдингствами. "Будучи выкроены по шведским меркам, они были бы гораздо более многочисленны и обошлись бы несравненно дороже учреждений прежнего областного управления", - писал по этому поводу Богословский40.
      Что касается административного аппарата, то необходимо напомнить, что в Швеции существовало три вида высших областных начальников: генерал-губернаторы (назначались на наиболее ответственные места - в пограничные провинции из высокопоставленных государственных деятелей), губернаторы (более низкие чины) и ландсгевдинги (наименее значительные чиновники). При разработке провинциальной реформы в России предполагалось, что общее руководство управлением провинции (их насчитывалось до 50) будет осуществлять генерал-губернатор (в наиболее "знатных" пограничных провинциях); губернатор, вице-губернатор, обер-комендант и комендант (в других пограничных провинциях); и воевода во внутренних провинциях (аналог шведского landshovding).
      При воеводе состояла земская канцелярия. (Остзейская административная терминология (Landcomissar, Landrentmeister и т.п.) переводилась дословно - словом "земский"). Под его надзором должны были действовать специализированные органы управления: земский дьяк (в Швеции - провинциальный секретарь) с писцом; земский камерир (соответственно заведующий сборами податей в провинции и казенными имуществами); рентмейстер - казначей, принимающий и выдающий провинциальную казну по ордерам и квитанциям строго определенной формы; земский фискал; ландмессер - земский межевщик; провиантмейстер - заведующий натуральными сборами провинции.
      В 1719 г. был утвержден ряд инструкций новых должностных лиц. Инструкции земского комиссара, комиссара, рентмейстера составляли перевод аналогичных шведских инструкций. В 1719 г. была разработана также инструкция, общая для всех провинций и единая для всех воевод. Петерсон показывает, что исходным документом для "Инструкции воеводам" 1719 г. послужила несколько переработанная для российских условий шведская инструкция ландсгевдингам 1687 года.
      Жалованье для указанных должностных лиц также рассчитывалось на основе шведского прецедента: если в Швеции лансгевдинг получал 1500 шведских денег (dsmt), то русскому воеводе назначался оклад в 600 руб. (считая шведскую денежную единицу равной 40 коп.). В то же время, российские условия потребовали дополнения шведского документа: статья 45 возлагала ответственность на воевод за информацию об обеспечении солдат и о взаимоотношениях солдат с местным населением в случае расквартирования армии в провинции41, что не имело аналога в шведской случае.
      Однако, следовать этим инструкциям не всегда представлялось возможным. Роль земского комиссара в России была иной, нежели в Швеции. Земский комиссар стал посредником между населением и расквартированной армией. Его выбирали от местного дворянства, а его основной функцией стал сбор налога и передача его полковому комиссару. В российской действительности коллегии и провинции не заменили собой Сенат и губернии, как предполагалось шведским образцом, а существовали параллельно. Выходом из этой ситуации стало присоединение к Сенату ревизион-конторы и назначение в коллегии по указу января 1722 г. новых малочиновных президентов, заменивших старых вельможных, которые остались членами Сената42.
      Помимо органов общей администрации на местах также создавались органы специальных ведомств: городского управления, главный магистрат в центре - магистраты в городах; монастырский приказ в центре - комиссары синодальной команды в провинциях; дворцовый приказ - приказчики дворцовых вотчин; лесное ведомство во главе с вальдмейстером - унтервальдмейстеры; фискальные органы под руководством обер-фискала и генерал-фискала и провинциал-фискалов в губернских центрах.
      Анализируя результаты провинциальной реформы, можно отметить их как следующие вехи на пути продвижения России по пути модернизации: власть оказалась приближена к населению, была внедрена бюрократическая система местного управления, усилилась его иерархия. Впервые было введено разделение управленческого труда на местном уровне на административные, фискальные и судебные органы. В результате проведения реформы Россия получила единое и однообразное местное управление, в основе которого лежали административные единицы менее дробные, чем воеводские уезды XVII в., но более многочисленные, нежели губернии 1708 года.
      Однако провести в полном объеме на всей территории империи провинциальную реформу не удалось, а сами вновь созданные государственные органы оказались недолговечными. Определяющей причиной этого стала нехватка средств. Милюков показал, что полное введение шведских учреждений было для России слишком дорого и не соответствовало степени ее хозяйственного развития43. "При сравнении стоимости шведского областного управления, которое предполагалось заимствовать, с русским, которое было предназначено к отмене, оказывалось, что первое во много раз обходилось дороже второго. О степени превосходства в дороговизне дает хорошее понятие тот расчет, по которому выходило, что содержание одной только лифляндской губернии со всем составом шведских учреждений и с сохранением шведских норм жалованья требовало 200000 руб., т.е. обходилось бы дороже, чем содержание всей русской областной администрации, которое в 1715 г., когда введено было жалованье ландратам, потребовало всего 173383 руб.". По расчетам Богословского "Содержание прежней петербургской губернии стоило казне 41293 руб. С новым провинциальным разделением при жалованье воеводе в 600, камериру в 200, земским комиссарам и судьям в 120 рублей, та же губерния должна была обойтись в 47816 руб.". Среди основных причин неудачи провинциальной реформы Богословский называл: превалирование практического расчета в ущерб последовательному следованию общим принципам, отсутствие широкой социальной поддержки, противоречия законодательства о реформе, недостаток профессиональных кадров для заполнения мест в новых органах власти, нехватку денежных и иных средств для финансирования новых органов местного управления, глубокий хозяйственный кризис 1720-х годов44.
      В рассматриваемый период была проведена и городская реформа. Городское сословное управление было перестроено по тому же иностранному образцу. В 1720 г. был создан Главный Магистрат и в январе 1721 г. опубликован его регламент. Местными органами городского самоуправления стали губернские и городские магистраты, заменившие в 1723 - 24 гг. бурмистерские избы. Компетенция магистратов была более широкой, чем у бурмистерских изб. Они ведали уголовным и гражданским судом, полицейскими, финансовыми и хозяйственными делами. В их подчинении находились также гильдии и цехи. Идея Главного магистрата была заимствована на Западе, но в отличие от зарубежных аналогов, магистрат не был органом сословного управления и самоуправления, а "являлся типично бюрократической организацией". Об этом свидетельствует и история составления регламента: первоначальный проект Фика, основанный на идее самоуправления, подобного западноевропейскому, царь отклонил. В этой связи Е. В. Анисимов отмечает: "в совокупности все положения Регламента Главного магистрата говорят, что целью создания этого учреждения и подчиненных ему городских магистратов было не намерение дать русским городам европейскую систему самоуправления, а желание усилить полицейскими мерами контроль над жителями городов и обеспечить исправное несение повинностей и выплату податей посадским населением"45. Указами 1727 - 1728 гг. Главный магистрат был упразднен, а все российские магистраты, созданные в годы реформ Петра I, были переименованы в ратуши и подчинены губернским и воеводским канцеляриям.
      Таким образом, Петр I, привлекая европейский, прежде всего шведский опыт, в 1717 - 1725 гг. провел радикальную перестройку управления и создал новый, современный государственный аппарат. Он отличался от прежнего значительной целостностью, согласованностью отдельных элементов устройства на всех уровнях и военной дисциплиной. Однако довольно скоро выявились серьезные недостатки, которые резко понизили эффективность работы нового аппарата, а в ряде случаев привели к отмене важнейших элементов нового шведско-русского административного гибрида сразу же после смерти Петра Великого. Причины неэффективности работы новой системы управления были разнообразны и уходили корнями в российскую почву, в вековые традиции управления.
      Петерсон объясняет небольшие, с его точки зрения, успехи российской административной системы, организованной по шведскому образцу, разными традициями исторического развития, прежде всего, наличием в России крепостного крестьянства. Шведская местная администрация не только предполагала сотрудничество класса свободных крестьян, но, более того, ее гладкая работа полностью зависела от камералистской системы, которая была интегральной и необходимой частью административного метода. Статус крепостного русского крестьянства был диаметрально противоположен свободному шведскому крестьянству, и при проведении реформ по шведскому образцу в России был выпущен нижний, приходской уровень управления, в котором принимали активное участие шведские крестьяне, но что не было позволено русским крестьянам. Учреждение шведской административной системы не было согласовано с реальными условиями и нуждами местной администрации. Отсутствие в России естественно выросшей и эффективно функционирующей камералистской системы и социальной структуры, составлявших предпосылки существования шведской системы, а не финансовые трудности названы Петерсоном ключевым фактором, объясняющим минимальный успех внедрения шведской модели управления государством в России. "Вместо того, чтобы создать рациональную и эффективную администрацию, реформа привела еще к большему беспорядку", - резюмировал исследователь46.
      Реформирование органов власти и управления, осуществленное Петром I в первой четверти XVIII в., опиралось на европейские образцы и отвечало требованиям эпохи модернизации. Нововведения, однако, неизменно скатывались с высот европейского опыта на русскую землю и рассыпались осколками, увлекая за собой шлейф ассигнованных на их внедрение расходов. Губернское устройство, создававшееся в соответствии с указом 1708 г., действовало, постоянно видоизменяясь, около одиннадцати лет. Вторая крупная реформа Петра I в этой области, инициированная в 1719 г., была менее продолжительной. Провинциальное устройство управления было отменено в начале 1727 г. просуществовав всего восемь лет.
      В петровские времена реформированию подвергся не только государственный аппарат. Принципиальные перемены в модернизирующейся системе государственной власти связаны и с идеологией самодержавия. При Петре I освященный давней традицией постулат о божественном происхождении царской власти был расширен за счет популярных тогда в Европе идей "общественного договора" и "естественного права". Новый официальный взгляд на легитимность власти был выражен в комментарии к "Уставу о престолонаследии" под заглавием "Правда воли монаршей во определение наследника державы своей". В соответствии с теорией договорного происхождения власти, господствовавшей в то время в Западной Европе, закладывалась идея о том, что власть возникла по договору и для пользы подданных, народ передал власть в руки монарха навсегда и безусловно. Подведение под обоснование власти рационального, а не религиозного фундамента имело принципиальное значение для новой государственности. "Традиция переставала быть священной, а древность государственных институтов - критерием их совершенства, что позволяло верховной власти на законном основании вносить в государственный строй и общественный быт большие изменения, руководствуясь вполне рациональным соображением - стремлением к общему благу", - подчеркивал Б. Н. Миронов. Он также акцентировал внимание на отражении изменений характера русской государственности при Петре I в самом названии России. "Святая Русь стала называться Российской империей - священное государство стало светским". 22 октября 1721 г. царь принял титул императора, став во главе Российской империи. Это явилось своего рода сменой вех. Издавна царский титул символизировал преемственность русских государей с византийскими. Новый, имперский статус указывал на стремление России следовать западноевропейским традициям47. Символическим подтверждением этого намерения стало проведение обряда коронования по европейскому образцу, начиная с 1724 г., не только государя, но и государыни.
      Несмотря на подновление формы самодержавия, суть его оставалась неизменной, но и она "сверялась" с европейскими образцами. К последнему периоду петровских реформ относится первое в отечественном законодательстве определение существа монархической власти. Петр впервые дал ясное и точное определение самодержавной власти в России: "его величество есть самодержавный монарх, который никому на свете о своих делах ответа дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять"48. Историки показали, что такая трактовка также была буквально заимствована из шведского права. Эти слова были фактическим переводом решения шведского риксдага 1693 г.: шведский король есть "самодержавно всем повелевающий суверенный король, который ни перед кем на Земле не ответствен за свои действия, но имеет власть и силу по своему желанию и как христианский король править и царствовать своим государством"49.
      Деятельность Петра полностью укладывается в рамки абсолютистских идей, получивших широкое развитие и воплощение в XVII-XVIII вв. в Европе. Старый порядок разрушается царем-преобразователем, новое государство созидается в соответствии с требованиями рационалистической, "разумной" эпохи. Преобразование России в европейское государство как цель сопрягалась с установлением абсолютной власти (руководимой разумом, а не обычаем) как проводником к достижению этой цели.
      В первой четверти XVIII в., параллельно с реформированием центрального и местного управления, существенные изменения происходили и в укладе царского двора. От прежней организации придворного ведомства, придворных церемониалов и обычаев Московского царства XVI-XVII вв. начался переход к европеизированным формам придворной жизни Российской империи XVIII - начала XX века. Состав, структура и обычаи русского императорского двора складывались более века. При этом усваивались как существовавшие на Западе общие принципы организации двора, так и номенклатуры придворных чинов и званий. В первом случае за образец был принят французский двор, во втором - двор прусских королей и австрийский императорский двор.
      Отказ от старого порядка формирования царского двора шел параллельно с внедрением новых должностей и функций. Кабинет Петра I возглавлял А. В. Макаров, должность которого еще в 1708 г. носила старое название - Государева двора подьячий, а спустя десять лет звучала уже на европейский манер - "придворный секретарь" и чуть позже - "кабинет-секретарь". Прежние стольники и спальники стали именоваться денщиками, пажами. В 1720-е годы для обозначения служащих двора в русском законодательстве был введен термин "штат". Причиной появления в императорской России европейских названий придворных был прием на службу иностранцев, за которыми часто оставались европейские названия должностей, и заключение междинастических браков между русским и немецким дворами50. Русские дипломаты по поручению царя специально наблюдали за системой европейских придворных чинов. Соответствующее устройство русского императорского двора должно было облегчить контакты с европейским миром и приблизить к нему Россию.
      Поворотным моментом в реформе дворцового штата и бюрократической организации в целом стала подготовка и принятие Табели о рангах 1722 года. Она являлась своего рода "системой координат" отечественной бюрократии вплоть до 1917 года. Табель о рангах, знаменовавшая собой полный разрыв со старой чиновной иерархией, появилась как компиляция из нескольких подобных европейских актов. Среди материалов Коллегии иностранных дел, использованных правительством Петра I, были полученные от русских послов аналогичные "табели" о рангах Пруссии (1705, 1713 гг.), Франции (1689 г.), Польши (до 1713 г.), Испании (до 1713 г.), Англии (1692, 1707 гг.), Венецианской республики, Швеции (1696, 1705 гг.), Дании (1693, 1699, 1717 гг.) и Священной Римской империи (1690-х годов)51. Наиболее подходящими были сочтены законодательства Дании (1699, 1717 гг.) и Пруссии (1705 - 1713 гг.).
      "Табель" предусматривала три основных рода службы: воинскую, статскую (гражданскую) и придворную, деля каждую из них на четырнадцать рангов - классов. Столь дробного деления в аналогичных западноевропейских актах не было. "Табель о рангах" обсуждалась в Военной, Адмиралтейской коллегии и в Сенате. Военные и морские чины в Сенате не вызвали замечаний: "Понеже о воинских сухопутных и морских чинах сочиненный порядок в рангах сходен против рангов других государей, особливо же французского, яко древнего и самодержавного короля, того ради об оных ничего к перемене потребного не рассуждаем показать во мнении своем...". Замечания по другим категориям чинов сводились главным образом к уточнению классов (рангов) некоторых из них, применительно к тому, как это было в других странах52. При утверждении военных и статских чинов за основу были взяты ранги чинов датского и прусского дворов. При этом должности были приняты в основном с немецкими наименованиями. По примеру Пруссии в России стали жаловаться звания советников (Rath,) - действительного тайного советника и тайного советника.
      После чинов военных и статских, третьей самостоятельной графой в "Табели" шли новые наименования придворных чинов. Чины придворных в основном были взяты из штата двора Прусского короля и все они звучали по-немецки: обер-маршал, обер-шталмейстер, обер-гофмейстер, обер-камергер, обер-егермейстер. Появление чисто немецких наименований чинов в Табели о рангах 1722 г. выглядит, по мнению исследователей, волевым актом, форсировавшим введение в русский язык иностранной лексики, которая еще не была усвоена даже верхним правящим слоем русского общества. Об этом свидетельствуют многочисленные документы, сопутствовавшие появлению "Табели о рангах" и различным придворным штатам, дававшие русский аналог иностранным словам. Выполненный в 1719 г. перевод дополнения к "Рангу швецкому гражданскому статуту" содержал русские пояснения иностранных названий: "кихен инспектор или поваренной надзиратель при дворе", "гоф-келлермейстер или придворный клюшник от погреба", "гоф кихен шрейбер или придворной поваренной писарь" и т.д.53. Таким образом, отечественные аналоги европейских чинов существовали, переход на онемеченную придворную лексику вызывал определенные затруднения и мотивировался внешним фактором - необходимостью сближения с Европой, формированием в сознании европейского общества образа просвещенной, новой России.
      Ориентируясь на немецкие чины, русские составители не копировали полностью регламенты о рангах Пруссии. Например, среди русских придворных были не все чины, числившиеся при дворе прусского короля, а также находились чины, которых не было в Пруссии. Имелись отличия в распределении рангов по классам. В обычаях российского двора с самого начала присутствовали специфический православный и национальный элементы54.
      В конце XVII в., когда в России воцарился Петр I, политические, экономические и культурные различия между Россией и передовыми странами Европы были очень значительными. Для Западной Европы "Московия" представлялась варварской державой. Еще в 1648 г. в Вестфальском мирном договоре "великий князь Московский" занимал предпоследнее место, перед князем Трансильвании. В 1670 г. один из великих ученых Европы, Г. В. Лейбниц, полагал, что будущее России - это превращение ее в колонию Швеции55.
      Четверть века Петр I отвоевывал России место на европейском пороге. Его задачей было "уравнять" российский народ "державам второго класса"56. Инновации распространялись посредством внедрения личного европейского опыта представителями российской элиты (от царя до молодых дворян); использования знаний и навыков западноевропейских специалистов. Петр I положил начало генетическому сближению династии Романовых с европейскими правящими домами, после чего развитие российского государства вне Европы было уже немыслимо. Таким образом, наиболее действенным каналом трансляции инноваций в рассматриваемый период был личный опыт и междинастические браки.
      Модернизация затронула все составляющие государственной жизни: идеологию власти, высшие, центральные и местные органы управления, повседневную практику администрирования и придворной жизни. Особенностью заимствования иностранного опыта, направленного на создание совершенной административной системы России, эффективного централизованного управления ею при Петре I, была масштабность и буквальность. С европейских образцов копировались характерные для эпохи модернизации рационалистические принципы организации управления: новые правила делопроизводства, система иерархии учреждений, контроль над их деятельностью, поддержка принципа личной выслуги, утверждение установленного денежного жалованья в качестве основного вида вознаграждения за службу, разработка новой правовой основы государственной службы и т.д. Европейское влияние отражалось в названиях новых государственных учреждений и должностей в них, в мелочах бюрократической практики.
      В ходе преобразований российская территория получила единообразную систему управления. Прочным результатом переустройства было четкое разделение дел между коллегиями. К положительным результатам коллежской реформы может быть отнесено восстановление деятельности государственного контроля. После реставрации центральных финансовых учреждений стало возможным составление общего государственного бюджета. Несмотря на все неудачи и срывы, Россия при Петре сделала решительный шаг от азиатского принципа владения господином своими подданными в направлении бюрократического управления государством европейского типа, в котором чиновники действуют в интересах государства и вознаграждаются им за свой труд и профессиональные навыки.
      В результате петровских реформ центральное управление было четко отграничено от областного. Реформа Петра стремилась выработать рациональный общий и постоянный закон - регламент учреждения, в котором четко прописывался состав учреждения, сфера его деятельности, порядок работы, взаимоотношения с другими учреждениями. Если в XVII в. воеводы разных местностей получали индивидуальные предписания, то в ходе провинциальной реформы воеводы и другие областные чины получили унифицированные специальные инструкции, регламентировавшие их действия.
      Вопрос о том, были ли преобразования в сфере государственного управления необходимыми и неизбежными, давно разрешен временем. Петру I удалось за исторически недолгое время, в том числе благодаря использованию европейского опыта государственного строительства, заложить основы настоящей империи, открыть для России новую перспективу - единственно верную для рассматриваемой исторической эпохи. Оценивая роль Петра в преобразованиях России в первой четверти XVIII в., Милюков писал, что не реформационная деятельность Петра вызвала разрушение старых учреждений, а падение старых учреждений заставило правительство обнаружить реформационную деятельность57. Заслуга Петра I перед Отечеством заключается в том, что его деятельность способствовала встраиванию России в контуры современного мира.
      Административные преобразования Петра явились первым в отечественной истории прецедентом решения фундаментальных проблем государства под непосредственным влиянием опыта Европы и в условиях сильного европейского давления. Европа, с которой, начиная с XVI века, связывалась перспектива прогресса, расширяла свою экономическую и военную экспансию. Перестройка отечественного государственного управления в ситуации войны имела своей целью удовлетворение важнейшей - военной потребности государства. Ценой вопроса был государственный суверенитет. Военный фактор одновременно служил и стимулом и тормозом преобразований. Важной причиной неудачи реформ, их отторжения действительностью помимо разницы традиций, нехватки кадров было отсутствие средств. "Центр, высасывая из местности все ее ресурсы до последней копейки и тратя их главным образом на нужды государственной обороны, не оставлял в провинциальной кассе никаких остатков на расходы по подъему благосостояния края"58.
      Давление внешнего фактора повлекло за собой внедрение абсолютно чуждых русской природе нововведений. Еще Ключевский указывал, что заимствовать чужое учреждение всегда несколько легче, чем усвоить идею, положенную в его основание. Огромные средства, затраченные на их интродукцию в государственную систему России, рассеялись по ее просторам, чтобы прорасти со временем "крапивным семенем" бюрократии. Потребовались многие десятилетия, чтобы российское общество утвердилось на модернизационном пути.
      Цена вестернизации, предпринятой Петром I в первой четверти XVIII в., в финансовом (по сравнению с допетровскими временами тяжесть налогов возросла по разным оценкам в три - восемь раз), ментальном (раскол общества) и человеческом измерении (гибель одной пятой населения) была очень велика. "Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы"59. Однако именно этот статус позволил ей развиваться в европейском цивилизационном пространстве, а со временем внести в него свой весомый вклад.
      Примечания
      1. LEROY-BEAULIEU A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris. 1990, p. 193.
      2. D'ENCAUSSE H. Russia and Europe in a Historical Context. Is Russia a European Power? The Position of Russia in a New Europe. Leuven University Press. 1998, p. 14.
      3. ЕРОШКИН Н. П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. М. 1960, с. 88.
      4. МИЛЮКОВ П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб. 1892, с. 118.
      5. Полное собрание законов (ПСЗ), N 1675.
      6. ЕРОШКИН Н. П. Ук. соч., с. 96 - 97.
      7. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 147.
      8. ВОСКРЕСЕНСКИЙ Н. А. Законодательные акты Петра I.Т. 1. М. Л. 1945, N 236, с. 195.
      9. Управители губерний стали официально именоваться "губернаторами" после указа 6 марта 1711 года.
      10. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 354.
      11. Там же, с. 411, 412.
      12. БОГОСЛОВСКИЙ М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 295.
      13. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сочинения. Т. 4. М. 1958, с. 157.
      14. ЕРОШКИН Н. П. Ук. соч., с. 112.
      15. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 512.
      16. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 157.
      17. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 557, 559.
      18. ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Сошное письмо. Т. 2. М. 1916, с. 525.
      19. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 29.
      20. PETERSON C. Peter the Great's Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Stockholm. 1979, p. 415.
      21. Ibid., p. 75.
      22. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 600, 565.
      23. ПСЗ, N 3197.
      24. АНИСИМОВ Е. В. "Шведская модель" с "русской особостью". - Звезда, 1995, N1, с. 141 - 142.
      25. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 169.
      26. PETERSON C. Op. cit, p. 128 - 129, 99 - 100, 413.
      27. АНДРЕЕВ А. Ю. "Учености ради изгнанники": опыт изучения русского студенчества в немецких университетах XVIII - первой половины XIX века. Россия и Германия. М. 2004, с. 79.
      28. ФЕДОСОВА Э. П. Из истории российской государственности. (Шведский опыт). Россия и мировая цивилизация. М. 2000, с. 187.
      29. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 88.
      30. ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ Н. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. Опыт изучения русских проектов и неизданные их тексты. М. 2000, с. 73.
      31. ПСЗ, N 2789.
      32. КАМЕНСКИЙ А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. М. 1999, с. 129.
      33. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 647, 648.
      34. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 31.
      35. Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб. 1996, с. 130.
      36. КАМЕНСКИЙ А. Б. Ук. соч., с. 137.
      37. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 616, 625.
      38. АКИШИН М. О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века: структура и состав государственного аппарата. М. Новосибирск. 2003, с. 59.
      39. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 182.
      40. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 50.
      41. PETERSON C. Op. cit, p. 261, 280 - 281.
      42. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 723.
      43. Там же, с. 619.
      44. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 262, 270, 507 - 521.
      45. АНИСИМОВ Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого. СПб. 1997, с. 136, 137.
      46. PETERSON C. Op. cit., p. 297, 414, 302.
      47. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII - начало XX вв.). Т. 2. СПб. 1999, с. 127.
      48. ПСЗ, N 3006, Устав воинский. Артикулы. Глава III, 20.
      49. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 673.
      50. АГЕЕВА О. Г. Реформа штата царско-императорского двора в первой четверти XVIII века. Ментальность в эпохи потрясений и преобразований. М. 2003, с. 51, 57 - 58.
      51. ТРОИЦКИЙ С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М. 1974; АГЕЕВА О. Г. Ук. соч., с. 61.
      52. ШЕПЕЛЕВ Л. Е. Чиновный мир России. XVIII - начало XX вв. СПб. 1999, с. 134.
      53. АГЕЕВА О. Г. Ук. соч., с. 59, 63, 65.
      54. ШЕПЕЛЕВ Л. Е. Ук. соч., с. 395.
      55. МОЛЧАНОВ Н. Н. Дипломатия Петра Первого. М. 1986, с. 428.
      56. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М. 1993, с. 264.
      57. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 292.
      58. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 101.
      59. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 735; НЕФЕДОВ С. А. О цене петровских реформ. Парадигмы исторического образования в контексте социального развития. Екатеринбург. 2003, с. 143 - 152.
    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      Автор: Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.
    • В. Ж. Цветков Контрреволюционное «подполье» и «надполье» в 1917 году // Революция 1917-го в России. Как серия заговоров. М., 2017. С. 285-318.
      Автор: Военкомуезд
      В. Ж. Цветков Контрреволюционное «подполье» и «надполье» в 1917 году и специфика формирования и деятельности политических объединений и подпольных организаций белого движения в 1917–1918 гг.
      После событий февраля 1917 года в повседневную жизнь российского общества все более и более входила политика. Но в «царстве свободы», в которое, как верили многие, превратилась Россия в 1917 году, политическая работа вошла во вполне легальные рамки. Вместо «подполья», распространенного в условиях «борьбы с царским режимом», начало активно формироваться и т. н. «надполье» (термин того времени), в котором прежде запрещенные способы политической борьбы (призывы к недоверию или к «свержению существующей власти», подготовка отрядов, призванных, в случае необходимости, силой поддержать то или иное политическое движение) стали вполне привычными.
      И отнюдь не одними большевиками использовались подобные методы. Становилось очевидным, что рано или поздно в политику «втянется» и армия, призванная, по сути своей, быть «вне политики» и продолжать идущую уже третий год Мировую, «Вторую Отечественную» войну «до победного конца». В отечественной историографии одним из первых обратил внимание на данную проблематику Г.З. Иоффе, в монографии с характерным названием «Белое дело. Генерал Корнилов» (вышла в свет в 1988 году).
      По воспоминаниям одного из активных участников «политических событий» 1917 года полковника С.Н. Ряснянского, «в начале апреля на фронте было спокойно, и обычная оперативная работа была небольшая, но свободного времени не было, так как появилась новая отрасль работы — политическая». С 7 по 22 мая в Ставке Верховного Главнокомандующего в Могилеве прошел Учредительный съезд Всероссийского Союза офицеров армии и флота. Инициатива в создании дан-/285/-ной организации исходила от сотрудников генерал-квартирмейстерской части — полковников В.В. Пронина и Д.А. Лебедева. Его руководство составили офицеры-генштабисты — полковники Л.Н. Новосильцев (член кадетской партии, депутат I и IV Государственной Думы), В.И. Сидорин (будущий командующий белой Донской армией), С.Н. Ряснянский (будущий начальник разведотдела штаба Добровольческой армии), Д.А. Лебедев (будущий начальник штаба Ставки адмирала Колчака в 1919 г.). Верховный Главнокомандующий, генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев был избран «первым почетным членом» Союза. Призыв «Поднять боеспособность и мощь Русской армии!» стал лозунгом Союза.
      Как писав в своих воспоминаниях Пронин, Алексеев «горячо приветствовал идею Союза». «Союз офицеров в настоящее время необходим, он должен быть создан, — говорил генерал. — Я предвижу неминуемый развал армии; изо всех сил борюсь с разрушающими армию новшествами, но Петроград глух к моим словам. Вы, господа, правы: теперь больше чем когда-либо необходимо сплотить офицерский корпус; только здоровое офицерство может удержать армию от окончательного развала, дать опору достойным начальникам, поднять дисциплину и опять сплотить в единую, дружную, еще так недавно грозную для врага, семью офицеров и солдат. Благословляю, организуйте съезд, работайте, я поддержу».
      «Политическое кредо» Союза офицеров достаточно ясно выражалось в декларации о его создании:
      «2 марта в России пала старая власть. Вместе с ней пала и старая организация страны. Перед гражданами России встала первейшая и неотложная задача — организовать страну на началах свободы, равенства и братства, чтобы из хаоса революции не ввергнуть государство на путь разложения и анархии… На командный состав и на корпус офицеров выпала тяжелая задача — видоизменить, в тяжелый период военных действий, организацию армии в духе начал, выдвинутых революцией, не нарушая, однако, основ военной организации… Мы верим и повинуемся Временному правительству, которому все присягали. Мы поддерживаем Временное правительство — впредь до решения Учредительного Собрания — в целях предоставления ему возможности спокойно и работать над осуществлением и закреплением завоеванных свобод, и довести страну до Учредительного Собрания».
      Влиянием «революционного времени», кстати, можно было объяснить положение о том, что «в число членов Союза не могут быть приняты бывшие офицеры отдельного корпуса жандармов и бывшие офицеры полиции». /286/
      Майский съезд в Ставке утвердил устав Союза офицеров, его руководящие структуры. Ряснянский отмечал, что политические интересы постоянно преобладали над сугубо военными:
      «Дальнейшая деятельность Союза продолжалась уже в сфере «установления общности работы с национально настроенными группами — политическими, общественными и промышленно-торговыми».
      «Взаимоотношения Офицерского Союза с указанными кругами мыслились в следующей форме: Союз дает физическую силу (офицерские кадры — В.Ц.), а национальные и финансовые круги — деньги и оказывают, где нужно, политическое влияние и на руководство».
      К середине лета Союз имел уже обширную сеть на фронте, «не было армии, в которой бы не было нескольких его отделений». Впоследствии предполагалось открыть отделения Союза во всех военных округах и крупных городах. Создание этих «союзных» структур предполагало не только пропаганду в духе укрепления армии и борьбы с анархией в тылу, но и прием новых членов, а также поиск информации об антиправительственной деятельности социалистических партий, прежде всего, большевиков. Собиралась информация о тех армейских комитетах, которые, по мнению членов Союза, «наносили вред» боеготовности фронта. Таким образом, определяющей чертой деятельности Союза становилась «борьба с внутренним врагом».
      Но работа одного лишь «надполья» оказалась недостаточной. Летом 1917 года члены Главного Комитета установили негласные контакты с известными политиками: П.Н. Милюковым, В.А. Маклаковым (до его отъезда в Париж в качестве российского посла), П.Б. Струве, Н.В. Савичем и др. Но главную роль Союз офицеров сыграл в подготовке выступления генерала от инфантерии Лавра Георгиевича Корнилова, ставшего Главковерхом после неудачных для Русской армии июльских боев. По свидетельству Ряснянского, «группа, образовавшаяся из состава Главного Комитета… Союза офицеров при Ставке, всего в составе 8-10 человек (во главе ее стоял полковник Сидорин — В.Ц.), и занявшаяся конспиративной деятельностью, поставила себе ближайшей задачей организовать среди офицеров группу верных идее Национальной России. Вождем, за которым предполагалось идти, был генерал Корнилов. Корнилову об этом ничего не было сказано… часть членов Главного Комитета образовала группу, вошедшую в связь с некоторыми другими организациями… Конспиративные группы того периода представляли собой небольшие группы, главным образом офицеров, ничем не связанных и даже враждовавших между собою…, но все они были антибольшевистскими и антикеренскими». /287/
      Именно из этих групп предполагалось организовать мобильные офицерско-юнкерские отряды, с помощью которых следовало захватить центральные учреждения Петрограда и арестовать Петроградский Совет. Об их намерениях накануне выступления генерала Корнилова в августе 1917 г. узнал Алексеев и, как будет показано ниже, категорически отказал в поддержке такого рода «активизма».
      Союз выступил инициатором создания достаточно широкого фронта военно-политических организаций, используя для этого необходимые личные и деловые контакты. Еще 30 марта 1917 г. в Петрограде прошло учредительное собрание Военной лиги. Ее целью провозглашалось оказание «всемерного содействия и самой широкой поддержки к охранению, закреплению и усилению боеспособности Российских армии и флота», а также «обслуживание лишь профессиональных интересов дела государственной обороны, исключая из сферы своей деятельности политику, как таковую». Но в условиях «разложения армии и тыла» участие в политике становилось неизбежным. В воззвании «Офицеры и солдаты!» заявлялось:
      «Свобода, завоеванная внутри страны, отнюдь не обеспечена от опасности извне. И борьба с этой внешней опасностью, — с занесенным над нами прусским стальным молотом, — во много раз серьезнее и тяжелее, чем с тем царизмом, который всеми единодушно признан давно прогнившим».
      Среди учредителей Военной лиги были: уже упоминавшийся выше полковник Лебедев (он же был и среди учредителей Союза офицеров), капитан 1-го ранга Б.А. Вилькицкий. Лига издавала газету «На страже».
      В описываемый период продолжали свою работу также Союз георгиевских кавалеров, Союз увечных воинов, Союз бежавших из плена. Преимуществами подобных структур было то, что они, имея легальный статус юридических лиц, обладая хорошей военной организацией и дисциплиной, имели разветвленную сеть в тылу. Этого не хватало Союзу офицеров. Кроме того, Союз георгиевских кавалеров располагал организованной «дружиной», участвовавшей в разоружении частей Петроградского гарнизона, выступивших против Временного правительства 3–5 июля 1917 г.
      Налаживалось взаимодействие и между различными организациями и союзами. 31 июля и 7 августа 1917 г. состоялись совместные заседания Союза офицеров и Военной лиги, на которых было принято решение о создании т. и. Союза народной обороны, в который помимо двух вышеназванных организаций могли войти и другие, аналогичные военные организации. 13 августа генералу Корнилову было вручено об-/288/-ращение, подписанное 10-ю организациями (Военная лига, Союз Георгиевских кавалеров, Союз воинского долга, Союз «Честь Родины», Союз добровольцев народной обороны, Добровольческая дивизия, Батальон свободы, Союз спасения Родины, Общество 1914 года, Республиканский Центр).
      По оценке Деникина, летом 1917 г. множество официальных и неофициальных контактов, встреч генерала с политиками и военными «создавало иллюзию широкого, если не народного, то общественного движения, увлекавшего Корнилова роковым образом в центр его». В результате: «…суровый и честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же и умер на высоком берегу Кубани».
      Таким образом, Корнилов стал реальным «политическим центром», фигурой, притягивавшей к себе всех недовольных «слабостью власти», нерешительной, компромиссной политикой Временного правительства. Это сделало доблестного генерала, фактически, «заложником» тех политических сил, которые за ним стояли.
      Именно Ставка Главнокомандующего в 1917 г. волею истории оказалась военно-политическим центром, из которого выросло впоследствии Белое дело. Корнилов принял Ставку как сложившуюся структуру. Основная ее задача многим представлялась уже не в качестве сугубо военного органа управления фронтами, но в качестве основы для формирования будущей политической власти, опирающейся на «силовые структуры» того времени — армию и чрезвычайные органы по управлению государством. Нужно было не только руководить войсками, но и организовать тыл на нужды фронта.
      В этой ситуации генерал Корнилов вольно или невольно должен был учитывать настроения своего окружения, хотя сам к откровенной диктатуре и не стремился.
      Для более эффективной работы нужны были и «гражданские» объединения, создаваемые не по принципу партийной принадлежности, а для решения конкретных политических задач. Они могли не иметь зарегистрированных уставных документов и программ. Членство в них не обязательно фиксировалось, участники знали друг друга, да и с точки зрения конспирации это было немаловажно. Такие объединения как Всероссийский Национальный Центр, Совет Государственного Объединения России, Союз Возрождения России стали по-/289/-литической основой Белого движения, сыграли не только огромную роль в работе белых правительств, в разработке их политических программ, но и в противодействии советской власти, организации белого подполья.
      Уже летом 1917-го появились первые подобные структуры. Ушедший в отставку с поста военного министра А.И. Гучков начал работу «по объединению в борьбе с анархией здоровых элементов страны и армии». Будучи председателем Военно-промышленного комитета он мог координировать деятельность военных и деловых кругов, среди которых, пользовался большим авторитетом, как крупный текстильный фабрикант и финансист.
      В апреле по инициативе директоров Русско-Азиатского и Петроградского международного банков — А.И. Путилова и А.И. Вышнеградского и при участии крупных финансовых, промышленных и страховых кампаний было образовано Общество экономического возрождения России, председателем которого стал Гучков. Как вспоминал он впоследствии «мы поставили себе целью собрать крупные средства на поддержку умеренных буржуазных кандидатов при выборах в Учредительное Собрание, а также для работы по борьбе с влияниями социалистов на фронте. В конце концов, однако, мы решили собираемые нами крупные средства передать целиком в распоряжение генерала Корнилова для организации вооруженной борьбы против Совета рабочих и солдатских депутатов».
      По свидетельству А.И. Путилова общая сумма собранных средств достигала 4 миллионов рублей, из которых 500 тысяч было направлено Гучкову «для организации пропаганды» (на эти средства финансировалась брошюра «Первый народный Главнокомандующий»). Остальные деньги были депонированы в ведущих банках, но по первому же требованию Гучкова или самого Корнилова промышленно-финансовая элита могла их предоставить.
      Тесно связанным с организацией Гучкова — Путилова был т. н. Республиканский Центр. Возглавляемый инженером П.Н. Финисовым он создавал организационное прикрытие деятельности Общества экономического возрождения России и через его финансовый отдел переводились средства поддержки Корнилову. Сопоставляя различные источники, можно отметить также слаженную работу Республиканского Центра и Союза офицеров, действовавшего не только через Ставку, но и через военный отдел Республиканского центра во главе с вице-адмиралом А.В. Колчаком (до его отъезда в САСШ в июле 1917 г.) и полковником Л.П. Десиметьером. С Колчаком в июле нелегально встречался Милюков. О своей конспиративной ра-/290/-боте с будущим Верховным Правителем писал В.В. Шульгин. Считалось, что и сама командировка Колчака в Америку была вызвана подозрениями Керенского в отношении нелегальной деятельности популярного флотоводца, стремлением «отправить адмирала подальше» от России.
      Благодаря персональному представительству, осуществлялась координация планов военных союзов на персональном уровне: полковник Сидорин входил в состав военного отдела Центра. Существовали контакты Центра с Союзом Георгиевских кавалеров, Союзом бежавших из плена (его члены — нижние чины — пользовались своим «статусом», получая информацию, в частности, из Московского совета солдатских депутатов). В случае объявления Петрограда на военном положении (по плану Ставки) и при вооруженном выступлении большевиков, опиравшихся на Петроградский Совет, члены военных организаций должны были захватить Смольный, арестовать противников Корнилова и поставить Временное правительство перед необходимостью «смены курса». Офицеры, рассчитывали поставить власть перед фактом ликвидации Петроградского Совета и ареста большевиков, после чего нужно будет менять политику, идти путем «укрепления порядка и государственности».
      От Лавра Георгиевича ждали многого. Ждали критики правительства и требований передать руководящие полномочия Ставке. Заметный военно-политический резонанс должна была бы вызвать речь Корнилова на Государственном Совещании в Москве в августе. Не случайно во время специально подготовленной торжественной встречи в Москве, на Брестском (ныне Белорусском) вокзале, к генералу обращались как к «вождю» с требованиями о «спасении России».
      Поезд Главковерха, остановившийся на запасных путях вокзала, стал своеобразным местом паломничества политиков и военных — от Милюкова, и Путилова, до известного монархиста В.М. Пуришкевича. Содержания бесед узнать невозможно. Очевидно, что все они, в той или иной мере, должны были убедить Корнилова в широкой политической поддержке его начинаний. Важную роль в предстоящем «выступлении» Корнилова сыграло созванное по инициативе М.В. Родзянко частное совещание бывших членов Комитета Государственной Думы, кадетов и октябристов (П.Н. Милюкова, В.А. Маклакова, И. Шингарева, С.И. Шидловского, Н.В. Савича) на квартире у московского городского комиссара, члена ЦК кадетской партии Н.М. Кишкина. На нем представители Союза офицеров полковники Новосильцев и Пронин выступили с докладами по «программе Корнилова» и также заявляли о необходи-/291/-мости «общественной поддержки» генерала. Правда кадетские руководители — П.Н. Милюков и князь Г.Н. Трубецкой говорили, одновременно с этим, не только о важности, но и о невозможности военной диктатуры без массовой поддержки. После этих выступлений можно было поверить, что кадеты поддерживают Корнилова.
      Но генерал стремился учитывать интересы и «левой» стороны своего окружения. Следуя консультациям Управляющего Военным министерством, известного эсера Б.В. Савинкова, а также по предварительной договоренности с премьер-министром А.Ф. Керенским, Корнилов обошел в своем докладе на Государственном Совещании все «острые углы», выразив уверенность в перспективах сотрудничества Ставки и правительства. От премьера, для осуществления предложенных мер, требовалась реорганизация кабинета. Технически это было несложно, ведь к августу Временное правительство меняло уже третий состав. Однако в политическом плане, это означало отказ от «углубления революции» и полный разрыв с советами рабочих и солдатских депутатов.
      После Совещания, вернувшись в Ставку, Корнилов, при активной поддержке Савинкова и Филоненко, продолжил работу по подготовке к осуществлению своей программы. За это время Савинкову с трудом удалось добиться согласия Керенского на утверждение смертной казни в тылу и введение закона о военно-революционных судах, призванных ввести дисциплинарные взыскания офицеров в рамки «демократической законности». Савинков считал это крупным успехом и надеялся, что в ближайшем будущем он заставит Керенского признать и остальные требования Ставки, прежде всего законы о комитетах и комиссарах:
      «Керенский принципиально высказался за необходимость твердой власти в стране и, таким образом, открывалась возможность попытаться поднять боеспособность армии».
      Однако «правые круги» не были заинтересованы в намечавшемся сотрудничестве с Временным правительством, во всяком случае с тем его составом, в котором допускалось вполне лояльное отношение к советской власти. В Ставке все большую популярность приобретал уже не вариант «коалиционного правительства» или столь же неопределенной Директории. Гораздо более перспективным предполагался вариант объявления Петрограда на военном положении, создания Петроградского генерал-губернаторства, под управлением Корнилова и формирования Особой армии, в состав которой должен был войти весь петроградский гарнизон. /292/
      Данный план, хотя и принципиально согласованный с премьер-министром, предполагал в будущем существенное усиление военно-политических сфер. И хотя Временное правительство 21 августа утвердило решение о выделении Петроградского военного округа в прямое подчинение Ставке (о чем официально сообщили Корнилову 24 августа), все-таки сама столица должна была оставаться под контролем только Временного правительства. На должность петроградского губернатора предполагался Савинков. В распоряжение правительства, для «ограждения от посягательств с чьей бы то ни было стороны», Ставка должна была отправить конный корпус.
      Вариант «Петроград под контролем Ставки» устроил бы Корнилова гораздо больше. Ведь тогда решались не только военные, но и политические проблемы. Объявление всего округа на военном положении позволяло ввести в действие «Правила о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», согласно которым власть принадлежала уже не гражданским, а военным чинам.
      25 августа, в полном соответствии с распоряжением правительства, в Петроград направился конный корпус. Это были казачьи части 3-го конного корпуса (а также Туземная («Дикая») дивизия) под командованием генерал-лейтенанта А.М. Крымова, хотя Корнилов обещал Савинкову отправить корпус регулярной кавалерии, во главе с более «либеральным» командиром. Правда, одновременно из Финляндии на Петроград двигался кавалерийский корпус генерал-майора А.Н. Долгорукова, но войти в столицу должны были именно казаки и горцы.
      Союз офицеров продолжал свою активную работу. Корнилов, несомненно, считал его своей опорой. Новосильцев, Сидорин и Пронин были доверенными лицами генерала при получении средств от «Общества экономического возрождения России». Встречаясь с Путиловым в Москве Корнилов добился согласия на дальнейшее финансирование Союза и Республиканского Центра в объеме до 4 миллионов рублей. Даже когда под давлением Савинкова и Филоненко Корнилов решил перевести Главный Комитет Союза из Ставки в Москву, он говорил Новосильцеву, что делается это лишь для «отвода глаз». Корнилов надеялся на Союз, как на организацию, которая могла бы противодействовать отрядам Красной гвардии и большевикам в самом Петрограде, путем создания мобильных офицерско-юнкерских отрядов. На их финансирование предполагалось направить средства организации Гучкова-Путилова (уже полученные 900 тыс. рублей пошли на аренду помещений для офицеров, приобретение мотоциклеток, автомобилей, оружия). Боевые структуры Союза офицеров фактически /293/ стали подчиняться самому Корнилову, действуя независимо от правительства.
      Так, начиная вполне легальные действия по переброске частей к Петрограду, Корнилов отнюдь не исключал введение осадного положения в городе, отправил к столице казаков и горцев 3-го конного корпуса под командованием генерала Крымова, предполагал использование боевых отрядов Союза офицеров. Однако, все эти «нарушения» плана, принципиально согласованного с Савинковым и Керенским, не казались Главковерху преступными. Напротив, они представлялись необходимыми для укрепления «порядка». Внешне Корнилов продолжал подчеркивать свою лояльность правительству, хотя и не считал премьер-министра способным на решительные действия ради победы в войне.
      Дальнейшие события т. н. «корниловщины» хорошо известны. Поездка в Ставку бывшего Обер-прокурора Святейшего Синода В.Н. Львова и его последующие заявления Керенскому о том, что Корнилов готовит свержение премьера. «Испуг Керенского» (по словам Савинкова) и объявление Главковерха «вне закона», ответные заявления Корнилова о предательской политике Временного правительства, «война телеграмм» между Могилевым и Петроградом, легализация отрядов Красной гвардии и остановка продвижения 3-го конного корпуса к Петрограду, самоубийство генерала Крымова и самопровозглашение Керенского руководителем «обороны Петрограда» от «контрреволюционных войск» Ставки.
      Что же в эти дни делал Союз офицеров? 28 августа он опубликовал обращения о поддержке Корнилова. Этого было уже достаточно, чтобы обвинить его членов в «мятеже». Но вот те самые «офицерско-юнкерские мобильные отряды», на которые рассчитывали при предполагавшемся вступлении корпуса Крымова в Петроград, оказались не подготовлены. Их организатор полковник Сидорин, получив от «Общества экономического возрождения России» 800 тысяч рублей (для сравнения: пожертвования на всю Добровольческую армию в ноябре не превышали 600 тысяч), должен был получить чек еще на 1,2 миллиона. Однако Путилов, увидев «заговорщиков» в полной «боевой» готовности в ресторане «Малый Ярославец», с шампанским вместо револьверов, раздумал передавать им оставшуюся часть суммы. С.Н. Третьяков (председатель Московского биржевого комитета) вообще отказался жертвовать деньги на «авантюру».
      Не менее интересные, сведения содержат опубликованные в эмиграции воспоминания инженера Финисова. Ведь члены Центра также собирались весьма активно действовать в момент приближения 3-го конного корпуса к Петрограду. /294/ Поскольку одной из задач корпуса предполагалась ликвидация Совета рабочих и солдатских депутатов (если бы он оказал противодействие Временному правительству), то для его «гарантированного разгрома» предполагалось разыграть следующий сценарий.
      «Полки генерала Крымова продолжали двигаться к Петербургу. Не воспользоваться этим, — считал Финисов, — было бы преступлением. Если повода нет, его надо создать. Специальной организации было поручено на этом совещании вызвать «большевистское» выступление, т. е. разгромить Сенной рынок, магазины, одним словом, поднять уличный бунт. В ответ должны были начаться, в тот же день, действия офицерской организации и казачьих полков генерала Крымова. Это поручение было возложено на генерала (тогда еще полковника — ВЦ.) В.И. Сидорина, при чем тут же ему было вручено 100 000 рублей на эту цель (из этой суммы генерал Сидорин истратил только 26 000 рублей на подготовку «большевистского бунта», а остальные 74 000 вернул затем нам)… Момент же искусственного бунта должны были определить мы, т. е. полковник Десиметьер и я, после свидания с генералом А.М. Крымовым, переслав приказ шифрованной запиской в Петербург».
      Примечательно, что согласно воспоминаниям Финисова «генерал Корнилов не был своевременно осведомлен о плане «искусственного большевистского бунта» в Петербурге: мысль эта всецело принадлежит петербургской организации, принявшей такое решение в последний момент».
      Казалось бы, ничто не предвещало неудачи такой «красивой» по форме, но глубоко порочной, провокационной по сути своей задачи. Если бы не неожиданное введение Сидориным «в курс дела» генерала Алексеева. По воспоминаниям Сидорина, также опубликованным уже в эмиграции, «день 28 августа был проведен в полной готовности; 29 августа, с утра до 4–5 часов дня я провел у генерала Алексеева, и при полном его одобрении в связи с общей обстановкой, вынуждены были отказаться от активного выступления в Петрограде по причинам исключительно важного характера».
      Как же отреагировал Алексеев на информацию о подготовленном офицерскими группами «большевистском бунте» и каковы были те «причины исключительно важного характера», о которых упоминал Сидорин? Финисов приводит достаточно красноречивые свидетельства об этом: «С изумлением мы узнали…, что в городе все спокойно, что никакого выступления нет, — вспоминал он события 30 августа. — Начали звонить генералу Сидорину по всем телефонам, но нигде его не /295/ находим. В 3 часа утра приезжает от него сотник Кравченко и сообщает, что генерал Сидорин имел беседу с генералом Алексеевым и что генерал Алексеев воспротивился выступлению… Трудно передать вам, как глубоко мы были потрясены!.. Утром (29 августа — В.Ц.)… он сообщил весь план генералу Алексееву. Алексеев решительно восстал против «провокации» и заявил: «Если вы пойдете на такую меру, то я застрелюсь! А перед смертью оставлю записку с объяснением причин». Сидорин подчинился, отменил распоряжения и вернул Республиканскому центру оставшиеся неизрасходованными деньги…».
      Алексеев надеялся на подходящие к столице полки корпуса Крымова но, при этом, крайне опасался любых рискованных действий Союза офицеров. Вечером 29-го августа Алексеев уже выступал посредником между Керенским и Крымовым, вызывая последнего «для переговоров» в Петроград и разъяснения ситуации «к общему благу». Позднее Алексеев принял предложение Керенского «вступить в должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего». Только Главковерхом стал уже сам Керенский.
      1 сентября в Ставке Алексеев встретился с Корниловым, передав ему распоряжение правительства об аресте. Арестовывая Корнилова и все руководство Ставки, Алексеев стремился, прежде всего, к спасению не только самого Главкома, но и сотен офицерских жизней, в частности членов Союза офицеров, от совершенно очевидного «революционного самосуда». Еще до ареста Корнилова Алексеев беседовал с товарищем председателя Главного комитета Союза офицеров полковником Прониным и предупреждал от необдуманных выступлений: «Полное спокойствие в настоящее время является единственным, что необходимо для перехода к нормальной жизни… В деле устроения армии все меры будут энергично поддерживаться и проводиться. Если я в этом потерплю неудачу, то сложу полномочия. Данная же минута требует особливого спокойствия и поддержания полного порядка, насколько это зависит от деятельности Главного комитета».
      И хотя практически все руководство Союза оказалось арестовано, следует помнить, что низовые структуры оказались слабо затронуты репрессиями и стали через два месяца, в ноябре 1917-го, основой для создания т. н. «Алексеевской организации», для «борьбы с революцией», но уже в составе Белого движения.
      История антисоветского подполья, безусловно, заслуживает внимания не только с точки зрения форм и методов борьбы с советской властью, но и с точки зрения формирования нелегальных структур, связанных с различными оппо-/296/-зиционными группами и социальными стратами российского общества, разделенного непримиримым противостоянием периода Великой Российской революции. Ошибочно мнение, разделявшееся в советской историографии что подпольные структуры действовали в некоем «вакууме» и включали в свой состав людей обреченных, озлобленных, стремящихся любой ценой отомстить за лишение определенных социальных, сословных привилегий. В реальности, антисоветское подполье было весьма широким как по своему составу, так и по степени взаимодействия с теми структурами и отдельными людьми, кто в той или иной степени был заинтересован в свержении советской власти. В истории антисоветского подполья целесообразно выделить несколько периодов, на протяжении которых преобладали те или иные методы и формы борьбы: от индивидуального террора и внедрения в работу советских органов власти до организации повстанческого сопротивления и сотрудничества с представителями иностранных государств. При этом следует выделить еще одну немаловажную черту антисоветского подполья. До тех пор, пока в стране шла гражданская война активные, убежденные участники подполья были уверены в том, что их действия (пусть и нелегальные), по сути своей абсолютно законны и, более того, необходимы для «возрождения России», уже на том основании, что именно большевики, большевистская партия представлялась им партией «захватчиков власти», партией «государственных преступников». Те же силы, которые вели с советской властью организованную борьбу (прежде всего представители Белого движения) определялись как «единственно законная власть», хотя и не существующая еще в общероссийском масштабе.
      В 1917-м году, после прихода большевиков к власти и разгона Учредительного Собрания в январе 1918 года началось формирование антисоветского подполья. Показательную оценку давал в своих воспоминаниях глава Управления юстиции Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР), активный деятель Всероссийского Национального Центра В.Н. Челищев. Он писал: «С разгоном Учредительного Собрания терялась надежда на то, чтобы победить большевиков легальным путем…, на очереди для каждого встал вопрос, подчиниться ли власти захватчиков или восстать на нее». Но, по точной характеристике другого члена Особого Совещания, бывшего московского городского головы Н.И. Астрова, «все это были собрания людей, потерпевших кораблекрушение. Это были люди связанные с разными партиями, люди недавних влияний в государственной, политической, общественной и хозяйственной жизни России. /297/ Собираясь тайком по конспиративным квартирам, эти люди, потерявшие и состояние и положение, в глубине своего сознания все же не хотели примириться с тем, что совершилось. Совершившееся казалось настолько нелепым и абсурдным, что в долговечность создавшегося положения не верилось никому. Нужно было, однако, искать способы, чтобы столкнуть эту власть захватчиков. Для всех было ясно, что без реальной силы здесь не обойдешься. Нужно было создать армию, которая и выполнит эту операцию. Это было бесспорно. К тому же вооруженная сила стала формироваться на юге, среди казачьих областей, и за Волгой».
      Важную роль в формировании антисоветского подполья играл Совет общественных деятелей (СОД), образовавшейся летом 1917 года для легальной поддержки политики Временного правительства. Среди потенциальных регионов сопротивления в конце 1917 — начале 1918 гг. наиболее перспективным считался Юго-Восток. По замечанию одного из членов Совета С.А. Котляревского, многие из приехавших на Дон политиков «считало, что и политически сейчас было бы достаточно образования т. н. Юго-Восточного Союза, объединяющего казачьи земли, и что нужно там создать прочную административную организацию — для чего и призывались в Новочеркасск и Екатеринодар люди, которые могут быть полезны своим опытом и своими знаниями». «Бесспорным авторитетом», признанным всеми «московскими группировками» в начале 1918 г., был генерал Михаил Васильевич Алексеев, а «все несоциалистические группы стояли за военную диктатуру». Добраться до Ростова на Дону и Новочеркасска было довольно просто. Тотальные проверки, обыски на станциях и вокзалах не носили еще систематического характера. «Непреодолимой» границы между Советской Россией и Донской областью не существовало. Для поездок использовались, в том числе, и вполне подлинные документы, разъяснявшие, например, что их владельцы направляются на лечение в район Кавказских минеральных вод (их выдавал «Красный Крест»).
      Накануне начала 1-го Кубанского похода многие известные политики и военные получили указания от генерала Алексеева вернуться в Москву и начать организацию подпольных антисоветских центров (например, П.Б. Струве, князь Г.Н. Трубецкой, Б.В. Савинков, М.М. Федоров, полковник Д.А. Лебедев, полковник Г.И. Полковников, С.С. Щетинин). В свою очередь некоторые известные московские и петроградские политики и общественные деятели участвовали в Ледяном походе (М.В. Родзянко, Н.Н. Львов, Л.В. Половцев, братья Б. и А. Суворины). /298/
      В этих условиях Совет оказался перед перспективой прекращения общественной деятельности, но, очевидно, его потенциал как объединительной структуры еще не был исчерпан. Совет имел формальную регистрацию, и под этим «прикрытием» можно было проводить собрания единомышленников. В Москве в первой половине 1918 г. еще оставались возможности легальной работы. Челищев отмечал, что «общественные деятели стали собираться вначале совсем не конспиративно». До лета 18-го работал клуб кадетской партии в Брюсовом переулке (несмотря на запретительный декрет Совнаркома об объявлении кадетской партии «партией врагов народа» (28 ноября 1917 г.)). Местом частных собраний Совета стало помещение Всероссийского Общества стеклозаводчиков (Фуркасовский переулок в Москве, д.7.). Новые члены Совета принимали участие в работе на правах консультантов. Наиболее активную группу составляли В.И. Гурко, А.В. Кривошеин, барон В.В. Меллер-Закомельский, Н.И. Астров, а также бывший товарищ министра внутренних дел Временного правительства С.М. Леонтьев и известный московский общественный деятель, внук знаменитого русского актера — Н.Н. Щепкин. Значительную активность проявила академическая среда, представленная именами профессоров П.И. Новгородцева, С. А. Котляревского, Н.А. Бердяева, приват-доцента И.А. Ильина. Из будущих белых правоведов выделялись В.Н. Челищев, Г.А. Алексеев, В.А. Белецкий (Белоруссов) и Н.Н. Виноградский, приглашенный «для разработки вопросов, связанных с законодательством и государственным управлением». Но, в целом, по оценке Гурко, Совет представлял уже «московских второстепенных деятелей», а Котляревский и Виноградский (по мнению Мельгунова) были провокаторами, «завербованными» ЧК.
      Позднее из среды СОДа выделилась надпартийная группа Московский Центр, позднее Правый Центр (ПЦ), объединившая в своем составе представителей пяти «несоциалистических объединений» (кадеты, Бюро Совета, Торгово-промышленная группа, Союз земельных собственников и «крайние правые») и насчитывавшая в своем составе, первоначально, девять человек («девятка»). Инициатива в формировании ПЦ принадлежала именно кадетам (П.И. Новгородцеву, Н.Н. Щепкину и А.А. Червен-Водали), поддерживавшим контакты с генералом Алексеевым. В декабре 1917 г. из Москвы в Новочеркасск были отправлены «информации о способах вербовки офицеров и солдат, порядок снабжения их средствами и фальшивыми документами, для переезда в Новочеркасск, и о порядке сношения с провинцией». /299/
      В течение лета-осени 1918 г. деятели Совета поддерживали контакты преимущественно с Правым Центром. Возглавлял Бюро Правого Центра Новгородцев, а неформальными руководителями признавались Гурко и Кривошеин. «Военная группа» при ПЦ) была представлена адмиралом Немитцем и генералом Циховичем. «Региональное представительство» осуществлялось, главным образом, через посредство сохранившихся ячеек Союза земельных собственников, в состав Главного Совета которого входили и Кривошеин и Гурко. По статистическим данным в июле 1917 г. зарегистрированные организации Союза собственников существовали в 14 губерниях, из которых Воронежская, Московская, Минская, Рязанская, Саратовская, Тульская, Казанская, Пензенская входили в состав Советской России.
      После выхода из состава ПТ) (в мае 1918 г.) торгово-промышленной группы и представителей кадетской партии (ЦК запрещал членам кадетской партии вступать в состав Центра), отъезда в Киев Гурко, Кривошеина и братьев Трубецких разведсводки из Москвы сообщали о создании нового Правого Центра, также возглавлявшегося Новгородцевым, в составе Астрова, Степанова, Федорова, Червен-Водали, всей группы «Единство», генерала Болдырева и адмирала Немитца. Членами нового ПЦ «считались» также генералы Лукомский и Драгомиров.
      Однако, по мнению Гурко, «Правый Центр» возник независимо от инициатив Совета, который демонстрировал «бесплодность своих собраний». ПЦ обеспечил важные для белого подполья контакты с военными организациями и регионами. Для Гурко принципиальное значение имел представительный характер создаваемой организации. Многие члены Совета (Кривошеин, Струве, Новгородцев) должны были войти в состав новой структуры. Представительство определялось так: по три члена от партии кадетов, от торгово-промышленников и от Совета.
      В отношении формы правления многие считали вполне приемлемой «конституционную монархию», закономерно вырастающую из принципов диктатуры. Одним из активных адептов этой идеи был профессор Котляревский. Другим защитником принципов парламентарной монархии был Новгородцев. На кадетских собраниях в начале 1918 г. он высказывал мнения о возможности создания новой, т. н. «национально-либеральной партии», программа которой будет сочетать «необходимость усиленного развития частной инициативы и покровительства ей». «Образцом», по его мнению, должна была стать «английская либеральная партия», которая вполне «естественно мирилась с монархией». /300/
      Внутриполитические споры были тесно связаны с внешнеполитическими. Для монархистов из ПЦ «монархическая Германия» представлялась более надежным союзником, чем республиканские Франция, США или «парламентарная» Англия. Летом в Москве, со ссылками на иностранных дипломатов, усиленно циркулировали слухи о том, что Великий Князь Михаил Александрович «жив и находится вместе с чехословаками в Омске» (тогда же в Архангельске о прибытии туда Великого Князя заявлял капитан Чаплин). Гурко считал, что «опасность, которой подвергалась Царская Семья, была для всех очевидна, и отвратить ее возможно было только мощной иностранной интервенцией. Страны согласия, даже если бы они к этому стремились, защитить Государя лишены были возможности. Наоборот, Германия, зависимость от которой советской власти была очевидна, думалось, в состоянии была оказать эту защиту». К тому же, восстановление монархии «основывалась на убеждении, что… в таком случае страна эта (Россия) в той или иной мере вновь станет в ряды противников Германии».
      Легальной политической работой в послеоктябрьские дни пыталась заниматься Московская городская дума. Несмотря на распоряжение Московского ВРК о закрытии Думы 6 ноября 1917 г., ее заседание под председательством О.С. Минора и В.В. Руднева состоялось в здании Народного Университета Шанявского и завершилось резолюцией протеста против «разгона» Думы, демократически избранной всеобщим голосованием, и осуждением «кровавой авантюры большевиков». Последнее думское собрание прошло 15 ноября. После этого продолжать легальную работу становилось опасно, и Дума больше не собиралась. Многие ее члены, присутствовавшие на заседаниях (Н.И. Астров, Н.Н. Богданов, П.А. Бурышкин, П.И. Новгородцев, Н.В. Тесленко, В.Н. Челищев, М.В. Челноков, Н.Н. Щепкин, П.П. Юренев), работали затем в московском подполье и в белых правительствах и общественных организациях. Однако, по оценке Челищева, думские деятели, ограничившись осуждением большевиков, упустили возможность сосредоточить вокруг себя большое число «противоболыневистских кадров», находившихся в это время в Москве (участников боев «кровавой недели»), что привело к слабости подполья.
      Представители земско-городских структур не сразу покинули Москву. Центром их, уже полулегальных, собраний стал особняк графа Шереметева (Шереметевский переулок, д. 2.). Здесь до осени 1918 г. работал Главный Комитет Земско-городского объединения. Кадетская партия в годовщину открытия 1-й Государственной думы (27 апреля 1918 г.) смогла про-/301/-вести в десяти районах Москвы, «с большим успехом», свои митинги. Органы советской власти митингам не препятствовали. «Демократическая общественность» очень скоро пришла к сознанию невозможности ограничиваться рамками сугубо партийных структур. По воспоминаниям одного из лидеров партии народных социалистов (энесов) В.А. Мякотина, после разгона Учредительного Собрания в Москве проходили переговоры между представителями ЦК партий кадетов, эсеров и энесов. Но переговоры завершились безрезультатно. «Тогда явилась мысль об ином пути — о создании внепартийной организации, в которую могли бы входить люди разных партий, объединенные общностью взглядов на основную задачу данного момента и признающие необходимость совместной работы для разрешения этой задачи». После предварительных консультаций между кадетами (Н.И. Астровым, Н.К. Волковым и Н.Н. Щепкиным), эсерами (Н.Д. Авксентьевым, А.А. Аргуновым и Б.Н. Моисеенко) и энесами (А.А. Пешехоновым, А.А. Титовым и Н.В. Чайковским) подобная структура была создана под наименованием Союз Возрождения России (СВР). На формирование Союза, очевидно оказали влияние прибывшие с Дона офицеры — посланцы генерала Корнилова. Несмотря на «внепартийный» характер, основой Союза стала партия энесов, причем правые эсеры (особенно до «омского переворота» 18 ноября 1918 г.) также активно участвовали в его работе. Создание внепартийной коалиции не исключало партийной деятельности, но, по мнению Аргунова, переговоры между партиями не давали положительных результатов «вследствие трудности примирить противоречия партийных программ, тактических платформ и требований партийной дисциплины». Созданием Союза, напротив, «была верно угадана насущная потребность коалиции творческих сил страны, объединения всех здоровых государственных элементов, способных стать выше партийной узости и нетерпимости, а своей «платформой» Союз вполне удовлетворял требованиям момента, выдвигая важное, основное и отодвигая частное или то, что может быть осуществимо лишь в отдаленном будущем».
      Руководящее ядро московского СВР составили энесы С.П. Мельгунов, В.В. Волк-Карачаевский, эсеры М.В. Вишняк и И.И. Фондаминский. До тех пор, пока сохранялась возможность хотя и незначительной, но все-таки легальной работы, СВР использовал в качестве «трибуны» газету «Народное Слово» (под редакцией Пешехонова, Мякотина и Мельгунова), а после ее закрытия — нелегальные «Информационные листки». Несомненными преимуществами СВР были его контакты с рабочей средой и возможности выступлений на фабричных /302/ митингах (на Пресне в Москве, в Сормово под Нижним Новгородом), публичных собраниях «общественности» (для этой цели использовался партийный клуб энесов в Годвиновском переулке на Арбате).
      Осуществление полномочий всероссийской власти, выражение российских интересов перед Антантой стало одной из причин создания еще одной коалиционной надпартийной структуры — Всероссийского Национального Центра (ВНЦ). Национальный Центр изначально создавался как организация на основе «персонального представительства» и единства в признании программы. Поэтому основное внимание уделялось тем же разработкам будущей политической программы Белого движения, которыми занимался и Совет общественных деятелей. Считалось, что «Национальный Центр в Москве должен… вырабатывать готовые законопроекты…, составлять конкретные предложения по вопросам государственного строительства и политики; на Юге же нужно готовится к практическому разрешению этих вопросов — сначала в местном, затем, может быть, и в общероссийском масштабе». Развернутую оценку ВНЦ дал Челищев, разработавший по поручению Щепкина и Леонтьева проект судебной реформы: «Национальный Центр не ограничивался посылкой офицеров в ряды Добровольческой армии и оказанием последним материальной поддержки, но хотел и политически оплодотворить ведомую борьбу, сформулировать цели борьбы и сконструировать общие положения, которыми должна руководствоваться борющаяся против большевиков власть, организовать себя и жизнь в освобожденных от большевиков местностях». ВНЦ многими признавался в качестве основы будущего «национального правительства», которое должно было составляться не из приверженцев той или иной политической идеологии, не на партийной основе, а на основе защиты общих «национальных интересов».
      Как и Правый Центр в начале 1918 г. ВНЦ создавался на основе персонального представительства. Подобный вариант членства, как уже отмечалось, был характерен, например, для масонских лож начала столетия. Но это совершенно не означало, что члены Центров объединялись по причине своей принадлежности к ложам. Представительство было от следующих групп: от «общественных деятелей» — Струве и Белецкий (Белоруссов), «от кадет» — Щепкин, Кишкин, Степанов, Астров, С.Р. Онипко, от группы «Единство» (социал-демократы «плехановского толка») — И.П. Алексинский. «Персонально» в состав ВНЦ входил Савинков. Весьма важное значение имела работа в составе Центра членов Всероссийского /303/ Союза юристов, председателем которого был Челищев. Помимо него самого в работе ВНЦ принимали участие профессора гражданского права И.А. Покровский и И.М. Хвостов. По образной оценке одного из участников ВНЦ, весь юридический факультет Московского Университета встал на сторону Белого движения. В отношении верховной власти, предвидя возможность режима единоличной диктатуры, Московский ВНЦ заявил о необходимости «передачи Верховной власти и военного руководства генералу Алексееву, как лицу, наиболее авторитетному во всех слоях населения». Московские «представители Держав Согласия» также подтвердили, что «кандидатура генерала Алексеева является для них наиболее желательной». Предполагалось, что ВНЦ сначала «передаст Алексееву Верховное Командование вооруженными силами, а затем, как это только будет технически возможно, облечет его при торжественной обстановке диктаторскими полномочиями».
      Показательно, что для самого Алексеева подобное вручение власти было не таким уж и желательным. Очевидно, его угнетала ситуация «выбора вождя» и связанные с этим неизбежные интриги. В одном из писем, сохранившихся в архиве Политотдела Добрармии, он отмечал: «При современном положении дел, при наличности «центров», «групп», друг с другом несогласных… Москва, конечно, явится гнездом интриги и ареною борьбы двух ориентаций. Преобладание будет переходить то к одной, то к другой группе, будет выдвигаться то та, то другая кандидатура (Алексеев, Гурко, Болдырев и т. д.). Выразив раз свое согласие, поставив свои условия, я не втянусь однако в ход интриги…, я ничего не искал и не ищу лично для себя. Найден другой — достойнейший — ему и книги в руки, а я ухожу в частную жизнь (пора), или остаюсь при Добрармии, ставя целью развитие ее до пределов, отвечающих общегосударственным задачам. Словом, готовый делать дело, я уклоняюсь от излюбленной интриги, борьбы «центров» и «групп»…».
      Персональный состав лидеров ВНЦ должен был подчеркивать политическую значимость организации. Формальным главой Центра был кадетский «патриарх» Д.Н. Шипов, «человек очень крупного нравственного авторитета», которого «уважали люди политически с ним весьма несогласные». Фактическими руководителями ВНЦ стали бывший московский городской голова Н.И. Астров и представитель торгово-промышленной группы М.М. Федоров. Оба они позднее вошли в состав Особого Совещания при Главкоме ВСЮР, став наиболее влиятельными его участниками, по существу руководителями деникинского правительства. Контакты с белым Югом /304/ до осени 1918 г. вели полковник Лебедев, А.А. Лодыженский и Белецкий (Белоруссов).
      С июня 1918 г. ВНЦ и СВР, при участии представителей правых, приступили к разработке единого для всего московского подполья проекта «конструкции всероссийской власти», который, в ближайшем будущем, осуществился бы в одном из регионов антибольшевистской России. Этот «Московский» проект был составлен, по воспоминаниям Астрова, «в маленькой конспиративной квартире, в одном из переулков на Плющихе». Суть московской «модели власти» образца 1918 г. не сводилась первоначально к безусловному признанию «директориального принципа». Идея «военной диктатуры», ставшая развитием идей сторонников генерала Корнилова еще в 1917 г., была, по свидетельству Астрова, «без споров и сомнений… принята всеми военными организациями и организациями, в которые входили в подавляющем числе правые элементы». ЦК кадетской партии «после ожесточенных прений в многочисленных заседаниях, происходивших в Москве на разных квартирах, большинством голосов признал необходимость военной диктатуры, как временной преходящей меры… Национальный Центр без колебаний стал на точку зрения полного и безоговорочного признания необходимости на время борьбы с большевиками — военной диктатуры».
      Московское подполье нуждалось в практическом обеспечении конспирации. Известным естественником, профессором Н.К. Кольцовым для нелегальных встреч была предоставлена собственная квартира, а также аудитории Института экспериментальной биологии Государственного научного института здравоохранения. Совещания, как правило, проходили на частных квартирах участников подполья (чаще всего на квартирах, расположенных в переулках центра города: Н.Н. Щепкина (Трубный переулок, Хамовники)), Д.Н. Шипова (Конюшенный переулок), В.Н. Челищева (Николо-Песковский переулок), А.А. Титова (Газетный переулок), В.В. Волкова-Карачаевского (Девичье поле), графа Д.А. Олсуфьева (Мерзляковский переулок), А.А. Червен-Водали (на Пречистенке)). Внешняя конспирация удавалась немногим. Если Н.Д. Авксентьева, сбрившего бороду, узнать не могли, то Астрова, «ходившего по Москве в каком-то особом картузе», знали почти все знакомые. На хозяев квартир, случалось, доносили в милицию и в ЧК, но как правило, не соседи (домовая, корпоративная солидарность была достаточно высока, а политика «уплотнения», «вселения трудящихся» в многокомнатные частные квартиры еще не началась), а дворники и швейцары, прекрасно знавшие всех жильцов обслуживаемого ими дома. По воспоминаниям /305/ члена ЦК кадетской партии П.Д. Долгорукова, «изгнанные из дач и имений, мы должны были все лето, из-за опасений ареста и расстрела, вести в Москве кочевую жизнь в поисках ночлега, без прописки, опасаясь доноса швейцаров и дворников, постоянно меняя местожительства. Собиралось 2–3 раза в неделю лишь Бюро ЦК, человек 5–6, все лето по разным душным квартиркам на окраинах».
      В июне-июле 1918 г. ЧК приступила к систематическим обыскам и проверкам. Квартиры Астрова, Титова, Долгорукова обыскивались по несколько раз, за ними было установлено наружное наблюдение. Не были надежным «убежищем» и помещения, где находились дипломатические миссии. Был проведен обыск и арест в помещении французской дипмиссии (Садово-Кудринская), глава которой Гокье вынужден был покинуть Москву с украинским паспортом. Наиболее серьезный удар ЧК нанесло по кадетской партии, опираясь на декрет от 28 ноября 1917 г. После окончания майской 1918 г. конференции было арестовано свыше 60 членов Центрального и Городского комитетов кадетской партии.
      Помощь членам Совета общественных деятелей оказывали супруги А.Д и А.С. Алферовы. А.С. Алферова была начальницей женской гимназии, а ее супруг (гласный Московской городской думы, член кадетской партии) был преподавателем гимназии. Некоторые участники московского подполья принимались в гимназию на работу, получая возможность легального заработка (несмотря на частный характер, гимназия поддерживалась МОНО (московский отдел народного образования)). Так, например, Челищев читал здесь курс законоведения, профессор А.А. Волков — преподавал математику.
      Для достижения политических целей нельзя было обойтись без армии. В Москве военную группу «правых» представляли организации офицеров Гренадерского корпуса и 1-го гусарского Сумского полка. Их работу координировал бывший командир московского Гренадерского корпуса генерал-лейтенант Довгерт. Организация делилась по классически конспиративному признаку (введенному, вероятно, под влиянием Савинкова) — на «пятерки» и «десятки» (пять «десятков» составляли «отряд»). Во избежание провалов и провокаций рядовой член «десятки» знал только своего командира, а командиры «десяток» — только своего начальника отряда. Обеспечение организации Довгерта происходило за счет казны Гренадерского корпуса, вывезенной с фронта, и используя частные взносы московских «торгово-промышленников».
      Связи с военными организациями от Правого Центра поддерживали Кистяковский (до его отъезда в Киев и вхожде-/306/-ния в правительство Скоропадского) и Степанов. Контакты с военными велись ими «единолично», что гарантировало определенную степень конспирации. Взаимодействие военных с политиками проводилось в форме обоюдного представительства в различных антисоветских организациях. Корнет Сумского полка А.А. Виленкин, член кадетской партии, осуществлял контакты с московским филиалом созданного в Ростове Союза защиты Родины и свободы (СЗРиС). В Союз позднее вошло и полковое объединение офицеров Московского округа. Организация Довгерта вместе с монархической группой присяжного поверенного Полянского сформировала группу, пытавшуюся освободить Царскую Семью в Екатеринбурге весной 1918 г. Но попытка установить контакты с немецким посольством для подготовки общего выступления против большевиков обернулась провалом организации (информацию о ней сообщили ВЧК).
      По оценке Гурко, «военная подпольная организация производила впечатление чего-то несерьезного и, во всяком случае, отнюдь не мощного». «Рядовое офицерство отличалось необыкновенной болтливостью. О своем участии в «организациях» офицерство громко разговаривало на излюбленном ими для прогулок Пречистенском бульваре, проявляя при этом невероятную доверчивость ко всякому лицу, носящему военный мундир…, этим воспользовалась Московская чека и подсылала к юным конспираторам своих агентов, переодетых в военную форму». Не менее серьезным «дефектом Московской конспиративной военной организации было отсутствие во главе ее какого-либо общепризнаваемого, пользующегося неоспоримым авторитетом и обладающего организаторским талантом вождя».
      Определенные надежды на руководство московским военным подпольем возлагались на бывшего Главковерха, генерала Алексея Алексеевича Брусилова, члена Совета общественных деятелей, раненого во время октябрьских боев 1917 г. По свидетельству Гурко, «взоры офицерства были обращены к жившему в Москве генералу Брусилову, который не отказывался вообще в будущем возглавить военное движение, однако личного участия в организации его принимать не желал, ограничившись избранием для себя в будущем в качестве начальника своего штаба генерала Дрейера, который и состоял в некоторых сношениях с теми офицерами, которые возглавляли отдельные офицерские организации». Дрейер, очевидно, также поддерживал контакты с Мирбахом и передавал ему сведения о военном подполье. Брусилов «ставил условием для возглавления военного движения наличность в Москве впол-/307/-не сплоченного офицерского контингента не менее 6 тысяч». Но в 1918 г., несмотря на большое количество офицеров в Москве, их организация для каких-либо самостоятельных действий не считалась важной. С точки зрения командования Добрармии, гораздо важнее было обслуживание интересов белых фронтов посредством отправки офицеров на Юг и в Сибирь. Собственно подпольной работе в 1918 г. не уделялось еще такое значение, как это произойдет в 1919 г. Работа подпольных военных структур в столице невысоко оценивалась штабом Добровольческой армии. Приехавший в Москву в июне 1918 г. генерал-майор Б.И. Казанович призвал всех офицеров, «входящих в контрреволюционные организации, отправиться в Добровольческую армию, потому что по сложившейся обстановке переворот в Москве обречен на провал». Подобная близорукость отмечалась князем Г.Н. Трубецким, писавшим в своих воспоминаниях, что Казанович («квадратный генерал») твердо держался политических указаний командования Добровольческой армии и призывал к этому же все московское политическое подполье. Но, аналогичной с Казановичем оценки московских «центров» придерживался и сам генерал Алексеев. Суммируя впечатления от докладов Титова, П.В. Виридарского (агент «Паж» в «Азбуке» Шульгина) и Казановича, Алексеев в письме Деникину от 26 июня 1918 г. отмечал, что московские политики стремятся лишь к получению средств от союзников и с очень большим трудом идут на создание работоспособных антибольшевистских коалиций и, тем более, не могут заниматься разведработой.
      Московские политики поддерживали тесные контакты с гетманским Киевом. С весны 1918 г. они осуществлялись по линии «Азбуки» В.В. Шульгина. Именно киевским и московским правым политикам принадлежала идея восстановления монархии при содействии Германии. В июне 1918 г. Кривошеин встречался с Мирбахом и от лица «блока» (имелся в виду Совет общественных деятелей), пытался добиться согласия на получение всесторонней помощи (не исключая и военную). Мирбах, допуская «уход большевиков», не исключал оказания помощи московскому подполью, но лишь в той степени, насколько это привело бы к «образованию режима соответствующего нашим (Германии — В.Ц.) пожеланиям и интересам», при этом «даже не обязательно будет сразу же восстанавливать монархию», также признавалось недопустимым, если «Царь или другой член Царской фамилии попадет в руки Антанты и будет использован ею для своих комбинаций (возможно, подобное отношение оказало косвенное влияние на принятие решения о расстреле Царской Семьи в условиях уг-/308/-розы наступления Чехословацкого корпуса — В.Ц.)». Кривошеин и Гурко обсуждали и возможность «немецкой помощи» организации генерала Довгерта. Однако, поскольку Мирбах выдвинул условием сотрудничества предоставление преимущественных прав немецким концессиям и признание независимости Украины, Белоруссии, Прибалтики и Кавказа, контакты с ним прекратились, а контакты Милюкова с Алексеевым и представителями Добрармии стали сугубо консультативными. Торгово-промышленная группа (во главе с С.Н. Третьяковым) заявляла о недопустимости экономического и финансового подчинения российской экономики немецкому капиталу в случае «беспошлинного ввоза германских товаров» (на чем настаивал Мирбах) и «открытия границ».
      Сам посол всячески подчеркивал слабость общественной поддержки правых, ставя в пример кадетскую партию: «организуйте сначала в этом направлении (свержения советской власти и восстановления монархии — В.Ц.) общественное мнение. А русское общественное мнение пока против нас… Вот если бы кадеты нас звали, — другое дело». Вообще немецкая «поддержка» антибольшевистского подполья была сомнительной: говоря о возможности свержения советской власти, военные и сотрудники дипмиссий опасались, чтобы подпольщики не «перешли к Антанте». Тогда как представители немецких войск на Украине (фельдмаршал Эйхгорн) не исключали своей поддержки монархистам против большевиков, дипломаты (сотрудник немецкого посольства в Москве Ритцлер, сам граф Мирбах) отрицали подобную перспективу.
      За деятельностью московского подполья бдительно следила не только ВЧК, но и немецкая агентура. Когда подозрения в отношении антибольшевистских организаций становились значительными, их выдавали ЧК. Так, при посредничестве капитана Прилукова (члена организации Довгерта) в течение июня 1918 г. немецкая разведка получала сведения о деятельности офицерского подполья СЗРиС, которые, затем, передавала ВЧК. А после подписания 27 августа с НКИД дополнительного соглашения к Брестскому договору (приложение 5 к п. 12 второй статьи договора), было заявлено: «немецкое правительство ожидает, что Россия использует все средства для подавления восстания генерала Алексеева и чехословаков, иначе Германия выступит со всеми силами, имеющимися в ее распоряжении, против генерала Алексеева».
      Как отмечалось выше, одной из причин появления Национального Центра в Москве стал раскол с Правым Центром в оценке возможности «ориентации» на Германию или на союзников. Способствовала этому «расколу» майская резолюция /309/ кадетской конференции в Москве (13–15 мая 1918 г.), на которой, в докладе Винавера, была подчеркнута «необходимость участия России в антигерманской коалиции» и «непризнание партией» Брестского мира. ЦК партии на пленарном заседании 13 июля 1918 г. подтвердил, что он «отвергает возможность восстановления независимой России и создания в ней национальной государственной власти при содействии германской коалиции». ЦК кадетов пытался стать своеобразным «мостом» между СВР и ВНЦ.
      Если Правый Центр считал перспективными надежды на посольство Германии, то Союз Возрождения России и Национальный Центр активно налаживали контакты с дипломатическими представительствами Антанты (до их отъезда из Москвы в Вологду), особенно с послом Франции Нулансом и консулом Гренаром. Нуланс оказывал реальную финансовую поддержку подполью. На квартире князя Е.Н. Трубецкого велись переговоры членов ПЦ с французскими представителями (в них участвовали Кривошеин, Струве, Гурко и Астров).
      Расхождение с правыми произошло при обсуждении возможности участия Японии в военных действиях на Восточном фронте. Посол России в Париже В.А. Маклаков считал, что участие японских войск в войне против советской власти — «единственный способ спасти Россию от власти «созданной Германией» и от окончательного расчленения», а возможные негативные последствия японского десанта могли бы «нейтрализовать» американские и английские войска. Представители же Правого Центра выступали категорически против японского участия. Барон Б.Э. Нольде, представлявший в ПЦ кадетскую партию, был убежден в сугубо «потребительском» отношении стран Антанты к России, а Японию признавал давним врагом России. Гурко считал, что десант стран Антанты (без участия японских войск) необходимо «снабдить продовольствием» для обеспечения не только войск, но и местного населения.
      Но и отношение дипломатов Антанты к московскому и петроградскому подполью не отличалось последовательностью. В отечественной историографии «заговор послов» летом 1918 г. характеризовался как имеющий значительное влияние на эскалацию гражданской войны, усиление «интервенции против молодой советской республики». Между тем по оценке британского вице-консула в России Р. Брюс Локкарта, «в наших различных миссиях и остатках миссий была неразбериха. Не было ни одной на правах полного авторитета…, я был в полном неведении относительно деятельности це-/310/-лой группы британских офицеров и уполномоченных». Позиция британского МИДа, в первой половине 1918 г. сводилась к признанию того, что «оказание поддержки небольшим офицерским армиям на юге значило толкнуть большевиков на нечестивый союз с немцами. Оказать поддержку большевикам — здесь была серьезная опасность, по крайней мере, на первых порах, что немцы будут наступать на Москву и Петербург и посадят здесь свое буржуазное германофильское правительство». Разведсводки из Москвы сообщали: «поведение союзников неумелое и странное, они стремятся вести переговоры отдельно с каждой группой и… с казаками. Стремятся всех держать на своей стороне путем мелких подачек и каждой группе говорят то, что приятно по ее политическим убеждениям…, они мечутся как угорелые, но прочно сложившегося убеждения о необходимости воссоздания единой России у них нет». Финансовая «поддержка» подполья со стороны союзников была довольно нерегулярной и незначительной, хотя адресовалась сразу трем организациям: Правому Центру (новой, «союзнической ориентации»), Левому Центру (как условно называли СВР) и СЗРиС Савинкова. Американского посла Д. Френсиса Локкарт считал весьма далеким от политики вообще и дипломатической работы, в частности, человеком, вся миссия которого сводилась лишь к предотвращению возможного участия Японии в российских делах. Правда, самого Локкарта обвиняли в «игре на два фронта», в ведении одновременных переговоров и с большевиками, и с их противниками.
      И только после выступления Чехословацкого корпуса против большевиков в мае-июне 1918 г. позиции стран Антанты стали более определенными. До этого момента британский МИД еще пытался добиться от Совнаркома согласия на «немедленную военную помощь» для восстановления Восточного фронта, тогда как военное министерство (генерал Пуль, военный атташе полковник Торнхилл и др. — В.Ц.) отстаивало необходимость борьбы против большевиков, как «союзников Германии». В июне 1918 г. руководство СВР получило, наконец, неофициальную — «вербальную ноту» от Нуланса, которая, по сообщениям разведотдела Добрармии, выглядела так: «союзники торжественно гарантируют полную неприкосновенность русской территории», «союзниками предприняты весьма крупные меры, чтобы с самого начала наряду с военной помощью была бы оказана в самом широком размере экономическая помощь, и они постараются содействовать продовольствию России», «союзники всегда будут оказывать поддержку Временному, а потом и Постоянному правитель-/311/-ству вне зависимости от каких бы то ни было соображений о форме правления этого правительства, если только оно будет правительством порядка и будет соответствовать национальным чаяниям русского народа».
      Локкарт и его секретарь капитан Хикс установили непосредственный контакт с «антибольшевистскими силами», из которых британский вице-консул выделял Струве и Федорова. Все же британские и французские представители считали, что ввод войск на территорию России может быть осуществлен и без взаимодействия с антибольшевистскими организациями.
      Переговоры в Москве заметно повлияли на активность представителей СВР на Севере России, где были высажены первые союзные десанты. Не случайно, что с первых же месяцев действий Антанты в Мурманске и Архангельске именно СВР активно взялся за создание общероссийских структур управления на Севере. Лидеры СВР (Мякотин, Аргунов, Авксентьев) считали, что «частичные вооруженные выступления против большевиков, которые вспыхивали то там, то здесь и быстро подавлялись…, должны были уступить место объединенному, широкому выступлению разом в некоторых наиболее крупных пунктах и в наиболее удобный момент, каковым признавался момент появления более или менее серьезной силы из союзных армий». По воспоминаниям другого участника СВР, будущего военного министра Комуча В.И. Лебедева «вкратце план был таков. Восстание на Волге, захват городов: Казань, Симбирск, Самара, Саратов. Мобилизация за этой чертой. Высадка союзников в Архангельске и их движение к Вологде на соединение с Волжским фронтом. Другой десант во Владивостоке и быстрое его продвижение к Волге, где мы должны были держать оборонительный фронт до их прихода… Волга была избрана как наиболее удачное место, потому что она была достаточно удалена от центра большевистских сил, потому, что на ней происходил уже ряд стихийных крестьянских и городских восстаний, потому что на Волге имелось много эвакуированного с фронта вооружения и потому, что она представляла собой естественный барьер, за которым легко было начать развертывание всех наших сил. И, наконец, за Волгой уже боролось и с большим успехом демократическое уральское казачество и с ним крестьянство двух соседних уездов Николаевского и Новоузенского».
      Тактика одновременного выступления, скоординированного с союзниками на Севере и на Дальнем Востоке, стала основой предполагавшихся антисоветских действий летом /313/ 1918 г. Военный центр при СВР возглавил генерал-лейтенант В.Г. Болдырев (будущий Верховный Главнокомандующий в составе Уфимской Директории осенью 1918 г.). В Москве СВР не пользовался достаточным влиянием в военной среде, поэтому основную военно-политическую работу ему пришлось вести на Севере России.
      Значительную помощь французы оказывали московскому отделению Союза защиты Родины и свободы Б.В. Савинкова (СЗРиС). СЗРиС получил заметное влияние в военной среде. Савинкову, начавшему работу с 5 тыс. рублей, полученных от Алексеева, и несколькими офицерами, в течение февраля-марта «удалось создать большой и сложный аппарат, работавший с точностью часового механизма». Помимо французских источников финансирование СЗРиС осуществлялось и московскими промышленниками. Финансовая «зависимость» членов Союза от Савинкова заключалась в предоставлении им не ежемесячных, а разовых, но крупных субсидий, что не позволяло переходить в другие организации.
      Объединив остатки Союза офицеров и Союза георгиевских кавалеров, полковые ячейки и образованные в 1918 г. отделения Союза фронтовиков, СЗРиС создал свои структуры не только в Москве, но и в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Костроме. Деньги от союзников получал лично Савинков, он же контролировал их расход. Тщательно соблюдались правила конспирации: члены Союза оповещались руководителями путем регулярных поквартирных обходов районных отделений; общие сборы проводились или во время богослужений, крестных ходов или на городских кладбищах. Агенты Савинкова были и в некоторых правительственных учреждениях (по данным сводки контрразведки Добрармии, Московский губернский продовольственный комитет на 75 % состоял из «офицеров Савинковской организации»). СЗРиС имел своих осведомителей и в советских штабах, разведработой в Союзе руководил полковник Ф.А. Бредис: «Мы знали решительно все большевистские военные силы, бывшие в то время в Москве, знали склады оружия и патронов, знали много из того, что делалось в других городах». Разоблачение «заговора послов» командирами красных латышских стрелков стало, как известно, главным пунктом подтверждения антисоветской деятельности дипмиссий Антанты. Однако, по свидетельству Локкарта, он «догадался», что латышские командиры (Я. Берзинь и др.), обратившиеся к нему за помощью против большевиков, «были провокаторами». Другой фигурант «заговора» опытный сотрудник «Интеллидженс Сервис» Сидней Рейли говорил, что «Берзин и другие латыши, которых он знал, вначале искренне не хотели сражаться против союзников. Когда они поняли, что интервенция союзников не серьезна, они отшатнулись от него (Рейли — В.Ц.) и выдали его, чтобы спасти свои шкуры». Так или иначе, но латышские стрелки участвовали в то время, как в антисоветском подполье (полковник Бредис, генерал-майор К. Гоппер), так и среди защитников советской власти.
      Позиции «союзнической ориентации» отстаивались также ЦК кадетской партии. По свидетельству Долгорукова, «московским сидением» «мы спасли партию». ЦК в Москве, его петроградское отделение, а затем и пленарный ЦК в июле в Москве единодушно высказались, несмотря на внешний и, отчасти, партийный натиск, за союзническую ориентацию». Твердость позиции московских членов ВНЦ и СВР все же заставила считаться с этими организациями. В августе 1918 г., после неудачного выступления Савинкова в Ярославле и фактической ликвидации московского отделения СЗРиС, финансирование антисоветского подполья было переведено на вышеназванные надпартийные объединения. Финансирование проводилось в валюте (весьма ценной в условиях кризиса 1918 г.). Схема перевода денег была такова: сбором пожертвований в рублях от частных лиц занималась одна из английских торговых фирм в Москве, собранные средства обеспечивались финансовыми обязательствами, полноценными для лондонских банков, которые, в свою очередь, переводили валютные средства на счета американского генерального консульства. Отсюда, уже обналиченную, валюту получал Хикс, передававший ее подпольщикам. Те же, кто должен был перевозить из Москвы на юг наличные суммы в валюте, полученные от «союзников», сильно рисковали. Например, по словам Астрова, у полковника Новосильцева был украден в дороге портфель с «очень значительной суммой денег из Москвы, от Национального Центра».
      В 1918 г. дипломатические представительства в Советской России не обладали безоговорочной экстерриториальностью. По подозрению в помощи антисоветскому подполью ЧК санкционировало обыск в здании бывшего английского посольства в Петрограде, во время которого погиб британский морской атташе капитан Кроми. В августе 1918 г., в ходе борьбы с выступлениями Савинкова в Ярославле, левых эсеров в Москве и Чехословацкого корпуса, были проведены обыски и аресты иностранных дипломатов (раскрытие «заговора послов»).
      В то же время в Москве официально открытое генеральное консульство Украинской Державы весьма активно исполь-/314/-зовалось для прикрытия антисоветской работы. Прежде всего это касалось получения украинского подданства, выдачи новых паспортов и отъезда «за границу» — на Украину. По свидетельствам Гурко и князя Трубецкого, получение украинского паспорта не составляло значительных формальных трудностей. Посольство возглавлял бывший служащий общеземского союза Кривцов (Кривский), имевший большие связи в среде московской общественности. Его благословил Святейший Патриарх Тихон. Консул «отличался отменной любезностью и готовностью помочь всем и каждому. Регистрация принадлежности к уроженцам Украины была самая фантастическая».
      Но с июля 1918 г. порядок регистрации был ужесточен, «требовалось разрешение различных большевистских учреждений, начиная с Центроплана и кончая Комиссариатом по Иностранным Делам. Без этого разрешения нельзя было получить визы от Германского Генерального Консульства на въезд в Украину». Однако, и в этой ситуации выезд на Украину не становился невозможным. По воспоминаниям Челищева, служащие Наркомата иностранных дел, бывшие судебные чиновники, помогали своим коллегам, ставшим участниками подпольных центров, в оформлении командировок на Украину, выдаче соответствующих документов. Довольно эффективной была отправка по линии Общества Красного Креста. Не вызывали подозрений даже командировки от Всероссийского Союза городов, хотя самой этой структуры уже не существовало. По свидетельству В.Н. Челищева, «во всех канцеляриях работали чиновники старого времени», знакомые с подпольщиками по совместной государственной службе. Так, например, в отделе оформления заграничных паспортов работало много бывших адвокатов, а в самом НКИДе оставалось много прежних чинов Императорского МИДа, «одноклассников» многих подпольщиков по совместной учебе в Училище правоведения или на юридическом факультете Московского Университета. Широко практиковалась подделка подписей на командировочных удостоверениях, написанных на бланках того или иного ведомства.
      Маршрут переезда на Украину проходил по линии Брянской (ныне Киевской) железной дороги через Калугу, Брянск и Унечу («пограничный» пункт между Советской Россией и немецкой зоной оккупации), далее — через Оршу или Хутор Михайловский, в общем направлении на Киев. Другой маршрут на белый Юг проходил через Саратов на Царицын и далее — через границу Всевеликого Войска Донского. Но на этой «эстафете» часто «сходили» с курса и от Саратова, вместо Царицы-/315/-на, отправлялись на Урал и в Сибирь (так на Восточный фронт прибыл полковник Лебедев). К августу 1918 г. этот «путь сообщения с Сибирью», в оценке донесений СВР, становился «все более непроходимым». Поволжье и Урал становились прифронтовым районом, где проходили боевые действия между красной армией, войсками Комуча, Донской армией.
      Таким образом, частые взаимные контакты между белым Югом и Сибирью в первой половине 1918 г. были вполне возможны. Уже с весны многие кадеты, члены СОДа, начали покидать Москву для участия в легальной работе в антибольшевистских правительствах. Получив указания от майской конференции кадетской партии, в Сибирь отправились В.Н. Пепеляев и А.К. Клафтон. Московский СВР запрашивал Омск: «Необходимо указать, какие категории лиц нужны Сибири, какие области управления по преимуществу должны быть обслужены», «хотелось бы также знать и про материальные условия, которые обещаются лицам, имеющим отправиться в Сибирь».
      Но главное внимание уделялось белому Югу. В течение лета 1918 г. туда выехали Астров, Степанов (ему было переданы резолюции собраний Национального Центра, ЦК кадетской партии и СВР) и Федоров. В сентябре через Оршу и Гомель выехали в Киев Гурко и Меллер-Закомельский. В ноябре на Юг отправились Челищев, Титов, московский мировой судья Г.А. Мейнгардт (возглавивший на Юге «Комиссию по расследованию преступлений большевиков»), а в начале декабря — Н.К. Волков, А.С. Салазкин и А.А. Червен-Водали. Последним из московских «активистов», опасаясь за судьбу своей семьи, остающейся в Москве, на Юг выехал П.И. Новгородцев. Показательно, что выезд некоторых из них (Степанова, Астрова, Челищева) сопровождался назначением их на определенные правительственные должности, предварительно согласованные с генералом Алексеевым. Особое Совещание и местные отделения кадетской партии, особенно Ростовский и Екатеринодарский областные комитеты, должны были тесно сотрудничать с ВНЦ, к чему призывал, например, князь Долгороуков: «Партия Народной свободы, считая теперь надпартийное единение главной своей национальной задачей, может призывать широкие слои общества к содействию заданиям и работе именно Национального Центра», «главная партийная работа наша и состояла именно в образовании широкого междупартийного и общественно-политического фронта, долженствующего подпереть противоболыневистскую военную силу, дать толчок приложения союзнической помощи и способствовать образованию русской государственности». /316/
      Роковыми по своим последствиям событиями для московского подполья в 1918 г. стали неудавшееся покушение на Ленина и официальное провозглашение 2 сентября 1918 г. «красного террора». По оценке Гурко, «жизнь в Москве для принадлежащих к прежним зажиточным слоям населения, а тем более — для причастных к прежней государственной или общественной деятельности, стала совершенно невозможной. О какой-либо политической работе с малейшей надеждой на успех не могло быть и речи. Унести ноги от непосредственной близости к большевистскому застенку — вот на чем приходилось сосредоточивать свои усилия…, в Москве почва горела у нас под ногами».
      Источники и литература
      Вакар Н. Заговор Корнилова (по воспоминаниям А.И. Путилова). // Последние новости, Париж, № 5784, 24 января 1937.
      Винберг Ф.В. В плену у обезьян, Киев, 1918.
      Виноградский Н.Н. Совет общественных деятелей в Москве. 1917–1919 гг. // На чужой стороне, т. IX, Берлин-Прага, 1925.
      Военный листок, Петроград, № 1, 22 апреля 1917.
      Генерал Л.Г. Корнилов и А.Ф. Керенский (беседа с П.Н. Финисовым). // Последние новости, Париж, № 5818, 27 февраля 1937.
      Гучков А.И. Из воспоминаний. // Последние новости, Париж, № 5668, 30 сентября 1936.
      Деникин А.И. Очерки русской смуты, т. 2, Париж, 1922.
      Деникин А.И. Об «исправлениях» истории. // Последние новости, Париж, № 5713, 14 ноября 1936.
      Иоффе Г.З. Белое дело. Генерал Корнилов. М., 1987.
      Милюков П.Н. По поводу сообщения П.Н. Финисова // Последние новости, Париж, № 5825, 6 марта 1937.
      На страже (орган Военной Лиги), Петроград, № 1, 14(27) августа 1917; № 2–3, 28 августа (10 сентября) 1917.
      Отчет о Московском совещании общественных деятелей 8-10 августа 1917 г. М., 1917.
      Путилов А. Заговор генерала Корнилова (Ответ моим критикам) // Последние новости, Париж, № 5839, 20 марта 1937.
      Савич Н.В. Воспоминания, СПб, 1993.
      Сидорин В.И. Заговор Корнилова (письмо в редакцию) // Последние новости, Париж, № 5817, 26 февраля 1937.
      Аргунов А.А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919.
      Болдырев В.Г. Директория. Колчак. Интервенты. Новониколаевск, 1925.
      Быков А, Панов Л. Дипломатическая столица России. Вологда, 1998. /317/
      Гоппер К. Четыре катастрофы. Воспоминания. Рига., б.г.
      Гурко В.И. Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу. 1917–1918 гг. // Архив русской революции, т. XV. Берлин, 1924.
      Гутман А. (Ган) Россия и большевизм. 1914–1920. 4.1. Шанхай, б.г.
      Дело Бориса Савинкова. М., 1925.
      Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 3, Берлин. 1924.
      Документы германского посла в Москве Мирбаха // Вопросы истории, № 9, 1971.
      Долгоруков П.Д. Великая разруха, Мадрид, 1964.
      Из архива В.И. Лебедева // Воля России, Прага, т. VIII–IX, 1928.
      Иконников Н.Ф. Пятьсот дней: секретная служба в тылу большевиков. 1918–1919 гг. // Русское прошлое, № 7, 1996.
      Котляревский С.А. Национальный Центр в Москве в 1918 г. // На чужой стороне, т. VIII, Берлин-Прага, 1924.
      Красная книга ВЧК, М., 1989, тт. 1, 2.
      Локкарт Р.Г. Брюс. Мемуары британского агента, Лондон, Нью-Йорк, 1932.
      Мельгунов С.П. Суд истории над интеллигенцией (к делу «Тактического Центра» // На чужой стороне, т. III. Берлин.
      Мельгунов С.П. Немцы в Москве. 1918 г. // Голос минувшего на чужой стороне, № 1, Париж, 1926.
      Московская Городская Дума после Октября. // Красный архив, М.-Л., 1928, т. 2 (27).
      Мякотин В.А. Из недалекого прошлого // На чужой стороне, Берлин — Прага, т. II.
      Павликова Л. «Сотрудники «Азбуки» свято исполнили долг» // Источник, 1997, № 3.
      Письма белых вождей // Белый архив, т.1., Париж, 1926.
      Розенберг В. Алферовы Александр Данилович и Александра Самсоновна // Памяти погибших, Париж, 1929.
      Русская революция глазами петроградского чиновника // Грани.
      Соколов К. Попытка освобождения Царской Семьи // Архив русской революции. Т. XVII, Берлин, 1926.
      Сумские гусары. 1651–1951, Буэнос-Айрес. 1954.
      Тесленко Н.В. Воспоминания об А.А. Виленкине // Памяти павших, Париж, 1929. /318/
      Революция 1917-го в России. Как серия заговоров. М.: Алгоритм, 2017. С. 285-318.
    • И. С. Ратьковский А. Парвус, третий эмигрантский поезд и июльский кризис 1917 года в России // Революция 1917-го в России. Как серия заговоров. М.: Алгоритм, 2017. С. 259-282
      Автор: Военкомуезд
      И. С. Ратьковский А. Парвус, третий эмигрантский поезд и июльский кризис 1917 года в России
      Июльские дни 1917 г. одни из определяющих событий в ходе Русской революции 1917 г. Существует несколько точек зрения на возникновение июльского кризиса и его причины. Традиционный подход подразумевает влияние сразу нескольких факторов. Можно согласиться, что в определенной степени июльский кризис был продолжением июньского кризиса с его главным вопросом о доверии Временному правительству со стороны левых партий и рабочих Петрограда. Июньское наступление Русской армии временно «заморозило» этот вопрос. Однако после первых же известий о неудачах на фронте (особенно на фоне первоначальных успехов), о начавшемся отступлении армии, в Петрограде резко усилилось неприятие Временного правительства. Таким образом, общее недоверие к Временному правительству (как отказывающегося проводить рабочую политику), усилилось фактором крупного поражения на фронте.
      В определенной степени, июльский кризис был связан и с украинским вопросом. В июне украинская Центральная Рада выдвинула ряд требований (большая национальная автономия, создание национальных войск, претензии на «Национальные территории» и т. д.). Требования частично были выполнены делегацией Временного правительства выезжавшей в Киев. В знак протеста в ночь с 2 на 3 (15–16) июля 1917 г. в отставку подали министры-кадеты. Днем 3 (16) июля глава Временного правительства князь Львов сообщил прессе о выходе из состава кабинета кадетов А. И. Шингарева, А. А. Мануйлова, В. А. Степанова, князя Д. И. Шаховского и Н. В. Некрасова (последний выйдя из партии кадетов, в правительстве все же остался).
      Таким образом, украинский фактор способствовал министерскому кризису накануне июльского политического кри-/259/-зиса и был одним из факторов его усиления. В дальнейшем украинским деятелям выдвигались обвинения в германском влиянии, но российские события эти обвинения не сделали широко известными в тот период. Помимо всего прочего, объявленный выход 5 членов «министров-капиталистов» (4-х на самом деле, как выяснилось позднее) из правительства, где ранее было «10 министров-капиталистов» и всего 6 социалистов, создавал иллюзию возможного скорого создания чисто «социалистического правительства». Как представлялось рабочим массам Петрограда надо было только «дожать» свои левые партии в этом вопросе.
      Среди причин июльского криза упоминается и немецкий фактор. При этом чаще всего выдвигается тезис о «немецких деньгах» и прямом финансировании партии большевиков, в т. ч. В.И. Ленина. На наш взгляд, эта версия, озвученная в 1917 г. Временным правительством, была лишь попыткой последнего расправиться со своими политическими противниками, а также результатом ошибочной интерпретации отношений лидеров большевиков (Ленина) с А. Парвусом (Гельфандом). Ленин не являлся агентом Германии, ни тем более агентом Парвуса. Между ними уже давно были разорваны отношения, а попытки Парвуса в 1917 г. возобновить контакты неизменно игнорировались Лениным.
      Вместе с тем, на наш взгляд, в данных июльских событиях «след» Парвуса все же фиксируется, хотя и без прямой связи с Лениным, Зиновьевым и другими пассажирами первого знаменитого эмиграционного поезда. Об этом свидетельствуют отчасти его передвижения и заявления в июле 1917 г. Так, накануне июльского кризиса А. Парвус выехал из Копенгагена в Берлин. 16–17 (3–4) июля А. Парвус уверял представителей министерства иностранных дел Германии о неминуемой и близкой победе большевиков. Только после поражения июльского выступления, уже в условиях, появившихся в прессе обвинений в его адрес, он выехал 22 (9) июля 1917 г. в Швейцарию. Об этом же свидетельствуют и другие моменты, прослеживаемые по его деятельности в первой половине 1917 г.
      В начале весны 1917 г. А. Парвус всячески подчеркивал перед германскими правящими кругами свою роль в свержении самодержавия. При этом он заявлял о необходимости усиления революционного процесса, с тем, чтобы окончательно вывести Россию из войны с Германией. Одновременно А. Парвус просил увеличения финансирования его «Русской революции». По его мнению, для дальнейшего увеличения немецкого влияния в России нужно было обладать новыми значительны-/260/-ми ресурсами. С этой точки зрения ключевым ему представлялось выделение Германским правительством на русские дела 5 миллионов марок. 1 апреля 1917 г. МИД Германии, которое курировало деятельность Парвуса, обратилось в Министерство финансов с просьбой выделить 5 млн. марок на политические цели в России. Новый министр финансов граф Зигфрид Рёдерн, учитывая значительный размер запрашиваемой суммы, попытался официально выяснить у своих коллег из МИД, на что конкретно потратятся эти суммы, но был вынужден удовлетвориться устным разъяснением по соображениям секретности, и 3 апреля эта просьба была удовлетворена.
      В этот же период 2 апреля 1917 г. германский посланник в Копенгагене граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, координировавший из Скандинавии различные каналы связи с Россией (в том числе и А. Парвуса) направил в МИД Германии меморандум, в котором рассматривались различные варианты участия немецкой стороны в событиях в России: «В связи с русской революцией для определения нашей политики, по моему мнению, имеются две возможности: Либо мы в состоянии как в военном, так и в экономическом отношении успешно продолжить войну до осени. В этом случае мы непременно теперь же должны искать пути для создания в России возможно большего хаоса (в этом месте и других частях документов выделено мной — И. Р.). Для достижения этой цели нам следует избегать всякого заметного извне вмешательства в ход русской революции. По моему мнению, нам необходимо, напротив, сделать все возможное, чтобы исподволь и скрытно углубить противоречия между умеренными и крайними партиями, ведь мы наиболее заинтересованы в том, чтобы последние одержали верх, ибо тогда переворот станет неизбежным и обретет формы, которые должны потрясти основы русской империи. Даже если умеренное направление осталось бы у руководства, я не мог бы, честно говоря, поверить в переход к нормальным отношениям без тяжелых конвульсий. Несмотря на это, по моему мнению, в наших интересах оказывать предпочтение крайним элементам, ибо вследствие этого будет проведена более основательная работа и скорейшее завершение дел. По всей вероятности, через какие-нибудь три месяца в России произойдет основательный развал, и в результате нашего военного вмешательства будет обеспечено крушение русской мощи. Если же мы сейчас преждевременно начнем наступление против России, то тем самым дали бы только стимул всем центробежным силам собраться воедино и, возможно даже, объединить их для борьбы с Германией. Но /261/ если до конца этого года мы не в состоянии продолжить войну с перспективами на успех, то следовало бы попробовать пойти на сближение с находящимися у власти в России умеренными партиями и привести их к убеждению, что если они будут настаивать на продолжении войны, они тем самым будут обеспечивать только интересы Англии, прокладывать путь реакции и, таким образом, сами поставили бы под угрозу завоеванные свободы. В качестве добавочного аргумента следовало бы внушить Милюкову и Гучкову, что Англия в связи с неустойчивым положением в России могла бы попытаться договориться с нами за ее счет».
      Таким образом, германским руководством рассматривались два варианта германской политики по отношению к русским событиям, при этом первый вариант — дальнейшая ставка на усиление хаоса, на поддержку крайних партий, с большей степенью вероятности был реализацией плана А. Гельфанда-Парвуса. Очевидно, что он был приоритетным. Отметим и указанные три месяца на организацию кризиса в России, что намечало июль как ключевой месяц.
      Следует также уточнить, что линию на усиление кризиса в России позднее в апреле поддержал и рейхсканцлер Германии Теобальд фон Бетман-Гольвег. Он рассчитывал в этот период в первую очередь на усиление мирной пропаганды и процесса разложения в России.
      Отметим два намечавшихся весной-летом 1917 г. направления немецкой работы: пропаганда незамедлительного мира в России; поддержка процесса политического разложения в России.
      Оба процесса в период военных действий были взаимосвязаны и служили задаче вывода России из войны против Германии.
      Вскоре в самом начале апреля 1917 г. состоялась встреча А. Парвуса со статс-секретарем МИД Г ермании Артуром Циммерманом, где возможно значимая часть вышеуказанных пятимиллионных средств была передана А. Парвусу При этом, сразу отметим, что достоверных сведений о распределении всех этих денег в исторической литературе нет. «Возможно, способы использования этих громадных средств стали еще одним предметом разговора Гельфанда со статс-секретарем. Гельфанд, единственный человек, связанный с Министерством иностранных дел, имел дело с суммами такого порядка. Теперь он стал намного предусмотрительнее и уже не давал, как делал это раньше, никаких расписок в получении денег». Следует отметить, что Артур Циммерман был очень увлекаю-/262/-щейся натурой, проделавший подобные шаги (поощрение развала противников или потенциальных противников Германии изнутри) неоднократно. Так, в январе 1917 г. Циммерман выступил автором дипломатической депеши в германское посольство в Мексике, в которой в случае вступления США в мировую войну он предлагал передать Мексиканскому правительству предложении о союзнических отношениях. Мексике была бы обещана поддержка Германии по вопросу возврата утраченных территорий: «Мы намерены начать с 1 февраля беспощадную подводную войну. Несмотря ни на что, мы попытаемся удержать США в состоянии нейтралитета. Однако в случае неуспеха мы предложим Мексике: вместе вести войну и сообща заключить мир. С нашей стороны мы окажем Мексике финансовую помощь и заверим, что по окончании войны она получит обратно утраченные ею территории Техаса, Новой Мексики и Аризоны. Мы поручаем вам выработать детали этого соглашения. Вы немедленно и совершенно секретно предупредите президента Карранса, как только объявление войны между нами и США станет совершившимся фактом. Добавьте, что президент Мексики может по своей инициативе сообщить японскому послу, что Японии было бы очень выгодно немедленно присоединиться к нашему союзу. Обратите внимание президента на тот факт, что мы впредь в полной мере используем наши подводные силы, что заставит Англию подписать мир в ближайшие месяцы. Циммерман».
      Депеша Циммермана была перехвачена британской разведкой и передана в США, что послужило одним из поводов вступления США в войну на стороне Антанты 6 апреля 1917 г. Циммерман, который публично подтвердил подлинность документа 29 марта 1917 г., был позднее снят с указанной должности. Однако его мнение в начале месяца было уже учтено. Для А. Парвуса же последовавшая отставка Циммермана возможно была благом, так как контроль над конкретным использованием денег А. Парвусом был ослаблен и он получил большую свободу в реализации своих планов.
      Первый шаг по реализации планов А. Парвуса должен был быть осуществлен с помощью отправки эшелонов с российскими эмигрантами, в среду которых Парвус намечал внедрение своих людей. Однако организация этого процесса с самого начала не задалась. Парвусу не удалось контролировать организацию «ленинского» эмигрантского поезда в Россию. К этой поездке имели отношение германские круги, но не Парвус. Более того, Ленину удалось провести свою линию в организацию этого первого эшелона, не только контроли-/263/-руя состав пассажиров, но и характер проезда по немецким территориям. А. Парвус не был инициатором или организатором этой поездки, хотя и пытался в этот период встретиться с В.И. Лениным и другими большевистскими деятелями до их отправления из Швейцарии и особенно в момент переезда через Швецию. Получив денежные средства, А. Парвус пытался их незамедлительно вложить в Ленина: встретиться для этого в Стокгольме с Лениным во время его проезда через Швецию. Несмотря на свои безуспешные попытки наладить контакты с лидером большевиков, Парвус всячески подчеркивал свою роль в железнодорожной отправке Ленина пред своим немецким начальством и эмигрантами. Однако за этими уверениями ничего не стояло.
      Для укрепления своих позиций в переговорах с Лениным, Парвус в этот период пробует организовать себе поддержку со стороны немецких социал-демократов, среди которых у него было много хороших знакомых. Поэтому важным направлением деятельности А. Парвуса стало выдвижение идеи организации мирной конференции в Стокгольме. Вопрос о ее созыве был поставлен еще в марте 1917 г. Инициатором этой конференции выступил Объединенный комитет партий Дании, Норвегии и Швеции, но за ними стояла немецкая социал-демократия, а за ней А. Парвус. Характерно, что в качестве делегатов от немецкой социал-демократии на конференцию должны были поехать такие немецкие социал-демократы как Каутский, Гаазе, Ледебур и другие.
      В вопросе пропаганды конференции особая заслуга принадлежала председателю социал-демократической фракции в фолькетинге, редактору центрального органа СДПД «Социал-демократен» И. Боргбьергу. Данную кандидатуру продвигал также А. Парвус. Еще вечером 4 апреля он выступил перед Исполнительным комитетом немецких социал-демократов в Берлине и предложил выехать представителю партии в Копенгаген для инструктирования Боргбъерга. В Копенгаген выехали Шейдеман, Эберт и Густав Байэр. Все трое в течение суток получили паспорта в Германском МИДе для выезда в Данию. 6 апреля они вчетвером с Парвусом выехали в Копенгаген. Парвус организовал, как поездку в поезде, так и остановку в дорогом отеле «Централ». За ужином в его доме он познакомил всех с Боргбьергом. Также немецкие социал-демократы выдали А. Парвусу письмо, уполномочивающее его вести переговоры с проезжающими через Стокгольм ленинцами. Таким образом, теперь в намеченных им переговорах с лидером большевиков, Парвус мог опираться на авторитет немецкой социал-демократии. /264/
      13 апреля первый «ленинский» эмиграционный поезд прибыл в Стокгольм. Через Я. С. Ганецкого, представителя большевиков в Стокгольме и близкого к нему в ряде экономических проектов человека, Парвус предложил Ленину встретиться и обсудить российские события. Однако Ленин вновь категорично отказался встречаться с Парвусом. Встреча не состоялась. Поезд с Лениным прибыл в Петроград 16 апреля. На следующий день А. Парвус вынужден был вернуться в Копенгаген. Спустя сутки он отчитался в Берлине перед немецким руководством о проведенной работе, а позднее перед исполкомом германской социал-демократической партии. После этого он вернулся вновь в Стокгольм.
      Между тем, во второй половине апреля 1917 г. в Россию прибыл датский социал-демократ Боргбьерг. Он приехал с приглашением к российским социалистическим партиям приехать на международную конференцию. 23 апреля 1917 г. он выступил на заседании Исполкома Петроградского Совета. На нем Боргбьерг заявил, что германское правительство согласится на те условия, которые предложит германская социал-демократия на социалистической конференции.
      «Условия эти таковы: Прежде всего они заявляют свое согласие с теми положениями, которые были приняты скандинавскими и голландскими социалистами на конференции 1915 г., т. е. признанием права самоопределения наций, обязательного международного третейского суда и требованием постепенного разоружения. Затем от себя они прибавляют, что германская социал-демократия будет настаивать на том, чтобы:
      1) все захваченные Германией и ее союзниками земли были возвращены;
      2) русской Польше предоставлена была полная свобода — объявить ли себя независимой или присоединиться к России;
      3) Бельгия была бы восстановлена, как вполне независимое государство;
      4) точно так же должны быть восстановлены, как независимые государства, Сербия, Черногория и Румыния;
      5) Болгария получила бы болгарские области Македонии, а Сербия — свободный выход к Адриатическому морю.
      Что касается Эльзас-Лотарингии, то тут мыслимо было бы мирное соглашение относительно исправления лотарингской границы; относительно познанских поляков — германцы будут добиваться предоставления им культурно-национальной автономии». /265/
      Однако миссия Боргбьерга провалилась. В частности с резкой критикой его поездки высказался В.И. Ленин на апрельской конференции. Это еще раз доказывало, что пути Парвуса и Ленина давно уже разошлись. «Я бы предложил от имени конференции составить обращение к солдатам всех воюющих стран и напечатать это воззвание на всех языках. Если мы вместо всех этих ходячих фраз о мирных конференциях, на которых половина входящих членов суть тайные или прямые агенты империалистических правительств, разошлем это воззвание, то это в тысячу раз быстрее приведет нас к цели, чем все мирные конференции. Мы не хотим иметь дела с немецкими Плехановыми. Когда мы ехали в вагоне по Германии, то эти господа социал-шовинисты, немецкие Плехановы, лезли к нам в вагон, но мы им ответили, что ни один социалист из них к нам не войдет, а если войдут, то без большого скандала мы их не выпустим».
      «Я думаю, что мы имеем здесь политический факт необыкновенной важности, который нас обязывает начать энергичную кампанию против русских и англо-французских шовинистов, не принявших предложения этого Боргбьерга участвовать в конференции. Не надо забывать сути и подкладки всей этой истории. Я вам прочту точно сообщенное в «Рабочей Газете» предложение Боргбьерга и отмечу, что за всей этой комедией якобы социалистического съезда кроется самый реальный политический шаг германского империализма. Германские капиталисты через посредство германских социал-шовинистов предлагают социал-шовинистам всех стран съехаться на конференцию. Вот почему надо развернуть большую кампанию.
      Ленин также очень критически отозвался на конференции про Боргбьерга: «Русское правительство, как никто, может не сомневаться в том, что это, действительно, агент немецкого правительства… Отрицать то, что Боргбьерг — агент немецкого правительства, нельзя. Вот почему, товарищи, я думаю, что нам эту комедию социалистического съезда надо разоблачать. Все эти съезды не что иное, как комедии, прикрывающие сделки дипломатов за спиной народных масс. Надо раз навсегда сказать правду так, чтобы ее услышали на фронте солдаты и рабочие всех стран… Нам надо раскрыть эту комедию с переодеваниями. Надо сказать, как делаются такие вещи: Бетман-Гольвег едет к Вильгельму, Вильгельм призывает Шейдемана, Шейдеман едет в Данию, а в результате — Боргбьерг едет в Россию с условиями мира». Боргбьерг, таким образом не получил поддержки большевиков в организации конференции. /266/
      А. Парвус попытался активизировать этот вопрос лично. О прибытии А. Парвуса в Стокгольм с секретной миссией информировал 9 мая 1917 г. свое доверенное лицо статс-секретарь иностранных дел Германии Артур Циммерман. Он писал, что последний прибыл в Стокгольм «чтобы работать в наших интересах на социалистическом конгрессе» и просил оказать ему всяческое содействие: «Доктор Гельфанд, известный по участию в русской революции 1905 г. под псевдонимом «Парвус», оказал ряд примечательных услуг в ходе войны, особенно действуя под руководством императорского посланника в Копенгагене по оказанию влияния на датские профсоюзы в исключительно благоприятном нам духе. После этого Гельфанд получил прусское подданство. Он направляется из Копенгагена в Стокгольм, куда надеется прибыть через несколько дней для работы в наших интересах на предстоящем социалистическом конгрессе. Прошу ваше превосходительство проявить к Гельфанду, который посетит миссию, чувства дружбы и симпатии, оказав ему всю возможную помощь».
      Как германский подданный Парвус не мог после Февральской революции 1917 г. приехать в Россию. Поэтому он пытался наладить контакты через Заграничное бюро ЦК РСДРП, которое находилось в Стокгольме. На тот момент состав бюро включал трех деятелей, с которыми Парвус ранее имел серьезные политические и деловые контакты: В. В. Боровский, Я.С. Ганецкий, К. Радек. Однако, несмотря на передаваемые через Ганецкого различные сигналы в Россию о желательности приезда в Стокгольм русской делегации, Парвус и конференция игнорировались Лениным. Лидеры меньшевиков и эсеров в конечном счете выразили согласие на участие в Стокгольмской конференции. Но ее проведение сорвало правительство Франции, отказавшись выдать визы делегации социалистической партии для поездки в столицу Швеции. Стокгольмская мирная конференция так и не состоялась.
      Теперь очередным шагом в активизации программы Парвуса должны были стать новые поезда в Россию политэмигрантов, выступавших с антивоенных позиций. Проезд второго поезда в Россию был подготовлен еще до апрельской «стокгольмской» вспышки активности А. Парвуса. В нем собирались поехать, в случае успешного проезда Ленина в Россию, сомневавшиеся и спорившие с Лениным политэмигранты из числа противников войны в Женеве и в целом Швейцарии. Еще 24 апреля 1917 г. германский посланник в Берне барон фон Ромберг сообщал в МИД Германии, что находящиеся в Германии «200 эмигрантов поехали бы незамедлительно, громадное /267/ большинство которых сторонники мира». Интенсивная переписка между немецкими ведомствами велась вплоть до начала мая 1917 г. при этом фамилии Парвуса в ней не упоминалась.
      13 мая 1917 г. второй поезд с общим числом пассажиров до 250 человек отправился через Германию таким же путем, что и ленинский поезд. Наиболее известными пассажирами этого поезда были меньшевики Л. Мартов (Ю.О. Цидербаум), Мартынов (С.Ю. Пикер), С. Семковский (Бронштейн), А.В. Луначарский, Д.Б.Рязанов, а также представители других партий: Бунда, прибалтийских социал-демократов, анархо-коммунистов, эсеров, других партий, в т. ч. и просто объявившие себя независимыми, среди которых выделялась А. И. Балабанова.
      Поезд приедет в Россию 22 (9) мая 1917 г. В тот же день на уже проходившей несколько дней Всероссийской конференции меньшевистских и объединённых организаций РСДРП 20–24 (7-11) мая 1917 г. Ленин критиковал вступление социалистов в коалиционное Временное правительство, осуждал «революционное оборончество». Его речь была встречена большинством делегатов враждебно. Приехавшие Мартов и его сторонники заявили о сложении с себя политической ответственности за решения конференции.
      Прибывшие в Россию деятели (меньшевики, бундовцы и прочие представители левых партий) в определенной степени способствовали целям Германии, озвучивая идеи мира. Однако в этом поезде не было деятелей напрямую связанных с А. Парвусом, людей которых можно назвать агентами Парвуса. Некоторые из пассажиров поезда в прошлом были так или иначе связаны с Парвусом (Луначарский, Рязанов, Натансон, Ривкин и ряд других), но уже давно с ним разошлись. Они не могли, как и пассажиры первого эмигрантского поезда, стать основой для политической игры Парвуса. В лучшем случае, Парвус мог надеяться, что ряд пассажиров этих поездов пойдут на контакт с ним уже после его успешных действий в России.
      В этот период А. Парвус, столкнувшийся с трудностями контактов с ленинцами, явно пытался усилить свое влияние в России через «польских» и «прибалтийских» деятелей. Ганецкий и Козловский хорошо их знали, ранее оказывали ряду из них материальную помощь.
      Проезд двух поездов снизил внимание к организации третьего поезда и Парвус мог именно здесь реализовать ранее неудавшиеся планы по внедрению в Россию своих агентов. В частности, «польские» и «прибалтийские» деятели были основными участниками проезда третьего поезда. Новый поезд Цюрихского комитета проехал через Германию 25 (12) июня /268/ 1917 г. На «нем» ехало около 200 человек. Исследователь Хольвег полагает, что на поезде не было уже видных политических деятелей, но «все же среди них были активные и опытные организаторы и писатели». Отчасти согласимся с этим мнением, действительно ряд пассажиров имели, по крайней мере на первый взгляд, большее отношение к литературе, чем к политике. Так, среди прочих, можно упомянуть Александра Иосиповоча Гавронского (1888–1958) (поручитель В.М. Чернов). Эсер, позднее, под влиянием Ленина ставший большевиком. В 1916–1917 гг. он работал режиссёром в Цюрихском городском театре, главным режиссёром Женевского драматического театра (постановки — «Двенадцатая ночь», «Ревизор», «Братья Карамазовы», «Балаганчик», «Столпы общества», «Смерть Дантона»). Впоследствии он стал известным советским режиссером. Также к этому ряду относится германский подданный Е.Ф. Мюллер (поручитель Н.А. Котляревский) (1863–1923), литературовед, академик Петербургской АН. Были в составе и семейные пассажиры. Например, Боярская с сыном (поручились министр земледелия В.М. Чернов, М. Горький, Л. Мартов, А. А. Луначарский, Аксельрод, Л.Д. Троцкий, Шляпников, Козловский, Дан, Натансон, Рейн, В. Фигнер и др.).
      Вместе с тем, в этом же поезде приехал с женой искровец, в будущем чекист Александр Сидорович Шаповалов (1871–1942). (поручители А.Г. Шляпников и Г.М. Кржижановский). Среди пассажиров также числились будущие подпольщики братья Блейз, эсер левого толка Сергей Никофорович Варков (поручитель В.М. Чернов), Натан Грюнблат (поручители Д.Б. Рязанов, Абрамович) и многие другие активные революционеры.
      К сожалению, в отличие от первых двух эмигрантских эшелонов состав этого поезда практически неизвестен, его упоминают вскользь в исследованиях, отчасти в мемуарах. Между тем он прибыл в Россию незадолго до июльского кризиса и его состав формировался не только заграничным эмиграционным комитетом. На наш взгляд, с третьей попытки, Парвусу удалось организовать переезд части своих людей среди пассажиров указанного поезда.
      К формированию состава имел отношение швейцарский социал-демократ Карл Моор (1853–1932), фигура достаточно одиозная. Он был знаком с Лениным с осени 1913 г. Являясь адвокатом он несколько раз помогал Ленину вносить денежные залоги за проживание за границей. Несмотря на возраст, Моор был настоящим бонвиваном, любителем застолий и молоденьких девушек, и поэтому постоянно нуждался в денежных средствах. В начале 1917 г. Моор стал тайным агентом гер-/269/-манских спецслужб (агентурная кличка «Байер»). 4 мая 1917 г. Моор составил доклад в МИД Германии, в котором сообщал, что он «прозондировал ряд представителей различных групп пацифистского крыла (русских) социалистов и они сказали, что было бы весьма желательно, чтобы систематическая, интенсивная и эффективная агитация в пользу мира поддерживалась бы кем-нибудь из хорошо известных нейтральных товарищей. После того, как они высказали явную, и я бы сказал, радостную готовность принять финансовую поддержку именно для работы в пользу мира, я сказал, что со своей стороны, был бы счастлив предоставить значительную сумму для такой благородной, гуманной и интернациональной цели». Далее он предлагал следующие принципы:
      1. Личность жертвователя гарантирует, что деньги идут из не вызывающего подозрений источника;
      2. Жертвователю или посреднику должен быть обеспечен въезд в Россию с этими деньгами;
      3. В целях немедленной реализации выделенных финансовых средств необходимо иметь их в виде наличных денег, и наиболее подходящей формой здесь была бы швейцарская валюта.
      В конечном счете, К. Моор получил требуемые деньги для финансирования указанных действий.
      Летом 1917 г. Моор находился в Стокгольме и контролировал прохождение третьего поезда. В этот же период летом в Стокгольме 1917 г. Моор предложил большевикам «займ» в размере 32 837 долларов, якобы из полученного им недавно наследства (на самом деле полученного в 1908 г. и давно промотанного). Часть этих немецких денег он передал еще до июльских событий Заграничному Бюро ЦК в Стокгольме: Ганецкому и кампании. Частично деньги были потрачены. В письме Ленину от 3(16) июля 1917 г. К. Радек сообщал из Стокгольма: «Мы (Боровский, Ганецкий и Радек — И.Р.) не получили еще от Вас ответа насчет распределения денег, полученных нами. Ввиду необходимости посылки людей для ведения переговоров с левыми Германии, напечатания французского листка о конференции (3-й Циммервальдской — И.Р.) мы вынуждены, не дожидаясь, расходовать деньги». Остальные деньги большевиками так и не были потрачены и оставались вплоть до октября 1917 г. в Стокгольме у Заграничного Бюро ЦК. После Октябрьской революции, эти деньги будут большевиками возвращены.
      Следует отметить, что Временное правительство пыталось воспрепятствовать проезду пассажиров этого поезда, /270/ многие из которых не имели российских документов. Одним из требований властей было предоставление поручительства известного политического российского деятеля. Данное требование осложнило проезд эмигрантов, но не стало препятствием, т. к. организаторам проезда удалось получить эти поручительства.
      Ключевыми пассажирами этого поезда были Исаак Соломонович Биск (Павлов) (1874–1922) и Михаил Федорович Владимирский (1874–1951). Оба указанных деятеля фактически возглавляли состав пассажиров. По крайней мере, один из них имел связи с германскими кругами. Меньшевик И.С. Биск, председатель Цюрихского комитета, был тесно связан с Робертом Гриммом. При этом не только в вопросе организации проезда эмигрантских эшелонов, но и ходатайствуя за него перед поверенным делам в Швейцарии А.М. Ону. Последний телеграфировал А.А. Нератову: «Бывший председатель его Бойск приходил ко мне в свое время и настойчиво требовал, чтобы я оказал содействие эмиссару комитета пресловутому Роберту Гримму. Роль М.В. Владимирского, человека близкого к Ленину в период эмиграции, более сложна.
      Среди установленных других пассажиров поезда числилось ряд деятелей, непосредственно причастных к организации июльского кризиса, в первую очередь к вооруженному выступления Первого пулеметного полка, которое послужило толчком последующим событиям.
      Например, среди пассажиров числился некий Григорий Столяров плюс трое членов семьи (поручителями за Г.А. Столярова, его жену и двух детей были Зеленый и Барский). Отметим, что Столяров будет задержан в форме офицера пулеметного полка в июльские дни 1917 г. в Петрограде в Государственной думе. Очевидно, что он имел прямое отношение к событиям в пулеметном полку.
      Другим пассажиром поезда будет большевик Григорий Львович Шкловский (1875–1938). У него было пять дочерей. Младшая, Наталья, родилась в марте 1917 г., с этим связывают тот факт, что он не поехал «в ленинском поезде», а приехал позднее в Россию третьим поездом. Он уехал в Россию, оставив в Швейцарии семью и старшую дочь Марию, которая к тому времени вышла замуж. Шкловский был давно и тесно связан с Лениным, но имел контакты в среде германских социал-демократов. Например, именно через него в конце 1913 г. Ленин пытался получить для исключительно большевиков (не делясь с меньшевиками) так называемые «держательские деньги» (названных так, ибо они составили фонд, /271/ «держателями» которого в роли третейских судей стали видные германские социал-демократы Карл Каутский, Клара Цеткин и Франц Меринг). Речь шла о значительной сумме, которую владелец мебельной фабрики Николай Шмит, погибший в 1907 г. в московской тюрьме, завещал российским социал-демократам. В частности, Ленин привлекал к этому процессу, через Шкловского, упомянутого выше Карла Моора. Таким образом, Моор и Шкловский уже давно были связаны различными делами. Следует отдельно отметить, место где остановился Шкловский после приезда в Петроград — квартиру тесно связанного опять-таки с первым пулеметным полком, членом Военки, Сергея Николаевича Сулимова (1884–1947). С момента создания Военной организации при ПК, а потом при ЦК РСДРП (б), Сулимов являлся секретарем «Военки». По заданию Петербургского комитета Сулимов курировал 1-й пулеметный полк, расквартированный в Выборгском районе, и организовал там выборы командного состава. До июльских событий Сулимов много времени также проводил в Кронштадте, где вел агитационную и организационную работу среди моряков и артиллеристов. Очевидно, что в июльские дни Сулимов ключевая фигура событий в первом пулеметном полку и не только. Шкловский останавливается у него жить на квартире вплоть до конца июльских событий. В 1918 г. Шкловский был назначен советником полпредства в Швейцарии, позже — консулом в Гамбург, где и прожил с семьей до 1924 г.
      В связях с Германией, после июльского кризиса, обвиняли большевика А. Я. Семашко, выборного командира 1-го пулеметного полка. Отметим, что как указывалось, выборы в полку организовал как раз Сулимов. Адам Яковлевич Семашко (1889–1937), поляк по отцу — виленскому дворянинину (мать немка) был большевиком с дореволюционным стажем. Во время Первой мировой войны он находился на военной службе в России, но в Берне проживала его невеста, которая состояла членом Латышской социал-демократической рабочей партии. В апреле Семашко должен был выехать на фронт с пулеметной ротой. Однако, он, как указывалось в сообщении прокурора Петроградской судебной палаты, «не исполнил этого распоряжения и продолжал являться в полк, где устраивал общие собрания без ведома полкового комитета и образовал коллектив большевиков исключительно из числа солдат, его ближайших сотрудников»; этот коллектив находился «в тесной связи с военной организацией центрального комитета с.-д. рабочей партии, обосновавшейся в самовольно захваченном доме Кшесинской». Когда он «в конце мая был слу-/272/-чайно арестован, весь пулеметный полк в полном составе выступил на улицы, освободил Семашко и вынес его на руках из комендатуры». Во время июньского кризиса «вождь 1-го пулеметного полка» считался «главнокомандующим» всеми вооруженными силами «повстанцев». После июльского кризиса Семашко скрывался и вернулся только после октябрьской революции.
      Среди «деятелей» июльского кризиса были и другие польские революционеры. Так, среди пассажиров третьего эшелона числился Мечислав Генрихович Варшавский (Вронский) (1882–1938). Впоследствии во время июльского кризиса он будет задержан в Петрограде во время обыска в квартире первой жены присяжного поверенного М.Ю. Козловского Марии Эдуардовны (Басков переулок, 22). Козловский поддерживал материально обе свои семьи, в т. ч. оплачивал указанную квартиру еще до Первой мировой войны. Он уже давно был человеком А. Парвуса. Во время войны он был юрист-консультантом совместной фирмы Парвуса-Ганецкого, неоднократно с ними встречаясь, в т. ч. в Стокгольме и Копенгагене. Оказывал он и финансовую помощь ряду польских революционных деятелей. Так установленным документальным фактом является передача Козловским трех денежных сумм по 100 рублей И. С. Уншлихту (Знаком с Ганецким с 1901 г.). Первый денежный перевод из Петрограда был осуществлен в конце 1916 г. Уншлихту в Сибирь, где он отбывал ссылку. Уже в 1917 г. (8 января) Ганецкий из Копенгагена передал в письме поручение Козловскому выслать Уншлихту еще сто рублей. Позднее последовала аналогичная третья сумма. Также до революции, Козловский передал 200 рублей Ю. М. Лещинскому (Ленскому) (1889–1937). В 1917 г. квартира первой жены Козловского будет прибежищем польских деятелей. В ней летом 1917 г. проживали трое поляков-социал-демократов: упомянутые выше И. С. Уншлихт, Ю. М. Лещинский, М. Г. Варшавский. В ней же помещалась контора и редакция партийного органа польской социал-демократии «Trybuna». Квартиру также посещали такие польские деятели как Г. И. Рубинштейн (Рубенский), К. Г. Циховский, А. И. Гловацкий и другие. Все указанные деятели, в различной степени, были задействованы в июльском кризисе.
      Важнейшим же дестабилизирующим фактором в июльском кризисе в самом Петрограде был именно первый пулеметный полк: «он стремительно рвался на улицу, причем официально разговоры шли о демонстрации, а неофициально ответственные представители полка охотно говорили о том, /273/ что полк при огромном количестве пулеметов, которое у него имеется, может один без труда свергнуть Временное правительство». Именно с первым пулеметным полком пересекаются ряд судеб пассажиров третьего эмигрантского эшелона.
      В воскресенье, днем, 2 (15) июля, в 1-м пулеметном полку, в связи с отъездом на фронт очередной команды, прошел концерт-митинг (речи плюс стихи местных поэтов), завершившей резкой антиправительственной резолюцией. 2 (15) июля 1917 г., руководство анархистов-коммунистов, — Иосиф Соломонович Блейхман (Солнцев), Николай Иванович Павлов (Петров-Павлов) (1881–1932), А. Федоров, Павел Николаевич Колобушкин (Калабушкин), Д. Назимов и другие анархо-коммунисты решили утром, 3 июля, опираясь на 1-й Пулеметный полк, призвать солдат к восстанию против Временного правительства. Отмечу, что вторым и третьим поездами в Россию приехали и многие другие анархисты-коммунисты. Здесь необходимо упомянуть про анархо-коммуниста Г. И. Гогелия, одного из лидеров движения, приехавшего на третьем поезде в Россию вместе с женой Лидией Гогелия (Иконникова). Георгий Ильич Гогелия (псевдоним К. Оргеиани) (1877–1924) — известный анархо-коммунист. В 1900 г. по инициативе Гогелия в Женеве была создана «Группа русских анархистов за границей», затем он был одним из организаторов грузинских анархистов. Весь 1917 г. он находился в Петрограде, где неоднократно выступал на митингах. Очевидно, что его позиция не расходилась с товарищами по анархистскому движению.
      Об решении анархистов о вооруженном выступлении в «военке» (Военной организации большевиков) узнали в тот же день. Владимир Иванович Невский (настоящее имя Феодосий Иванович Кривобоков (Кривобок) писал, что большевик-прапорщик А. Я. Семашко подтвердил, что в Пулеметном полку «уже невозможно сдерживать солдат, и, хотя ему были даны строгие приказания сдержать массу от выступления, для всех было очевидно, что это безнадежно…».
      Впрочем, и сама позиция Невского была неопределенна: В мемуарах 1932 г. Невский вспоминал: «Когда В.О., узнав о выступлении пулеметного полка, послала меня, как наиболее популярного оратора военки, уговорить массы не выступать, я уговаривал их, но уговаривал так, что только дурак мог бы сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует».
      3 (16) июля 1917 г. в первом пулеметном полку утром состоялся новый митинг. При этом 1 пулеметный полк 3 июля демонстрировал самостоятельность от всяких партий. Когда организатор Выборгского райкома РСДРП (б), будущий из-/274/-вестный чекист, латыш М. Я. Лацис попытался попасть в расположение полка, то чуть было не наткнулся на солдатские штыки. Даже после того, как А. Я. Семашко уговорил своих подчиненных пропустить делегатов большевистской конференции, пулеметчики долго не могли успокоиться: «Знаем их: четыре месяца сюда ходят и отговаривают от выступления. Теперь будет с нас. Не поверим».
      Согласно Л. Д. Троцкому: «На собрании появился анархист Блейхман, небольшая, но колоритная фигура на фоне 1917 года. С очень скромным багажом идей, но с известным чутьем массы, искренний в своей всегда воспламененной ограниченности, с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами, Блейхман находил на митингах немало полуиронических симпатий… Солдаты весело улыбались его речам, подталкивая друг друга локтями и подзадоривая оратора ядреными словечками: они явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту… Блейхман плавал во всяких импровизированных митингах, как рыба в воде. Его решение всегда было при нем: надо выходить с оружием в руках. Организация? «Нас организует улица». Задача? «свергнуть Временное правительство…»».
      После выступили анархисты П. Колобушкин и Н. Павлов. В результате предложение большевиков Серго Орджоникидзе и Антона Васильева отложить выступление для лучшей подготовки хотя бы на день солдаты отвергли. Против Орджоникидзе выступил в частности большевик Сергей Яковлевич Багдатьев (1887–1949) Настоящие его фамилия и имя Багдатьян Саркис Гайкович, партийные псевдонимы Сергей Нарвский, Петров, Кудряшев. Кратковременно, в 1905 г. до декабря, когда вернулся в Россию жил в Женеве. После Февральской революции 1917 г. накануне демонстрации 20 апреля (3 мая) он выпустил листовку от имени Петербургского комитета большевиков с лозунгом «Долой Временное правительство!» наперекор решению ЦК РСДРП (б) и Петербургского комитета партии о несвоевременности этого требования. За нарушение партийной дисциплины имел партийное взыскание.
      Пулеметчики демонстративно отказались от «политического руководства» любых партий, которые не разделили их революционного энтузиазма, сформировав Временный революционный комитет во главе с выборным начальником полка левым большевиком А.Я. Семашко и анархо-коммунистом И. С. Блейхманом (Солнцевым). Они призвали рабочих, моряков Кронштадта и части гарнизона к вооруженной антипра-/275/-вительственной демонстрации. Во все воинские части и на заводы были высланы грузовики, с солдатами и пулеметами, с призывом к солдатам и рабочим к 5 часам вечера выйти с оружием на улицу.
      В 15 часов делегаты второй общегородской конференции РСДРП(б) (начала работу 1 июля), выслушав сообщение о решении личного состава 1-го пулеметного полка выйти на демонстрацию, обязали пулеметчиков-большевиков не допустить каких-либо активных действий своей части «помимо призыва со стороны партийных учреждений». Однако Семашко докладывая в ЦК о своих безуспешных попытках сдержать пулеметчиков, на самом деле в самой части всячески разжигал страсти. В 6 часов вечера, члены ЦК приняли решение удерживать массы от любых выступлений. Когда В. Володарский передал делегатом пулеметчиков решение конференции, они решительно заявили, что «лучше выйдут из партии, но не пойдут против постановления полка».
      Около 7 часов вечера 3 июля пулеметчики заняли Финляндский вокзал, подходы к Троицкому и Литейному мостам. К ним присоединились рабочие Выборгского района, солдаты Московского полка и других частей. В Михайловском училище выступившие силой захватили 4 орудия. Очевидец рассказывает: «Под красными знаменами шли только рабочие и солдаты; не были видно ни кокард служащих, ни блестящих пуговиц студентов, ни шляпок «сочувствующих дам»». Вот другой очевидец: «Вид демонстрации был несомненно внушительный: артиллерия, оркестр московцев, плакаты с лозунгами «Долой 10 министров-капиталистов», «Вся власть Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», «Помни, капитализм, пулемет и булат сокрушат тебя», «Долой Керенского и с ним наступление» и, наконец, сопровождавшие шествие грузовики с пулеметами — все это производило значительный эффект на перепуганного обывателя и буржуазию».
      Параллельно 3 июля прошел массовый митинг матросов, рабочих и солдат на Якорной площади в Кронштадте, инициированный делегацией от 1 — го пулеметного полка. Делегаты явились в Морской манеж, где проходила лекция для матросов, сообщив собравшимся о начавшемся выступлении в Петрограде. Присутствовавшие на лекции разошлись по кораблям и через час начали митинг на Якорной площади… К участникам митинга обратились двое известных анархистов: член кронштадтского совета Х.З. Ярчук (вернулся в Россию из США) и Блейхман. Первоначально матросов пытались удержать от выступления Рошаль и Раскольников. В ответ на /276/ это раздались возгласы: «Мы здесь занимаемся разговорами, а в Петрограде на улицах льется кровь, надо браться за оружие и идти в Петроград!». Пытавшийся выступить Рошаль был заглушен криками и сошел с трибуны. После этого выступали какие-то неизвестные ранее до этого ораторы и стали призывать к оружию. Эти выступления подогрели толпу и стали раздаваться возгласы «Идем на пристань и поедем в Петроград. В результате стала меняться и позиция большевиков, увлекаемых процессом. Когда в Кронштадте Федор Раскольников спросил Семена Рошаля: «А что, если партия решит не выступать?» — Рошаль ответил: «Ничего, мы их отсюда заставим». Каменев дозвонился до Раскольникова и сказал, что выступление проводится «без санкции партии» и надо удержать кронштадтцев. «А как сдержать их? — пишет очевидец. — Кто сдержит катящуюся с вершин Альп лавину? Выступал Рошаль. Но вскоре этот стихийный человек сам поддался настроению масс и вместо «назад» закричал «вперед»». На экстренном заседании Кронштадтского совета единогласно было принято решение идти на помощь в Петроград.
      Предполагалось по гудку Пароходного завода завтра собраться в 6 утра на Якорной площади и следовать в Петроград.
      Между тем, в Петрограде, вечером 3 июля демонстранты, разделившись на две колонны, направились к резиденциям обеих ветвей власти — Таврическому (Петроградский Совет) и Мариинскому (Временное правительство) дворцам. Главные лозунги дня — «Долой Временное правительство!» и «Вся власть Совету рабочих и солдатских депутатов!».
      Основные силы «восставших» (в частности, солдаты 1-го пулеметного полка) сосредоточились вокруг Таврического дворца, где заседал исполком столичного Совета, а также на Невском проспекте. Представители исполкома заверили демонстрантов в том, что их политические требования будут рассмотрены на следующий день, и призывали их разойтись, однако рабочие и солдаты выразили готовность ждать, «требуя к утру осуществить передачу власти Совету Р. и С.Д.» тем более бесполезно. Около 9 часов вечера пулеметчики при оружии сами появились возле здания, где проходила общегородская конференция большевиков, и призывы большевистских ораторов вернуться в казармы встретили гневными криками «Долой!».
      Около 11 вечера, когда колонны демонстрантов проходили мимо Гостиного двора, впереди раздался взрыв ручной гранаты и началась стрельба. Сразу застрочили пулеметы. Солдаты открыли ответный огонь. Были убитые и раненые. «Изу-/277/-чение всей массы взаимоисключающих друг друга газетных сообщений, документов и мемуаров, — заключал американский историк Алекс Рабинович, — наводит на мысль, что, вероятнее всего, в этом в равной степени повинны все воинственно настроенные демонстранты, провокаторы, правые элементы, а подчас и просто паника и неразбериха».
      «К 11 часам вечера, — вспоминал Я.М. Свердлов, — выяснилось, что нет возможности удержать ни солдат, ни рабочих. Получились сведения о выступлении Московского полка, Гренадерского, 180-го полка и др. (Более точно: Московского гренадерского, 180-го, а также Павловского, 1-го запасного полка и 6-го саперного батальона — И. Р.), Путиловского завода, завода «Вулкан», заводов Выборгской стороны и т. д., выяснилось, что движение масс уже вышло из берегов. Тогда, и только тогда, конференция в 11 часов 40 минут вечера приняла резолюцию, призывающую к организованной мирной демонстрации солдат и рабочих. Аналогичное решение было принято почти в то же время и ЦК». Символом «догоняющей» тактики большевистского руководства стала «Правда», вышедшая 4 июля с белой полосой на первой странице: заметку о «невыступлении» редакторы отозвали, а воззвание с призывом к «мирной и организованной демонстрации» опубликовать не успели.
      Мартын Лацис: «На Невском трещат пулеметы, — записывает он в дневнике, — а здесь (на конференции) разговаривают о мирной демонстрации. Я высказываюсь за вооруженную демонстрацию. Но в конце концов решили не говорить ни про мирную, ни про вооруженную, а сказать просто: «демонстрация», может быть, для внешнего употребления это и нужно, но для членов партии эта неопределенность вредна.
      К полуночи, уже после перестрелки, колонны демонстрантов заполнили улицы вокруг Таврического дворца. «Положение скверное, — вспоминал член ВЦИК меньшевик Владимир Войтинский. — Кучка вооруженных людей, человек 200, могла без труда овладеть Таврическим дворцом, разогнать Центральный Исполнительный Комитет и арестовать его членов.
      На следующий день, 4 июля, роты 1-го пулеметного полка, взяли под контроль центр города и Петропавловскую крепость. Их подержали ряд других воинских частей. Целый ряд руководителей Военной организации большевиков, Петербургского и районных комитетов склонны были идти с демонстрантами до конца, в Петроград срочно вернулся В.И Ленин. Около 11 утра поезд с Лениным прибыл на Финляндский вокзал. До особняка Кшесинской Ленин добрался на извозчике. Трамваи стояли. /278/
      4 июля из Кронштадта у Николаевского моста прибыл большой отряд матросов на баржах и пароходах в 10 тысяч человек во главе с большевиком Ф. Ф. Раскольниковым. Отряд последовал по университетской набережной, далее через Биржевой мост к особняку Ксешинской. Матросы и солдаты выдвинулись к особняку Кшесинской. Перед ними выступил А. В. Луначарский с короткой, но горячей речью под аплодисменты матросов.
      ЦК большевиков принял решение участвовать в движении для придания ему организованного характера. Большевики подчеркивали мирный характер демонстрации. В. И. Ленин оценивал ее как «нечто значительно большее, чем демонстрация, и меньшее, чем революция». Один из близких к В. И. Ленину руководителей большевиков Г. Е. Зиновьев отмечал, что для Ленина «вопрос о необходимости захвата власти пролетариатом был решен с первого момента нынешней революции, и дело шло только о выборе удачного момента». По утверждению того же Г.Е. Зиновьева, «в июльские дни весь наш ЦК был против немедленного захвата власти. Так же думал и Ленин.
      В особняке Кшесинской, где обосновался большевистский штаб, Ленин подробно расспрашивал Свердлова, Сталина, Подвойского о событиях этих дней. В это время к дворцу подошли кронштадтцы и Н.И. Подвойский попросил Ленина выступить перед ними… «Но все наши просьбы тов. Ленин отклонил, подчеркивая тем, что он против демонстрации…». Однако, когда наверх поднялись делегаты матросов и попросили о том же, Владимир Ильич согласился. Когда он вышел на балкон, его встретили криками «Ура!» и громом оваций. Речь была короткой. Ленин передал «привет революционным кронштадтцам от имени питерских рабочих», призвал к «выдержке, стойкости и бдительности» и выразил уверенность, что «лозунг «Вся власть Советам» должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути». «Матросы, вспоминал Подвойский, — стали выкрикивать: «сейчас не до слов», «сейчас не до агитации», «сейчас необходимо во что бы то ни стало добиться передачи власти Советам». Речь Луначарского пришлось скомкать, а матросы, вскинув на плечи винтовки, с оркестрами направились к Таврическому дворцу.
      К часу дня к Таврическому дворцу первыми подошли рабочие Выборгского района и солдаты 1-го пулеметного полка. Затем — рабочие Нарвского района и солдаты 2-го пулеметного полка. 30 тысяч путиловцев, явившихся сюда с женами и детьми, поклялись, что не уйдут, пока ВЦИК не арестует «министров-капиталистов» и не возьмет власть в свои руки. /279/
      В этот день — 4 июля — в демонстрации приняли участие 500 тыс. человек.
      Демонстранты были несколько раз (минимально три раза) обстреляны: на углу Садовой и Апраксина переулка были обстреляны солдаты и рабочие (погибли десятки и были ранены сотни людей), а затем около 3 часов дня колонна кронштадтцев которая шла по Невскому и Литейному проспектам, обстреляна из пулеметов с крыш. Согласно Болтину, стреляли не по матросам, а по концу колонны (рабочим, в т. ч. женщинам), которая вышла с Невкого на Литейный проспект. Матросы бросились наверх и подозреваемых в стрельбе убивали на месте.
      На углу Литейного проспекта и Пантелеймоновского проспекта последовал второй обстрел колонны, более жесткий. Часть кронштадтцев бросилась в подъезды, часть залегла на мостовую, открыв ответный огонь. «Когда мы подошли к Таврическому дворцу, — рассказывал анархист Ефим Ярчук, — все были настолько взбудоражены, что я подумал, что матросы пойдут на его штурм». Некоторые из них и впрямь начали ломать ворота.
      Члены ВЦИК в самом Таврическом выслушивали представителей заводов и полков. Из 90 пришедших сюда делегатов слово дали лишь пятерым. Среди них были Мартын Лацис и Сергей Багдатьев. Речи их были вполне определенны: «Вы видите, что написано на плакатах. Тот же вопрос обсуждался на всех заводах… Мы требуем ухода десяти министров-капиталистов. Мы доверяем Совету, но не тем, кому доверяет Совет». И все требования сводились к одному: «Вся власть Всероссийскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!» Рабочих делегатов поддержал лидер меньшевиков-интернационалистов Юлий Мартов: «История требует, чтобы Совет взял власть в свои руки». О том же заявили лидеры левых эсеров — Мария Спиридонова и Борис Камков.
      «Один из рабочих, классический санкюлот, в кепке и короткой синей блузе без пояса, с винтовкой в руке, вскакивает на ораторскую трибуну, — вспоминал Суханов. — Он дрожит от волнения и гнева и резко выкрикивает, потрясая винтовкой, бессвязные слова: «Товарищи! Долго ли терпеть нам, рабочим, предательство?!.. Так знайте, рабочий класс не потерпит!.. Мы добьемся своей воли! Никаких чтобы буржуев! Вся власть Советам!»».
      На балконе зала, у комнаты большевистской фракции, стояли Ленин, Зиновьев и Троцкий. Зиновьев вспоминал: Ленин, смеясь, говорил нам: а не попробовать ли нам сейчас! Но тут же прибавлял: нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики не все еще наши…». /280/
      Когда к демонстрантам вышел лидер эсеров Виктор Чернов и стал призывать к спокойствию, один из рабочих, поднеся огромный кулак к его лицу, решительно заявил: «Принимай власть, сукин сын, коли дают!».
      Вдруг над Петербургом, вспоминал Суханов — разразился проливной дождь. Минута, две, три, — и «боевые колонны» не выдержали. Очевидцы-командиры рассказывали мне потом, что солдаты-повстанцы разбегались, как под огнем, и переполнили собой все подъезды, навесы, подворотни. Настроение было сбито, ряды расстроены. Дождь распылил восставшую армию… Командиры говорили, что восстановить армию уже не удалось, и последние шансы на какие-нибудь планомерные операции после ливня совершенно исчезли».
      Митинги в городе продолжались, но уже распыленно. В городе продолжалась стрельба и вооруженные стычки, в которых на стороне правительства принимали участие казаки и юнкерские патрули, офицерские группы. На подходах к Выборгскому району солдаты l-ro пулеметного полка строили против них баррикады. На углу Шпалерной улицы и Литейного проспекта в 9 часу вечера произошло столкновение, когда около 200 казаков при двух орудиях, обстреляли, а затем пытались атаковать в конном строю солдат 1-го пулеметного полка. На поле стычки осталось 12 убитых казачьих лошадей. Всего за эти дни в стычках и перестрелках было ранено и убито около 700 человек. Согласно данным Центрального пункта по оказанию медицинской помощи 3–6 июля 1917 г. было 16 убитых, 40 умерших от ран и 659 раненных.
      Временное правительство объявило Петроград на военном положении, с фронта прибыли верные ему войска под командованием поручика Ю. Мазуренко, начались аресты. На следующий день ЦК РСДРП(б) принял решение о прекращении демонстраций.
      Оценка июльских событий была различной. Проправительственная печать связывала эти события с Тарнопольским прорывом, представляя их «большевистской попыткой прорвать внутренний фронт». А. Ф. Керенский называл их «ленинским восстанием», связав их выступление с Германским Генштабом. Уже в момент июльского кризиса это обвинение было использовано для дискредитации большевиков. В основе обвинений лежали показания Ермоленко. Главным доводом обвинения также была созданная А. Парвусом экспортно-импортная компания Ганецкого, которая, по мнению Временного правительства, финансировала большевиков. /281/
      Между тем, германский Генеральный штаб с задержкой инициировал акции по поддержке большевиков от выдвинутых обвинений. Так, Парвус в своём берлинском издательстве выпустил брошюру под названием «Мой ответ Керенскому и компании»: «Я всегда, — писал Парвус, — всеми имеющимися в моём распоряжении средствами поддерживал и буду поддерживать российское социалистическое движение. Скажите вы, безумцы, почему вас беспокоит, давал ли я деньги Ленину? Ни Ленин, ни другие большевики, чьим имена вы называете, никогда не просили и не получали от меня никаких денег ни в виде займа, ни в подарок…». Многие исследователи считают, что Парвус этим высказыванием просто замаскировывал свои связи с лидерами большевиков. На наш взгляд, Парвус вполне был искренен. Его деятельность в июньско-июльские дни происходила помимо партийного руководства большевиков. А. Парвус часто в 1917–1918 гг. говорил о своих людях в среднем звене партии большевиков и в других партиях: обер-офицерах партии в противовес генералам партии. На наш взгляд, Ленин к организации июльского выступления не был причастен. Не причастны и большинство руководства партии, сначала стремившееся сдержать движение, считая его преждевременным, а затем хотя и возглавив его, но явно стремившееся перевести протест в более мирное русло. Однако, возможно июльское выступление в значительной степени было организовано теми самыми активистами-большевиками и анархистами, которых А. Парвус называл своими обер-офицерами. Там, как уже указывалось, среди анархо-коммунистов могли быть люди А. Парвуса, были они в 1-м пулеметном полку, возможно в Военке (Военной организации большевиков). Вызывает также вопросы явно провокационные (неоднократные!) обстрелы демонстраций 3–4 июля. /282/
       
      И. С. Ратьковский А. Парвус, третий эмигрантский поезд и июльский кризис 1917 года в России // Революция 1917-го в России. Как серия заговоров. М.: Алгоритм, 2017. С. 259-282.