Sign in to follow this  
Followers 0

Корецкий В. И. Смерть Грозного царя

   (0 reviews)

Saygo

Корецкий В. И. Смерть Грозного царя // Вопросы истории. - 1979. - № 9. - С. 93-103.

18 марта 1584 г. 53 лет от роду внезапно за игрой в шахматы умер царь Иван IV. Официальная версия смерти Грозного возникла вскоре после его кончины. Это был вопрос жгучий, тесно связанный с политической борьбой, сразу же вспыхнувшей в правящих верхах. Первые следы этой версии налицо уже в летописных отрывках, относящихся к началу царствования Федора Ивановича и призванных продолжить официальную летопись, работа над которой была прервана во время опричнины. О смерти Грозного в них говорится в связи с венчанием Федора на царство. В отрывках, продолжающих список так называемой Александро-Невской летописи, под миниатюрой с изображением венчания Федора на царство 31 мая помещен текст его обращения к митрополиту, властям и боярам: "Судом божиим отец наш, блаженные памяти великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Росия самодеръжец, оставль земное царьство и приим ангельский образ и отъиди на небесная, а меня, сына своего, благословил всеми своими великими государьствы Российскаго царьствия"1. В речи Федора после венчания на царство та же версия представлена в еще более развернутом виде2. Настойчиво повторяемая версия о прижизненном пострижении умирающего Ивана IV и благословлении им Федора была вложена в уста митрополита Дионисия и царицы Ирины, что свидетельствовало о ее злободневности3. Тот факт, что официальная версия возникла рано, подтверждается и соборным приговором об отмене тарханов от 20 июля 1584 г., где она также воспроизведена: "Божьим судом великий государь, блаженные памяти благочестивый царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, во иноцех Иона, оставль земное царство, отъиде в небесное царство; а по благословенью отца своего, великий государь, благочестивый царь и великий князь Феодор Иванович всеа Русии самодержец взем скифетр Российского царствия"4.

Наиболее четко официальная версия была сформулирована патриархом Иовом в "Повести о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руссии", где смерть Ивана IV ошибочно датируется 19 марта. "Благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, - говорилось в "Повести", - преиде в пятьдесят третьее лето возраста своего, случися ему велия болезнь, в ней же проувидев свое к богу отшествие, восприят великий ангелъский образ и наречен бысть во иноцех Иона, и по сем вскоре остави земное царьство, ко господу отъиде лета 7092 (1584-го) марта в 19 день; и по преставлении своем вручив превеликий скифетр Росийскаго самодержавного царствия и свой великий царьский престол предаст благородному сыну своему благочестивому и христолюбивому царю и великому князю Федору Ивановичи) всеа Русии"5. Эта версия, иногда вплоть до ошибки в дне смерти Ивана IV, была воспринята авторами сказаний о "Смутном времени"6. Повторил ее архиепископ Арсений Элассонский, прижившийся на Руси грек: Грозный "оставил царствие сыну своему Федору еще при жизни и постригся в монахи"7. В несколько измененном виде фигурирует она и в "Новом летописце", составленном при дворе патриарха Филарета в 1630 году. В нем говорится, что после того, как Иван IV увидел знамение на небе, предвещавшее ему, по его толкованию, смерть, он "мало время спустя, тое же зимы впаде в недуг в тяжек и узнав свое отшествие к богу и повеле митрополиту Деонисию себя постричи, и нарекоша имя ему Иона. На царство же Московское благослови царствовати сына своего царевича Федора Ивановича, а сыну своему меншему царевичю Дмитрею Ивановичи) повеле дать удел град Углеч со всем уездом и з доходы. Сам же отдаде душу свою к богу марта в 18 день, на память святаго отца нашего Кирила Еросалимского"8.

Итак, согласно официальной версии, смерть Грозного была естественной; Царь, впав в тяжкую болезнь и предчувствуя свою скорую кончину, приказал (по известию "Нового летописца", самому митрополиту Дионисию, что не соответствовало действительности) постричь себя в монахи, очевидно, отдав последние распоряжения о престолонаследии и устроении государства: Федора, как старшего сына, благословил на царство, а младшему Дмитрию выделил удел. Эту версию без каких-либо сомнений приняли Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев9. Она прочно вошла в литературу.

Только С. Б. Веселовский, глубокий знаток эпохи Ивана IV, писал о "темных слухах", будто царь был задушен своими любимцами - Б. Бельским и Б. Годуновым, и полагал, что "ничего невероятного в этом нет"10. Оброненное мимоходом замечание о насильственной смерти Грозного от рук приближенных не получило развития ни в трудах С. Б. Веселовского (к возможности проверки этой версии он относился скептически), ни в исторических работах, писавшихся после него. Автор последнего по времени биографического очерка о Грозном отвергает подобное предположение, относя его на счет легенд, сочиненных после кончины царя11. Однако выявленные в последние годы источники, прежде всего летописные, заставляют отнестись к этой версии с гораздо большим вниманием.

В "Московском летописце" наряду с официальной впервые в истории русского летописания встречается и неофициальная версия смерти Ивана IV. Наличие в "Московском летописце" сразу двух версий смерти Грозного объясняется сложным составом летописца, механическим соединением в нем двух видов источников - разрядных записей частной редакции дворян Яновых и фрагментов митрополичьего летописания второй половины XVI века. Для первого из них характерны неверная дата смерти Ивана IV и отсутствие указания на его насильственную смерть: "Лета 7089 (1581)-го в великий пост в четвертую суботу преставися царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, был на государстве многа лет, а был женат 7-ма браки". Далее приводится перечень жен Грозного и детей от них с краткими упоминаниями о дальнейшей судьбе тех и других. Про последнего сына Грозного, царевича Дмитрия, сказано: "После отца остался полутора года, дан был ему в удел и с матерью Углечь, а как достиг 9-го году, заклан бысть, яко агня незлобливо умышлением Борисовым, а царица, пострижена, во иноцех Марфа"12. Значит, приведенное известие о смерти Грозного было составлено после 1591 г., скорее всего в начале XVII в., когда Б. Годунов был официально обвинен в гибели царевича Дмитрия. Отсюда и ошибка в дате смерти Ивана IV - в летописце указан 1581 год. Отнести это известие к разрядным записям Яновых следует потому, что перед ним идет рассказ о посылке воевод против татар и черемисы (мари) на луговую сторону Волги с известием о ранении в голову копьем Ф. О. Янова: в "Государевом разряде"13 это сообщение отсутствует.

Переход в "Московском летописце" ко второму источнику выявляется довольно определенно словами: "Царю бо Ивану вскоре преставльшуся". Между тем выше уже сообщалось о смерти Грозного. Наибольший интерес представляет дальнейший текст, в котором со ссылкой на какой-то источник говорится об отравлении Ивана IV кем-то из его ближайшего окружения: "Нецыи же глаголют, яко даша ему отраву ближние люди. И духовник ево Феодосей Вятка возложил на него, отшедшаго государя, иноческий образ и нарекоша во иноцех Иона"14. Затем рассказывается о первенствующей роли митрополита Дионисия в деле наречения нового царя, приводятся его наставления растерявшемуся Федору Ивановичу и т. п. Во всем этом виден современник, близкий к Дионисию и проводивший его точку зрения на происшедшие события.

Повествуя о кончине Грозного, "Московский летописец" сохранил такую живую деталь: мертвого царя, вопреки, православному обряду, постригает его духовник Феодосий Вятка - фигура известная в русской истории второй половины XVI века. Духовник Ивана IV (вероятно, с 1564 г.), он являлся ближайшим доверенным лицом царя по церковным вопросам со времен опричнины. О Вятке, находившемся в день кончины царя при нем, говорится и в Утвержденной грамоте об избрании на царство Б. Годунова15, но там это духовное лицо наделяется уже другими функциями, нежели в "Московском летописце".

Накануне смерти Грозного царский дворец жил обычной жизнью. "В канун государева преставленья" (17 марта. - В. К.) дворовый служилый человек Тимофей Хлопов "взял к государеву делу два полотна тверских", как брал он полотняные простыни и 9 марта 1584 года16. Иван IV собирался идти в баню. За день до смерти, как явствует из посольских книг, "царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии" "велел литовскому послу Льве Сапеге", задержанному до того в Можайске, "быти к Москве", собираясь дать ему аудиенцию17. Таким образом, и политическая и бытовая жизнь Грозного шла по проторенной колее. Между тем, если верить "Московскому летописцу", уже созрел заговор, в результате которого Иван IV был отравлен "ближними людьми". Царь, столь сильно заботившийся о покаянии в своих грехах, заблаговременно готовивший схимническую одежду, за много лет вперед определивший место своего погребения в Архангельском соборе18, умер внезапно, без покаяния и причастия, пострижению подверглось его бездыханное тело.

Из русских писателей начала XVII в. о насильственной смерти Ивана IV сообщает Иван Тимофеев. Этот наблюдательный, хорошо осведомленный дьяк составил свой "Временник", где судил царей и подданных за их поступки, болел за судьбы родины. Грозного он не любил, осуждал его за безудержный гнев и за то, что он был скор на расправу. Кончину его Тимофеев описал так: "Жизнь же яростиваго царя, глаголют нецыи, преже времени ближний сего зельства его ради сокращения угасиша: Борис, иже последи в Росии царь бысть, сложившийся купно з двема в тайномыслии о убиении его с настоящим того времени царевем приближным возлюблюником неким, глаголемым Богданом Бельским"19.

Обстоятельства убийства Грозного изложены во "Временнике" подробнее, чем в "Московском летописце". Во-первых, раскрывается, кто лее были эти "ближние люди": на жизнь царя покушались три человека из его окружения (Б. Годунов, Б. Бельский, имя третьего их сообщника не названо). Во-вторых, указываются причины, толкнувшие их на убийство: "зельства его ради сокращения". Как и в "Московском летописце", во "Временнике" сделана отсылка к какому-то источнику: "глаголют нецыи".

Кто же был третьим участником покушения на жизнь Грозного? Его имя названо в "Записках" И. Массы, голландского купца, долго жившего в России и связанного с Романовыми и проромановскими кругами московского посада. Масса пишет, что Иван IV "умер ранее, чем предполагал: день от дня становясь все слабее и слабее, он впал в тяжкую болезнь, хотя опасности еще не было заметно; и говорят, один из вельмож, Богдан Бельский (Bogdaen Belsci), бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом (Johan Eyloff) питье, бросив в него яд в то время, когда подносил царю, отчего он в скорости умер; так ли это было, известно одному богу, верно только то, что вскоре царь умер"20.

Первые документальные известия об Эйлофе относятся к 1581 г., когда он был под началом Б. Я. Бельского, ведавшего в последние годы правления Ивана IV не только политическим сыском, но и докторами и аптекарями. В архиве Разрядного приказа сохранились отрывки документации Аптекарского приказа, относящиеся к концу XVI века. Из них явствует, что 19, 23 сентября и 2 декабря 1581 г. под наблюдением Бельского "доктор Иван" (Эйлоф. - В. К.) приготовлял различные лекарства21. Таким образом, Эйлоф находился в непосредственном подчинении у Бельского, и через руки последнего проходили все лекарства. Даты приготовления лекарств показывают, что Эйлоф уже проживал в России, когда разгневанный царь жестоко избил своего сына Ивана, а это значит, что он мог наблюдать кончину царевича в Александровской слободе, находясь там при Грозном в качестве его медика. К тому времени Эйлоф уже пользовался определенным влиянием при дворе, ибо, стараясь возбудить царя против главы католической церкви - папы, попортил немало крови папскому легату Антонио Поссевино, приехавшему мирить Ивана IV с польским королем Стефаном Баторием22.

Эйлоф не только занимался врачеванием и политикой, но и не был чужд коммерции. Он осуществлял крупные торговые операции. В царской грамоте (июль 1582 г.) датскому королю Фредерику II отмечалось, что датские пираты захватили направлявшийся в Россию корабль Эйлофа и плывших на нем его сына и зятя. "А отец его, Иван Илф, - говорилось в грамоте, - дохтор при дворех нашего царьского величества предстоит перед нашим лицем; а сын его Домьян и зять ехали к нам в наше государьство"23. Другой корабль Эйлофа тогда же благополучно прибыл в устье Северной Двины и в июле 1582 г. снова вышел в море, груженный товарами24.

Небезынтересно отметить, что вскоре после смерти Ивана IV Б. Я. Бельский был отправлен в ссылку в Нижний Новгород, а Эйлоф выслан за пределы Российского государства. В августе 1584 г. он сообщил кардиналу Ю. Радзивиллу о резких разногласиях между Н. Р. Юрьевым, возглавлявшим тогда русское правительство, и кн. И. Ф. Мстиславским, который якобы склонялся в сторону Польши. В донесении по этому поводу в Ватикан И. Эйлоф (Giovanni Ailoff) назван "фламандским доктором, очень богатым человеком, который долго служил врачом при умершем князе (Иване IV. - В. К.), и теперь, освобожденный от этой работы, оказался в Ливонии"25. Сын И. Эйлофа был оставлен в России в качестве заложника26, очевидно, затем, чтобы словоохотливый доктор остерегался болтать о том, что довелось ему узнать, находясь при дворе Грозного, в частности, и о его кончине.

Однако версия о насильственной смерти царя получила хождение в польских правящих кругах. Об этом свидетельствуют "Записки" гетмана Ст. Жолкевского, где вина за смерть Ивана IV и Федора Ивановича возлагается на Б. Годунова: "Он лишил жизни и царя Ивана, подкупив английского врача, который лечил Ивана, ибо дело было таково, что если бы он его не предупредил, то и сам был бы казнен с многими другими знатными вельможами: казнь подданных не была новостью для царя Ивана, ибо от начала мира не было тирана подобного ему"27.

Версия о гибели Грозного от рук его ближайшего окружения фигурирует и в записках французского офицера, входившего в состав корпуса Я. Делагарди. Опубликованные в XIX в. сначала в Париже, а затем в России, они вполне согласуются с приведенными выше свидетельствами русских и иностранных современников. П. Делавиль писал, что наряду с Годуновым и Бельским в покушении принимал участие придворный медик Ивана IV Жан Нилос (Jean Nilos)28. Поскольку Делавиль подчас неправильно передает фамилии и географические названия ("Bolotvico" вместо "Bolotnikov", "Kriska Otreka" вместо "Otrepiev" и т. п.), то можно предполагать, что Jean Nilos - это и есть Иоганн Эйлоф. Делавиль правильно передал имя доктора, но исказил его фамилию.

При анализе текста "Временника" и "Нового летописца" обнаруживаются сходство ряда приведенных в них известий и даже текстологические параллели. Оказывается, многие свидетельства этих памятников, в том числе записи о насильственной смерти Грозного, восходят к "Истории" монаха Иосифа, келейника патриарха Иова, его доверенного лица, посвященного во многие тайны придворной жизни и внутренней политики Российского государства. "История Иосифа" была использована В. Н. Татищевым в "Истории Российской", в подготовительных материалах к ней - "Выписке", посвященной событиям "Смутного времени"29. К сожалению, "История Иосифа" после смерти Татищева погибла во время пожара в его подмосковном имении вместе с другими его книгами и рукописями. В "Выписке" же имеется поразительное сообщение: "Другие сказывают, якобы Бельской отцу духовному в смерти царя Иоанна и царя Федора каялся, что зделал по научению Годунова, которое поп тот сказал патриарху, а патриарх царю Борису, по котором немедленно велел Бельского, взяв, сослать. И долго о том, куда и за что сослали, никто не ведал"30. На первый взгляд столь компрометирующее Бельского и Годунова заявление представляется невероятным. Интриган, хорошо изучивший жизнь и нравы царского двора, Бельский не мог не знать, что его разоблачение обязательно дойдет до царя Бориса.

Но надо представить себе обстановку, в которой оно было сделано. В 1600 г. Бельский был послан строить Царев-Борисов на южной окраине России и подвергся опале. Согласно "Новому летописцу", он был оговорен перед Годуновым, отстранен от должности и привезен в Москву. Вместе с ним пострадали и его приближенные31. И. Тимофеев пишет об оговоре Бельского перед Годуновым: "И оттуду оному (Б. Годунову. - В. Е.) нанесением лжесловне оклеветавше сего (Б. Бельского. - В. К.), соткмиша бо и к пребольшему желанием царства готову бывшу о сем в самоцарюющем мнению нань"32. Следовательно, Бельскому было предъявлено тяжкое политическое обвинение - желание занять царский престол. Буссов вкладывает в уста Бельского слова, будто бы сказанные им после постройки Царева-Борисова, что "он теперь царь в Борисограде, а Борис Федорович - царь на Москве"33. Немцы, служившие при Бельском, не любившем иностранцев, донесли об этом царю. Самозваный борисоградский царь был доставлен в Москву, где его ожидала смертная казнь. Буссов полагал, что Бельский не был ей подвергнут лишь потому, что царь "дал обет в течение 15 лет не проливать крови". Однако казнить Бельского Годунов не решился по другой причине. Сделать это после покаяния, ставшего достоянием гласности, пусть и в узком придворном кругу, царь не мог, ибо тем самым он как бы подтвердил сказанное Бельским "на духу". Поэтому он прибег к жестокому унижению Бельского. По приказу царя ему публично вырвали бороду и затем сослали. Так, немыслимое на первый взгляд показание Бельского в критической ситуации, в которой он оказался в 1600 г., будучи привезенным из Царева-Борисова в Москву, сохранило ему жизнь.

В литературе высказывалось подозрение по поводу того, принадлежало ли известие о покаянии Бельского перу Иосифа, ибо оно компрометировало патриарха Иова34. Однако вряд ли можно согласиться с этим сомнением. Дело в том, что "История Иосифа" писалась уже после того, как Иов был отстранен самозванцем от патриаршества и сослан в Старицкий монастырь. И, кроме того, едва ли следует модернизировать образ мысли самого летописца. По словам Татищева, Иосиф всячески подчеркивал роль Иова в политических делах. Но, будучи человеком глубоко религиозным, он не считал возможным утаить от потомства и неблаговидные действия патриарха, которые Татищев, ненавидевший церковников, и не преминул выдвинуть в своей "Выписке" на первый план.

Среди иностранных свидетельств о насильственной смерти Ивана IV (И. Массы, Ст. Жолкевского, П. Делавиля) особняком стояли "Записки" Дж. Горсея, человека, вхожего к царю, наблюдавшего придворную жизнь накануне и после его смерти. Показания этого источника расценивались исследователями как подтверждение естественной смерти Грозного. Исключение в этом плане составляли С. М. Середонин35 и, по-видимому, С. Б. Веселовский, не сделавший, однако, прямой ссылки на Горсея. Недавно А. А. Севастьянова, изучая "Записки" Горсея, уточнила перевод ряда мест: слова "was strangled", относящиеся к Грозному, до сих пор переводились как "испустил дыхание", тогда как их следует переводить "был удушен"36. Согласно Горсею, Эйлоф вместе с Бельским находились при царе до самой его кончины. Вот как описывает Горсей одно из своих последних посещений Ивана IV накануне его смерти, когда тот показывал ему свои сокровища, проводил опыты с магнитом и объяснял ему магические свойства драгоценных камней: "Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза, которые вы видите, возьмите их в руки, их природный цвет ярок, а теперь положите их на мою ладонь. Я отравлен болезнью, вы видите, они предсказывают мою смерть. Принесите мой царский жезл, сделанный из рога единорога с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями, богатыми в цене; этот жезл стоил мне семьдесят тысяч марок, когда я купил его у Давида Гауэра, доставшего его у богачей Аугсбурга. Найдите мне несколько пауков". Он приказал своему лекарю Иоганну Эйлофу обвести на столе круг; пуская в этот круг пауков, он видел, как некоторые из них убегали, другие подыхали. "Слишком поздно, он не убережет теперь меня"37.

Горсею принадлежит и красочное описание последних часов жизни Грозного: "В полдень он пересмотрел свое завещание, не думая, впрочем, о смерти, так как его много раз околдовывали, но каждый раз чары спадали, однако на этот раз дьявол не помог. Он приказал главному из своих врачей и аптекарей (Эйлофу. - В. К.) приготовить все необходимое для его развлечения и ванны (видимо, баня или, скорее всего, лохань. - В. К.). Желая узнать о предзнаменовании созвездий, он вновь послал к колдуньям своего любимца (Бельского. - В. К.), тот пришел к ним и сказал, что царь велит их зарыть или сжечь живьем за их ложные предсказания. День наступил, а он в полном здравии как никогда. "Господин, не гневайся. Ты знаешь, день окончится только когда сядет солнце". Бельский поспешил к царю, который готовился к ванне. Около третьего часа дня царь вошел в нее, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать, вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, он сел на свою постель, позвал Родиона Биркина (Rodovone Boerken), своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца и Бориса Федоровича Годунова (Boris Feodorowich Goddoriove), а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел (faints) и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие - к аптекарям за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником (Ф. Вяткой. - В. К.) и лекарями. Тем временем царь был удушен (was strangled) и окоченел"38.

Утверждение Горсея об удушении Грозного не противоречит приведенным выше свидетельствам об отравлении. По-видимому, царю дали сначала яд, а затем для верности в суматохе, поднявшейся после того, как он внезапно упал, еще и придушили. Яд как средство расправы широко применялся во времена Ивана IV. Чашу с ядом, приготовленную якобы для царя, должен был выпить в 1569 г. обвиненный в покушении на его жизнь князь Владимир Андреевич Старицкий. Несколько опричных заправил было отравлено в начале 70-х годов XVI в. по приказанию Грозного придворным медиком Бомелиусом39, а затем он и сам был казнен.

Но если Эйлоф мог быть простым орудием в руках Бельского и Годунова, то как же объяснить поведение этих последних лиц, наиболее приближенных к, Грозному? Почему они подняли руку на своего державного покровителя?

В конце его правления страна находилась в тяжелом положении (хозяйственное разорение, глубокое недовольство всех слоев общества: дворянства - тяжестью службы, купечества - налоговым бременем, крестьянства - надвинувшимся крепостничеством). Это не могло не отразиться на борьбе придворных группировок. Успеху заговора способствовало то немаловажное обстоятельство, что в конце жизни царь отгородился от внешнего мира, оказавшись в полной зависимости от сведений, сообщаемых ему наиболее близкими людьми. Об этом дает представление грамота Ивана IV в Покровский Суздальский монастырь от 31 августа 1582 г., которая хранит следы стиля Грозного и его образа мыслей. Вот ее текст: "От великого князя Ивана Васильевича всеа Русии в Суздаль Покровского девича монастыря игуменье Леониде, еже о Христе, с сестрами. Подал нам грамоту слуга ваш Ондрей Белин невежливо. И вы б вперед к нам слуг з грамотами о таких делех присылали, а велели отдавати нашим ближним людей, и оне их до нас доносят. А старице княгине Олександре послали есмя на келью с тем же слугою с Ондреем пятнадцать рублев"40.

Судя по содержанию грамоты, царь поощрял монахинь и в дальнейшем присылать ему известия по интересующим его делам, но в то же время сурово отчитывал за допущенную слугой оплошность при подаче грамоты. Слуга сумел передать ее Ивану IV лично, а следовало сделать это через "ближних людей". При таком порядке подачи челобитных и грамот царю информация, доходившая до него, полностью зависела от того, считали ли "ближние люди" нужным (или не выгодным для себя) доводить до сведения царя те или иные известия.

Горсей, хорошо осведомленный не только о жизни русского, но и английского двора, где также процветали в то время коварство и жестокость, рисует по сути дела картину тайного заговора против Ивана IV. Не называя имен его убийц, подчас всего не договаривая, он между тем вскрывает побудительные мотивы действий заговорщиков. По мнению Горсея, серьезные опасения у Годунова и его родственников вызвало сватовство царя к Мэри Гастингс, племяннице английской королевы Елизаветы: "Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича - семья Годуновых, были сильно обижены и оскорблены этим, изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью уничтожить эти намерения и опровергнуть все подписанные соглашения"41. Захарьины, в свою очередь, стремились ликвидировать различные льготы, щедро предоставленные царем английским купцам. Но более всего и Годунов и Захарьины опасались, что женитьба на родственнице английской королевы может повести к закреплению за ее потомством права наследовать царский престол в ущерб Федору Ивановичу; за которым была замужем сестра Годунова Ирина.

Годунову пришлось испытать на себе тяжелую руку царя. Всем знакома картина И. Е. Репина "Иван Грозный и сын его Иван", но далеко не все знают, что в момент, когда роковой удар венценосного отца поразил царевича, в царских покоях находился по крайней мере еще один человек. Это был Годунов. Он не только присутствовал при страшной сцене, но и пытался заступиться за Ивана Ивановича. Грозный нещадно избил Годунова, так что тот должен был прибегнуть к помощи искусного врача Строгановых (либо самого С. А. Строганова) и некоторое время не появлялся при дворе, отлеживаясь дома. Этим воспользовался его недруг Федор Нагой. Он оклеветал Годунова, заявив, что тот не показывается при дворе потому, что злоумышляет против царя. Грозный со своими телохранителями явился на двор Годунова, и потребовал его к ответу. Борису не оставалось ничего другого, как выйти к царю, задрать свою рубаху и показать страшные язвы (заволочья), которые образовались у него после царских побоев. Тогда Иван IV приказал нанести такие же побои Федору Нагому. Приведенный рассказ сохранился в составе Латухинской степенной книги. Недавно удалось установить, что он заимствован Тихоном Желтоводским из "Истории Иосифа"42.

В конце своей жизни Иван IV был серьезно болен. Но и тогда он был способен на самые дикие выходки. Так, пользуясь минутным облегчением, он покушался на честь Ирины Федоровны, жены царевича Федора Ивановича. Та подняла крик. Сбежались люди, и царь вынужден был отступить. После этого инцидента несколько человек были казнены, очевидно, те, кто, с точки зрения Грозного, не вовремя явился, услышав вопли его снохи43. Сватовство Грозного к Мэри Гастингс, избиение им Годунова, покушение на честь Ирины Годуновой - все это возбуждало Годуновых против Ивана IV.

Отметил Горсей и изменение отношения к Грозному Богдана Бельского. Дело в том, что, помимо помощи докторов, бывших на уровне тогдашней европейской медицинской науки, царь занимался самолечением, веря в целительную силу трав. В его личной (постельной) библиотеке имелись различные травники XVI в. - руководства для составления лекарств, в том числе и иностранные. Не довольствуясь этим, Иван IV прибегал к услугам колдунов и знахарей. Главой над ними был сделан Бельский, который тяготился новой должностью, поскольку должен был примеривать разноречивые их предсказания к переменчивому нраву Грозного.

Рассказав об отрицательной реакции в придворных кругах на проект новой женитьбы царя и попытках ее предотвратить, Горсей продолжает: "Царь в гневе, не зная, на что решиться, приказал доставить немедленно с Севера множество кудесников и колдуний, привезти их с того места, где их больше всего, между Холмогорами (Collonogorod) и Лапландией (Lappia). Шестьдесят из них было доставлено в Москву, размещено под стражей. Ежедневно их посещал царский любимец Богдан Бельский (Bodan Betskoye), который был единственным, кому царь доверял узнавать и доносить ему их ворожбу или предсказания о том, о чем он хотел знать. Этот его любимец, утомившись от дьявольских поступков тирана, от его злодейств и от злорадных замыслов этого Гелиогабалуса, негодовал на царя, который был занят теперь лишь оборотами солнца. Чародейки оповестили его, что самые сильные созвездия и могущественные планеты небес против царя, они предрекают его кончину в определенный день; но Бельский не осмелился сказать царю все это; царь, узнав, впал в ярость и сказал, что очень похоже, что в тот день все они будут сожжены"44.

В глазах больного царя сокрытие Бельским предсказания волхвов о дне его кончины (о чем скорее всего ему донесли рвавшиеся к власти Нагие) равносильно было тягчайшему преступлению. Испуганный еще в 12-летнем возрасте ворвавшимися во дворец боярскими заговорщиками, Иван IV всю жизнь страшился смерти. В юношеские годы это выражалось в шутовском глумлении. Согласно Пискаревскому летописцу, 15-летний великий князь в Коломне гречиху сеял, ходил на ходулях, в саван наряжался. И тут же казнил приближенных бояр45. На склоне лет Грозный был буквально преисполнен ужаса перед внезапной смертью, он боялся умереть без покаяния и причастия. И во время последней болезни, испытывая жгучий страх перед смертью, Грозный пытался преодолеть его испытанным им способом, посылая на смерть других людей; волхвы должны были быть сожжены, а приближенные, утаившие их предсказание, - кончить жизнь на плахе.

Таким образом, не сумасбродные мечты Ивана IV о женитьбе на Мэри Гастингс, не его дикие выходки, не избиение приближенных, не его страстные увлечения астрологией и волшебством - все это стало уже обычным при дворе Грозного, и не властолюбивые замыслы Бельского и Годунова, не их стремление завладеть царским престолом толкнули их на решительный шаг. К моменту гибели Ивана IV опричная политика, которой царь оставался верен до конца, полностью себя изжила. Грозный оказался в изоляции. Против него зрело недовольство в различных слоях русского общества. Какое наследство оставил он? Разоренную, закрепощаемую деревню и обезлюдевший город, пустую казну и вконец оскудевшее воинство, беззаконие и произвол в судах и приказах, многочисленных врагов за рубежом и недовольство внутри страны, грозившее, как заметил современник, разразиться всеобщим восстанием46. Поводом же, побудившим Бельского и Годунова умертвить Грозного, была нависшая над их жизнью угроза, ставшая реальной после того, как колдуны предсказали Бельскому день смерти царя. И тому и другому уже нечего было терять. И они превратили день своей казни в день смерти Грозного.

После того, как Иван IV был умерщвлен, по свидетельству Горсея, "упомянутые Богдан Бельский и Борис Федорович, который по назначению царя был главным: из тех четырех знатных людей, назначенных в правительство (он был назначен как брат царицы, жены теперешнего царя Федора Ивановича), вышли на крыльцо в сопровождении своих родственников и приближенных, которых вдруг появилось такое великое множество, что было странно это видеть"47. Все это весьма похоже на дворцовый переворот. Заговорщики заняли Кремль. Но по городу тотчас поползли слухи о том, что "будто Богдан Бельский [со] своими советники извел царя Ивана Василиевича, а ныне хочет бояр побита и хочет подыскать под царем Феодором Ивановичем царства Московскаго своему советнику", под которым подразумевался Борис Годунов. Московские посадские люди и приставшие к ним рязанцы и служилые люди других городов выступили против попыток Вельского утвердить опричные порядки и осадили Кремль. Они кричали царю Федору: "Выдай нам Богдана Бельского! Он хочет извести царский корень и боярские роды"48.

Редакторы из канцелярии патриарха Филарета; используя при составлении "Нового летописца" "Историю Иосифа", пытались вымарать последовательно проводившуюся в ней версию о насильственной смерти Грозного. Однако до конца сделать это им не удалось, и следы ее сохранились. Более того, в сочинении кн. И. М. Катырева-Ростовского, зятя Филарета, говорилось об убиении Ивана Борисом Годуновым, который имел "ко врачем сердечное прилежание и ко властолюбию несытное желание; и на прежде бывших ему царей ко убиению имея дерзновение"49.

Теперь можно указать на вероятные источники происхождения указанной версии. При Грозном в момент кончины, согласно Горсею, находился его любимец Р. П. Биркин, последний партнер царя по игре в шахматы. Взятый во двор, по данным С. П. Мордовиной и А. Л. Станиславского, из рязанских служилых людей, зять видного дворового дьяка А. Шерефединова, он не входил в число заговорщиков, ограниченное Бельским, Годуновым и Эйлофом. Через него-то весть о насильственном умерщвлении царя и проникла в ряды служилых людей Рязани и других городов. Впоследствии Годунов давал Биркину опасные поручения вплоть до посольства в далекую Грузию, стараясь держать его подальше от Москвы, пока тот не умер в 1589 году. Активно распространяли эту весть Романовы, поддержанные московским посадом, и Шуйские, "по заводу" которых рязанцы и служилые люди других городов штурмовали Кремль.

Их натиск был ослаблен обещаниями выслать из Москвы Бельского. Очевидно, тогда же был удален из пределов РОССИИ Эйлсф. Годунов отделался от своих сообщников, но слухи о причастности его к умерщвлению Грозного не прекратились. Широко использовали их Шуйские и во время борьбы с Годуновым за власть в 1586 году. Тогда был поставлен вопрос о последнем завещании Ивана IV, переписанном близким к царю дьяком С. Фроловым, которого Годунов позднее сослал в Великий Новгород, где тот вскоре и умер. По сведениям имперского посла И. Варкоча, Годунов, победив Шуйских, уничтожил завещание Грозного, исключавшее его из числа регентов при царе Федоре. Нечего и говорить, что в 1598 г., когда речь шла о воцарении Годунова, эти обвинения воскресли вновь. И тогда сторонниками Годунова были предприняты шаги по созданию модификации официальной версии кончины Ивана IV, имевшей целью не только обелить Бориса, но и представить его законным наследником престола.

Прогодуновская версия встречается в I редакции Утвержденной грамоты 1598 г., составление которой Р. Г. Скрынников относит к апрелю 1598 года50. В этой редакции, изготовленной скоропалительно, при общей апологетике Годунова сохранились намеки, позволяющие трактовать его отношения с Иваном IV отнюдь не как безоблачные. Здесь обстоятельства посещения Грозным больного Бориса и кончины царя переданы так: "И егда же по божией воле Борис Федорович был немощен, тогда великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии по своему царскому милосердному обычаю, жалуючи Бориса Федоровича приезжал к нему, а с ним мы холопи его были (дворовые Грозного. - В. К.), и говорил государь от своих царских уст Борису Федоровичи): "Борис не ты болен, сын мой Федор болен; не сын мой Федор болен, богом дарованная моя дщи, невестка Ирина больна; и не невестка Ирина больна, аз болен". И простер свою царскую длань, и показал на длани своей государские три персты, глаголя Борису Федоровичи): "Борис! Как те три персты царские моей десницы видишь, так мой сын Федор, да богом дарованная ми дщи Ирина, да ты Борис, нашего царского величества в милости, как есть сын, а не раб". Да и последнее на Борисе Федоровиче свое царское милосердие по своей царской милости учинил, мимо прежние обычаи"51. Таким образом, в конце этой исключительно благожелательной для Бориса тирады сохранился лишь намек на имевшую место ранее царскую опалу в отношении Годунова ("на Борисе Федоровиче свое царское милосердие по своей царской милости учинил, мимо прежние обычаи").

В следующем затем повествовании о смерти Грозного эти тенденции I редакции Утвержденной грамоты 1598 г. проступают совершенно определенно. Здесь ведется как бы скрытая полемика с известием "Московского летописца", согласно которому царский духовник Ф. Вятка постригает бездыханного царя. В I же редакции Утвержденной грамоты читаем другое: "Егда же восхотевшу богу во он век жития сего государя, царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии, тогда повеле прийти к себе духовнику своему архимандриту Феодосию, хотя ему исповедати последнее исповедание, и пречистых Христовых тайн от него комкатися, и в то время при его царском величестве был Борис Федорович, предстая у его царского одра, и духовник Феодосей Борису Федоровичи) глагола, чтоб Борис Федорович вон выступил, и великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, Борису Федоровичю не повеле исходнти вон, но повеле предстояти у царского одра его глаголя ему: "Тебе душа моя обнажена вся". Егда же великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич последняго напутия сподобися пречистаго тела и крови господня, тогда во свидетельство представляя духовника своего архимандрита Феодосия, слез очи свои наполнив, глаголя Борису Федоровичи): "Тебе приказываю душу свою и сына своего Федора Ивановича, и дшерь свою Ирину, и все царство наше Великого Российского государства, ты же соблюди их от всяких зол; аще ж не соблюдеши их, воздаси о них ответ пред богом, на тебе взыщет бог душа их"52. Перед нами явно фальсифицированная в угоду Годунову версия кончины Ивана IV. В ней говорится о передаче умирающим Грозным правления государством в руки Годунова, тогда как из других источников известно, что царь назначил регентов при Федоре.

Разработка прогодуновской версии была продолжена и во II редакции Утвержденной грамоты 1598 года. В ней полностью обойден вопрос о болезни Годунова и посещении его Грозным. Теперь это место читалось так: "И по преставлении великого государя царевича Ивана Ивановича, великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, государю нашему Борису Федоровичи) говорил: что божиими судбами, а по его греху, царевича Ивана не стало, и он в своей кручине не чает себе долгого живота: и я полагаю сына своего царевича Федора и богом дарованную дшерь свою царицу Ирину на бога и на пречистую богородицу и на великих чюдотворцов, и на тебя Бориса, и ты б об их здоровье радел и ими промышлял: какова мне богом дарованная дшерь царица Ирина, таков мне и ты, Борис, в нашей милости как еси сын"53. Таким образом, в окончательной редакции Утвержденной грамоты 1598 г. были не только устранены невыгодные для Годунова моменты, порождающие недоуменные вопросы о причине его болезни и о его опале в 1581 г., но и сделано важное добавление о том, что Иван IV якобы уже тогда, ожидая скорую свою смерть, поспешил назначить Годунова своим преемником. При описании кончины Ивана IV и причащения его Феодосием были опущены слова царского духовника, обращенные к Борису, чтобы он покинул умирающего ("вон выступил"), как непочтительные в отношении будущего царя.

В результате коренной правки I редакции Утвержденной грамоты прогодуновская версия приобрела во II ее редакции наиболее благоприятный для Бориса вид. Однако это не означало полной ликвидации первого варианта указанной версии. Поскольку I редакция Утвержденной грамоты 1598 г. была разослана на места, продолжала жить и изложенная в ней версия. Она нашла отражение в "Пинежском летописце"54, созданном в 70-х годах XVII века. Он вобрал в себя остатки какого-то раннего летописания, благоприятного Годунову. Велось оно скорее всего в окружении Строгановых (в "Пинежском летописце" отмечается их роль в покорении Сибири), которым Годунов благоволил. В строгановском сольвычегодском сборнике копий документов "Смутного времени" упоминается и список Утвержденной грамоты 1598 г., видимо I ее редакции55.

Итак, существуют две версии смерти Грозного: официальная, которую разделяли Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев и другие, и неофициальная. В. Н. Татищев, С. М. Середонин и С. Б. Веселовский придерживались версии о насильственной смерти Грозного. Существенное расширение круга источников, среди которых явились такие важные памятники, как "Московский летописец" и "История Иосифа", принадлежавшие хорошо осведомленным современникам, близким к высшим церковным кругам, дает возможность подкрепить эту версию новыми данными. Конечно, в делах такого рода всегда остается элемент таинственного, неопределенного. Дополнительный свет на обстоятельства смерти Грозного пролили, как нам представляется, материалы вскрытия его гробницы. В 1963 г. в процессе реставрационных работ в Архангельском соборе Московского Кремля были вскрыты гробницы Ивана IV, Ивана Ивановича, Федора Ивановича и М. В. Скопина-Шуйского. Химический анализ останков Грозного и Ивана Ивановича обнаружил наличие в них большого количества ртути, что, по мнению экспертов судебной медицины, "не позволяет полностью исключить возможность острого или хронического отравления ее препаратами"56. Суммируя приведенные выше данные, можно согласиться с С. Б. Веселовским в том, что в убийстве Грозного его сподвижниками нет ничего невероятного.

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. XXIX. М. 1965, стр. 219.

2. Там же, стр. 222.

3. Там же, стр. 222 - 223.

4. "Собрание государственных грамот и договоров". Ч. I. М. 1813, N 202.

5. ПСРЛ. Т. XIV. СПБ. 1910, стр. 2. Достоверность дня смерти Грозного - 18 марта - подтверждается надгробной плитой.

6. В. И. Буганов, В. И. Корецкий, А. Л. Станиславский. "Повесть како отомсти" - памятник ранней публицистики Смутного времени. "Труды" Отдела древнерусской литературы. Т. XXVIII. Л. 1974, стр. 241; "Русская историческая библиотека" (РИБ). Т. XIII. СПБ 1909, стб. 713 - 714.

7. А. Дмитриевский. Архиепископ Елассонский и мемуары его из русской истории по рукописи Трапезундекого Румелийского монастыря. Киев. 1899, стр. 76.

8. ПСРЛ. Т. XIV, стр. 34 - 35.

9. Н. М. Карамзин. История государства Российского. Т. IX. СПБ. 1852, стр. 436; С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. III. М. 1960, стр. 704; кн. IV. М. 1960, стр. 192.

10. С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 48.

11. Р. Г. Скрынников. Иван Грозный. М. 1975, стр. 238 - 239.

12. ПСРЛ. Т. XXXIV. М. 1978, стр. 229.

13. "Разрядная книга 1475 - 1598 гг.". М. 1966, стр. 336 - 337.

14. ПСРЛ. Т. XXXIV, стр. 229.

15. "Древняя Российская Вифлиофика". Ч. VII. М. 1788, стр. 54; "Акты, собранные Археографическою экспедицею" (ААЭ). Т. II. СПБ. 1836, N 7, стр. 25; С. Смирнов. Древнерусский духовник. Исследования по истории церковного быта. "Чтения" в Обществе истории и древностей российских (ЧОИДР). Кн. II. М. 1913, стр. 252.

16. И. Забелин. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. Ч. I. М. 1884, стб. 1203; С. П. Мордовии а, А. Л. Станиславский. Состав особого двора Ивана IV в период "великого княжения" Симеона Бекбулатовича. "Археографический ежегодник за 1976 год". М. 1977, стр. 188.

17. ЦГАДА, ф. 79, Посольская книга N 15, л. 18 об.

18. Т. Н. Кошлякова. Реконструкция схимы из погребения Ивана Грозного. "Советская археология", 1976, N 2; Е. С. Сизов. Датировка росписи Архангельского собора Московского Кремля и историческая основа некоторых ее сюжетов. "Древнерусское искусство XVII в.". М. 1964.

19. "Временник Ивана Тимофеева". М. -Л. 1951, стр. 15, 178.

20. И. Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М. 1937, стр. 32.

21. ЦГАДА, ф. 210, Приказный стол, стб. N 547, лл. 74, 75; стб. N 283, л. 252.

22. A. Starczewski. Historiae Ruthenicae Scriptores exteri saeculi XVI. Vol. II. Berolini et Petropoli. 1842, p. 311; см. также П. В. Снесаревский. Папский нунций Антонио Поссевино... "Вопросы истории", 1967, N 2.

23. Ю. Н. Щербачев. Русские акты Копенгагенского государственного архива. "РИБ". Т. XVI. СПБ. 1897, стб. 203.

24. "Сборник Русского исторического общества". Т. 38. СПБ. 1883, стр. 17. РИБ. Т. XVI. СПБ. 1897, стр. 203.

25. "Historica Russiae Monumenta". T. 2, СПБ. 1842, стр. 7.

26. РИБ. Т. VIII. СПБ. 1884, стб. 187, 290.

27. "Записки гетмана Жолкевского о Московской войне". СПБ. 1871, стр. 3.

28. "Русский вестник", 1841, N 3, стр. 745.

29. В. И. Корецкий. "История Иосифа о разорении русском" - летописный источник В. Н. Татищева. "Вспомогательные исторические дисциплины". Вып. V. Л. 1973; его же. Об основном летописном источнике Временника Ивана Тимофеева. "Летописи и хроники. 1976". М. 1976.

30. В. Н. Татищев. История Российская. Т. VI. М. - Л. 1966, стр. 289

31. ПСРЛ. Т. XIV, стр. 55.

32. "Временник Ивана Тимофеева", стр. 47, 212.

33. К. Буссов. Московская хроника. М. -Л. 1951, стр. 92 - 93.

34. В. Д. Назаров. "Новый летописец" как источник по истории царствования Лжедмитрия I. "Летописи и хроники. 1973". М. 1974, стр. 301, прим. 8.

35. С. М. Середонин. Сочинение Джильса Флетчера "Of the Russe Common-Wealth" как исторический источник СПБ. 1891, стр. 32.

36. А. А. Севастьянова, Записки Джерома Горсея о России в конце XVI - начале XVII веков (Разновременные слои источника и их хронология). "Вопросы историографии и источниковедения отечественной истории". М., 1974, стр. 113, прим. 132.

37. Цит. по: А. А. Севастьянова. Указ. соч., стр. 112.

38. Цит. по: А. А. Севастьянова. Указ. соч., стр. 113.

39. Р. Г. Скрынников. Россия после опричнины. Л. 1975, стр. 18 - 21.

40. "Описание актов собрания графа А. С. Уварова. Акты исторические, описанные И. М. Катаевым, и А. К. Кабановым". М. 1905, стр. 63, 64.

41. А. А. Севастьянова. Указ. соч., стр. 111.

42. В. И. Корецкий. К вопросу об источниках Латухинской степенной книги. "Летописи и хроники. 1973". М. 1974.

43. П. Петрей де Ерлезунда. История о Великом княжестве Московском... Л. 1867, стр. 158.

44. Цит. по: А. А. Севастьянова. Указ. соч., стр. 111 - 112.

45. "Материалы по истории СССР". Вып. П. М. 1955, стр. 73 - 74.

46. Д. Флетчер. О государстве Русском. СПБ. 1905, стр. 31, 32.

47. Цит. по: А. А. Севастьянова. Указ. соч., стр. 114.

48. ПСРЛ. Т. XIV, стр. 35; Горьковская областная библиотека им. В. И. Ленина, Отдел ценной книги, Ц-2658/2, л. 873.

49. РИБ. Т. XIII, стб. 621.

50. Р. Г. Скрынников. Земский собор 1598 гола и избрание Бориса Годунова на трон. "История СССР", 1977, N 3, стр. 141 - 142; его же. Борис Годунов. М. 1978, стр. 129 - 130.

51. "Древняя Российская Вифлиофика". Ч. VII, стр. 54.

52. Там же, стр. 54 - 55.

53. ААЭ. Т. II. СПБ. 1836, стр. 25.

54. А. И. Копанев. Пинежский летописец XVII в. "Рукописное наследие Древней Руси. По материалам Пушкинского Дома". Л. 1972, стр. 80.

55. Е. Н. Кушева. Из истории публицистики Смутного времени. Саратов. 1926, стр. 23.

56. "Антропологическая реконструкция и проблемы палеоэтнографии". М. 1973, стр. 184.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback


There are no comments to display.



Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now



  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины
      By Saygo
      Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины // Вопросы истории. - 1967. - № 5. - С. 32-50.
      В последние годы внимание советских историков вновь привлечено к земским соборам XVI века1. Изучаются причины их созыва, обстановка, в которой они действовали, вопросы, обсуждавшиеся на них, состав участников. Поставлены важные проблемы о принципиальной общности и существенных особенностях социальной природы земских соборов в России и сословно-представительных учреждений Западной Европы, о созыве земских соборов в России XVI в. в связи с классовой и внутриклассовой борьбой, о "совещаниях соборной формы" и др. Делаются попытки уточнить, сколько было соборов в XVI в. и когда они созывались. Акад. М. Н. Тихомиров, указав на факт созыва земского собора 1580 г., справедливо предположил, что могли быть и другие, неизвестные до сих пор историкам земские соборы XVI в., заполняющие "громадный промежуток времени" между 1566 и 1580 годами2. Предположение М. Н. Тихомирова вскоре получило подтверждение в известии о земском соборе 1575 года3. Изучение этого земского собора представляет большой интерес в связи с "поставлением" Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Русии". При оценке такого необычного шага Ивана Грозного мнения историков разделились.
      П. А. Садиков объяснял "политический маскарад" 1575 - 1576 гг. той обстановкой "бескоролевья", которая сложилась тогда в Польско-Литовском государстве. Чтобы обеспечить себе избрание на польский трон, Иван Грозный и поставил Симеона "великим князем всеа Русии", а сам назвался просто "князем Московским"4. Однако это предположение противоречит поведению Ивана IV во время переговоров с польско-литовской стороной, когда одним из главных требований Грозного было признание за ним полного царского титула5. И в дипломатических документах, адресованных другим государствам, например, Дании, Швеции, Турции, везде в 1575 - 1576 гг. фигурировал полный царский титул Ивана Грозного6. В повседневной дипломатической практике "поставление" Симеона Бекбулатовича замалчивалось, а самого "великого князя" иностранным послам даже не показывали. В свете этих данных предположение П. А. Садикова не может быть принято.
      Автор разделяет точку зрения тех исследователей7, которые видят причины "поставления" Симеона Бекбулатовича в особенностях внутренней политики Ивана Грозного. Однако нам хотелось бы показать, что лучшему пониманию как причин загадочного царского поступка, так и последовавших затем мероприятий Ивана IV может служить изучение обстоятельств созыва земского собора в Москве осенью 1575 года. В выяснении взаимосвязи этих двух событий, их классовой направленности, характера и объема произведенного в 1575 - 1576 гг. нового разделения государства, напоминавшего во многом опричнину 1565 - 1572 гг., и состоит цель настоящей статьи.
      ***
      В 70-х годах XVI в. Россия переживала тяжелое хозяйственное разорение. Первые ощутимые признаки его проявились уже в 60-х годах, а спустя десятилетие это разорение приняло угрожающие размеры8. Источники позволяют увидеть главную причину хозяйственного упадка страны в резком возрастании государственных налогов в связи с Ливонской войной, опричными перетасовками и правежами Грозного.
      Правительство, сталкиваясь с надвинувшимся на страну хозяйственным разорением, пыталось как-то этому противодействовать. В 1572 - 1573 гг. был организован даже специальный приказ во главе с князем Д. А. Друцким и дьяком Киреем Гориным по продаже в Московском уезде запустевших поместий в вотчины. В этом же приказе выдавались льготные грамоты на запустевшие вотчины в ряде центральных уездов9. Из дошедших до нас немногих льготных грамот можно заключить, что выдавались они по преимуществу представителям дворянских верхов, связанных с опричниной.
      Правительство более широко пыталось поставить продажу "порозжих" поместных земель. По указу 1572 - 1573 гг., "порозжие" поместные земли должны были продаваться в Московском уезде не только служилым и приказным людям, но и "мочным гостям"10. Основная цель этого указа состояла в преодолении "пустоты", катастрофически развившейся именно на поместных землях и усугубленной в Московском уезде набегом крымского хана Девлет-Гирея в 1571 году.
      Названный приказ просуществовал недолго, до 1577 года. Последние два года его возглавлял уже не Д. А. Друцкий, казненный Грозным, а князь И. Гагарин. Все заключенные сделки записывались в "продажный список", который до нас, к сожалению, не дошел. О социальном составе покупателей можно судить по нескольким сохранившимся купчим и упоминаниям о покупках в писцовых книгах Московского уезда. В числе покупателей - князь И. М. Глинский, боярин И. В. Годунов, дьяки Андрей и Василий Щелкаловы, Сапун Аврамов, Шемет Иванов, Рохманин Русинов и лица менее значительные, но близкие ко "двору" Ивана Грозного и его дворцовому хозяйству, - государевы конюхи, псари и т. п.11. Таким образом, продажа запустевших поместий под Москвой имела, помимо экономической, еще и политическую цель - иметь близ столицы надежных служилых людей, лично преданных царю.
      Однако правительственные меры по борьбе с запустением успеха не имели. Напротив, продолжая взимать налоги "с пуста" с оставшихся крестьян, правительство способствовало еще большему упадку поместий и вотчин. Столкнувшись с острой нехваткой денежных средств, прежде всего для ведения Ливонской войны, Иван Грозный обратил внимание на церковные богатства. Разгромив во время опричнины крупных светских феодалов при помощи духовных12, Иван Грозный в начале 70-х годов меняет свою политику в отношении церкви. Указом от 9 октября 1572 г. были запрещены земельные вклады в крупные монастыри во всем государстве и установлено правило обязательного "доклада" правительственным органам в случае вклада в мелкие монастыри13. Испытывая острую нужду в деньгах для продолжения войны, государственная власть рассчитывала получить их из монастырских сокровищниц.
      Однако церковники отнюдь не склонны были добровольно делиться своими богатствами с государством. Вспыхнула ожесточенная борьба, в ходе которой Иван Грозный применил излюбленные приемы подавления политических противников - опалы и казни. Ряд высших церковных иерархов был обвинен в различных предосудительных для их сана поступках, на них были заведены судебные дела. По свидетельству англичанина Джерома Горсея, находившегося в это время в России, Иван IV предложил также монастырям доставить "вернейший и точный инвентарь всех сокровищ и годового дохода", получаемого каждым монастырем от всех своих владений14. Это сообщение Горсея получает косвенное подтверждение в Троицкой вкладной книге 1673 г., где сохранились ссылки на "ризные книги" монастырской казны "83-го года", то есть 1574 - 1575 годов15. Взятие на учет монастырских ценностей, составление инвентарей, отпись "на государя" части монастырских земель - все это порождало среди монастырской братии глухое недовольство.
      В такой напряженной обстановке осенью 1575 г. в Москве собрался земский собор. Созванный на восемнадцатом году Ливонской войны, этот собор стал известен историкам совсем недавно. Сведение о нем было обнаружено в разрядных книгах пространной редакции, где приводилась запись от 30 сентября 1575 г. о том, что "велел государь боярам и воеводам князю Ивану Юрьевичю Булгакову-Голицыну и иным воеводам и большим дворянам з берегу и из украйных городов быта к Москве по списку для собору"16.
      Некоторое представление о том, кого же из наиболее крупных военачальников вызвал Иван IV в Москву "з берегу" для участия в земском соборе, дает сопоставление весенних и осенних разрядных назначений 1575 года. В столицу направился И. Ю. Булгаков-Голицын и, надо полагать, также И. В. Шереметев, В. Ю. Голицын, П. И. Татев, принимавшие участие в земском соборе 1566 года. Некоторые участники земского собора 1566 г., например, В. И. Телятевский, А. Палецкий, Р. В. Охлябинин, были оставлены Иваном IV для несения береговой службы и на земском соборе не присутствовали. Таким образом, самый факт участия на предыдущем земском соборе еще не влек за собой участия на следующем - эти дворяне могли быть посланы и на другую "государеву службу".
      Бояре, воеводы и "большие" дворяне из войска, сконцентрированного на южных границах, и из пограничных городов отправлялись в Москву на собор "по государеву указу", "по списку", что не позволяет преувеличивать значение выборности, избирательной борьбы и т. п. в деятельности русских земских соборов XVI века. Поскольку на их проезд в Москву требовалось некоторое время, начало заседаний земского собора надо отнести к первой половине октября 1575 года.
      Наряду с думными чинами и представителями дворянства, прибывшими из войска и южных городов для участия в работе земского собора, были вызваны и высшие церковые иерархи, члены "освященного собора". 30 декабря 1575 г. старец Гурий Ступишин подал в Иосифо-Волоколамский монастырь "память разходную, как жил на Москве с ыгуменом в соборе", на общую сумму в 100 руб. 22 алт. 4 ден.17. С сентября 1575 г. в Москве находились епископы и архиепископы из различных районов России, на содержание которых по монастырям собирались деньги. В приходо-расходной книге Иосифо-Волоколамского монастыря за 1575/76 г. сохранилась запись о посылке "к Москве с Ыевом с Русиным 10 алтын на колачи, давати владыком на корм"18. Для чего они были вызваны в столицу, мы узнаем из "Летописца новгородским церквам божиим" (так называемая 3-я Новгородская летопись), где рассказано о поездке новгородского архиепископа Леонида в Москву ("и приеха к Москве на собор") и о его казни "повелением" Ивана Грозного "у Пречистой на площади", то есть на площади перед кремлевским Успенским собором19.
      Это ценное известие С. Б. Веселовский отнес к "7081" (1572/73 г.)20. Однако обращение к актовому материалу и к "Краткому летописцу новгородских владык" позволяет датировать события значительно точнее. Леонид не мог быть казнен в 1573 г., ибо последняя из выданных им жалованных грамот своему дворецкому князю Л. П. Солнцеву на поместье в Городищенском погосте датирована 14 августа 1575 года21. В "Кратком летописце" имеется указание на то, что Леонид, поставленный новгородским архиепископом 6 декабря 1571 г., был на владычестве "четыре года без полуторамесяца", что ведет нас к октябрю 1575 года. Между тем в тексте летописца сказано, что Леонид умер в Москве 20 октября, без указания года22. Итак, казнь новгородского архиепископа Леонида последовала 20 октября 1575 г. в связи с его приездом на земский собор.
      В 20-х числах октября того же года одновременно с Леонидом на площади перед кремлевским Успенским собором, в котором в XVI в. обычно происходили заседания земских соборов, был казнен ряд бояр, дворян, видных приказных деятелей и высших церковных иерархов. Свидетельства об этих казнях содержатся в Пискаревском и Соловецком летописцах23. Здесь говорится о казни боярина князя А. П. Куракина, окольничих П. В. Юрьева, И. А. Бутурлина, Н. В. Борисова, дьяка С. Ф. Мишурина, новгородского архиепископа Леонида, архимандрита Чудова монастыря и протопопа кремлевского Архангельского собора. Кроме того, добавляют летописцы, были казнены и "многие другие". Даниил Принц, прибывший в Москву осенью 1575 г. с посольством от Габсбургов, говорит о 40 казненных дворянах и называет официальную версию расправы над ними - заговор на жизнь царя24. Об "изменах" и "неповиновении" подданных говорил в ноябре 1575 г. сам Иван IV английскому послу Даниилу Сильвестру25. Поэтому упомянутые в синодиках Ивана Грозного и исчезнувшие около 1575 г. из разрядных книг, актов и других документов такие лица, как окольничий князь Б. Д. Тулупов, князь Д. А. Друцкий, Н. Г. Яхонтов, А. М. Старого, дьяки Дружина Володимеров, Осип Ильин и другие, с большой долей вероятности могут быть также отнесены к числу казненных Иваном Грозным осенью 1575 года26. Через месяц казни возобновились. Известно, что 27 ноября 1575 г. был казнен Дмитрий Андреевич Бутурлин. Новые опалы и казни обрушились, очевидно, и на других27.
      В свете приведенных материалов о земском соборе 1575 г. и массовых казнях в Москве особый интерес приобретает сообщение Джерома Горсея. Он рассказывает о соборных совещаниях в России, в том числе о "великом со всех провинций собрании в Консистории св. духа" (то есть в Успенском соборе) и об острой борьбе на них между царем, высшим духовенством и частью светских феодалов28. Можно предположить, что Горсей подразумевает деятельность именно земского собора 1575 г., ибо в исторических источниках начала 80-х годов XVI в. нет сведений о сочетании таких событий, как земский собор, "заговор" против царя и массовые казни видных дворян и церковных феодалов.
      Суммируя данные русских источников, дополненных известиями иностранцев (Д. Принца, Д. Сильвестра и Джерома Горсея), можно сделать вывод, что земский собор был созван осенью 1575 года. Соборные заседания продолжались с некоторыми перерывами с октября по декабрь включительно. На соборе произошло какое-то крупное выступление против Грозного со стороны дворянства и высшего духовенства, еще более внушительное, чем в 1566 г., когда часть земского дворянства выступила против опричнины29. Это выступление было расценено Иваном IV как "заговор", "мятеж", а участники "заговора" понесли суровое наказание.
      Причина выступления высших духовных иерархов, материальные интересы которых были задеты Грозным, понятна. Но чем было вызвано выступление служилых людей? Чтобы ответить на этот вопрос, надо пристальнее посмотреть на состав казненных. В основном это были бывшие видные опричные деятели (П. В. Юрьев, И. А. Бутурлин, И. В. Борисов, Б. Д. Тулупов, Д. А. Друцкий, С. Ф. Мишурин, А. М. Старого, Дружина Володимеров, Осип Ильин)30. Только Гедиминович, князь А. П. Куракин и Н. В. Яхонтов (из тверского боярского рода Левашовых) не входили в опричнину и принадлежали к числу тех княжеских и боярских родов, которые были высланы "на житье" в Казань Иваном Грозным еще при учреждении опричнины в 1565 году. К ним следует присоединить и Н. Я. Пыжова (из старинного московского рода Хвостовых), также подвергшегося опричной высылке31. Если поведение А. П. Куракина, Н. В. Яхонтова и Н. Я. Пыжова можно объяснить их опальным положением, то этого нельзя сказать о видных опричниках, близких к Грозному и занимавших в 70-х годах важные военные и административные должности. Так, во главе приказа по продаже "порозжих" поместий стоял Д. А. Друцкий, Разбойным приказом ведал Дружина Володимеров, Ямским - С. Ф. Мишурин, Дворцовым - Осип Ильин. Они наиболее ясно могли представить себе внутреннее положение страны и всю тяжесть надвинувшегося на нее хозяйственного разорения. Скорее всего их толкнули на выступление те же соображения, которые заставили на соборе 1580 г. дворянских представителей "всей землей" просить Грозного "о мире, заявляя, что больше того с их сел не возьмешь, против сильного господаря (Стефана Батория. - В. К.) трудно воевать, когда из-за опустошения их вотчин не имеешь на чем и с чем"32. Не прошли мимо них и первые тревожные симптомы недовольства служилой массы затянувшейся войной, сказавшиеся зимой 1574/75 г. и осенью 1575 года33.
      Правительство Ивана IV вследствие финансовых затруднений не всегда выплачивало в срок денежное жалованье служилым людям". В 1574 - 1575 гг. не получили жалованье путивльские и рыльские дети боярские. Эти деньги были им выданы лишь в марте 1576 г. после подачи челобитья.
      То, о чем заговорила в 1580 г. "вся земля", то есть рядовая служилая масса, предсказывали за пять лет до того наиболее дальновидные представители дворянства, выступившие на земском соборе 1575 г. против пагубной политики правительства Ивана Грозного. В этом отношении они как бы продолжили ту линию предостережений, которую начал на земском соборе 1566 г. дьяк И. М. Висковатый. Грозный не внял тревожному сигналу. Казня воевод, руководителей и дьяков важнейших приказов, хорошо знавших жизнь страны и настроения рядовой служилой массы, Грозный подрывал самые основы своей политики. Осенью 1575 г., казнив недовольных, он прибег к необычной мере, озадачившей современников едва ли не больше, чем его таинственный отъезд из Москвы в Александрову слободу в декабре 1564 г. и последующее учреждение опричнины. По словам летописца, царь "производил", передал титул "великого князя всеа Русии" незадолго перед тем крещенному татарскому царевичу Симеону Бекбулатовичу, а сам "назвался "Иван Московский", и челобитные писали так же. А ездил просто, что бояре, а зимою возница в оглоблех. А бояр себе взял немного, а то все у Симеона. А как приедет к великому князю Симеону, и сядет далеко, как и бояря, и Симеон князь велики сядет в царском месте"34. Летописец сообщает, что Грозный даже торжественно короновал ("царским венцом венчал") Симеона Бекбулатовича в Успенском соборе.
      Откуда же Иван IV почерпнул мысль о "вокняжении" Симеона Бекбулатовича, а еще раньше о введении опричнины и разделении Русского государства на две части - опричную и земскую? В этих действиях царя историки справедливо усматривали нечто загадочное и непонятное. В. О. Ключевский видел в "поставлении" Симеона Бекбулатовича грандиозный политический маскарад, но полагал, что "здесь не все - политический маскарад". С. Ф. Платонову смысл этой, по его выражению, "игры или причуды" Грозного вообще представлялся неясным35. В исторической литературе высказывалось предположение, что мысль об учреждении опричнины была подана Ивану IV Марией Темрюковной и ее черкесским окружением36. Русский летописец, напротив, склонен приписывать введение опричнины "совету" "злых людей" В. М. Юрьева и А. Д. Басманова37. Можно указать на известную аналогию между "поставлением" Симеона и позднейшими действиями персидского шаха Аббаса I, который, получив от астрологов предсказание об "уничтожении и казни высокопоставленной особы из причисляемых к солнцу", снял с себя на несколько дней царскую власть и сделал падишахом ремесленника-еретика Юсуфа, которого затем свел с престола и казнил38. По свидетельству "Пискаревского летописца", некоторые современники пытались объяснять поразивший их случай с "поставлением" Симеона тем, что волхвы нагадали подозрительному и суеверному Грозному "перемену": "московскому царю смерть"39. Но если тут говорить о заимствовании, то только Аббаса I у Ивана Грозного. Нетрудно заметить, что эти попытки как-то осмыслить загадочные действия Ивана IV в 1564 - 1565 и 1575 гг. носят весьма приблизительный характер; главное в них то, что они ведут нас в сторону Востока.
      Иван IV любил обосновывать свои поступки ссылками на священное писание и житийную литературу. Можно предположить, что в церковных книгах царь мог найти примеры, оказывавшие влияние по крайней мере на формы претворения в жизнь тех или иных своих политических начинаний. Заметим, кстати, что архаичность этих форм уже неоднократно отмечалась исследователями. Поиски в этом направлении привели нас к "Житию Варлаама и Иоасафа". Это житие представляет собой обработку, приписываемую Иоанну Дамаскину, восточной легенды из жизни Будды40.
      Здесь мы встречаемся с поразительно сходными ситуациями. Царевич Иоасаф, наследовавший после смерти своего отца Авенира царский престол, тяготится властью, хочет отказаться от нее и отправиться в пустыню к своему духовному наставнику Варлааму. Он собирает царский совет ("созва вся старейшины воиньская, препоясанныя, и от градских людей") и объявляет о своем желании поставить во главе государства одного из вельмож - Варахию, мотивируя это тем, что ему "время отити, иде же сам (бог. - В. К.) наставит мя". Не встречая сочувствия своим планам, Иоасаф тайно покидает столицу и, несмотря на протесты подданных и самого кандидата, назначает Варахию царем41.
      Приводится в житии и случай с разделением царства на две части: "И раздели убо вся сущая под областию его страны на двое. Постави же сына царем, всякою царьскою просвети славою, и во отлученное ему царство посла, и (с) светльми оруженосники. Князем же и владыкам; воем же и воеводам повеле всякому хотящему ити с сьшом царевым и град некий многочеловечен отлучи ему в царство и вся дарова ему, еже подобает царем"42.
      Достаточно привести эти места из "Жития Варлаама и Иоасафа", чтобы убедиться, насколько близки к ним в своей основе действия Грозного и во время учреждения опричнины (внезапный отъезд царя в Александрову слободу, разделение государства на две части - опричную и земскую) и особенно при "поставлении" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии".
      Но был ли Грозный при всей своей начитанности знаком с "Житием Варлаама и Иоасафа"? На этот вопрос надо ответить утвердительно. В послании Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь, написанном всего за два года до необычного "вокняжения" Симеона, на это житие есть прямая ссылка43. Житие это использовано и в духовном завещании Грозного 1572 г. и его первом послании к А. М. Курбскому в 1564 г. накануне учреждения опричнины. Есть основания полагать, что рассматриваемое сочинение входило в круг чтения еще юного Ивана IV, определенного Макарием или Сильвестром. Однако у Грозного кроткая восточная легенда приобрела вопреки намерениям его юношеских наставников устрашающие, жестокие черты.
      Знаменитое челобитье Грозного и его сыновей "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу от 30 октября 1575 г. является, по сути дела, программой будущей реформы, представляющей собой не что иное, как возрождение опричнины. Ни характер, ни объем, ни последовательность мероприятий Ивана Грозного в 1575 - 1576 гг. сколько-нибудь полно еще не выяснены. Причина этому - крайняя скудость источников. О деятельности Ивана IV как "князя Московского" дошло до нас всего четыре грамоты, а "великого князя всеа Русии" Симеона около 50 актов, связанных в основном с Новгородом. Однако этих материалов все же недостаточно, чтобы исчерпывающе судить о внутренней политике в те дни, когда Симеон находился на "великом княжении", а Иван IV - на "уделе". Поэтому на основе новых архивных источников попытаемся выделить и хотя бы кратко охарактеризовать ее основные аспекты.
      Самая ранняя грамота Грозного, направленная "от государя князя Ивана Васильевича московского и псковского, и ростовского" на Двину о сборе податей, отделена от его челобитья Симеону Бекбулатовичу всего 19 днями44. Здесь мы встречаемся с наиболее полным наименованием удельного титула Ивана IV, что дает возможность представить себе контуры "удела" в момент его образования. Итак, в "государев удел" в ноябре 1576 г. входили Двина, Псков и Ростов. Весьма вероятно, что в "удел" сразу же были взяты дворцовые волости, например, Аргуновская, Сурярская и др.45. Что касается собственно "московского удела" Ивана IV - Старицы, Дмитрова, Ржевы и Зубцова46, то еще требуется установить время перехода этих мест в "удел". Возможно, что какие-то из них быстро стали "удельными" территориями, что и дало основание Грозному называть себя "князем Московским". Это относится в равной мере к Порхову и Шелонской пятине, зафиксированным в "уделе" более поздними источниками, а также и к землям, прилегающим к Двине, - Пошехонскому, Каргопольскому, Вологодскому уездам и др., о которых известно, что они весной 1577 г. входили во "двор"47.
      Уже зимой 1576 г. Грозный обосновывается в Старице, которая становится второй Александровой слободой. Большой интерес в этом плане представляет изложение в грамоте Симеона Бекбулатовича в Обонежскую пятину указа Ивана IV о высылке детей боярских из Зубцова и Ржевы и испомещения их на землях тех "бояр и дворян, и детей боярских", которых "взял князь Иван Васильевич Московский к себе в удел"48. Следовательно, превращение Старицы в резиденцию Ивана IV повлекло за собой взятие в "удел" близлежащих Зубцова и Ржевы. Указ был дан в феврале - начале марта 1576 г., ибо сохранилась ввозная грамота от 11 марта И. О. и К. О. Безобразовым, испомещенным в Ржевском уезде "против их алексинского поместья"49. Многочисленные случаи высылки помещиков в "государев удел" наблюдаются в Обонежской пятине. В апреле - июне 1576 г. здесь происходила массовая раздача поместий, оставленных теми, кого Иван IV решил взять к себе в "удел"50. В "боярском списке" 1577 г. под особыми рубриками значатся высланные из Зубцова, Старицы и Пскова51. 1 марта 1576 г. из Старицы от имени "государя князя Ивана Васильевича Московского" была послана грамота в Дмитровский уезд, в которой извещалось об отделении поместья Г. М. Елчанинову "к старому его дмитровскому поместью в придачю". Первое упоминание о Дмитровском уезде в составе "удела" относится к 14 февраля 1576 г., когда из казны Иосифо-Волоколамского монастыря было выплачено туровскому приказчику Тонкому Гаврилову "2 алтына з деньгою" в возмещение тех денег, что "давал он в Старице о грамоте о Бужаровской в Дмитров"52. Отсюда можно заключить, что Дмитров уже зимой 1576 г. управлялся из Старицы. По-видимому, Дмитров был взят в "удел" при его учреждении осенью 1575 г. или вскоре после этого.
      К маю 1575 г. документы зафиксировали вхождение в "удел" Порховского уезда53. Однако Шелонская пятина вошла в него не вся. Сохранившаяся от 20 мая 1576 г. грамота "государя князя Ивана Васильевича Московского" в Порхов и отрывок писцовой книги касаются лишь западных погостов Шелонской пятины54, в восточных же действовала в это время администрация Симеона. Так, 7 мая 1576 г. сын боярский Семен Куликов "по государеву, великого князя Симеона Бекбулатовича всеа Русии слову и по грамоте великого князя дьяка Ильи Осеева" отделил в Шелонской пятине в Зарусской половине в Ильменском погосте поместье И. М. Назимову55. 9 июля тот же Куликов опрашивал крестьян Березского погоста Залесской половины Шелонской пятины, стремясь узнать, что "Филип Головачев ко государю в удел взят ли, а то их поместье не отдано ли кому и не владеет ли хто?". Обыскные люди отвечали ему, что "Филипа, господине, государь (Иван IV. - В. К) взял в удел"56. И действительно, в отрывке писцовой книги погостов Шелонской пятины, взятых в "удел", находим в Ручеевском погосте поместье Филиппа Головачева57.
      Упоминание среди "дворовых" городов весной 1577 г. Каргополя, Вологды и Пошехонья наряду с бывшими "удельными" Дмитровым и Ростовом говорит как бы в пользу того, что и они входили в "удел" "Ивана Московского". Если сопоставить эти данные с грамотой Ивана IV на Двину от 19 ноября 1576 г., то получим довольно крупный массив северных уездов, которые, входя ранее в опричнину, затем в "удел" и позднее во "двор", составляли для опричных экспериментов Ивана Грозного более или менее прочную финансовую базу.
      Из этих земель в опричнину в разное время входили только Старица, Ржева, Пошехонье, Вологда, Двина, тогда как Псков и Порхов с другими землями Шелонской пятины, оказавшимися в "уделе", никогда в опричнину не включались, а принадлежность к опричнине Ростова и Дмитрова, на наш взгляд, более чем проблематична58. Поскольку с момента казни Владимира Андреевича, последнего старицкого удельного князя, прошло не более семи лет, "поимание" в "удел" его бывших владений, так же как и владений других удельных князей, вполне объяснимо стремлением Грозного до конца выкорчевать удельно-княжеский сепаратизм. Среди казненных осенью 1575 г. были лица, в прошлом так или иначе связанные со старицкими князьями и выступавшие в пользу кандидатуры Владимира Андреевича во время дворцовых событий 1553 года. Ростов и Дмитров представляли собой уезды, где имелось землевладение "княжат", которым были нанесены сильные удары во время опричнины. Теперь Иван Грозный добивал своих политических противников.
      В 1575 - 1576 гг. Иван IV продолжал то, на чем остановился в момент отмены опричнины в 1572 году. Одной из последних, по данным В. Б. Кобрина, в опричные годы была взята в "государеву светлость" Старица; сейчас она берется в "государев удел" одной из первых. Новгородские - Обонежская и Бежецкая пятины были взяты в опричнину накануне ее отмены59; теперь очередь дошла до Порховского уезда Шелонской пятины и Пскова.
      Дальше на запад в смысле опричных переборов двигаться уже было некуда. Взятие в "удел" Пскова с прилегавшими другими землями Шелонской пятины диктовалось в основном военными соображениями: на 1577 г. намечался грандиозный поход в Ливонию. Иван IV хотел иметь в своем непосредственном тылу земли, населенные преданными ему людьми, составляющие как бы защитную прослойку от Новгорода, хотя и разгромленного опричниками в 1570 г., но все еще, как казалось Грозному, достаточно опасного. По-видимому, "удельные" военно-стратегические опорные пункты располагались по всей русско-литовской границе. В числе "дворцовых городов" в росписи ливонского похода. 1577 г. показаны Себеж, Красный, Опочка и "старо-опричные" - Белев, Козельск, Перемышль и Лихвин60.
      Итак, "удел" 1575 - 1576 гг. не был простым повторением опричнины. Его территория во многом не совпадала с опричной. Однако опричные порядки в 1575 - 1576 гг. распространялись на новые районы Русского государства, свидетельствуя об исключительном упорстве Грозного в его попытках проводить опричную политику в новых условиях. Крупную роль при этом играли и военно-стратегические планы. Остальная территория страны находилась в повседневном управлении Симеона Бекбулатовича, конечно, и здесь важные вопросы решались самим Иваном IV61.
      С. М. Каштанов обратил внимание на необычность, формуляра жалованных грамот Ивана IV 1575 - 1576 гг. в Казань на земли Троице-Сергиева монастыря62. Все они даны от имени Ивана IV как царя и великого князя всея Руси. Возможно, что объяснение этому следует искать не в особом статусе Казанской земли (чтобы утверждать это, надо иметь в руках правительственные акты светским землевладельцам), а в особенностях политики Грозного в отношении влиятельного Троице-Сергиева монастыря. Эта политика обусловливается в данном случае тем обстоятельством, что из Казани вышел такой крупный "заговорщик", как князь П. А. Куракин, конфискованные поместные земли которого, согласно этим грамотам, передавались в Троицу63. Мы располагаем грамотами "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича, посвященными отделу и переделу поместий, оформлению владельческих прав на них, сбору податей и т. п. и адресованными в Кострому, Ярославль, Шую, Владимир, Белоозеро, Муром, Мценск, Новгородские пятины64. Несомненно, это лишь небольшая часть той обширной документации, которая исходила от Симеона в 1575 - 1576 годах. В архиве Посольского приказа в первой четверти XVII в. хранилось еще: "Столп помесной наугороцкой 84-го (1575/1576) году. Ветх добре и истлел и роспался. Многово места чести нельзя, что згнило. Столпик 7084 (1575 - 1576 гг.), а в нем наказы приказным людем по городом при великом князе Симеоне Бекбулатовиче всеа Русии. Ветх добре и роспался и истлел. Столпик невелик, ветх добре, помесной Кашинской 84-го (1575/1576) году. Началу и исподу нет"65.
      Эти бумаги, истлевавшие на глазах у приказных XVII в., представляют собой, видимо, остатки, свидетельствующие о кратковременной деятельности "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича" Те грамоты, которые сохранились, выданы им начиная от февраля 1576 г. по сентябрь включительно. Наибольший интерес для датировки пребывания на "великом княжении" Симеона вызывает его сентябрьская грамота в Вотцкую пятину, но день ее выдачи оказался, к сожалению, утраченным из-за ветхости документа66. Однако известное нам последнее упоминание о деятельности Симеона как "великого князя всеа Русии" датировано 13 сентября 1576 г. и содержится в царской грамоте Ивана IV от 30 марта 1577 г. в Обонежскую пятину, где имеется следующая отсылка: "В нынешным восемьдесят пятом году сентября в трие на десят день песал к нам князь великий Симеон Бекбулатович"67. Итак, Симеон Бекбулатович еще в середине сентября 1576 г. находился на "великом княжении", пробыв на нем одиннадцать месяцев.
      В исторической литературе время "великого княжения" Симеона Бекбулатовича определялось по-разному. С. М. Соловьев отводил ему чуть ли не два года, П. А. Садиков - значительно меньше - "с половины 1575 г. по август 1576 г.", С. М. Каштанов - с октября 1575 г. по август 1576 года68. Теперь можно утверждать, что Симеон находился на "великом княжении" с октября 1575 г. до середины по крайней мере сентября 1576 года. Кратковременность "княжения" Симеона Бекбулатовича отмечает и "Соловецкий летописец", где сказано, что Симеон "был на княженье год не полон"69.
      Мы проследили, как шло формирование территории "удела" Ивана IV, теперь предстоит рассмотреть, каким образом происходило комплектование его служилыми людьми.
      В своем челобитье Симеону Бекбулатовичу Иван Грозный в уничижительной форме просил, чтобы он "ослободил бы еси пожаловал изо всяких людишек выбирать и приимать; а которые нам ненадобны, и нам бы тех пожаловал еси, государь, освободил прочь отсылати". "И как, государь, - писал Грозный, - переберем людишка, и мы ко тебе, государю, имяны их списки принесем и от того времени без твоего государева ведома ни одного человека не возьмем"70.
      Как и во времена опричнины, в основу комплектования "удела" служилыми людьми был положен "двор" Ивана Грозного. В одном из дел Поместного приказа 1585 г. находим ценные указания на высылку дворовых в 1576 г. из Обонежской пятины в "удел". "А в прошлом в 84-м году дети боярские Обонежской пятины, которые были у государя во дворе, выведены в Порхов. А поместья их по государеве грамоте и по разметному списку велено роздати детям боярским, которых государь велел вывести изо Ржовы и Зубцова"71. Соответственно с этим указом Ивана IV из Обонежской пятины был выведен дворовый Ефим Воронов, обозначенный в списке "двора" Ивана Грозного от 20 марта 1573 г, как получающий государево жалованье в 25 рублей72. В 1576 г. в Обонежской пятине встречаются и многие другие покинутые поместья дворовых, которых Иван Грозный перевел в свой "удел": Григория и Игнатия Колычевых, Самсона Андреева сына Волосатого, Алексея Быкова, дьяка Богдана Иванова, Якова Федорова и Степана Андреева Култашева, Никиту и Казарина Култашевых, Ивана и Облезу Вороновых, Архипа и Матвея Юрьевых Скобельциных, Казарина и Ждана Скобельциных, Алексея Константинова сына Быкова. Все эти лица упомянуты в списке "дворовых" 1573 года73. Важно отметить, что дворовые, владевшие поместьями в Обонежской пятине и переведенные в "удел", - в прошлом опричники, так как Обонежская пятина вместе с Бежецкой, по свидетельству "Новгородской летописи", в 1571 г. была взята в опричнину74. Подтверждения этого летописного известия имеются в приказном делопроизводстве 80-х годов XVI в., сохранившем исключительно ценные данные о событиях более ранних опричных лет. Оказывается, в 1571 г. Иван Грозный лично "смотрел князей и детей боярских Обонежской пятины и верстал их государьским жалованием в 79-м году"75. Верстальный список отобранных царем в опричнину был прислан к новгородскому наместнику князю П. Д. Пронскому и дьяку Семену Мишурину, видным опричным деятелям, за приписыо дьяка Посника Суворова, которого теперь есть все основания тоже считать опричным дьяком. Посник Суворов в списке опричного двора Ивана Грозного, составленном В. Б. Кобриным, отсутствует, но он значится в списке "двора" 1573 г. с окладом в 150 рублей76.
      Судя по сохранившимся выдержкам из опричного верстального списка 1571 г., в Обонежской пятине были тогда испомещены как дворовые, так и опричники, не входившие во "двор". Позднее, в 1576 г., Иван Грозный выводит в "удел" только дворовых, а бывших опричников-недворовых оставляет в старых поместьях. Такая участь постигла бывших опричников Богдана Дмитриева сына Мартьянова и Искача Степанова сына Скрипицына77. "Дворовые" переводились в "удел" не только из Обонежской пятины, но и из других уездов. Г. М. Ельчанинов, испомещенный 1 марта 1576 г. в "удельном" Дмитровском уезде, был дворовым, Иван и Кузьма Осиповичи Безобразовы, получившие ввозную грамоту на поместье в Ржевском уезде, являлись дворовыми, наконец, порховский наместник В. М. Безобразов, проводивший описание погостов Шелонской пятины, отошедших в "удел", - тоже дворовый78.
      Иван Грозный выбирал служилых людей в свой "удел" в 1575 - 1576 гг. в основном из "двора", неизменно составлявшего ядро его ближайшего опричного окружения. Но, как свидетельствуют источники, Иван IV воспользовался новым перебором также для очередной чистки своего "двора" от неугодных элементов. Так, дворовый Ишук Иванов сын Бастанов был выведен из Ржева, вошедшего в "удел", и испомещен в земской Обонежской пятине; из Ржевского уезда, в прошлом опричного, весной 1576 г. выслан ряд дворовых79.
      Обнаружение в списке "двора" Ивана Грозного 1573 г. опричников, испомещенных в 1571 г. в Обонежской пятине и служивших во "дворе" целыми семьями - отцы, братья, племянники, дяди (Вороновых записано там 9 человек, Култашевых - 32, Скобельциных - 33), серьезно повышает степень научной обоснованности вывода Д. Н. Альшица, оспаривавшегося О. А. Яковлевой80, о том, что этот список является списком опричников. В. Б. Кобрин, реконструируя состав опричного двора Ивана Грозного, не использовал список 1573 г., полагая, что он мог быть как опричным, так и "сводкой двух списков - опричного и земского"81. По-видимому, по той же причине не уделил должного внимания списку 1573 г. и А. А. Зимин, хотя этот список дает возможность полнее осветить ближайшее опричное окружение Грозного накануне отмены опричнины. Трудно представить, чтобы царь вскоре после официальной отмены опричнины в 1572 г. пошел на сколько-нибудь существенное разбавление своего опричного "двора" земскими элементами. И в дальнейшем, как это видно из "удельных" испомещений 1575 - 1576 гг., за немногими исключениями состав "двора" оставался неизменным.
      Итак, в вихре опричных и "удельных" переборов, высылок, перемещений присутствует некая постоянная величина, служащая Ивану IV надежной опорой. Это его ближайшее опричное окружение, "государев двор".
      Взятые в "государев удел" служилые люди попадали в особое положение. На смену аристократической привилегированности "по породе" шла опричная, по степени близости к государю. Особенно сильно она сказывалась в наделении землей и крестьянами. Г. М. Ельчанинов, получив в Дмитровском уезде к своему поместью "в придачю" 119 четвертей, попал, безусловно, в лучшее положение, чем высланный оттуда помещик. Всего отчетливее, однако, эта сторона выступает в описании отошедших в "удел" погостов Шелонской пятины, составленном зимой 1575/76 года82. Книга зафиксировала тот момент, когда большая часть помещиков уже покинула свои поместья, на месте находились лишь те, кого Иван IV решил оставить в своем "уделе", и, может быть, к этому времени только начали появляться первые переселенцы из других уездов. В Шелонской пятине в 1576 г. три четверти земли пустовало и лишь четверть обрабатывалась. Те немногие оазисы, которые сохранились среди общего запустения, принадлежали либо помещикам, оставленным в "уделе", либо подлежали приписке к "государевым" дворцовым селам. Например, любимцам Грозного - В. Г. Зюзину, Богдану и Афанасию Бельским, которым в списке 1573 г. помечены значительные денежные оклады в 400, 250 и 40 руб., - принадлежало в Шелонской пятине 237 крестьянских, бобыльских и людских дворов. "Дворовые" Косицкие (5 человек) владели 84 дворами, князь М. Егупов - 23, Ю. Костров - 20. Не обделил себя и Грозный: к "государевой десятинной пашне" дворцового села Фролова в Карачунском и Болчинском погостах было приписано 565 крестьянских и бобыльских дворов83.
      Такому "цветущему" состоянию земель приближенных Грозного способствовала щедрая раздача льгот. А, В. Вельский, обладатель хорошо налаженного хозяйства, в котором насчитывалось 122 крестьянских, бобыльских и людских двора, тем не менее получил в июле 1575 г. льготу до 14 июля 1578 года. Были даны льготы и "дворовому" Пауку Косицкому с 26 декабря 1574 г. по 26 декабря 1580 года84. С 1 сентября 1575 г. пользовалась льготой княгиня Аксинья Телятевская, вдова одного из видных опричных деятелей князя А. П. Телятевского, на свою запустевшую вотчину в Дмитровском уезде, вскоре отошедшем в "удел"85. Подобная раздача льгот в конце 1574 и особенно летом 1575г. наталкивает на мысль, что Грозный заранее замышлял о выделении "государева удела".
      На земли к помещикам, находившимся под особым покровительством государя, тянулись крестьяне. Так, при описании поместья князя Ю. Кострова писцы отметили четырех новоприходцев: "жильцы пришли сее осени (то есть осенью 1575 г. - В. К.), земля не пахана"86. Взятым в "удел" феодалам предоставлялись лучшие, наиболее населенные земли, предусматривались щедрые льготы, при выдаче которых Грозный руководствовался принципом фаворитизма. Иван IV стремился обеспечить землей и крестьянами свое ближайшее окружение - опричную гвардию и гвардию в гвардии - "государев двор".
      Возрожденная в 1575 - 1576 гг. опричнина, как и опричнина 1565 - 1572 гг., знаменовала новый шаг на пути закрепощения крестьян. Интерес к юридическому оформлению крепостнических отношений проглядывает в вопросе Ивана Грозного "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу о том, "как нам своих мелких людишек держати: по наших ли диячишков запискам и по жалованьишку нашему, или велишь на них полные имати?"87. В случае положительного ответа, а именно такой ответ и предполагался, операции по похолоплению для дворян, взятых в "удел", существенно облегчались, поскольку им не надо было обращаться в московский Ямской приказ, где выдавались "полные" грамоты.
      Выезжая в "удел", дворяне вывозили с собой и своих "людишек", "людей" (холопов), среди которых, конечно, могли быть и насильственно похолопленные крестьяне. Но, как правило, во второй половине XVI в. крестьяне и холопы различались не только в жалованных грамотах, но и в писцовых книгах и других документах. Крестьяне оставались в покинутых поместьях, становясь легкой добычей для соседних помещиков. Именно на опричные годы и приходится начало той беспримерной вакханалии насильственных вывозов крестьян помещиками, борьбе с которой правительство царя Федора вынуждено было уделить столько сил в 80 - 90-х годах XVI века. Со своей стороны, крестьяне использовали создавшееся положение для осуществления незаконных выходов. Так, из поместья в Обонежской пятине дьяка Андрея Клобукова, взятого в "удел", пять крестьян в 1576 г. были незаконно вывезены помещиком Иваном Змеевым "туто же в Петровской погост", три крестьянина - Федором Богдановым сыном Змеева, три крестьянина - Шестым Змеевым, а про других крестьян обыскные люди заявили, что они "из того поместья вышли в иные погосты". "А про засев и про рожь сказывати было некому, сколько в которой деревни ржи сеяно, потому что все деревни пусты"88. Не лучшую картину представляло собой в июле 1576 г. и поместье Богдана Боскакова в Вотцкой пятине, из которого всех крестьян "вывез за себя Федор Ребров о Петрове дни"89.
      Запустение поместий от чрезмерных налогов и от насильств "сильных людей" приводило к оскудению рядовых помещиков, в их среде наблюдались попытки избежать военной службы. Правительство Ивана Грозного, сталкиваясь со случаями неявки помещиков на военную службу, изыскивало в 1575 - 1576 гг. средства, чтобы пресечь эти нежелательные явления. По крайней мере с начала 1576 г. действовал "государев указ", призванный повысить дисциплину и боеспособность дворянского войска, но вместе с тем чувствительно затрагивавший интересы служилой массы. Согласно этому указу, все поместные земли служилого человека должны были находиться лишь в том уезде, где он значился в служилом списке. Помещик Федор Ахшимов был выслан из Мценского уезда и лишен там поместья на том основании, что "он служит из Новосили, и верстан де он в Новосиль"90. Аналогичные мероприятия проводились и в "уделе". Тем самым уничтожалась разбросанность владений, столь характерная для служилого землевладения в XVI в., но одновременно закрывались и возможности для помещиков как-то манкировать своими обязанностями и выводить с собой в поход меньшее число воинов, чем это предусматривалось Уложением о службе 1556 г., или даже вовсе не являться на "государеву службу", укрываясь в своих отдаленных поместьях.
      С изданием этого указа правительству было проще налагать санкции: уменьшать у "нетчика" земельные владения или привлекать его самого к ответу. Эти суровые меры призваны были способствовать подготовке ливонского похода, задуманного Грозным на 1577 год. Его генеральной репетицией явился весенний калужский поход 1576 г. "князя Ивана Васильевича Московского" и "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича против крымского хана. Этот поход должен был обеспечить русский тыл.
      Финансовая сторона проводившейся в 1575 - 1576 гг. реформы наиболее отчетливо выступает из указной грамоты Ивана IV на Двину от 19 ноября 1575 г., в которой сообщалось, что "весь Двинский уезд - станы и волости и всякие денежные свои доходы пометили есмя к себе в удел"91. Совершенно не считаясь с возможностью запустения, Грозный предписывал собрать с двинян столько же налогов, сколько и в предыдущем, 1574 году. Сюда посылался для сбора налогов сын боярский Суторма Хренов. Полномочия этого "государева посланника" ничем не отличались от опричных праветчиков на Двине и в Новгородской области в конце 60-х - начале 70-х годов XVI века. Неплательщиков предполагалось "бить на правеже нещадно от утра и до вечера", виновных в неправильной раскладке налогов - казнить смертью.
      Финансовые вопросы занимали и земское правительство Симеона Бекбулатовича, которое пыталось, однако, их решать не столь прямолинейно, как Грозный. При переселениях подчас возникали случаи, когда с тех или иных поместий нельзя было взять налоги: старые помещики уже уехали, а новые еще не появились. Тогда местные органы власти все налоги раскладывали на оставшихся. Очевидно, в таком положении очутился в 1576 г. шуйский помещик Василий Каблуков, который бил челом "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу, жалуясь на шуйского городового приказчика, бравшего подати не только с его поместья, но и за приписные к нему земли, отчего "его поместье пустеет"92. Специальной указной грамотой Симеон запретил подобную практику.
      Целям предельной концентрации финансовых средств, необходимых для осуществления задуманной военной кампании 1577 г., служила и политика правительства Ивана Грозного в отношении церкви. С поставлением Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии" потеряли прежнее значение жалованные грамоты монастырям, а права выдавать новые Симеон от Грозного не получил93. Их выдазал за большие деньги крупнейшим монастырям - Иосифо-Волоколамскому, Кирилло-Белозерскому, Троице-Сергиевому - непосредственно Грозный то как царь (если монастырские владения находились в "земщине"), то от имени "князя Ивана Васильевича Московского" (если таковые были расположены в "уделе")94. Англичанин протестант Джильс Флетчер, которому все это было особенно по душе, исчисляет (по-видимому, сильно преувеличивая) отнятые таким путем Грозным у епископий и монастырей суммы в каждом случае в 40 - 50, а то и в 100 тыс. рублей. Другой ревностный протестант, Джером Горсей, склонен расценивать эти действия Ивана IV как следование примеру английского короля, осуществившего секуляризацию церковных владений в Англии95. Конечно, подобное утверждение - явное преувеличение, свидетельствующее о непонимании Горсеем истинной природы взаимоотношений государственной власти и церкви в России XVI века. В данном случае мы имеем дело лишь с единовременными изъятиями Иваном Грозным крупных денежных сумм из монастырских хранилищ на Ливонскую войну.
      Ведя наступление на монастыри, он стремился опереться не только на служилое дворянство, но и на волостных крестьян "государева удела". В 1575 - 1576 гг. по грамотам, выданным из Александровой слободы, крестьянами Аргуновской волости, вошедшей в состав опричной территории, ставятся "для бережения государева леса" деревни, которые позднее, в 1578 - 1579 гг., пытался вернуть себе Троице-Сергиев монастырь. Хотя эти деревни были поставлены крестьянами на монастырской земле, решение о передаче их в монастырь последовало уже после смерти Грозного, в середине 1580-х годов96.
      Правительство Ивана IV не прочь было заручиться поддержкой дворцовых крестьян и в своей борьбе с крупными боярскими вотчинниками. Осенью 1575 г., как явствует из разрядных книг, была послана из Москвы в рязанские дворцовые села специальная комиссия в составе Ф. А. Пушкина и князя М. А. Щербатого. Поводом для ее посылки послужило челобитье рязанских дворцовых крестьян Ивану IV "на Федора Шереметева да на ево людей и (на) крестьян ево и на детей боярских". В чем заключалось дело, к сожалению, узнать из краткой разрядной записи не удается. Но жалобе крестьян было уделено самое пристальное внимание, и их представители были вызваны в Москву97.
      Стремление Грозного использовать в 1575 - 1576 гг. противоречия между дворцовыми крестьянами, соседними монастырями и крупными светскими вотчинниками также ведет нас к опричнине, с ее политикой раскола и противопоставления друг другу различных классов, социальных прослоек и групп в целях их взаимного ослабления.
      Однако, как и прежде, такая политика приводила в ряде случаев к нежелательным для правительства последствиям. В 70-х годах XVI в. активизировались крестьянские выступления против монастырей. В 1574 г. крестьяне Ростовской волости сожгли Важский Клоновский монастырь, а в 1577 - 1578 гг. произошли серьезные волнения в Антониево-Сийском монастыре98. Обострение классовой борьбы, массовые побеги и неуплата податей, конечно, не входили в планы Ивана Грозного, но эти процессы, развивавшиеся с неумолимой силой, были ему неподвластны.
      ***
      Подведем некоторые итоги. Ожесточенная внутриклассовая борьба 60 - 70-х годов XVI в. не миновала и земские соборы, ставшие ее ареной. Это учреждение пытались использовать как Грозный и группировавшиеся вокруг него слои господствующего класса, так и оппозиционные элементы. Установление факта выступления феодальной оппозиции на земском соборе 1575 г., созванном в разгар Ливонской войны и призванном обсудить внутренние и внешнеполитические вопросы ее успешного продолжения, имеет большое значение. Важность этого вывода становится особенно очевидной при сопоставлении собора 1575 г. с другими земскими соборами 60-х годов XVI в. - предопричным собором или совещанием соборного типа 1564 - 1565 гг. и опричным 1566 г., на которых также часть их участников выступила против планов Грозного99. Отличительной особенностью выступления оппозиции на соборе 1575 г. является расширение социального состава представителей господствующего класса, недовольных политикой правительства Ивана IV, и большая острота столкновения. К удельно-княжеской аристократии и высшему духовенству на этот раз присоединились и бывшие видные опричники - руководители важных приказов, писцы, обеспокоенные затянувшейся войной и надвинувшимся на страну хозяйственным разорением. Показательно, что даже специально подобранные члены земского собора 1575 г. (они вызывались в Москву "по государеву указу", "по списку") отказались согласиться с планами царя.
      Иван Грозный жестоко расправился с недовольными. Произведя в 20-х числах октября 1575 г. массовые казни участников земского собора, Иван IV в конце октября поставил на "великое княжение" Симеона Бекбулатовича, разделил страну на "удел" и "земщину" и приступил к новым опричным "переборам" служилых людей. Важное место при этом придавалось всемерной концентрации денежных и военных средств для задуманного Грозным на 1577 г. похода в Ливонию с целью достижения окончательной победы в затянувшейся войне. Как удалось установить, литературным источником для Грозного как при учреждении опричнины в 1565 г., так и при "поставлении" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии" в 1575 г. явилось "Житие Варлаама и Иоасафа".
      В основу "переборов" 1575 - 1576 гг. было положено ближайшее опричное окружение Грозного, "государев двор". Крепостническое существо этой перетасовки служилых людей заключалось в том, что взятые в "удел" феодалы попадали в привилегированное положение, лучше обеспечивались землей и крестьянами, получали щедрые льготы. Произошло возрождение опричной политики в формах, во многом характерных для 1565 - 1572 годов. Однако в это время речь уже шла не столько о сокрушении княжеско-боярской оппозиции, сколько о наступлении на привилегии духовных феодалов с целью облегчения положения поместного дворянства и отведения его недовольства в сторону монастырей.
      В то же время, нанеся в 1575 г. удар по части своего бывшего опричного окружения, занимавшей руководящее положение в управлении и вступившей с ним в конфликт по ряду важных вопросов, Грозный, подрывал самые основы своей политики. В 1575 - 1576 гг. произошло не только частичное возрождение опричнины, но и ее дальнейшее вырождение. Раскол государства на две части, отрицательно сказавшийся уже в 1565 - 1572 гг., был усугублен "доставлением" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии". Ущербность новой опричнины сказалась и в том, что хотя ее порядки и были распространены на.новые районы Русского государства, но размеры "удела" 1575 - 1576 гг. уступали опричной территории 1565 - 1572 гг., а сроки существования были значительно короче (одиннадцать месяцев вместо почти семи лет). Выведя свою власть за рамки сословных учреждений - земского собора, боярской думы, "освященного собора" - и добившись тем самым большей степени относительной независимости самодержавной власти от государствующего класса феодалов, который она представляла, Грозный придал ей черты восточного деспотизма. Внешне это нашло наиболее яркое выражение в постановке во главе страны, пусть на короткий срок, крещеного татарского царевича, внутренне - в полном пренебрежении в политических планах экономической реальностью. Такое резкое усиление самодержавной власти, достигнутое искусственным насильственным путем, когда пережитки феодальной раздробленности искоренялись феодальными же средствами, привело к перенапряжению сил страны, к страшному хозяйственному разорению, к росту крепостничества и обострению классовых противоречий, вылившихся в начале XVII в. в грандиозную крестьянскую войну.
      Примечания
      1. М. Н. Тихомиров. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в. "Вопросы истории", 1958, N 5; L. Tcherepnine. Le role des semski Sobory en Russie lors de la guerre des Paysans an debut du XVI 1-е siecle. Отдельный оттиск из "Etudes presenties, a la Comission Internationale pour L'histoire des Assamblees d'etats". T. XXIII, 1960; его же. Земские соборы и утверждение абсолютизма в России. "Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.)". Сборник статей. М. 1964; С. О. Шмидт. Соборы середины XVI века. "История СССР", 1960, N 4; А. А. Зимин. Земский собор 1566 г. "Исторические записки". Т. 71. 1962.
      2. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 17.
      3. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии". "Исторический архив", 1959, N 2.
      4. П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. М. - Л. 1950, стр. 43 - 44.
      5. Л. Дербов. К вопросу о кандидатуре Ивана IV на польский престол (1572 - 1576): "Ученые записки" Саратовского государственного университета. Т. XXXIX. Вып. исторический. 1954, стр. 210, и др.
      6. ЦГАДА, ф. Крымские дела, кн. 14, лл. 276 - 278; "Сборник Русского исторического общества" (Сборник РИО). СПБ. 1910, стр. 343. 347, 349 - 350; "Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными". СПБ. 1851, стб. 481, и др.
      7. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. III. М. 1960. стр. 565; С. М. Середонин. Сочинение Джильса Флетчера "Of the Russe Common Wealth" как исторический источник. СПБ. 1891, стр. 76 - 81; Я. С. Лурье. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV. "Послания Ивана Грозного". М. - Л. 1951, стр. 481 - 484; С. М. Каштанов. О внутренней политике Ивана Грозного в период "великого княжения" Симеона Бекбулатовича. "Труды" Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. 1961, стр. 427 - 462.
      8. В. Ф. Загорский. История землевладения Шелонской пятины в конце XV и XVI веков. ЖМЮ, 1909, N 10, стр. 194; "Чтения общества истории и древностей российских (ОИДР) за 1887 г.". Кн. II. М. 1883, стр. 13; Е. Д. Сташевский. Опыты изучения писцовых книг Московского государства XVI в. Киев. 1907, стр. 26 - 27, 101; Н. А. Рожков. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М. 1899. стр. 311.
      9. М. А. Дьяконов. Акты тяглого населения. Вып. 2. Юрьев. 1897, NN 21, 24.
      10. "Памятники русского права" (далее ПРП). Вып. 5. М. 1959, стр. 461 - 462.
      11. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, Суздаль, стб. 27693, ч. III, лл. 32, 161; Государственная библиотека имени В. И. Ленина (ГБЛ). Троицкое, кн. 536, N 148; Г. Н. Шмелев. Из истории московского Успенского собора. М. 1908, стр. 161 -162. "Писцовые книги Московского государства XVI в.". Ч. I. Отд. I. Изд. Калачева. СПБ. 1872, стр. 209 - 213, 258, и др.
      12. См. М. Н. Тихомиров. Россия в XVI столетии. М. 1962, стр. 59.
      13. ПРП. Вып. 4. М. 1956, стр. 532.
      14. Дж. Горсей. Записки о Московии XVI века. СПБ. 1909, стр. 36.
      15. Московское отделение архива Академии наук СССР, ф. 620, N 18 (Троицкая вкладная книга 1673 г. - копия С. Б. Веселовского), лл. 26 об., 28, 51 об., и др.
      16. В. И. Корецкий. Указ. соч., стр. 153.
      17. Ленинградское отделение Института истории (ЛОИИ). Собрание рукописных книг, N 1208, лл. 89 об. - 90. Осенью 1575 г. в Москву выехал, очевидно, также для участия в соборе игумен Антониево-Сийского монастыря Тихон, взявший с собой из монастырской казны 40 белок (ЛОИИ. Собрание Антониево-Сийского монастыря. Оп. 2, N 1, лл. 22 об. - 23 об., 24).
      18. Там же. Собрание рукописных книг, N 1208, л. 71 об.
      19. "Новгородские летописи". СПБ. 1879, стр. 345.
      20. С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 407.
      21. Б. Д. Греков. Описание актовых книг, хранящихся в архиве Археографической комиссии. Птгр. 1916, стр. 105.
      22. "Новгородские летописи", стр. 148.
      23. "Материалы по истории СССР". Вып. II. М. 1955, стр. 81; М. Н. Тихомиров. Малоизвестные летописные памятники. "Исторические записки". Т. 7. 1951, стр. 219.
      24. "Чтения ОИДР". Кн. 3. М. 1876, стр. 29.
      25. Ю. Толстой. Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553 - 1593. СПБ. 1875, стр. 182.
      26. Р. Г. Скрынников особо выделяет в синодике опальных Ивана Грозного казни 1575 г., но он не связывает эти казни с происходившим осенью 1575 г. в Москве земским собором (Р. Г. Скрынников. Синодик опальных Ивана Грозного как исторический источник. "Вопросы истории СССР XVI-XVIII вв.". "Ученые записки" Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена. Т. 278. 1965, стр. 60 - 63, приложение II, стр. 85).
      27. С. Б. Веселовский. Указ. соч., стр. 364.
      28. Дж. Горсей. Указ. соч., стр. 36, 38.
      29. О выступлении земского дворянства против опричнины в 1566 г. см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного. М. 1964, стр. 203 - 208.
      30. В. Б. Кобрин. Состав опричного двора Ивана Грозного. "Археографический ежегодник за 1959 г.". М. 1960, стр. 16 - 91; А. А. Зимин. Указ. соч., стр. 110, 364 - 365 и др.
      31. Р. Г. Скрынников. Опричная земельная реформа Грозного 1565 г. "Исторические записки". Т. 70. 1961, стр. 233, 249; С. Б. Веселовский. Указ. соч., стр. 464 - 465.
      32. М. Н. Тихомиров. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века, стр. 16.
      33. Зимой 1575 г. многие новгородские помещики уклонились от участия в походе в Ливонию, за что понесли суровые наказания. В грамоте от 20 сентября 1575 г. о посылке детей боярских южных городов "на сторожи" и "на берег", в Серпухов к боярину и воеводе князю И. Ю. Булгакову-Голицыну, отозванному 30 сентября в Москву на земский собор, предусматривалась возможность уклонения детей боярских от военной службы и "ухоронки" их в своих поместиях (ЦГАДА, ф. 170, рубрика III, д. 4, л. I).
      34. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 81 - 82.
      35. В. О. Ключевский. Сочинения. Т. II. М. 1957, стр. 178; С. Ф. Платонов. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. М. 1937, стр. 118- 119. Напротив, С. М. Каштанову "доставление" Симеона "не кажется... ни экстравагантной, ни неожиданной или необдуманной", а "вполне закономерной" формой политического маневрирования (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 460). Однако привести из русской истории примеры, подобные случаю с Симеоном, он не смог хотя бы потому, что во всех указанных им случаях великие князья (Василий I, Иван III) и цари (Борис Годунов, Михаил Федорович) назначали себе "соправителя", сами при этом на "удел" не садились.
      36. П. А. Садиков. Указ. соч., стр. 18; А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 134.
      37. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 76.
      38. П. И. Петров. К вопросу об источнике повести Ахундова "Обманутые звезды". "Вопросы истории религии и атеизма". Сборник. Т. 8. М. 1960, стр. 339 - 341, 345.
      39. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 82.
      40. "История русской словесности А. Галахова". Т. I. СПБ. 1880, стр. 422 - 426; А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси XIV-XVI вв. СПБ. 1903, стр. 4, прим. 3.
      41. "Житие Варлаама и Иоасафа". "Общество любителей древней письменности" (ОЛДП). Т. XXXVIII. СПБ. 1887, стр. 473, 475, 480 - 481.
      42. Там же. Т. XXXVIII, стр. 440 - 441.
      43. "Послания Ивана Грозного", стр. 174.
      44. С. О. Шмидт. Неизвестные документы XVI в. "Исторический архив", 1961, N 4, стр. 155 - 156.
      45. В. И. Корецкий. Правая грамота от 30 ноября 1618 г. Троице- Сергиеву монастырю. "Записки" Отдела рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. М. 1959, стр.. 201 - 203; ААЭ. Т. I, N 294.
      46. С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 432.
      47. П. А. Садиков, Из истории опричнины XVI в. "Исторический архив". Т. III. 1940, стр. 280 - 281.
      48. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии", стр. 154 - 155.
      49. А. Юшков. Акты XIII-XVII вв., представленные в Разрядный приказ. Ч. I. М. 1898, стр. 186.
      50. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. 774, лл. 28 об., 35, 40 об., 50, 53 об., 67, 74, 92, 95 об. и др.
      51. "Акты Московского государства". Т. I. СПБ. 1890, стр. 46 - 47.
      52. ЛОИИ. Собрание рукописных книг, N 1028, л. 98; А. Юшков. Указ. соч., стр. 185.
      53. А. Юшков. Указ. соч., стр. 186 - 187.
      54. "Новгородские писцовые книги" (далее НПК). Т. V. СПБ. 1905, стб. 573 - 696. А. М. Андрияшев. Материалы для исторической географии Новгородской земли. Т. III, М. 1914, стр. 1 - 124.
      55. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. N 768, л. 151 об.
      56. Там же, лл. 161 - 162.
      57. НПК. Т. V, стр. 694.
      58. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 329, 335, и др.
      59. "Новгородские летописи", стр. 104 - 105.
      60. "Военный журнал", 1852, N 2, стр. 98 - 99; П. А. Садиков. Указ. соч., стр. 334.
      61. Вызывает возражение вывод С. М. Каштанова о том, что "Иван IV, ставя Симеона великим князем, сознательно шел на политическое соперничество между собой и Симеоном" (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 444), вследствие чего отношения между Иваном Грозным и Симеоном рассматриваются под углом экономической и политической борьбы, шедшей якобы между ними. Выдвинутое в связи с этим положение С. М. Каштанова о перемене в конце марта - начале апреля 1576 г. Иваном Грозным Симеону области "великого княжения" (см. там же, стр. 445 - 446) не находит, на наш взгляд, подтверждения в источниках. Чтобы говорить о такой "перемене", нужно иметь в руках документы, исходящие как от Ивана Грозного, так и Симеона, которые с весны 1576 г. замещали бы друг друга.
      62. С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 428 - 430, 456 - 457.
      63. Но тогда отпадает предположение С. М. Каштанова о трехчленном делении Русского государства в 1575 - 1576 гг. на "земщину" Симеона, "удел" (или опричнину Грозного) и "земщину" Грозного (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 443).
      64. "Исторический, архив". Т. III, стр. 278 - 279; ААЭ. Т. I, стр. 355 - 357; АИ. Т. I, стр. 360 - 361; Н. П. Лихачев. Разрядные дьяки в XVI столетии. СПБ. 1888, стр. 472; "Русская вифлиофика Н. Полевого". Т. I. М. 1833, стр. 201 - 203; ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. N 768, лл. 150, 153 об., 159 об., 161 - 163 об., 165 - 166 об., 172 - 174 и др. и кн. N 774, лл. 1 - 148.
      65. ЦГАДА, ф. Посольский приказ, "Архивская книга" N 2, 1626 г., л. 426 об.
      66. Там же, кн. N 768, лл. 172 - 174.
      67. Там же, кн. N 774, л. 148 об. То, что грамота Ивана IV от 2 сентября 1576 г. по челобитью игумена Вяжицкого монастыря Сильвестра на игумена Соловецкого монастыря Варлаама дана новгородским дьяком от имени "царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии", следует объяснить либо особенностями политики Грозного по отношению к монастырям, либо подготовкой к ликвидации "великого княжения" Симеона (привезена она была в Новгород только 10 октября 1576 г.). См. "Русская историческая библиотека" (РИБ). Т. 32. Птгр. 1915, стб. 539 - 540.
      68. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 565; П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины, стр. 43; С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 429, 456.
      69. "Исторический архив". Т. VII. 1951, стр. 226.
      70. "Послания Ивана Грозного", стр. 195.
      71. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, стб. N 42737, ч. I, д. 2, л. 14.
      72. Д. Н. Альшиц. Новый документ о людях и приказах опричного двора Ивана Грозного после 1572 года. "Исторический архив". Т. IV. 1949, стр. 22.
      73. Там же, стр. 20 - 22, 25 - 27, 29 - 30 и др.
      74. "Новгородские летописи", стр. 104 - 105.
      75. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42740, ч. I, л. 136.
      76. Д. Н. Альшиц. Указ. соч., стр. 20. А. А. Зимин считает Посника Суворова опричником, основываясь на весеннем разряде 1572 г. См. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 351, прим. 9.
      77. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42740, .ч. I, л. 136, ч. II, л. 233.
      78. Д. Н. Альшиц. Указ. соч., стр. 22 - 23.
      79. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42737, ч. I, д. 2, л. 1; кн. 774, л. 131; А. Юшков. Указ. соч., стр. 186.
      80. О. А. Яковлева. К вопросу о списке служилых людей 7081 (1573) г. "Записки" Научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. Т. 13. 1951, стр. 234 - 236.
      81. В. Б. Кобрин. Указ. соч., стр. 17 - 18.
      82. НПК. Т. V, стб. 665: "Те крестьяне пришли на пусто сее зимы 84 года (1575/1576 г.)".
      83. Там же, стб. 582, 587 и др.
      84. Там же, стб. 657, 684, 686 и др.
      85. М. А. Дьяконов. Указ. соч., стр. 24 - 25.
      86. НПК. Т. V, стб. 677.
      87. "Послания Ивана Грозного", стр. 196.
      88. Д. Я. Самоквасов. Архивный материал. Т. II. М. 1909, стр. 474 - 475.
      89. Там же, стр. 444.
      90. "Русская вифлиофика Н. Полевого", стр. 201 - 203; С. В. Рождественский. Служилое землевладение в Московском государстве XVI века. СПБ. 1897, стр. 311.
      91. С. О. Шмидт. Неизвестные документы XVI в., стр. 155.
      92. ААЭ. Т. I, N 195.
      93. С. М. Каштанов, признавая последнее обстоятельство (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 429), однако, не склонен видеть нарушения жалованных грамот при Симеоне, относя имеющиеся в жалованных грамотах известия на этот счет к более раннему времени (1551 г.) (С. М. Каштанов. К вопросу об отмене тарханов в 1575 - 1576 гг. "Исторические записки". Т. 77. 1965, стр. 209, 210 и др.). При таком подходе остается неясным, чем объяснить столь длительное молчание монастырских властей, запротестовавших лишь спустя 25 лет - в 1576 - 1578 гг., сразу же после сведения Симеона с "великого княжения", - и выдачу общих жалованных грамот крупнейшим монастырям в 1577 - 1578 годах.
      94. "Акты феодального землевладения и хозяйства". Т. II, М. 1956, N 367; ААЭ. Т. I, N 292; ГБЛ, РО, ф. Троице-Сергиева монастыря, кн. 519, лл. 111 об. - 112 об.; лл. 106 - 108 об.; 99 об. - 101 об., 113 об. - 114 об.; "Акты Беляева", N 1/157.
      95. "О государстве Русском сочинение Флетчера". СПБ. 1905, стр. 50; Дж. Горсей. Указ. соч., стр. 37.
      96. В. И. Корецкий. Правая грамота от 30 ноября 1618 г. Троице- Сергиеву монастырю, стр. 190 - 192.
      97. ЦГАДА, ф. Оболенского, N 85, л. 532 об.
      98. В. И. Корецкий. Борьба крестьян с монастырями в России XVI - начала XVII вв. "Вопросы истории религии и атеизма". Т. VI. М. 1958, стр. 171 - 175.
      99. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века. Автореферат докторской диссертации. М. 1964, стр. 16 - 18; его же. К истории земских соборов XVI в. "Исторические записки". Т. 76. 1965, стр. 122 - 140; А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр, 202 - 208.
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      By Saygo
      Яманов В. Е. Рорик Ютландский и летописный Рюрик // Вопросы истории. - 2002. - № 4. - С. 127-137.
    • Яманов В. Е. Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      By Saygo
      Яманов В. Е. Рорик Ютландский и летописный Рюрик // Вопросы истории. - 2002. - № 4. - С. 127-137.
      О Рорике Ютландском (иногда называемом также Фрисландским) сохранилось много упоминаний в хрониках раннего средневековья. Он был одним из наиболее видных норманнских викингов, контактировавших с государствами Каролингов. В российской историографии пристальный интерес к Рорику обусловлен гипотезой, которая отождествляет его с Рюриком русских летописей.
      В условиях, когда само существование летописного Рюрика зачастую подвергалось сомнению, гипотеза об идентичности его с известным датским викингом была "не ко двору". В единичных упоминаниях об этой гипотезе в советской исторической литературе не содержалось аргументов, опровергающих ее1. Единственной заслуживающей внимания работой, посвященной этой гипотезе была статья польского историка X. Ловмянского2, в которой это рассматриваемое нами отождествление не получило подтверждения.
      Тенденция к переоценке этой гипотезы появились в отечественной историографии в последние два десятилетия. При этом наметился перекос в противоположную сторону: во многих популярных, а порой и в некоторых солидных научных работах доказанность тождества упомянутых лиц объявляется признанным фактом3. В число ученых, о которых говорят как о сторонниках этой гипотезы включен даже акад. Б. А. Рыбаков, на одну из работ которого в свое время ссылались некоторые авторы, упоминая о поддержке им данной гипотезы4, или о признании данной гипотезы в отечественной науке5. Между тем Рыбаков, говоря о Рорике Ютландском, хотя и высказывает мысль, что тот "был бы подходящей фигурой для этой цели" (имеется в виду княжение в Северной Руси в качестве приглашенного князя), заканчивает этот фрагмент выводом: "Высказанные соображения недостаточно обоснованы для того, чтобы на них строить какую-либо гипотезу"6.
      Работ, содержащих развернутую научную аргументацию в пользу упомянутой гипотезы, существует очень немного. Появившиеся в последнее время публиковались, в основном, в узкоспециальных изданиях. В этих работах желание утвердить данную гипотезу зачастую опережает аргументацию, что порождает странные филологические конструкции, вроде "непротиворечивой совместимости" Рорика-датчанина и Рюрика Ладожского7.
      Рассматриваемая гипотеза - впервые была сформулирована в тех местах, которые когда-то находились во владениях Рорика Ютландского. В 1816 г. была опубликована работа Г. Ф. Голлмана "Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его" (русский перевод 1819 г.). Автор - преподаватель школы в небольшом немецком городе Эвере, расположенном неподалеку от побережья Северного моря, в герцогстве Ольденбург; в период раннего средневековья эта территория была частью Восточной Фрисландии. Согласно Голлману, летописный Рюрик с братьями прибыл в Россию из Фрисландии. Имя "Рюрик" Голлман считает производным от немецкого Rorik, означающее, по его мнению, человека предприимчивого, на все готового8. Далее автор, ссылаясь на Ф. Хемница, немецкого историка XVII в., считает Рюрика с братьями сыновьями ободритского князя Готлиба, погибшего в начале IX в. в войне с датским конунгом Готфридом. Этот Рюрик и стал правителем Руси, будучи до этого правителем Фрисландии. Термин "Русь" автор производит от названия одной из областей Восточной Фрисландии - Рустрингии. По словам Голлмана, толчком к началу его работы послужила просьба герцога Ольденбургского, которому, в свою очередь, мысль, что варяги, давшие начало Русскому государству, были выходцами из северозападной Германии, внушил граф Н. П. Румянцев. Эта мысль могла прийти к последнему, занимавшему ряд высших государственных постов в России (в том числе министра иностранных дел и канцлера), как еще одно обоснование права на влияние российского императора в Северной Германии, в дополнение к тем правам, которые он имел там, как наследник немецких правителей (сам город Эвер был до 1807 г. владением Александра I).
      Широкой известности концепция Голлмана не получила. Больший резонанс имела работа профессора Дерптского университета Ф. Крузе, опубликованная в 1836 году9. Автор, отождествляя Рорика Ютландского с Рюриком, считал, что тот получил приглашение стать князем в России на тех же основаниях, на каких им были получены владения в Германии, то есть на условиях обороны этих земель от прочих норманнов. Крузе полагал, что Рорик действовал попеременно - то на Западе, то на Руси (временные рамки сообщений о деятельности Рорика во франкских хрониках и о деятельности Рюрика в русских летописях не совпадают). "Русь" Крузе выводил от названия округа в Южной Ютландии - Розенгау, который одно время входил в состав владений семейства Рорика Ютландского. Концепция Крузе была подвергнута критике рядом российских историков того времени (П. Бутков, М. Погодин) и, затем, была фактически забыта. В начале XX в. В. О. Ключевский, упоминая о Рорике Ютландском и называя его тезкой и возможным земляком летописного Рюрика, ни слова не говорит о возможности отождествления этих исторических деятелей10.
      Возродил гипотезу Н. Т. Беляев, опубликовавший свою работу на эту тему в Праге11. Именно он и стал автором наиболее развернутой и обоснованной концепции, согласно которой Рорик и Рюрик одно и то же лицо. Беляев впервые связал появление Рорика в качестве новгородского князя с интересами фрисландской торговли и с поисками новых торговых путей на востоке. По мнению Беляева, "Русь" - это первоначальное название фризской торговой колонии в Бирке (которое она могла получить от Рустрингии). Пришельцы из этой торговой колонии и принесли это название вместе с Рориком на Русь. Свой тезис о возможности появления Рорика в качестве русского князя Беляев подкреплял сведениями о давних связях рода Рорика с "конунгами Гардарики" (традиционное скандинавское название России). В свое время именно там нашла приют дочь конунга Дании и Швеции Ивара Видфамне - Ауд Премудрая, бежавшая от отца с малолетним сыном от первого брака - Гаральдом Гильдетандом. Позже она вышла замуж за "конунга Гардарики" Радбара. Этого Гаральда Беляев считал дедом Рорика Ютландского. Согласно Беляеву, именно Рорик был автором плана организации двух одновременных экспедиций против Византии: Аскольда и Дира, которые должны были подойти к Константинополю с севера, и Бьерна Железнобокого, который должен был подойти к нему с юга, тем самым воплотив давнюю мечту Рорика - сомкнуть путь "из варяг в греки".
      Теория Беляева получила признание вначале лишь за рубежом. Так Г. В. Вернадский в своей работе "Древняя Русь", вышедшей в 1943 г., высказал мнение, что Беляеву удалось полностью подтвердить теорию Крузе12.
      Попытка аргументировано опровергнуть указанную гипотезу содержится в статье Ловмянского, который проследил историю развития "гипотезы отождествления" в исторической науке, обстоятельно исследовав биографию Рорика Ютландского по западным хроникам. Ловмянский доказывал, что вся биография Рорика свидетельствует о его упорном стремлении удержаться именно во Фрисландии а торговые интересы фрисландских купцов не простирались далее Бирки. Таким образом, по Ловмянскому, Русь не попадала в сферу интересов ни самого Рорика, ни фрисландских купцов. Что же касается Рюрика летописного то, согласно Ловмянскому, первоначальный вид легенды, известной по "Повести временных лет" (ПВЛ), невозможно установить (хотя упоминание о Рюрике опирается на новгородскую историческую традицию), а хронология деятельности Рюрика в летописях, появившаяся там в начале XII в., является вымышленной и ее случайные совпадения с некоторыми моментами деятельности Рорика Ютландского не дают оснований для отождествления этих деятелей. В итоге Ловмянский делает вывод, что Рорика и Рюрика следует рассматривать как две разные личности13.
      Перемены в оценке гипотезы наступили, примерно, в середине 80-х годов, хотя упоминание о ней, как о имеющей право на существование, появились еще в 70-х годах. Уже в 1985 г. Г. С. Лебедев, ссылаясь на ряд работ прошлых лет, утверждал, что "историческая канва событий, отраженных в "предании о варягах" в ПВЛ восстанавливается... подробно и со значительной степенью достоверности". Излагая, затем, версию приглашения Рорика Ютландского на княжение в Северную Русь, он представлял этот акт как тщательно подготовленную акцию, вписывающуюся в контекст установившихся на Балтике торговых отношений и славяно-скандинавских взаимосвязей того времени14.
      В статье X. Касикова и А. Касикова, своеобразном ответе на упомянутую статью Ловмянского, подробно анализируется летописная хронология деятельности Рюрика и эти сведения сопоставляются с сообщениями западных хроник, приводятся многочисленные географические и психологические аргументы в поддержку "гипотезы отождествления", а также археологические данные, полученные в результате раскопок в Старой Ладоге, могущие быть истолкованными в пользу упомянутой гипотезы15. Любопытные мысли высказал в одной из своих работ А. Л. Никитин. Не отрицая, что летописный Рюрик имеет прообразом Рорика Ютландского, он предположил, что события, в которых участвует Рюрик, реально происходили в землях поморских славян, предания которых и послужили основой для летописного рассказа о призвании Рюрика16. Значительная часть работы Е, В. Пчелова17 посвящена истории рода Рорика Ютландского, но в той части, где рассматривается "гипотеза отождествления", этот автор, считающий что теория Крузе не противоречит историческим, хронологическим и археологическим данным, делает оговорку о невозможности окончательно поставить точку в дискуссии, ввиду отсутствия источника, прямо указывающего на тождество Рорика и Рюрика. В своих выводах он более сдержан и корректен, чем многие ученые, оперирующие упомянутой гипотезой, как якобы доказанной исторической наукой.
      Рорика традиционно относят к династии Скьельдунгов, древнейших датских конунгов, потомков легендарного Скьельда, сына Одина. Крузе, опираясь на западные хроники, полагал, что Рорик сын Хальфдана и внук правителя Южной Ютландии Харальда Ютландского. Этой же точки зрения придерживался и Беляев. Ловмянский же считал более правдоподобным, что он был внуком Хальфдана, сыном одного из трех братьев Харальда Клака18. Харальда Ютландского Беляев отождествлял с Харальдом Гильдетандом, знаменитым верховным конунгом Дании и Швеции, сыном Хрорика Метателя Колец и внуком (по материнской линии) легендарного Ивара Видфамне. Это отождествление не является бесспорным. Харальд Гильдетанд погиб в битве при Бравалле, возможные датировки которой имеют очень большой разброс (от конца V в. до начала IX в.). Ученые XIX - начала XX в. относили эту дату приблизительно к 740 г., Беляев - к 750-771 гг., а ряд современных зарубежных исследователей склонны отнести ее к временам не позже VII века19. Сомнительно, чтобы конунга огромной северной империи (хотя и состоявшей, по мнению некоторых современных ученых, из слабо связанных между собой частей20) отождествляли с правителем небольшой части Дании. Нет данных и о том, что Харальд Ютландский был потомком Харальда Гильдетанда. В ту эпоху Скьельдунгами могли титуловать любого датского конунга, независимо от его происхождения21.
      Появлению Рорика Ютландского на Западе в качестве вассала франкского императора предшествовали следующие обстоятельства. Во второй половине VIII в. при Карле Великом началось регулярное соприкосновение миров - западного и скандинавского. При этом датчане были потенциальными союзниками саксов, в то время как славяне-ободриты - союзниками франков. Между тем в самой Дании происходили какие-то столкновения в среде знати, причем более слабая сторона пыталась опереться на помощь франков. В 807 г. "норманнский принц" Хальвдан (предположительно дед Рорика) прибывает к императору Карлу Великому и приносит ему клятву на верность22. В 811 г. был заключен мирный договор с франками, а в самой Дании началась борьба за власть, в которой сыновья Харальда Ютландского потерпели поражение. Уцелевшие из них братья Харальд Клак и Хемминг бежали к франкам. Правителем Дании стал сын Годфреда - Хорик I (после 814 г.)23.
      После этих событий Харальд Клак не раз пытался утвердиться в Дании, опираясь на помощь императора Людовика I Благочестивого, поселившего его в Саксонии. Крестившийся с семьей и дружиной в 826 г. Харальд, получил в лен Рустрингию - небольшое графство во Фрисландии. Вероятно, вместе с Харальдом христианство принял и Рорик. (Ловмянский, однако, полагал, что он стал христианином лишь после 862 г.; и убедительно показал, что предположение Беляева, что в руках Харальда и его родичей, включая и Рорика после 826 г. оказалось все побережье Северного моря - от острова Валхерен (в юго-западной части современных Нидерландов) до границы с Данией на реке Айдер, скорее всего не соответствует действительности.)
      Лишь во время начавшихся в 834 г. частых набегов датчан, Людовик Благочестивый стал использовать викингов в обороне на побережье Фрисландии. Брат Харальда - Хемминг, получил владения на острове Валхерен, а его племянники - Рорик и Харальд-младший - центр фрисландской торговли Дорештад с окрестностями. После гибели Хемминга в 837 г. Харальд Клак поссорился с императором, лишился лена в Рустрингии и стал пиратом. Рорик и Харальд-младший сохраняли верность Людовику, но новый император Лотарь I обвинил Рорика в измене и подверг его заключению (841 г.).
      Из заключения он бежит к брату Лотаря - Людовику Немецкому, где, располагая постоянной базой в Саксонии, создает пиратский отряд, действовавший во владениях Лотаря. Беляев считал Рорика вдохновителем и организатором всех главных набегов викинтов на Западную Европу, за что франкские хронисты называли его "язвой христианства". В 850 г. Рорик захватывает Дорештад, после чего мирится с Лотарем, отдавшим ему этот город во владение на условии уплаты податей и обороны от нападений датчан. Харальд Клак, получив, наконец, остров Вальхерен от Лотаря, сохраняет верность последнему и был до своей смерти (ок. 846 г.) врагом Рорика. На протяжении нескольких лет Рорик успешно оборонял Дорештад. Он тщетно пытался утвердиться в Дании, но ему пришлось вернуться в Дорештад, после чего в 855 г. получил во владение большую часть Фрисландии. В 857 г. при поддержке Лотаря II Рорик предпринимает морской поход в Данию, в результате которого конунг Дании Хорик II уступает ему часть своего государства между морем и рекой Айдер (Ловмянский считал это море Северным, а Крузе и Беляев-Балтийским). Находясь в Дании, Рорик пытался направлять экспансию викингов по сухопутным путям на владения Людовика Немецкого, сохраняя хорошие отношения с Лотарем. Не сумев удержаться в Дании, Рорик, не позднее 862 г. возвратился в пределы Франкской империи. Лотарь II снова поручает ему оборону Фрисландии. Именно тогда-то, считает Ловмянский, ссылавшийся на Бертинские анналы, Рорик согласился принять христианство. Во Фрисландии у него возник конфликт с местным населением и он был изгнан из страны, укрывшись видимо в Дании (ок. 867 г.). В 870 г. Рорик опять владеет своим Фрисландским леном, заключив союз с новым верховным сюзереном - Карлом II Лысым. Последнее упоминание Рорика в источниках относится к 873 г., когда он прибыл в Аквитанию, где принес королю Карлу Лысому присягу в соблюдении "непоколебимой верности". В 882 г. источники упоминают о Рорике как об умершем. Наиболее вероятная дата его смерти - 876 год24.
      Вся жизнь Рорика Ютландского проходила на грани двух эпох и двух миров - варварства и цивилизации, язычества и христианства. В источниках он предстает то верным вассалом франкских королей, организатором обороны христианского Запада от пиратских набегов варваров, то организатором и предводителем варварских набегов на Франкскую империю. Противоречива и оценка его деятельности историками. Если у Ключевского25 Рорик - бродяга и авантюрист, то у немецкого историка В. Фогеля Рорик предстает человеком с задатками выдающегося государственного деятеля26.
      Основные аргументы сторонников рассматриваемой гипотезы можно считать актуальными и поныне. Обращает на себя внимание сходство имен - "Рюрик" и "Рорик" ("Хрорик"). Беляев считал, что имя "Хрорик" не очень распространено в Скандинавии. Судя по источникам, это имя совершенно не встречалось в Швеции, а только в Дании и Норвегии27. А. А. Молчанов же полагал, что это имя было родовым в династии Скьельдунгов. Согласно летописям, родича и непосредственного преемника Рюрика звали Олег, а сына - Игорь. Первое из этих имен является славянским эквивалентом имени датского легендарного конунга Хельги из династии Скьельдунгов, а второе встречается у Инглингов, давних свойственников Скьельдунгов28.
      Как уже отмечалось, некоторое время (после 857 г.) Рорик Ютландский владел частью Ютландии - между морем и р. Айдер. Сторонники рассматриваемой гипотезы считают, что этим морем было Балтийское29. Таким образом деятельность Рорика Ютландского уже напрямую связывается с Балтийским регионом и тем самым становится более вероятным его участие в событиях, развернувшихся в Восточной Балтике и Приладожье.
      Рорик должен был хорошо знать политическую обстановку на севере Восточной Европы. Помимо информации, которую он мог получать от купцов (Дорештад торговал с Биркой, а Бирка - с Ладогой), Рорик мог располагать подробными сведениями о ситуации на севере Русской равнины в результате датского похода 852 г., когда претендент на шведский престол Амунд двинулся из Дании к Бирке во главе флота, состоящего из 21 датского и 11 собственных кораблей. Захватив большую часть города, Амунд, чтобы не допустить грабежей со стороны датских союзников, направил их в страну славян, где они захватили какой-то город30. Некоторые сторонники гипотезы полагают, что более вероятным направлением похода датчан была Восточная Прибалтика. По их мнению, поскольку плавания в те времена были по преимуществу каботажными, то более правдоподобен маршрут по Финскому заливу и Ладожскому озеру31. Ряд исследователей считали, что захваченный датчанами славянский город- Новгород, а отражение этих событий они видели в статье ПВЛ под 859 г., повествующей о варяжской дани. Рорик мог участвовать в этой экспедиции, а мог появиться в Северной Руси лишь после нее; в последнем случае его приглашение в качестве князя могло в немалой степени быть связано со стремлением славяно-финской знати не допустить впредь подобные набеги.
      Одним из факторов, обусловивших приглашение в Ладогу именно Рорика Ютландского (если таковое действительно имело место) могла быть его широкая известность в Северной Европе. Беляев считал его организатором всех главных набегов викингов на Западную Европу в десятилетие, непосредственно предшествующее появлению норманнов в Новгороде32. (Уместно вспомнить оценку, данную Рорику Фогелем.) Естественно, что именно к такому человеку и должны были обратиться представители славяно-финской конфедерации для разрешения экономического и политического кризиса, затронувшего интересы фактически всей Северной Европы.
      В качестве одного из аргументов в пользу приглашения славяно-финнами именно Рорика в качестве князя, могут служить содержащиеся в скандинавских сагах сведения, касающиеся связей датских Скьельдунгов, традиционно считающихся предками Рорика Ютландского, с Гардарикой. Это прежде всего относится к уже упоминавшемуся эпизоду бегства предполагаемой прабабки Рорика Ауд Премудрой на Русь.
      Биография Рорика Ютландского может навести на мысль, что он мог стать основателем русского государства - за пределами тогдашней западной цивилизации, с которой было связал свою судьбу. Именно такому человеку, по Беляеву, мог прийти в голову дерзкий и масштабный замысел сомкнуть путь в Константинополе, направив туда одновременно две экспедиции - Аскольда и Дира с севера, и шведского викинга Бьерна Железнобокого через Средиземное море с юга.
      Интересы фрисландской торговли, полагают некоторые авторы, также могут служить аргументом для обоснования возможного появления правителя Фрисландии в качестве князя на Ладоге. Согласно О. Прицаку, город Дорештад, резиденция Рорика, вообще специализировался на восточноевропейской торговле. В союзе со скандинавскими вождями был захвачен контроль над Балтикой, а Бирка стала торговым городом фрисландцев33. Рорик мог стремиться на восток для упрочения там торговых интересов Фрисландии и поэтому поддерживался подданными.
      Ряд археологических находок в районе Ладоги свидетельствует о связях местного населения с Фрисландией. Касиковы упоминают фризские гребни (найдены в слоях VIII-IX вв.), глиняный фризский кувшин, найденный в женском погребении в скандинавском могильнике (урочище Плакун), наконец, каменную крепость в Старой Ладоге, датируемую 890-930 годами. Техника сухой кладки, примененная при ее строительстве, по мнению археологов, ближе всего соответствует строениям на территории Франкского государства, куда в середине IX в. входила Фрисландия34.
      В качестве одного из аргументов использовалась попытка вывести название "русь" от корня, происхождение которого было бы связано с Фрисландией. По мнению Голлмана, это имя могло произойти от Рустрингии, как называлась в раннее средневековье область в Восточной Фрисландии, прилегающая к Гельголандской бухте. Корень Rus или Rust на старофризском языке означал "водопровод". Это название должно было обозначать страну, пересеченную многими каналами. Подтверждением этой гипотезы, согласно Голлману, мог служить текст ПВЛ, в котором русы помещены между Ютландией, Англией и Францией, что соответствует положению Фрисландии35. Беляев же помещал Рустрингию между Везером и Эйдером, это было главное владение Рорика во Фрисландии. Местное название жителей Рустрингии могло способствовать закреплению за фризской колонией в Швеции (в Бирке) названия Rus. Именно к фризам в Бирку (к "руси", согласно Беляеву), прибыло посольство из Новгорода за помощью после отражения в 852 г. набега датчан. Логично предположить, что в переговоры с посольством вступил Рорик. В качестве дополнительного аргумента Беляев ссылается на хронограф середины Х в. "Книгу Иосиппон", в которой народ называемый "русь" помещается в том месте, какое должны бы были занимать фризы36.
      Наконец сторонники "гипотезы отождествления" видят возможный аргумент для подтверждения своих взглядов в том, что датировка событий - призвания варягов в ПВЛ (с учетом вероятных корректировок) - может совместиться с лакунами в биографии Рорика Ютландского37.
      Наиболее убедительной альтернативой версии о скандинавском происхождении Рюрика, является западно- славянская версия, которая напрочь исключает отождествление Рюрика с Рориком Ютландским. Если же полагать Рюрика скандинавом, то мнение Беляева о сравнительной нераспространенности имени "Хрорик" в скандинавской истории раннего средневековья представляется не очень обоснованным. В скандинавских легендах, посвященных эпохе предшествующей викингам, можно выделить по крайней мере четырех персонажей с таким именем. Первый упоминается в англо-саксонском эпосе "Беовульф" - сын Хереда, тестя легендарного конунга гаутов Хигелака, погибшего около 521 г. во время похода против франков. В датской легендарной истории фигурируют также сын конунга Хроара, Хрорик Хнауггванбауги (Собиратель Колец) и его троюродный брат - Хрорик, сын конунга Ингьяльда (первая половина VI в. н. э.). К первой половине VII в. можно отнести деятельность легендарного датского конунга Хрорика Слаунгванбауги (Метателя Колец), отца знаменитого Харальда Гильдетанда.
      В начале эпохи викингов источники упоминают некоего Хрорика, имевшего владения во Фрисландии и бывшего вассалом Карла Великого. Согласно Крузе, этот Хрорик приходился либо дядей, либо двоюродным дедом Рорику Ютландскому. Он погиб от рук соотечественников датчан во время набега конунга Годфреда на Фрисландию в 810 году38. В IX в. в Дании, как и в остальной Скандинавии, продолжалась эпоха "малых конунгов". Возможно в середине IX в. было несколько конунгов с именем "Хрорик" из числа правителей небольших владений, а также из числа так называемых морских конунгов, занимавшихся морским и прибрежным пиратством.
      Под областью, расположенной "между морем и рекой Айдер", можно понимать как область, примыкающую к Балтике, если иметь ввиду верхнее и среднее течение реки, так и область примыкающую к Северному морю, имея в виду нижнее течение этой реки. Но в середине IX в. первая область не принадлежала датским конунгам: южную ее часть заселяло западнославянское племя вагров, а северная, населенная саксами-нордальбингами, принадлежала Восточно- Франкскому королевству. Поэтому датский конунг Хорик II не мог дать эти земли в лен Рорику Ютландскому. Остается область, расположенная севернее нижнего Айдера, примыкающая к Северному морю. Ее, видимо, и был вынужден уступить Рорику Хорик II. Следовательно, по крайней мере в 857-861 гг., когда Рорик владел Южной Ютландией, его деятельность не была напрямую связана даже с Западной Балтикой, не говоря уже о Восточной.
      Упоминая о датском походе 852 г., Ловмянский заметил, что географически допустимо, чтобы городом, о котором говорится в источнике, был Новгород. Но во франкских источниках под славянами всегда имелись ввиду именно западные славяне. О восточных же, отделенных от балтийского побережья финнами и балтами, не говорилось39. К тому же, даже если этот поход действительно был совершен в область, примыкающую к Восточной Балтике, возможность участия в нем Рорика Ютландского не просматривается, поскольку в это время его положение во Фрисландии, где он был занят обороной страны от норманнских пиратов, было сравнительно стабильным, и, судя по контексту его биографии, оставить этот лен он в тот момент мог, лишь имея в виду обретение власти в Дании, или в какой-то ее части (что и произошло чуть позже).
      Информация о политической ситуации в Приладожье, которую Рорик мог получить от датских пиратов, его главных противников, ничего не добавляет к обоснованию рассматриваемой гипотезы.
      Об известности Рорика Ютландского можно с уверенностью говорить лишь применительно к областям, расположенным западнее Ютландского полуострова. Во всяком случае вся зафиксированная деятельность Рорика связана лишь с Ютландией, где он время от времени пытался утвердиться, и с Фрисландией, где он пытался постоянно обладать ленным владением. Его пребывание в земле саксов было вынужденным перерывом, во время которого он, судя по всему не оставлял стремлений утвердиться в одной из названных выше областей.
      К тому же именно "широкая известность" Рорика на Западе делает малоубедительной гипотезу о возможности появления его в Приладожье. А такая далекая экспедиция за пределы западного цивилизованного мира, предпринятая хорошо известным человеком, и увенчавшаяся блестящим результатом, повлиявшая на экономическую обстановку во всей Северной Европе, не могла не оставить сведений в западных хрониках или в северных преданиях, хранящих следы гораздо менее масштабных предприятий. Но даже намека на нее нигде не обнаруживается.
      Все сведения о пребывании Харальда Гильдетанда в Гардарике не относятся к Рорику и его роду, принадлежавшему, видимо, к малым конунгам, потомкам вождей, владевших землями в Южной Ютландии с момента появления там данов. К тому же, даже если исходить из родства Харальда с родом Рорика, вопрос об интерпретации сказаний о пребывании первого из них, чья деятельность может быть отнесена ко второй половине VII - началу VIII вв., на севере Русской равнины, где появление скандинавов зафиксировано лишь с середины VIII в., не решается удовлетворительно, во всяком случае в настоящее время.
      В бурной биографии Рорика Ютландского действительно случались резкие повороты в отношениях с союзниками и покровителями. Но, во-первых, как правило, эти перемены были связаны с изменением внешней обстановки, а не являлись следствием его неуживчивого характера и любви к авантюрам. И, во-вторых, при всех поворотах его судьбы, все его интересы, судя по дошедшим до нас источникам, не выходили за пределы пространства между Фрисландией на западе и Ютландией на востоке. Поэтому предположение о том, что Рорик, мог вдруг оставить этот район ради княжения в Приладожье является произвольным и плохо согласуется с его биографией.
      Относительно организации Рориком похода Аскольда и Дира на Константинополь и Бьерна в Средиземноморье можно высказать следующие соображения. Киевские князья Аскольд и Дир, с чьими именами русские летописи связывают поход на Константинополь в 860 г., представлены в летописной традиции, либо совсем не связанными с Рюриком (как в Новгородской I летописи, где их вокняжение в Киеве предшествует призванию Рюрика на север Руси), либо (как в ПВЛ) связаны, но так, что их деятельность в Киеве выглядит все же полностью самостоятельной. При этом, в Никоновской летописи отмечены враждебные отношения между Аскольдом и Диром, с одной стороны, и Северной Русью, возглавляемой Рюриком, с другой40. Таким образом представлять поход Аскольда и Дира, как реализацию замысла Рорика, нет никаких оснований. Поход Бьерна Железнобокого в 859 г., судя по дошедшим сведениям, имел целью захват добычи, и в первую очередь в Западном Средиземноморье (побережье Марокко, юг Франции, Италия). Нет сведений о какой-либо связи между организацией этого похода и Рориком Ютландским, который в это время, пытаясь удержаться в небольшом своем владении в Южной Ютландии, был занят организацией набегов на владения Людовика Немецкого в Северной Германии.
      Рассматриваемые события происходили в раннюю эпоху викингов (793-891 гг.), которая характеризуется Лебедевым как время натиска независимых самоорганизующихся "вольных дружин". Предположение, что в это время мог бы возникнуть фантастический замысел "сомкнуть путь из варяг в греки" и более того, могла бы быть сделана попытка его воплощения в таком масштабе и в столь нехарактерном для эпохи раннего средневековья виде, является совершенно произвольным, находящимся в противоречии с реалиями рассматриваемой эпохи.
      Фрисландия действительно первенствовала в торговле на севере Европы в течении некоторого периода времени, начиная с VII века. Многие прибрежные поселения вдоль морских торговых путей возникли именно как фризские торгово-ремесленные фактории, как например, Хедебю. Но уже в начале IX в. на Балтике возрастает торговая активность скандинавов, и фризские фактории в Скандинавии уступают место норманнским поселениям, одним из которых была Бирка41. Непосредственная сфера торговой деятельности фризов на Балтике, согласно источникам, простиралась в IX в. на восток не далее Бирки. В торговле в областях восточнее Бирки доминировали шведы42. Кроме того, начиная с 830-х годов торговое значение главного торгового города во Фрисландии Дорештада заметно уменьшилось в результате постоянных набегов датских пиратов, а после наводнения 864 г. и перемещения рейнского рукава, на котором он располагался, оно окончательно сошло на нет.
      В середине IX в. в Бирке имелась фризская колония, но предположение о политическом первенстве фризских купцов в этом городе является произвольным. Согласно "Жизнеописанию Ансгария", составленному около 876-888 гг., верховной властью в Бирке располагал конунг свеев, чья власть ограничивалась городским советом и народным собранием43. Хотя, кроме фризов в Бирке проживали также финны и славяне с низовьев Одера, доминирующим этносом в ней был шведский44.
      Таким образом гипотеза о политической экспансии фрисландцев во главе с Рориком на Балтике во второй половине IX в. не имеет под собой фактического основания.
      Определенное единство социальной структуры, экономики и культуры стран Балтийского региона в VII-Х вв. позволяет выделить так называемую "Балтийскую субконтинентальную цивилизацию"45. Центрами торговли и ремесла в странах этого региона в этот период были, как правило, полиэтнические раннегородские поселения, отличающиеся рядом сходных признаков. Одним из таких поселений была Ладога. Причиной сходства отдельных сторон материальной культуры для этих центров служил не только интенсивный товарообмен, но и передвижения странствующих ремесленников, которые появлялись там, переезжая вместе с купцами, а также, в качестве пленных, захватываемых во время набегов. Главным торговым партнером для Балтийского региона на Западе была Фрисландия, из которой товары и технологии (зачастую вместе со специалистами) распространялись в раннегородских центрах Балтики. По мнению ряда ученых, фризские кувшины и резные гребни, найденные в Ладоге, были изготовлены ремесленниками из Фрисландии, осевшими в этом городе, в чем не было ничего необычного46. Поэтому распространение фрисландских предметов материальной культуры и технологий в Ладоге не может являться свидетельством княжения там фрисландского правителя, а скорее говорит лишь о торговых и культурных связях Фрисландии с Балтийским регионом в целом.
      В настоящее время предположение о возможности фрисландского происхождения термина "русь" не находит поддержки даже у сторонников "гипотезы отождествления".
      Согласно современным представлениям, начало которым положили работы А. А. Шахматова, даты в летописании стали появляться не ранее 1060-х годов: все предшествующие даты были проставлены по догадке, задним числом47 (то есть, если говорить об интересующем нас периоде, спустя не менее 200 лет после произошедших событий). Поэтому совпадение летописных дат деятельности Рюрика с лакунами в биографии Рорика Ютландского носит случайный характер.
      Существуют серьезные возражения против "гипотезы отождествления", вытекающие из некоторых особенностей исторической обстановки в Европе рассматриваемой эпохи. Прежде всего вызывает возражение возможность правления Рорика Ютландского во Фрисландии и в Ладоге - одновременно48. Отсутствие Рорика в своем лене (а значит и отсутствие его дружины) означало, что там не было административной власти и военной защиты, а это было равносильно его отказу от этого лена. Аналогичным было бы положение Рорика, как князя Верхней Руси. Обстоятельства его призвания и выполняемые функции (согласно мнению сторонников "гипотезы отождествления") должны были бы исключить саму возможность его длительного отсутствия в формирующемся государстве, в котором только личное пребывание князя (как и его дружины) могло в тот момент обеспечить хрупкое политическое равновесие и военную безопасность.
      Сомнения вызывает и сам факт призвания варягов в Приладожье. Последователи "гипотезы отождествления" основывают свою версию на том, что реальные события второй половины IX в. в Верхней Руси в основном соответствуют рассказу, изложенному в ПВЛ. Появление Рорика Ютландского в Приладожье без приглашения представляется еще менее вероятным событием, чем призвание его на княжение славяно-финнами. Шахматов сумел убедительно обосновать точку зрения, согласно которой "Сказание о призвании варягов" является итогом литературного труда нескольких поколений летописцев, которые комбинируя сведения из народных преданий и легенд и используя собственные литературные домыслы, создали летописную версию начала российской политической истории49. Такой взгляд на "Сказание" исключает саму возможность рассмотрения его в качестве, пусть даже искаженного, отчета о действительно произошедших событиях.
      Новые данные, полученные почти за столетие после Шахматова, не позволяют однозначно реконструировать события, произошедшие во второй половине IX в. на севере Русской равнины, а также восстановить обстоятельства возникновения и начальной эволюции "Сказания о призвании варягов". Но, при учете этих данных, точка зрения Шахматова выглядит одной из наиболее убедительных и в настоящее время. Версия призвания варягов, используемая сторонниками "гипотезы отождествления", хотя и в каждом отдельном моменте вроде бы не противоречит требованиям обычной логики, в целом плохо укладывается в политическую практику раннего средневековья.
      Из приведенных данных можно заключить, что ни один из аргументов, приводимых в пользу упомянутой гипотезы не может считаться бесспорным. Ни один из них не может являться прямым доказательством княжения Рорика Ютландского на Руси. Таких доказательств в настоящее время не обнаружено. Более того, имеются серьезные возражения против самой возможности пребывания этого датского викинга в Верхней Руси и вообще в Балтийском регионе.
      Примечания
      1. РЫДЗЕВСКАЯ Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. IX-XI вв. М. 1978, с. 132.
      2. ЛОВМЯНСКИЙ X. Рорик Фрисландский и Рюрик Новгородский. - Скандинавский сборник. VII. Таллин. 1963.
      3. ХЛЕВОВ А. А. Норманнская проблема в отечественной исторической науке. СПб. 1997, с. 73-74.
      4. ЛЕБЕДЕВ Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л. 1985, с. 214.
      5. МОЛЧАНОВ А. А. Древнескандинавский антропонимический элемент в династической традиции рода Рюриковичей. - Образование Древнерусского государства: Спорные проблемы. Тезисы докладов. М. 1992, с. 44.
      6. РЫБАКОВ Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII в. М. 1992, с. 299.
      7. КИРПИЧНИКОВ А. Н. Сказание о призвании варягов. Легенды и действительность. - Викинги и славяне. СПб. 1998, с. 41-42.
      8. ГОЛЛМАН Г. Ф. Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его. М. 1819, с. 37.
      9. КРУЗЕ Ф. О происхождении Рюрика. - Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 9, СПб. 1836.
      10. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сочинения. Т. I. М. 1956, с. 142.
      11. БЕЛЯЕВ Н. Т. Рорик Ютландский и Рюрик Начальной летописи. Прага. 1930.
      12. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Древняя Русь. Тверь. 1996, с. 286, 341.
      13. ЛОВМЯНСКИЙХ. Ук. соч., с. 248.
      14. ЛЕБЕДЕВ Г. С. Ук. соч., с. 214.
      15. КАСИКОВ Х., КАСИКОВ А. Еще раз о Рюрике Новгородском и Рорике Датчанине. - Скандинавский сборник. XXXIII. Таллинн. 1990, с. 98-109.
      16. НИКИТИН А. Л. Первый Рюрик и "варяжская легенда". - Герменевтика древнерусской литературы. Т. 7. Ч. 2. М. 1994.
      17. ПЧЕЛОВ Е. В. Кем был князь Рюрик, основатель русского государства? - Россия и современный мир, М. 1995, N 3.
      18. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 230.
      19. ШАПОШНИКОВ В. Н., КУЗНЕЦОВ Е. В. Битва при Бравалле и этническая карта Северной Европы VIII в. - Проблемы английской истории и историографии. Горький. 1989, с. 97.
      20. JONES G. A History of the Vikings. N. Y.- Toronto. 1968, p. 53.
      21. СМИРНИЦКАЯ О. А. Примечания. - Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М.1975, с. 642-648.
      22. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 229.
      23. История Дании с древнейших времен до начала XX века. М. 1996, с. 43.
      24. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 233-237.
      25. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 142.
      26. Цит. по БЕЛЯЕВ Н. Т. Ук. соч., с. 238.
      27. Там же, с. 242.
      28. МОЛЧАНОВ А. А. Ук. соч., с. 44-46.
      29. КАСИКОВ X., КАСИКОВ А. Ук. соч., с. 103.
      30. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 242.
      31. КАСИКОВ X., КАСИКОВ А. Ук. соч., с. 102.
      32. БЕЛЯЕВ Н. Т. Ук. соч., с. 239.
      33. ПРИЦАК О. Откуда есть пошла Русская земля. Форум (Мюнхен), N 8, 1984, с. 146.
      34. КАСИКОВХ., КАСИКОВА. Ук. соч., с. 105-106.
      35. ГОЛЛМАН Г. Ф. Ук. соч., с. 34-36.
      36. БЕЛЯЕВ Н. Т. Ук. соч., с. 247, 249, 251.
      37. КАСИКОВ X., КАСИКОВ А. Ук. соч., с. 103-104.
      38. КРУЗЕ Ф. Ук. соч., с. 53.
      39. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 242.
      40. ЛУРЬЕ Я. С. Россия Древняя и Россия Новая. СПб. 1997, с. 57, 58, 67.
      41. ЛЕБЕДЕВ Г. С. Ук. соч., с. 24, 100, 107.
      42. ЛОВМЯНСКИЙ X. Ук. соч., с. 240.
      43. ЛЕБЕДЕВ Г. С. Ук. соч., с. 114-117.
      44. ХЕРРМАНИ. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона. - Славяне и скандинавы. М. 1986, с. 64, 76.
      45. КИРПИЧНИКОВ А. Н., ДУБОВ И. В., ЛЕБЕДЕВ Г. С. Послесловие. - Славяне и скандинавы, с. 363.
      46. ХЕРРМАН Я. Ук. соч., с. 115-122.
      47. ЛУРЬЕ Я. С. Ук. соч., с. 97.
      48. См.: ЛЕБЕДЕВ Г. С. Ук. соч., с. 214.
      49. ШАХМАТОВ А. А. Сказание о призвании варягов. СПб. 1904, с. 65-69.
    • Баскаческая организация на Руси
      By Saygo
      Маслова С. А. Баскаческая организация на Руси: время существования и функции // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. - 2013. - №1(51). - С. 27-40.