Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века

   (0 отзывов)

Saygo

Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века // Вопросы истории. - 1988. - № 8. - С. 49-63.

Советские историки придают большое значение классовой борьбе как движущей силе развития общества. Разработка этих сюжетов применительно к Древней Руси, в частности к Северо-Восточной Руси, началась с 30-х годов и исходила в основном из точки зрения Б. Д. Грекова, согласно которой уже в XI в. "феодальные отношения были в Киеве, и в Новгороде, и во Владимиро-Суздальской земле господствующими"1. Отсюда и все социальные конфликты рассматривались как проявления острой классовой борьбы. На этом пути были достигнуты значительные результаты. В рамках становления и развития классового общества трактуют социальную борьбу в Северо-Восточной Руси и участники нынешней дискуссии2.

Вряд ли можно согласиться с такими выводами, ибо социальная борьба имела место и в доклассовых по своей природе общественных структурах, тем более при переходе к фазе, предшествовавшей развитию классовых отношений. Представляется, что характер этой борьбы недостаточно изучен советской наукой. Отсюда вытекает необходимость постановки и дополнительного рассмотрения проблемы.

Проявления социальной борьбы в доклассовом обществе, равно как и классовой борьбы в антагонистических обществах, являются отражением основных черт того или иного общественного организма, а также существующих тенденций его развития. Именно пружины социальной борьбы выталкивают на поверхность ранее скрытые и завуалированные противоречия. В условиях обострения социальных отношений становятся яснее место, а также стремления общественных слоев и групп. Социальные движения в Северо-Восточной Руси, о которых сообщают летописи, служат как бы теми узелками, которые позволяют проследить в определенной степени эволюцию общественных отношений на данной территории в домонгольский период.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению характера и эволюции социальной борьбы в этих землях, обратимся к существующей в современной литературе спорной проблеме, имеющей принципиальное значение. Речь идет о точке зрения, активно высказываемой в последнее время М. Б. Свердловым, согласно которой ученые, которые не находят в Древней Руси феодальных отношений, возвращают "науку к давним мнениям" (к дореволюционной историографии или историографии 20-х - начала 30-х или 40 - 50-х годов), а их концепции и взгляды не являются прогрессивными в поступательном движении советской науки. Прогресс он связывает лишь с изучением общества Древней Руси как феодального3. Изучение это, по его мнению, началось лишь в советское время, при этом на Грекова и его последователей предшествующая историография влияния в данном вопросе не оказала. И только "концепция Грекова раскрыла феодальную сущность общественных отношений на Руси"4.

Но об ином свидетельствует фактический материал, который приводит сам же Свердлов. Он, в частности, пишет, что понятие "феодализм" по отношению к древнерусской истории существовало еще в русской дворянской историографии; позднее "Сергеевич и Костомаров признавали наличие категорий господствующих и зависимых людей", правда, "вне социально-экономической системы"; "Ключевский признавал, что бояре Русской Правды - "класс привилегированных землевладельцев"5. Следовательно, можно говорить, что историографические предпосылки определения Древней Руси как феодальной существовали уже до Грекова. Другое дело, что методологическую базу под определение древнерусского общества как феодального подвело марксистско-ленинское учение об общественно-экономических формациях. И это было новым подходом к изучению истории Древней Руси, что послужило подъему исторической мысли о ее общественном строе.

Необходимо точнее определять также место и значение других концепций социальных отношений на Руси, возникавших в 30-е - 80-е годы. Все они имели определенные прецеденты в предшествующей историографии. В частности, "в русской историко-правовой литературе более ста лет тому назад велись дискуссии о верховной собственности князей на землю в Киевском государстве"6. Другие представители и дворянской, и буржуазной науки прослеживали общинный характер отношений в Древней Руси. В современной советской историографии, учитывая новейшие достижения исторической науки и смежных с нею наук, такие взгляды развивает на марксистско-ленинской методологической основе И. Я. Фроянов. Однако вряд ли верно считать, как это делает Свердлов, что признание общинности в, той или иной модификации является абсолютизацией "какого-то одного явления исторического процесса в качестве определяющей причины общественного развития"7. Придерживаясь такой логики, можно сказать, что в настоящее время в советской исторической науке имеет место абсолютизация феодальных отношений на Руси.

Из учения об общественно-экономических формациях вовсе не следует, что Древняя Русь обязательно была классовым, феодальным обществом. В систему общественно-экономических формаций входит и первобытнообщинная формация. В свое время Ф. Энгельс дал блистательный анализ длительного генезиса феодальных отношений у древних германцев в работе "Франкский период". В ней, а также в "Анти-Дюринге" он указывал на факт возникновения государства при отсутствии антагонистических классов в обществе. В недавно вышедшей коллективной монографии ленинградские ученые пришли к выводу, что "само понятие "первобытно-общинный" позволяет видеть динамику в истории доклассовых обществ, которые в своем развитии шли от первобытности или родовых устоев к более высокому типу общинных отношений, к социальной организации, основанной уже не на родовых, а на территориальных связях"8. Думается, что здесь содержится и ответ Свердлову относительно формационной принадлежности социально-экономического и политического строя Киевской Руси XI - первой трети XIII века.

Переходный этап к феодальному обществу на Руси принадлежал еще первобытно-общинной формации9.

Начальный этап формирования территориальной общины на Северо-Востоке Руси прослеживается и по археологическим данным, и по летописным сообщениям 1024 и 1071 годов. Освоение этого края первыми славянскими поселенцами археологи относят к IX-X векам. В дальнейшем освоении края принимали участие как славянское, так и финно-угорское население. По справедливому мнению исследующего северо-восточный регион И. В. Дубова, "это был не просто механический процесс передвижения племен или группировок, а сложное экономическое, социальное и политическое явление", колонизация, которая проходила в условиях "перехода от родоплеменного строя к феодальному"10.

В свое время социальные последствия такого расселения у древних германцев проанализировал Энгельс. Несмотря на то, что германцы, находившиеся на уровне первобытно-общинного строя, пришли в. соприкосновение с классовым обществом, это не привело к классовому разделению в их среде. Переходный период к феодальному обществу продолжался у них четыре столетия. "Чем дольше жил род в своем селе и чем больше постепенно смешивались германцы и римляне, тем больше родственный характер связи отступал на задний план перед территориальным; род растворялся в общине-марке, в которой, впрочем, еще достаточно часто заметны следы ее происхождения из отношений родства членов общины"11. Естественно, что при первоначальном строе территориальной общины родовые черты сохранялись в гораздо большей степени. Переход же на территориальные связи сопровождался острыми противоречиями. Как отмечал В. И. Ленин, "нам это деление (территориальное. - Ю. К.) кажется "естественным", но оно стоило долгой борьбы со старой организацией по коленам или по родам"12. Это можно проследить на конкретном материале.

Основная линия конфликтов XI в. в Северо-Восточной Руси проходит между волхвами и "старой чадью" (1024 г.) и "лучшими" (1071 г.). Хотя летописные известия довольно скудны, можно определить социальную принадлежность этих групп. Обычно в волхвах видят профессиональных языческих служителей культа. Нам представляется, что при этом их социальный статус неоправданно суживается. Волхвы в Северо-Восточной Руси не только исполняли религиозные функции (хотя это, безусловно, выступает явственно13), но являлись также должностными лицами в других сферах общественной жизни - военной, административной и пр. Интеграция общественно-полезных функций у вождя как должностного лица общины является характерной для системы управления в доклассовых обществах. Поэтому в волхвах правомерно видеть лидеров догосударственного общества, потестарного по организации власти, связанного еще многими нитями с родовым укладом.

"Старая чадь" и "лучшие" обычно выступают в современной историографии в качестве нарождающейся феодальной землевладельческой знати14. С нашей же точки зрения, и "старая чадь", и "лучшие" - это свободные общинники, отличающиеся от прочих ("людье") лишь степенью накопленного или запасенного имущества. Они являются представителями нового социального слоя, "новой аристократией богатства", по определению Энгельса15.

В чем суть этих конфликтов? Л. В. Черепнин считал, что "шла борьба за землю, ускользавшую из рук бедноты и попадавшую в руки зажиточной социальной верхушки, и за распределение продуктов земли". Отсюда следует, что "шел процесс социального раскола крестьянской общины, складывание частной собственности на землю и образования разряда обедневших людей, которым угрожала опасность утраты личной свободы"16.

Представляется, что выводы о борьбе за землю являются не более чем гипотетичными. Это же можно отнести и к рассуждениям Черепнина о том, что волхвы возглавляли людей, "утративших землю и тем самым лишившихся основного средства производства"17. В то же время имущественные запасы действительно служили объектом противоречий, что недвусмысленно следует из летописных текстов. Что касается образования земельной частной собственности на Руси в то время и разложения общины, то данные взгляды, возникшие в 30-е годы, в настоящее время вызывают возражения даже у сторонников концепции о раннем возникновении феодальных отношений на Руси18.

Столкновения проходили в среде свободного населения, хотя и имущественно дифференцированного. Волхвы как старая племенная знать выступали, поддержанные "людьми" - основной массой общинников, которым было чуждо нарушение традиционных норм коллективистского распределения и архаическое сознание которых "работало" еще на сохранение существующих обычаев, против носителей явлений нового порядка, пытавшихся вырваться из пут родовых отношений. Возглавляемые "хранителями старины", волхвами, и следуя архаическим традициям, общинники направляют острие своего удара против новации - накопления богатств путем использования неблагоприятных погодных условий и их последствий. Это проявление острой социальной борьбы (но не классовой, ибо все категории - и родоплеменная старшина ("волхвы"), и богатые общинники ("старая чадь" и "лучшие"), и простые общинники ("людье") - представляют собой свободное население)19. Вместе с тем, соглашаясь с Фрояновым в том, что эти события происходили в доклассовом обществе, мы придерживаемся мнения, что центр тяжести лежит в плоскости социальных противоречий, а не культовых (языческих) отправлений.

Восстания XI в. на Северо-Востоке подводят к проблеме, являющейся остродискуссионной в современной историографии. Согласно летописным данным, эти внутриобщинные конфликты были осложнены вмешательством внешних для местного общества сил. Заключительным аккордом в них было прибытие новгородского князя Ярослава в 1024 г., а в 1071 г. "даньщика" черниговского князя Яна Вышатича. В связи с событиями 1071 г. Черепнин делал вывод: "Наблюдался процесс превращения земли смердов-общинников в собственность государства, подчинения их самих княжескому суду и обложения данью, а затем образования на этой земле дворцовых вотчин и перехода части смердов в число дворцово-вотчинных крестьян". В свою очередь, "антифеодальное движение против местной знати перерастает в вооруженное восстание против представителя княжеской власти"20. Таким образом, ученый видел здесь конкретный пример для применения т. н. теории верховной собственности.

Как известно, проблема верховной собственности государства на общинные земли в Древней Руси находится в центре внимания многих исследователей. Наиболее общее решение она нашла в работах Черепнина. Впоследствии эта концепция стала уточняться и модифицироваться. В результате сейчас имеется ряд интерпретаций этой теории, прежде всего в силу ее внутренней противоречивости, а также отсутствия твердой источниковой базы. Не случайно данная теория и главная ее составляющая (признание налогов-даней феодальной рентой) подверглись критике историками, изучающими различные регионы: И. М. Дьяконовым (Ближний Восток), Г. Ф. Ильиным (Индия), В. П. Илюшечкиным (Китай), А. Р. Корсунским (Западная Европа), И. Я. Фрояновым, А. Л. Шапиро, В. И. Горемыкиной и Л. В. Даниловой (Русь) и т. д. Что касается Древней Руси, то последняя модель государственной верховной собственности принадлежит Горскому. Общий вывод его гласит: "Основным содержанием процесса складывания феодальных отношений была узурпация общественных доходов военной верхушкой и установление налоговой эксплуатации общинников... Первой формой феодальной земельной собственности была корпоративная (государственная) собственность военной знати, первой формой эксплуатации - государственные повинности (дани-налоги) в пользу этой знати"21.

Думается, что Горский преувеличивает роль дружины в процессе классообразования на Руси. Кроме военной служилой знати, возникала и другая категория новой знати. Она не относилась к родоплеменной верхушке, но не являлась и служилой, т. к. не входила в княжескую дружину. Игнорированием этого обедняется сложный, разноплановый и долгий процесс генезиса и развития древнерусской аристократии22.

Далее. Согласно Горскому, обосновываясь со временем в городах, дружина продолжала оставаться противопоставленной остальному населению: не территориально, как ранее, но социально. Одной из главных ее функций являлось собирание дани - "корпоративной формы феодальной эксплуатации"; "тот факт, что основным потребителем дани была в тот период военно-служилая знать, сомнений не вызывает"23. Однако приводимые Горским примеры говорят не в его пользу. В четырех случаях из шести, когда летопись называет получателей даней, ими являются древнерусские города и земли. Отсюда видно, что распределение дани только среди дружинников могло быть скорее исключением, чем правилом. Правилом же было получение дани в пользу всей территориальной общины. Дружинники, составляя профессиональное военное ядро этой организации, естественно, тоже были в числе ее получателей, возможно, даже основных, в силу того, что осуществляли ее сбор и доставку. Община выплачивала им часть за выполнение общественно-полезных функций. Два других летописных факта не противоречат такому толкованию. Следовательно, древнерусская дружина не противопоставлялась общинникам сбором даней и не была отделена от остального народа. Более того, будучи структурным элементом территориальной общины, она этим исполняла общественно полезные обязанности.

Таким образом, верховную собственность на землю, возникшую через деятельность древнерусской дружины, проследить не удается. Приведенные Горским факты явно указывают на то, что верховная собственность на землю принадлежала общинам: городским и волостным, а до них - племенным.

Категория "община" по-разному трактуется современными исследователями. Горский понимает ее как низшее, элементарное звено общественного организма от "предсредневекового общества" до общества, переживающего генезис буржуазных отношений. Более крупные общественные образования, как при кровнородственных связях, так и при территориальных, он общинами не называет24. Для Свердлова община - прежде всего элемент в системе феодальных отношений. Поэтому он настаивает на изучении "места и функций общины в раннеклассовом и развитом классовом строе"25. Отрицает городской общинный строй Древней Руси и Н. Ф. Котляр, полагая, что "существование городских общин на Руси до сих пор не доказано"26. Он ссылается, в частности, на работу А. В. Кузы. Однако тот отнюдь не отвергал существование городской общины, а осторожно отмечал, что "какой была городская община в Древней Руси, сейчас судить трудно. Проблема эта сама нуждается в углубленном изучении, и пока нет оснований включать в совокупность отличительных черт древнерусского города наличие посадской общины". А ниже он со всей определенностью пишет, что уже на рубеже X-XI вв. "на Руси сложились особые городские общины, пользовавшиеся не только известным самоуправлением, но и правом голоса в решении общегосударственных дел"; при этом "горожане активно действуют как самостоятельная, социально организованная военно-политическая и общественная сила"27.

Недавно предпринял попытку "дать определение, охарактеризовать в целом этот институт, разобраться в его эволюции" А. Ю. Дворниченко, который выделил ряд этапов развития древнерусской городской общины. В IX-X вв. - это родоплеменная стадия, существование общины в форме города-государства; в XI в. община "трансформируется в иную стадию города-государства - волостную общину" во главе с главным городом28. Такого рода процессы можно проследить на материалах Северо-Восточной Руси. Здесь отчетливо проступает превращение городов - центров племен в волостные центры. Ю. А. Кизилов обоснованно отмечал, что "области или волости Белоозера и Ростова фигурируют самостоятельно"; какого-либо "общего местного административного центра в X - первой трети XII в.", видимо, не было29. Но с XI в. начинается переход на территориальную основу. Об этом можно судить, исходя, во-первых, из характера событий 1024 и 1071 гг. и, во-вторых, явления т. н. переноса городов, приходящегося на конец X - начало XI столетия. Это явление, по Дубову, "происходит повсеместно и особенно характерно для северо-востока". Справедливо отмечая, что за таким переносом "скрываются сложные экономические и социальные явления", исследователь склонен определять их как вступление процесса феодализации Руси "в новую, более активную фазу"30, с чем трудно согласиться.

Какова же социальная сущность новых городских образований? Универсальной формой существования социумов в период разложения родоплеменного строя являются города-государства31. Однако в отличие от общепринятого взгляда, согласно которому они возникают, сопутствуя зарождению классового общества32, Фроянов полагает, что их можно найти и "в обществах с незавершенным процессом классообразования"33. Критикуя его в данной связи, Котляр пишет: "В сущности, древнерусский город как социальная общность представляется Фроянову в виде большой деревни, поскольку принципиальную разницу между ними в его книге трудно уловить"34. Неясно, какое социальное содержание вкладывает Котляр в понятие "большой деревни". Что касается Фроянова, то у него четко говорится о древнерусском городе как политическом, административном, экономическом и идеологическом центре всей тянущей к нему округи, включающей в себя сельские поселения и зависимые городские образования (на Руси - это пригороды). Такая структура является прямым продолжением структуры сельской общины-марки.

Исследуя общественный строй древних германцев, Энгельс писал, что, "насколько источники позволяют проникнуть в прошлое, мы находим повсюду в Германии большее или меньшее число сел, соединенных в одну общину-марку. Однако над этими союзами, по крайней мере в первое время, стояли еще более обширные союзы-марки, охватывавшие сотни или округа, и, наконец, весь народ первоначально составлял единую большую общину-марку для распоряжения землей, остававшейся в непосредственном владении народа, и осуществления верховного надзора над марками, входившими в ее состав"35. Позднее, когда "сельский строй... переходил в городской"36, возникла система городов-государств как союз городских и сельских территориальных общин под началом главного города. "Город-государство, - отмечает Ю. В. Павленко, - представлял собою предел возможностей в ту эпоху хозяйственной, социально-политической и культурной общинно-государственной интеграции"37. Именно такую структуру представляло собой общество Северо-Восточной Руси XII - начала XIII века. Правда, Котляр сомневается в этом: "Кто станет утверждать, что могущественное Владимиро-Суздальское княжество Всеволода Большое Гнездо с его почти самодержавной властью над огромной территорией, с мощным феодальным классом и многотысячным зависимым населением было всего лишь скоплением крупных и мелких полисов?"38. К сожалению, исследователь не указал методику своих подсчетов. Поэтому непонятно, откуда он взял числительные категории. Думается, что рассмотрение характера социальных противоречий в этом регионе позволяет по-иному взглянуть на общественное развитие Северо-Восточной Руси.

Обратимся к насыщенному острыми общественными коллизиями княжению Андрея Боголюбского. Как правило, специалисты видят их сущность в столкновении интересов могущественного самовластного князя с боярскими и церковными верхами39.

Внедрение церковной организации в ткань местного общества проходило в условиях, когда христианизация была не завершена, а языческие представления продолжали владеть сознанием не только народных масс, но и знати40. Население городов, согласно своим традиционным представлениям, не видело тогда в церкви и ее служителях какой-то надстройки, стоящей над общиной, а тем более господствующей над ней. Система архаического сознания воспринимала христианство в свете прежних воззрений, понимая их как нечто, сменившее культы язычества и ставшее на их место. Общество относилось тогда к церкви так, как того требовала доклассовая организация: церковные институты считались непременным атрибутом этого общества. Церковь же пыталась навязать и отстоять свои интересы. Все это обусловливало далеко не мирные церковно-общинные отношения. В XII в. существовала значительная зависимость церковных иерархов от общины, особенно в деле их выбора и изгнания41. Здесь явно проявляется большая роль народа в жизни общины. Решения подобного рода принимались, видимо, на вече, а князь выступает не как "самодержец", а как должностное лицо общины. Социальный водораздел здесь проходил по линии: община во главе с князем - церковь. Это свидетельствует о силе городской общины как единого целого. Здесь налицо не "наивный реализм", о котором писал Пашуто42, а живая древнерусская действительность.

Противоречия церкви и общины, выливавшиеся в открытые столкновения, проявлялись и в имущественной, и в идеологической сферах. Так, сугубо профессиональный церковный спор о постах43 разрастается в конфликт между общиной во главе с князем и епископом. Горожане, следуя архаическим традициям, стараются сделать церковь инструментом городской общины, что не устраивает церковную организацию. Активное участие горожан в делах, относящихся к церковному ведомству, характерно для Руси и при решении других вопросов44.

Источником конфликта было также церковное имущество. Давно подмечена связь церковной десятины с системой обеспечения языческого культа45. Кроме того, имущество церкви и сам христианский храм людьми того времени рассматривались как достояние всей общины, и посягательства на патрональную святыню истолковывались как посягательство на общину46. Все, что давалось церкви, по мнению общины, должно было служить в пользу ее благополучия, а не личного обогащения клира. Напротив, церковные деятели видели в имуществе храма если и не личную собственность, то собственность только церкви. Отсюда - резко отрицательная реакция общины. Характерны в этом плане обвинения епископов Леона и Федора47. Причинами "низложениями" иерархов были среди причин имущественные разногласия. То, что оказывалось обычным для отношений церкви с "миром" в Византии, встречало отпор в древнерусских условиях. Примечательна специфика церковных "изгнаний". Если по обычаям доклассовых обществ имущество разбогатевших индивидуумов подвергалось расточению (грабежу), то здесь оно разграблению не подлежало, ибо имущество церкви принадлежало общине в целом. Храм подвергался разорению только врагами.

Другим сюжетом, характерным для внутриобщинной борьбы на Северо-Востоке Руси середины и второй половины XII в., являются события, связанные с гибелью Андрея Боголюбского. В современной историографии принято независимо рассматривать причины убийства князя и последовавших за этим народных выступлений. Представляется, что оба события неразрывно соединены, имея одну социальную сущность. Речь идет о формировании публичной власти и начинавшейся борьбе с нею. Публичная власть в это время приобретала в известной мере двойственный характер. Имея по социальной природе тенденцию к отрыву от народа, она одновременно служила еще на пользу общине, которая требовала от нее в соответствии с традиционными представлениями блюсти прежде всего интересы общества. Именно в единении с общиной сильны князь и боярство. Опора на нее обусловливает определенный успех Андрея Боголюбского в 50 - 60-е годы XII в. в споре с братьями и поддерживавшей их партией. Наоборот, отсутствие такой широкой социальной базы предрекает неудачу "передней дружины" и младших братьев князя, как впоследствии и его самого.

Летопись позволяет проследить, как постепенно в различных слоях накапливалось недовольство князем, не обеспечившим благополучия общины как с точки зрения ее внутреннего функционирования, так и внешних связей. Эти факторы, свидетельствуя в определенной мере о попытках противопоставления князя обществу, приводили одновременно к нарушению традиционных форм общинной структуры. Не исполняя своих функций, князь становился непопулярным у населения. Итогом таких "отступлений" и была гибель Андрея Боголюбского. Следствием нарушений традиционных форм общинных связей явились и последовавшие за убийством князя "грабежи", которым подверглась, кроме князя, и его администрация.

Фроянов полагает, что истоки этих "грабежей" обусловлены не только и не столько классовой борьбой, сколько ходом развития общества, еще не оформившегося в классовое. Ему возражал Пашуто: "Совсем уж странно, когда с этим обычаем (дарений в доклассовом обществе. - Ю. К.) автор сопоставляет и "грабежи имущества умерших князей", которые наши историки, рассматривая их в контексте текущих политических событий, а не этнографических реликтов, считают обычными, известными всей Европе проявлениями классовой борьбы. Иначе и трудно их понять, ибо они сопровождались истреблением представителей княжеской администрации"; далее Пашуто, ссылаясь на этнографический материал, приведенный Фрояновым, задавал вопрос: что общего между вождем африканского племени банту и Андреем Боголюбским?48. Конечно, если подходить к ним как к индивидуумам, то понять ничего невозможно. Но здесь речь идет о типологических сравнениях, а не о личностных характеристиках.

Пашуто был поддержан Свердловым и Щаповым. В отношении грабежей посадников, тиунов и пр. (которые не учел, по их мнению, Фроянов) они писали: "Совершенно очевидно, что это проявление не "первобытной психологии", а острой классовой борьбы, которая стала следствием развития феодальных производственных отношений"49. Но где основания для столь жесткого определения? В данном случае можно говорить лишь об элементах классовой борьбы против складывавшегося аппарата публичной власти. Княжеская администрация злоупотребляла своим положением. Неправедным судом ("идеже закон, ту и обид много"), "вирами и продажами", творимым ею произволом нарушалось общественное равновесие. Это привело к взрыву, выразившемуся в избиениях и "грабежах" должностных лиц. Вместе со сработавшим традиционным сознанием это и было причиной недовольства народа. Такие "грабежи" - неотъемлемый атрибут общества, не вышедшего еще за рамки доклассовых отношений и находящегося в плену архаических представлений, в частности об общности имущественных накоплений. "Грабежи" такого рода прослеживаются по летописям в различных землях Древней Руси. Правда, в древнерусском обществе эти обычаи были уже достаточно деформированы.

Таким образом, несмотря на то, что в народных мятежах 1175 г. социальные противоречия выражены ярко, говорить о сопротивлении масс в целом феодальной системе не приходится. Участие сельского люда в "грабежах" (что, по мнению многих советских историков, являлось апофеозом классовых антагонизмов, вследствие чего и само это движение иногда называлось "восстанием смердов" - представителей "задавленной феодальным гнетом деревни", согласно Н. Н. Воронину) не опровергает наших выводов, т. к. для города-государства естественна активность в общине-волости и городского населения, и сельского, состоящего из свободных земледельцев.

Наряду с внутриобщинными противоречиями с середины XII в. наблюдаются и другие. Специалистами неоднократно отмечалось своеобразное "кочевание" князей по северо-восточным городам. Андрея Боголюбского мы вначале встречаем в Суздале и Ростове, затем во Владимире и Боголюбове. Обычно эти перемещения рассматриваются как результат столкновений с боярством, вынужденная мера ради княжеской безопасности50. Сводить все к давлению со стороны боярства здесь нет оснований. А учитывая перспективу развития событий, возможно княжеские перемещения поставить в связь с начинавшейся борьбой городских общин Северо-Востока. Об этом может свидетельствовать и остро стоявший в 50 - 60-е годы XII в. вопрос о церковном центре этой земли.

События 1175 - 1177 гг. дореволюционные ученые рассматривали как борьбу общины главных городов волости с общинами пригородов, зависимых городов земли. В наше время эта проблема заново поставлена Фрояновым51. Однако в своем большинстве такого рода события трактуются в советской историографии не как конфликт городских общин в целом, а как "борьба княжеских и боярских группировок", лишь в какой-то мере "захватывавшая определенные слои городского населения"52. Изучение хода этой борьбы привело нас к заключению о некоторой односторонности такого подхода к расстановке социальных сил.

Представляется, что летописные сообщения позволяют говорить о боярстве городов, выступавшем совместно с остальным населением. Северо-Восточное боярство - это лидеры городских общин, руководители их общественной жизни. В реестре участников событий рядом с боярами со стороны "старейших" городов (Ростов, Суздаль) и пригородов (Владимир, Переяславль) стоят "ростовцы", "суздальцы", "владимирцы", "переяславцы"53. Примечательно, что бояре при перечислении стоят везде после горожан, и это не случайность и не формальность: автор являлся свидетелем описываемых им коллизий и отразил реальное соотношение сил.

Относительно социальной атрибутации горожан не существует единого мнения. Черепнин склонен был видеть здесь бояр, городской патрициат и духовенство, образующих "городской совет"54. Ю. А. Лимонов, опираясь лишь на отрывок из послания Всеволода к Мстиславу55, так "раскрывал" "термины младшей и старшей дружины": обе эти группировки - феодалы: "старшая дружина" - старые ростовские родовитые бояре, а "младшая дружина" ("владимирцы") включает в себя не только "мелкопоместных феодалов", но "и крупных местных феодалов"56. Думается, однако, что понятие "старейшая дружина" может быть сопоставлено с формулировкой "новие... людье мезинии володимерьстии", что следует из текста: "тако и зде не разумеша правды Божья исправити Ростовци и Суждальци, давний творящеся яшася по правду крепко"57. Т. е. речь идет здесь о "старейшинстве" городов, ведущих борьбу; потому и население их названо "старейшей дружиной" (ростовцы), "новыми людьми мезинними" (владимирцы). Владимирцы - это не только простые горожане ("холопи каменьници", как их презрительно, намекая на молодость города, прозвали ростовцы), но и боярство. Так что под "старейшей дружиной" здесь надо понимать все население Ростова, более старого по происхождению и традициям города, чем Владимир. Исходя из сказанного, можно присоединиться к Тихомирову и Фроянову, которые под "ростовцами", "владимирцами" и др. подразумевают горожан - жителей земли, среди которых была, конечно, и прослойка знати58.

Летописец не видит необходимости противопоставлять их, ибо все они принадлежат к городской общине. Он и представителей городской дружины называет, нисколько не сомневаясь, по имени горожан, что свидетельствует о еще прочных общественно-политических связях внутри общины. Сходным образом определяет внутриобщинные отношения в Новгороде и Пскове в XII в. и позднее Алексеев. Там в XII в. социальное выделение богатых и влиятельных членов общины только намечалось; они еще не имели "своей антитезы в виде людей худших"; "их роль и особая позиция в социальных конфликтах не подчеркивается"59.

Пути социальной борьбы делали иногда зигзаг. Тогда обнаруживались противоречия между лидерами-боярами или частью их и остальным населением. Вот посланцы Суздаля к Михалке "рекуще": "Мы, княже, на полку том с Мстиславом не были, но были с ним боляре, а нас лиха сердца не держи, но поеди к нам"60. Здесь, видимо, вновь прослеживаются зарождающиеся противоречия между публичной властью, находящейся в самом начале своего развития, и общиной, но никак не проявление исключительно классовой борьбы.

Какую же роль играли в борьбе городских общин князья? Не подлежит сомнению большое значение князя в рассматриваемых событиях в сфере военного предводительства. Но главным является необходимость князя как общественного элемента, призванного обеспечить независимость и нормальное существование общины. Вот почему так упорно добиваются городские общины "своего" князя. "Любо Михалка князя собе налезем, а любо головы свое положим за святую Богородицу и за Михалка", - клянутся владимирцы. Поэтому же и ростовцы "приведоша" Мстислава Ростиславича. При появлении в городе князь обязан "створить" "людем весь наряд", но при этом не должен забывать, "кто есть кто" в общине, о чем при случае властно напомнили ростовцы Мстиславу: "Аще ты мир даси ему (Всеволоду. - Ю. К.), но мы ему не дамы"61.

Наши соображения о месте боярства и князя в северо-восточных городских общинах Руси подтверждаются эпизодом, последовавшим в 1177 г. после битвы на Колакше. Владимирцы остались недовольны действиями Всеволода по отношению к побежденным и плененным врагам. Тогда "бысть мятеж велик в граде Володимери, всташа бояре и купци рекуще: "Княже, мы тобе добра хочем, за тебя головы свое складываем, а ты держишь ворогы свое просты, а се ворози твои и наши, Суздальци и Ростовци, любо и казни, любо слепи, али дай нам". Князь пытался принять половинчатые меры, посадив "ворогов" "в поруб, людии деля". Но это вызвало новый взрыв гнева: "по мали же днии всташа опять людье вси и бояре, и придоша на княжь двор многое множьство с оружьем, рекуще: "Чего их додержати, хочем слепити и". Волей-неволей князь уступил: "Не могшю удержати людии множьства их клича" (врагов)62.

Советские историки расценивали это выступление как классовое, направленное против "верхушки феодального общества, в лице князя и дружины": "Придя к власти при поддержке владимирских горожан, он (Всеволод. - Ю. К.) оказался против них в обстановке народного движения, принимавшего антифеодальный характер. Такова логика истории", - резюмировал Черепнин63. Нам видится здесь другая логика: в князе горожане, включая бояр, ищут союзника, а не соперника. Предупреждение Всеволоду было направлено как главе общины. Противопоставлять эти силы - означает отрывать их искусственно одну от другой. Ненависть у владимирских горожан, выступающих в зримом единстве - "людье", купцы и бояре, - вызывают плененные и находящиеся в городе противники, ростовцы и суздальцы в первую очередь. "Мятеж" владимирцев подтверждает их стремление защитить дорого доставшуюся им независимость. Красной нитью проходит тут мысль о сохранении самостоятельности. Отсюда и требовательность к князю как руководителю общинной жизни. В завоевании и сохранении независимости состоял весь смысл борьбы пригородов: "Не противу же Ростиславичема бьяхутся Володимерци, но не хотяше покоритися Ростовцем (и Суждальцем, и Муромцем), зане молвяхуть: "Пожжем и, пакы ли посадника в нем посадим, то суть наши холопи каменьници"64.

Но борьба городов в северо-восточных землях не закончилась 70-и годами XII века. С неменьшей остротой она продолжилась в начале XIII в., о чем писали еще С. М. Соловьев, В. И. Сергеевич, М. А. Корсаков, А. Н. Насонов. Последний, подробно рассмотрев летописный материал, сделал вывод, что притязания Константина Всеволодовича на Владимир еще при жизни Всеволода Большое Гнездо ("хотяше Володимеря к Ростову"), его "гнев на братию свою"65 были обусловлены требованиями ростовского веча. Решение владимирского веча 1211 г. было победой прежде всего владимирцев и переяславцев над ростовцами, как Липицкая битва 1216 г. была победой ростовцев над владимирцами и переяславцами66. Характерно, что в этой борьбе пробуют свои силы молодые, растущие города: Москва, в какой-то мере Дмитров. Смысл борьбы москвичей - выйти из-под опеки и контроля со стороны владимирцев и их князя. Поэтому они становятся на сторону ростовцев, но не под их предводительством, а под началом "своего" князя67. Этим Москва заявляла свои претензии на самостоятельную волость. Москва - яркий пример древнерусского пригорода, почувствовавшего свою экономическую и политическую силу и стремящегося выйти из "пригородного" состояния.

Итак, с 70-х годов XII в. в летописных источниках отчетливо прослеживается борьба межобщинная, межгородская. Городские общины предстают перед нами еще цельными социальными организациями. Конечно, каждая из общественных групп зачастую преследовала свои цели, отсюда - возникновение определенных группировок. Иногда происходило и столкновение знати со свободными горожанами, иногда враждовали "партии" знати и поддерживающие их горожане. Однако это не являлось классовой, антифеодальной борьбой. К тому же борьба городских общин, как ранее межплеменная борьба, сглаживала внутри-общинные противоречия, возникшие в связи с формированием публичной власти. Таким образом, на наш взгляд, подтверждается точка зрения Фроянова, что конфликты возникали между городами-государствами в целом, "а не феодалами или феодальными группировками", как полагает Котляр68.

Межгородские конфликты - очередное звено общеисторического процесса становления городов-государств. Социальная их сущность заключалась в таком феномене на определенном этапе развития городов-государств, как отпочкование от старших городов волости т. н. пригородов. Это явление прослеживается в большей или меньшей степени во всех землях Древней Руси69. В сущности процесс образования городов-государств, их борьба с "метрополией", начавшись в XI в., ни в XII, ни в XIII в. не достигли своего пика, а в других землях этот процесс шел до XV в. (борьба за самостоятельность Пскова с Новгородом).

Подведем итоги. Проявления социальной борьбы на Северо-Востоке Руси XI - начала XIII в. принимают различные формы. Имеющиеся материалы позволяют наметить своеобразную эволюцию форм социальной борьбы. На раннем этапе - это внутриплеменная борьба между появлявшейся новой знатью рождающихся территориальных общин и старой родовой знатью. В XII в. она угасает в связи с изменением общественной структуры. Но появляется линия социальных конфликтов в общине, основанной на территориальных связях. Она представлена конфликтами на религиозной почве и начинавшейся борьбой с формирующейся публичной властью, прежде всего в лице князя и боярства. Однако зачастую она опирается еще на традиционные представления. К 70-м годам XII в. наблюдается новая линия - межобщинная борьба, которая становится доминирующей в социальной борьбе конца XII - начала XIII в., одновременно сглаживая внутриобщинные противоречия.

В целом социальные противоречия в Северо-Восточной Руси этого времени можно определить как предклассовые, но с элементами классовой борьбы. Следовательно, мы не можем признать северо-восточное общество Руси XI - начала XIII в. сложившимся классово-антагонистическим, феодальным. Здесь шел лишь начальный процесс формирования феодализма. На Северо-Востоке его ход был прерван монголо-татарским нашествием. В результате были нарушены социальные связи, но в то же время наметились другие тенденции общественной эволюции и высвободились силы, которые дали иные направления социальной борьбе.

Эти соображения позволяют нам согласиться с основными положениями концепции Фроянова о дофеодальном характере древнерусского общества.

Примечания

1. Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 86. М. - Л. 1934, с. 148, 159.

2. Так, М. Б. Свердлов, без критического разбора конкретных ситуаций и полностью доверяя выводам предшественников, пишет, что в XI - начале XII в. "развернулись крестьянские восстания, подавляемые в центральных районах и разгоравшиеся в более отсталых северо-восточных районах, в Суздальской земле и Белозерье... Поводом для них служили неурожаи и голод. Но они быстро перерастали в антифеодальные восстания против местной знати и распространения христианства... В период феодальной раздробленности восстания происходили как следствие межклассовых и внутриклассовых противоречий, в борьбе за независимость от великокняжеской власти, за становление органов управления боярской олигархии; как следствие столкновения княжеских, боярских, боярско-купеческих группировок, роста феодальной эксплуатации и сопротивления ей городского населения или крестьянства". Таким образом, феодальный характер этой борьбы признается автором без всякого сомнения (Свердлов М. Б. Современные проблемы изучения генезиса феодализма в Древней Руси. - Вопросы истории. 1985, N 11, с. 94; см. также: Горемыкина В. И. О генезисе феодализма в Древней Руси. - Там же, 1987, N 2, с. 96).

3. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 82, 94; его же. Критерии прогресса в изучении общественного строя Древней Руси. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1985 год. М. 1986; см. также: Горский А. А. Феодализация Руси: основное содержание процесса. - Вопросы истории, 1986, N 8, с. 78.

4. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 75 - 76 и др.

5. Там же, с. 69, 71, 72.

6. Подробнее см.: Шапиро А. Л. О природе феодальной собственности на землю. - Вопросы истории, 1969, N 12, с. 67 - 68.

7. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 70 - 71.

8. Становление и развитие раннеклассовых обществ. Л. 1986, с. 4.

9. Характеристика общественного строя Древней Руси как переходного периода от доклассового строя к классовому (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980, с. 44) показалась Свердлову недостаточной. В дискуссионной статье он отмечает, что Фроянов "в двух своих книгах формационно не определяет" строй Киевской Руси (Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 79). Однако и сам Свердлов применяет категорию "переходный период". Он тут непоследователен, ибо в одном случае этот период хронологически включает у него VIII-IX вв., в другом - IX-X вв. (там же, с. 86, 87, 93). По его мнению, переходный период "заключается в борьбе родоплеменного уклада на нисходящей стадии развития и нового уклада, раннеклассовых отношений, формационное качество которых можно определить как раннефеодальное" (там же, с. 87). В другом месте он констатирует, что в IX-X вв. "происходил переход от родоплеменного строя к раннефеодальному" (там же, с. 93). Как видим, сам Свердлов не определяет формационной принадлежности переходного периода. Необходимо отметить и неверное понимание концепции Фроянова другими участниками дискуссии. Горский пишет "о родоплеменном обществе последнего периода его существования" (Горский А. А. Ук. соч., с. 78). Согласно Горемыкиной, Фроянов находит на Руси "фактически позднеродовое общество" (Горемыкина В. И. Ук. соч., с. 100). Здесь налицо упрощение общественных отношений, как и у А. П. Новосельцева, который считает, что Фроянов, "по сути дела, низвел Древнюю Русь до уровня родоплеменных объединений периода военной демократии" (Новосельцев А. П. Некоторые черты древнерусской государственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка проблемы). В кн.: Древнейшие государства на территории СССР, с. 38).

10. Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л. 1982, с. 31, 40, 44, 45 и др.; его же. Проблемы формирования древнерусской народности на территории Верхнего Поволжья. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3. Л. 1985, с. 100, 103, 104 - 105.

11. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 150.

12. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33, с. 9.

13. С позиций языческой обрядности эти события глубоко проанализировал Фроянов (Фроянов И. Я. Волхвы и народные волнения в Суздальской земле 1024 г. В кн.: Духовная культура славянских народов. Л. 1983; его же. О языческих "переживаниях" в Верхнем Поволжье второй половины XI в. В кн.: Русский Север. Л. 1986).

14. См., напр., Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда. В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М. 1965, с. 155 - 156.

15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 167. У нас нет оснований соглашаться и с точкой зрения Горемыкиной, видящей в этой знати рабовладельцев и считающей эти восстания "антирабовладельческими" (Горемыкина В. И. Об общине и индивидуальном хозяйстве в Древней Руси. - История СССР, 1973, N 5, с. 140; ее же. О генезисе феодализма в Древней Руси, с. 96).

16. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 181 - 182.

17. Там же, с. 156, 183. Согласно Черепнину, "выступили, конечно, люди, не имевшие "жита", "гобина", т. е. хлеба, зерна, земных плодов, а следовательно, и их источника - самой земли" (там же, с. 156). Однако из того, что у них не было зерна и плодов, отнюдь не вытекает, что у них была отнята земля, а сами они оказались в положении "изгоев". Земля у них, возможно, и была, во всяком случае, общинная. А неимущими они оказались в результате неурожаев и голодных лет.

18. Горский А. А. К вопросу о предпосылках и сущности генезиса феодализма на Руси. - Вестник МГУ, история, 1982, N 4, с. 72 - 73; Милов Л. В. О причинах возникновения крепостничества в России. - История СССР, 1985, N 3, с. 179.

19. Возможно, что отдельные семьи "новой знати" пытались обособиться территориально. Во всяком случае, археологи с событиями 1024 г. связывают "укрепление старого центрального поселка валом с тыновой оградой, где и концентрируются уходящие из общин "лучшие люди" - "старая чадь" (Варганов А. Д. Из ранней истории Суздаля (IX-XIII вв.). - Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. 1946, вып. XII. с. 133).

20. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 182, 183.

21. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 81; его же. Дружина и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1984, N 9, с. 17 - 28: его же. Феодализация Руси, с. 83 - 84, 88; см. также: Милов Л. В. Ук. соч., с. 179 - 180.

22. На примере Новгорода его исследовал Ю. Г. Алексеев, который показал возникновение боярства по мере дифференциации территориальной общины: на определенном этапе замечается "четко выраженное выделение богатой и властной верхушки, соответствующей "боярству" древнейших известий о Новгороде" (Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова. К вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины. В кн.: Исторические записки. Т. 103, с. 270 - 272; его же. Псковская Судная грамота и ее время. Л. 1980, с. 24 - 34).

23. Горский А. А. Дружина и генезис феодализма, с. 22.

24. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 76 - 77; его же. Дружина и генезис феодализма, с. 18 - 19; его же. Феодализация Руси, с. 83.

25. Это мнение справедливо, если речь идет о классовом, феодальном обществе. Однако община существует и в обществах архаических, и в переходных социальных структурах. Ясно, что ее место должно определяться в контексте существующего строя. Иначе ограничиваются исследовательские возможности.

26. Котляр Н. Ф. Города и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1986, N 12, с. 86.

27. Куза А. В. Социально-историческая типология древнерусских городов X - XIII вв. В кн.: Русский город. Вып. 6. М. 1983, с. 14, 34 - 35, 28 - 29.

28. Дворниченко А. Ю. Городская община средневековой Руси. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3, с. 117 - 122.

29. Кизилов Ю. А. Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII-XV вв.). Ульяновск. 1982, с. 8 - 9.

30. Дубов И. В. К проблеме "переноса" городов в Древней Руси. В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1983, с. 70 - 82; его же. Города, величеством сияющие. Л. 1985, с. 25 - 32.

31. "Если на поздней ступени развития первобытного строя иногда создаются обширные племенные объединения (союзы племен, конфедерации), то первые государства всегда и всюду образуются в небольшом объеме, а именно в объеме одной территориальной общины или чаще - нескольких тесно связанных между собой общин" (Дьяконов И. М., Якобсон В. А. "Номовые государства", "территориальные царства", "полисы" и "империи". Проблемы типологии. - Вестник древней истории, 1982, N 2, с. 3).

32. Там же, с. 3 и др.; Гуляев В. И. Города-государства майя. Структура и функции города в раннеклассовом обществе. М. 1979; его же. Типология древних государств: Месопотамия и Мезоамерика. В кн.: Древние цивилизации Востока. Ташкент. 1986; Павленко Ю. В. Основные закономерности и пути формирования раннеклассовых городов-государств. В кн.: Фридрих Энгельс и проблемы истории древних обществ. Киев. 1984. Вместе с тем ученые подчеркивают, что к изучению проблемы города-государства "советские историки и археологи только приступают" (там же, с. 170); что проделанные исследования "отнюдь не решают всех сложных и важных проблем, которые касаются изучения типологии древних государств" (Гуляев В. И. Типология древних государств, с. 85).

33. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 222 - 223 и др.; Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства в Древней Руси. В кн.: Становление и развитие раннеклассовых обществ. Эти взгляды вызвали возражения со стороны некоторых историков. Их недоумение вызывают сравнения древнерусских городов с городами Шумера на стадии бронзового века, гомеровской Греции на начальной стадии железного века или с городами-государствами экваториальной Африки (Пашуто В. Т. По поводу книги И. Я. Фроянова "Киевская Русь. Очерки социально-политической истории". - Вопросы истории, 1982, N 9, с. 178; Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Последствия неверного подхода к исследованию важной темы. - История СССР, 1982, N 5, с. 183 - 184; Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 85 - 90). Действительно, трудно понять сущность социальной динамики, если подходить к ней только с точки зрения периодизации, а не сути явлений. Речь должна здесь идти о типологическом сравнении обществ, находящихся на этапе перехода к классовым отношениям. Отсюда следует схожесть тех или иных процессов. В связи с этим уместно вспомнить о научно смелом сравнении далеких друг от друга во времени и пространстве обществ, проведенном Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства".

34. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 87.

35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 330 - 331.

36. Там же, с. 336.

37. Павленко Ю. В. Ук. соч., с. 181.

38. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

39. Щапов Я. Н. Церковь и становление древнерусской государственности. - Вопросы истории, 1969. N 11, с. 56, 59.

40. Фроянов И. Я. Об историческом значении "крещения Руси". В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1987, с. 56 - 58.

41. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. I. М. - Л. 1962, стб. 349. 355; ПСРЛ. Т. II. М. - Л. 1962, стб. 493, 629 - 630.

42. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 176.

43. ПСРЛ. Т. II, стб. 351 - 352.

44. См. Жития Авраамия Смоленского. СПб. 1912, с. 10 - 11.

45. Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 59 - 60.

46. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 242.

47. ПСРЛ. Т. I, стб. 349, 355 - 356; т. II, стб. 493; см. также: Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг. В кн.: Византийский временник. Т. XXI. М. 1962, с. 34 - 35. М. Н. Тихомиров считал, что "летописное известие о епископе Федоре рисует типичную картину феодальных захватов" (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI-XIII вв. М. 1955, с. 228). В подтверждение он приводил материалы Великого княжества Литовского. Но это далеко не лучшее доказательство "роста феодального землевладения во Владимиро-Суздальской земле" в XII в. (там же, с. 227 - 228).

48. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 177.

49. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 183.

50. Воронин Н. Н. Владимиро-Суздальская земля в X-XIII вв. - Проблемы истории докапиталистических обществ, 1935, N 5 - 6, с. 216, 218; Насонов А. Н. История русского летописания XI - начала XVIII в. М. 1969, с. 131 - 132; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 16.

51. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 234 - 230 и др.

52. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 182; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1967, с. 84 - 85; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 14 - 21.

53. ПСРЛ. Т. I, стб. 373 - 382.

54. Черепнин Л. В. О характере и форме Древнерусского государства X - начала XIII в. В кн.: Исторические записки. Т. 89, с. 382 - 387, 390 - 395.

55. ПСРЛ. Т. I, стб. 380.

56. Лимонов Ю. А. Ук. соч., с. 84 - 85.

57. ПСРЛ. Т. I, стб. 378.

58. Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 234; Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 134, 178, 213.

59. Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова, с. 245 - 246.

60. ПСРЛ. Т. I, стб. 378 - 379.

61. Там же, стб. 378 - 381.

62. Там же, стб. 385 - 386.

63. Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда, с. 271 - 272; Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 235 - 236.

64. ПСРЛ. Т, I, стб. 374; т. II, стб. 598.

65. ПСРЛ. Т. 25. М. - Л. 1949, с. 108; т. 10. М. 1965, с. 63 - 64.

66. Насонов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле. В кн.: Века. Исторический сборник. Вып. I. Пг. 1924, с. 24 - 25.

67. Летописец Переяславля-Суздальского. М. 1851, с. 111 - 112; ПСРЛ. Т. 25, с. 109.

68. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

69. Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Ук. соч.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Немецкий текст Герберштейна 1557 года издания - просто ужас какой-то. Его уже 20 лет переводят по слову. 0_0 В русском переводе основа по латинскому изданию 1556. Квадратные скобки - изъятое Герберштейном в немецком издании 1557. Круглые - добавленное в латинском издании 1556 к латинскому тексту 1549. Сноска с пометкой НГ - как текст дается в немецком издании, в отличие от латинского.   В 1988-м смогли найти палку, лук, стрелы и копье.  Это вот Где тут "копье" - не знаю. Но нашли. Перевод - по латинскому тексту с подстановкой указанных слов. Насколько понимаю еще можно (смотрел только первую часть, до запятой) К 2008 году пришли к мысли, что про "копья" нет, "топор", присутствующий в латинском тексте, Герберштейн просто выкинул. Ну и доперевели часть с "палкой". То есть теперь Часть со стрелой и луком дается по латинскому изданию, просто выкидывается "топор".   Другой отрывок. С доспехами. По изданию 1988 года. То есть переведена вот эта вот часть Кусок текста за "harnesch" пропущен целиком. В издании 2008 года его "нашли". Теперь переведена часть Вообще немецкий текст про шлемы с латинским не особо пересекается. Вместо "весьма немногих" - просто "мало шлемов". В Kleines frühneuhochdeutsches Wörterbuch нашлось, что "ungeferlich"="ungefährliche". Что такое "gupffet" - можно гадать, но это не перевод будет.   И еще отрывок - с копьем. Перевод 1988 года. То есть переведена первая половина текста, остальное просто выброшено без пометок. В 2008 году. Часть перевели целиком. Есть вот такое вот. Возможно, что schäfflin и правда можно перевести "дротиком". Только это ничего не даст. Так как диапазон значений "дротика в сферическом вакууме" - от легкого метательного дрота до вполне приличного кавалерийского копья. В Бургундии 15 века "дротиками" кутилье вооружались. Либо знаем смысл, который в него вкладывал Герберштейн, либо для нас это не более чем еще один неатрибутированный термин. Так что - немецкую версию текста 1557 года на русский не переводили, и перспективы вилами по воде писаны. В том числе и по причине суровости текста к переводчикам...  
    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Если вдруг кому нужны картины Кастильоне и его присных в удобоваримом качестве. http://jsl641124.blog.163.com/blog/static/1770251432011912102726181/ http://www.battle-of-qurman.com.cn/e/hist.htm
    • Трудности перевода
      Волшебство перевода.  Русское издание "Энциклопедии оружия" Бехайма 1995 года. Якобы перевод лейпцигского издания 1890-го. Страница 85. Рисунок 107 на той же странице - известный бехтерец работы Негроли.   В немецком лейпцигском издании 1890-го года. Страницы 103-4. Кратко - "у корацины пластинки с изнанки основы, все сверх этого - относится к бригантинам". Рисунок 109 - опять бехтерец работы Негроли. Резюме - текст к собственной работе Бехайма отношения не имеет. И? Теперь всю книгу сверять?    Русский текст подготовили   А предисловие эти бракоделы пригласили писать А.Н. Кирпичникова... 
    • Русско-маньчжурские войны 1652-1688
      Некто отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи про кобуксоны в ЖЖ А. Лобина: Ну, что сказать? Остается только принять на грудь и горестно промолвить: "Уймись, старуха! Я в печали!" (с)
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Епическая сила! Вот наш писатель о Китае, Корее и всем, что шевелится, А. Волынец, отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи: Как же мы раньше не догадались? Берем книШку, выпущенную в КНДР - и вуаля! Все тайны раскрыты! Г. Волынец! Ну СКОЛЬКО можно "жечь напалмом", испепеляя под корень все годные темы? 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries.
      Автор: hoplit
      Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries
      Haythono. Liber historiarum partium Orientis.
    • Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды
      Автор: Saygo
      Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды // История, экономика и культура средневековых тюрко-татарских государств Западной Сибири. - Курган: Изд-во гос. ун-та, 2017. - С.3-9.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
    • Мельникова Е. А. Англия и Русь: у истоков контактов
      Автор: Saygo
      Мельникова Е. А. Англия и Русь: у истоков контактов // Российская история. - 2016. - № 4. - С. 3-20.
      Ранние контакты Англии и Древней Руси - государств, располагавшихся в разных концах Европы, - немногочисленны, слабо отражены в английских письменных источниках и совсем не упоминаются в древнерусских. Исключение составляют два эпизода - бегство на Русь сыновей Эдмунда Железнобокого и женитьба Владимира Всеволодовича Мономаха на английской принцессе Гиде. Обзор связей двух государств был сделан в фундаментальной монографии В. Т. Пашуто1, а комментированный свод древнеанглийских текстов, упоминающих эти контакты, издан В. И. Матузовой2. Со времени публикации этих трудов прошло много лет. Число письменных источников с тех пор не возросло, однако новые археологические и нумизматические находки и изменившиеся представления об общеевропейских политических и экономических процессах в VIII—XIII вв. заставляют вновь обратиться к имеющемуся материалу и попытаться проследить историю возникновения контактов Англии и Руси от первых смутных сведений о землях Восточной Европы, проникавших на Британские острова, до установления прямых сношений между двумя странами.
      Первые сведения о Восточной Европе начали поступать в англо-саксонские земли задолго до образования Древнерусского государства и установления прямых отношений между двумя странами. Уже в самом раннем дошедшем до нас эпическом памятнике - поэме «Видсид» (Widsið - «Многостранствующий»), датируемой обычно VIII или IX в.3, трижды упоминаются финны. Поэма представляет собой три перечня (тулы), в первом из которых называются имена правителей разных народов (II. 18-49), во втором - народы, у которых побывал придворный поэт Видсид (II. 57-88), в третьем - эпические герои, «найденные» Видсидом во время его скитаний (II. 110-130). Здесь представлены герои многих известных нам германских эпических песней: Германарих, Гибика, Хродгар и ещё большее количество персонажей сказаний, которые до нас не дошли; названы десятки народов, обитавших на огромной территории от Скандинавского полуострова до Египта, Месопотамии и Индии в Раннее Средневековье, а также в древности (например, ассирияне) (II. 82-83). В поэме, таким образом, объединена разнохарактерная информация, почерпну­тая из устной эпической традиции и из учёной литературы.
      Упоминания финнов, содержащиеся в первой и второй тулах, неоднородны и почерпнуты из разных источников:
      1. ...Casere weold Creacum ond Celic Finnum...
      ...Кесарь правил греками, и Келик финнами...
      (I. 20)
      2. ... mid Creacum ic wæs ond mid Finnum ond mid Casere,
      se þе winburga geweald ahte,
      wiolena ond wilna, ond Wala rices
      ...у греков я был и у финнов, и у кесаря,
      Который имел власть над градами винными,
      Казною, золотом и землями вальскими (римскими. - Е. М.)
      (II. 76-78)
      3. Mid Scottum ic wæs ond mid Peohtum ond mid Scridefinnum
      У скотов я был и у пиктов, и у скридефиннов
      (I. 79)4
      В первых двух случаях финны в сознании автора поэмы сопряжены с греками и византийским императором, часть римского титула которого (Imperator Caesar Augustus) был воспринят им как личное имя по аналогии с именами правителей в предшествующих и последующих строках («Аттила правил гуннами, Эорманрик - готами... Теодрик правил франками, Тиле - родингами» и т.д.). Финнов и греков объединяет отнесение мест их обитания далеко на восток. Именно так в древнескандинавской картине мира они помещаются в «Восточной четверти» земли и занимают дальние пределы северо-восточной и восточной частей ойкумены5. В третьем случае приведено «учёное» (встречается впервые в «Гетике» Иордана и у Прокопия Кесарийского, VI в.) наименование финнов (саамов?) - σκριδεφιννοι «скользящие [на лыжах] финны»6. Этноним, вероятно, заимствован в учёной литературе (источник не установлен), но местоположение народа переосмыслено автором поэмы (или обществом в целом): если Иордан и Прокопий помещают скридефиннов на северо-востоке Европы, но остается неясным, понимают ли они под этим этнонимом финнов или саамов, то в «Видсиде» они причислены к народам, обитавшим непосредственно к северу от Англо-Саксонской Англии - пиктам и скоттам, что делает вероятным их отождествление с саамами севера Фенноскандии, а не с финнами.
      Особый интерес представляет имя правителя финнов в I.20 - Celic, которое К. Мэлоун сопоставил с именем героя финского эпоса Калева, великана-родоначальника богатырей7. Если это сопоставление справедливо, то оно обнаруживает значительно более глубокое знакомство автора «Видсида» или его информанта с финским миром: он знает не только о самом факте существования финнов, но и об их культуре - верованиях и эпическом фонде.
      Крайним пределом ойкумены воспринимал землю финнов создатель героической эпопеи «Беовульф» (VIII в.)8. Она упомянута в рассказе Беовульфа о его юношеском подвиге в ходе «героической перебранки»9 на пиру у короля данов Хротгара:
      No ic on niht gefrægn under heofones hwealf heardran feohtan, ne on egstreamum earmran mannon; hwæþere ic fara feng feore gedigde siþes werig. Ða mec sæ oþbær, flod æfter faroóe on Finna land, wadu weallendu. Право, не знаю, под небом ночным случались ли встречи опасней этой, был ли кто в море ближе к смерти, а всё же я выжил в неравной схватке - меня, усталого, но невредимого, приливом вынесло, морским течением к финнов земле10.
      В контексте перебранки, когда описание сражения Беовульфа с морскими чудовищами должно послужить доказательством его безусловного превосходства над его соперником Унфертом, земля финнов оказывается тем «концом мира», которого может достичь лишь истинный герой. Поскольку действие поэмы происходит в южной Скандинавии (геаты отождествляются с ётами, обитавшими южнее озер Веттерн и Венерн, а знаменитые палаты Хродгара - с недавно исследованным археологами комплексом вождя в Лайре VI/VII-X вв. на о. Зеландия), считается, что сюжетика поэмы имеет скандинавское происхождение. К «скандинавскому» пласту, вероятно, следует отнести и упоминание в поэме «земли финнов», с которыми жители восточной Скандинавии (в первую очередь, Свеаланда) познакомились не позднее V-VI вв., когда на юге современной Финляндии появляются первые скандинавские древности11.


      К концу IX в. сведения о северо-западе Восточной Европы в Англии существенно пополнялись, в первую очередь благодаря скандинавам, имевшим уже богатый опыт поездок на северо-восток. Эти сведения находят отражение в географическом разделе перевода «Истории против язычников» Павла Орозия (начало V в.), выполненного в конце IX в. при дворе уэссекского короля Альфреда Великого. Краткое описание ойкумены в книге I сочинения Орозия, основанное на позднеримской географической традиции12, было существенно расширено и актуализировано Альфредом. Во-первых, он привёл совершенно новые сведения о народах Центральной Европы и Балтики, во-вторых, включил в свою хорографию рассказы двух очевидцев - норвежца Оттара (др.-англ. Ohthere) о плавании в Белое море и общении с саамами и финнами, а также некоего Вульфстана о поездке вдоль южного побережья Балтийского моря на восток до Трусо (в Восточной Пруссии).
      В хорографии Европы Альфред перечислил народы «Германии», к которой отнёс Центральную и Северную Европу: от Средиземного моря (Wendelsæ) «и на север до того океана, который называют Морем квенов (Cwensæ), между ними обитает много народов, но они называют это всё Германией»13. Описание «Германии» не имеет аналогий в раннесредневековой литературе ни по принципам перечисления народов (по сторонам света от народа, помещённого им в центре, например: «Свеоны имеют к югу от них рукав Моря остов; и на восток от них - серменды14; к северу, за пустынными землями находится Квенланд, а на северо-запад - скридефинны, а на запад - нордманны»15), ни по составу народов, подавляющее большинство которых было неизвестно ни Орозию, ни современникам Альфреда на континенте16. Источники этих сведений неизвестны, и они очевидным образом отличаются от приводимых Альфредом далее рассказов Охтхере и Вульфстана (см. ниже).
      Важнейшим ориентиром, организующим пространство севера Европы, Альфред считал рукав (earm) мирового океана (garsecg), названный им «Морем остов» (Ostsæ) и соответствующий Балтийскому морю17, с ним и соотносится место обитания перечисленных народов. Альфред упомянул следующие народы южного побережья Балтики: ободритов (Afdrede, Afrede) и вильцев (Wilte), «которых называют Хэфелдан (Hæfeldan = велеты)18», землю вендов (Wineda lond), «которых называют Sysyle»19. В восточной Балтике, по берегам «рукава Моря Остов» («þone sæs earm Osti»), видимо, включающего Ботнический залив, Альфред размещает три народа - квенов, остов и скридефиннов. Два последних этнонима хорошо известны позднеантичной и раннесредневековой литературе, первое - впервые появляется в европейской географии.
      Осты (Osti) Альфреда были правомерно отождествлены с эстиями (Aestii) предшествующей географической литературы20: впервые они упомянуты Тацитом в I в. как народ, проживающий на берегу Балтийского моря, земледельческий, собирающий и продающий янтарь21. Так же - в общих чертах - локализовали эстиев и последующие авторы. Лишь Альфред более конкретно описал их местоположение: «Северные дены имеют на север от них тот самый морской рукав, который называется Море остов, и на востоке его живет народ остов, а на юге - [народ] афредов (ободритов. - Е.М.). Осты имеют к северу от них тот же морской рукав»22. Подробная же их характеристика содержится в приводимом Альфредом далее рассказе Вульфстана, которая позволила с наибольшей вероятностью отождествить их с одним из балтских племён юго-восточной Балтики, возможно, пруссами (временами встречающееся их отождествление с эстами, современными эстонцами, необоснованно)23. Однако информация об эстиях в географическом описании не основывается на рассказе Вульфстана: в альфредовской хорографии не приводится никаких сведений, присутствующих у Вульфстана, а сам этноним представлен только в форме Osti в противоположность написанию East- или Est- у Вульфстана, явно сопоставленному со словом east «восток».
      Скридефинны, как уже говорилось, известны поэме «Видсид», но сведения о них ко времени Альфреда, видимо, расширились и приобрели практический характер: знакомым - не только из учёной литературы - стало как их название, так и местоположение: к востоку от северной Норвегии и к северо-западу от Квенланда, т.е. этим «учёным» наименованием Альфред определённо обозначил саамов северной Фенноскандии.
      Сведения о дальнем северо-востоке Европы пополнились к концу IX в. ещё одним этнонимом - квены (Cweni)24, который Альфред употребил дважды в составе топонимов Cwensæ «Море квенов» и Cwenland «земля квенов». «Морем квенов» Альфред называл северную часть океана: «[Германия располагается от Средиземного моря] и к северу до того океана (garsecg), который называется Морем квенов»25, т.е. на его ментальной карте квены помещены на дальнем севере, что подтверждается и прямой их локализацией к северу от свеонов (обитающих в Средней Швеции): «Свеоны имеют к югу рукав Моря остов, и на востоке от них серменды, и на севере от них, через пустыню находится Квенланд, и на севере от них обитают скридфинны, и на западе - нордманны»26. Западно-финское племя квенов, по общему мнению, занимало в раннем средневековье земли на обоих берегах северной части Ботнического залива, прежде всего в современных областях Норботен и Эстерботен и действительно соседствовало со свеями27.
      Источник сведений Альфреда неясен. Альфред мог бы почерпнуть их в рассказе Охтхере, который повествует о местонахождении квенов и об их нападениях на норвежцев через Кьёль: «А за этой землёй к югу, с другой сто­роны пустынных гор (хребтом Кьёль. - Е.М.), находится Свеоланд, эта земля [простирается] на север; а с другой стороны этой земли на севере Квенланд. И иногда квены нападают на нордманов (норвежцев. - Е.М.) через эту пустынную землю, а иногда нордманы на них; и за теми горами очень много озёр; и квены перетаскивают свои суда по земле до этих озёр, а затем нападают на нордманов; их суда очень маленькие и очень лёгкие»28. Однако отсюда не явствует, что квены жили у северной части океана; по Охтхере, «пустынные земли» отделяют их от норвежцев, а не от свеев, как писал Альфред (впрочем, «пустынными землями» он мог назвать и любую другую территорию). Более того, Охтхере описывает взаимное расположение квенов и норвежцев, тогда как Альфред соотнёс их со свеями. Против использования Альфредом в его хорографии информации рассказа Охтхере говорит и то, что он не включил в неё два других северных народа, о которых Охтхере повествовал очень подробно - финнов и бьярмов. Таким образом, можно полагать, что информация об остах, квенах и скридефиннах у Альфреда независима от записанных им рассказов путешественников и восходит к сведениям, распространенным в англо-саксонском обществе его времени.
      Рассказы Охтхере (др.-сканд. Ottarr)29 и Вульфстана30 - в противоположность хорографии Альфреда - не систематическое географическое описание по заданной модели, а свободные повествования об их путешествиях и встреченных ими народах. Оба содержат характеристику плавания с указанием длительности движения в определённом направлении (например, Охтхере «поехал прямо на север вдоль берега, и в течение трёх дней на всём пути оставлял он эту необитаемую землю по правому борту, а открытое море - по левому борту»31), пространное описание жизни и обычаев бьярмов32 и «финнов»-саамов у Охтхере и эстиев33 у Вульфстана.
      При всей чрезвычайной ценности (для нас) информации о жизни и обычаях северных и балтийских народов, содержащейся в «Орозии» короля Альфреда, она не получила продолжения в англо-саксонский и средневековой английской культуре. Ни бьярмы, ни эстии, ни квены больше нигде не упоминались. Лишь на Англо-саксонской карте мира второй четверти XI в. встречается слабый отголосок этой обширной информации: на самом севере, на острове, названном Исландией, обозначены скридефинны в форме древнеанглийского множественного числа Scridefinnas (при том, что все остальные надписи сделаны на латинском языке)34.
      Появление и накопление информации о севере Европы и восточной части Балтики и особый интерес к этим регионам в Англии VIII—IX вв. были вполне закономерными. Расширение географического кругозора именно в этом направлении явилось результатом формирования с конца VII в. единого геоэкономического пространства от северо-западной Франкии и Англии (от Северного моря) через Балтийское море и систему речных путей Восточной Европы до Каспийского моря и стран Арабского халифата. Это пространство объединялось трансконтинентальным «северным» путём, сложившимся после арабских завоеваний в Средиземноморье и в определённой степени заменившим разрушенную арабами средиземноморскую систему коммуникаций35. Завершение его формирования на всём протяжении определяется началом поступления в Северную Европу (вплоть до Норвегии и Дании) восточного серебра - рубежом VIII—IX вв., к концу IX в. оно достигло и североморского бассейна, хотя и в очень небольшом количестве36. В двух кладах, найденных на бывшем о. Виринген (Wieringen, ныне муниципалитет на севере Нидерландов) у деревни Вестерклиф (Westerklief) и имеющих датское происхождение, содержатся, наряду с рубленым серебром и франкскими монетами, восточные дирхемы37. В первом кладе присутствуют два сасанидских и один аббасидский дирхем, превращённые в привески, во втором - 95 арабских монет или подражаний им (54 монеты фрагментированы). Первый клад датируется по младшей монете временем около 850 г., второй - началом 880-х гг.
      Уже к середине VIII в. североморско-балтийская система коммуникаций достигла восточной Балтики и распространилась в глубь континента: в середине VIII в. (а возможно, и раньше)38 возникает Ладога (Aldejgja древнескандинавских источников) - крупный торгово-ремесленный центр, остававшийся на протяжении нескольких десятилетий конечным пунктом на пути «Запад-Восток». Эта роль Ладоги - и как конечного центра перераспределения товаров западного и местного (прежде всего пушнины) происхождения, и как форпоста на пути далее на восток - маркируется многочисленными импортами из Скандинавии, включая Данию, и из Западной Европы, прежде всего Фризии. В значительной части фризские импорты в Восточной Балтике и в Ладоге, как и восточные в Западной Европе - результат транзитной торговли (через датский Хедебю, где найдены как фризские, так и арабские монеты)39, в которую уже в VIII в. включились скандинавы, потеснив фризов на Балтике. Однако материалы Старой Ладоги, прежде всего производство ранних типов костяных гребней, дали основание говорить о работавших здесь фризских ремесленниках40. Таким образом, информация о восточно-балтийском регионе, включая области вокруг и к северу от Ботнического залива, могла достигнуть Англии при посредстве скандинавских воинов и купцов, бывавших «на Западе и на Востоке», как некий Хальвдан, поминаемый в шведской рунической надписи XI в., знаменитые норвежские конунги Олав Трюггвасон, Олав Харальдссон и сотни других безвестных скандинавов.
      Через скандинавские страны спустя столетие стали осуществляться и связи, которые условно можно назвать политическими. К тому времени как в Скандинавии, так и в восточнославянском мире сформировались государственные образования, проводившие более или менее последовательную внешнюю политику, в рамках которой известны два эпизода англо-русских контактов41.
      В первой трети XI в. отношения Руси, Швеции, Дании и Норвегии в значительной степени определялись экспансионистской политикой в Скандинавии англо-датского короля Кнута Великого (1016-1035)42. Конец X и начало XI в. ознаменовались в Англии новой волной скандинавских завоеваний, которые теперь, в отличие от IX-X вв., носили государственный характер: датский король Свейн Вилобородый после серии нападений захватил центральную часть Англии и на Рождество 1013 г. был коронован в качестве английского короля. Этельред Нерешительный сначала отослал своих сыновей в Нормандию (откуда была родом его жена Эмма), а затем, после поражения, последовал за ними. Скорая смерть Свейна (3 февраля 1014 г.) вызвала продолжение борьбы за английский трон, победителем из которой после смерти Этельреда 23 апреля 1016 г. вышел сын Свейна Кнут, ставший через два года также королём Дании, в 1028 г. - правителем Норвегии и, вероятно, части Швеции.
      Наиболее серьёзное сопротивление Кнуту при его завоевании Англии оказал старший сын и преемник Этельреда Нерешительного Эдмунд, прозванный Железнобоким. Невзирая на отчаянное сопротивление, он был вынужден заключить договор с Кнутом (после битвы 18 октября 1016 г.), по которому Эдмунд оставался королём Уэссекса, а Кнут владел центральной и северной Англией, некогда образовывавшими Область датского права (др.-англ. Dena lagu, др.-сканд. Danelag). Однако Эдмунд умер уже 30 ноября того же года (предположительно отравленный по приказу Кнута), оставив двух малолетних сыновей - Эдуарда, получившего впоследствии прозвище Дитятя или Изгнанник (как считается, ему было несколько месяцев от роду), и Эдмунда. Жизнь детей оказалась в крайней опасности, поскольку они, как законные наследники англо-саксонской династии, представляли угрозу правлению Кнута. Об их судьбе первым сообщает Адам Бременский (ок. 1070 г.): «а его (Эдмунда Железнобокого. - Е.М.) сыновья были присуждены к изгнанию в Руссию»43. Во второй и третьей редакциях так называемых «Законов Эдуарда Исповедника»44 более подробно сообщается: «Этот упомянутый выше Эдмунд (Железнобокий. - Е.М.) имел некоего сына, которого звали Эдуардом, который по смерти отца, страшась короля Кнута, бежал из этой страны в землю ругов, которую мы называем Руссией. Какового король той страны, по имени Малесклод (Ярослав Мудрый. - Е.М.), выслушав и расспросив, кто он и откуда, принял его с почётом»45.
      В самом тексте «Хроники» Роджера из Ховедена под 1017 г. сообщается о бегстве малолетних сыновей Эдмунда, но Русь не упоминается: «Эдрик также дал ему совет убить наследников, Эдуарда и Эдмунда, сыновей короля Эдмунда. Но поскольку он (Кнут. - Е.М.) счёл для себя большим позором, если они будут умерщвлены в Англии, то по прошествии короткого времени он отослал их к королю свеев, чтобы они были убиты. Хотя между ними (Кнутом и Олавом Шётконунгом шведским. - Е.М.) был договор, он (Олав. - Е.М.) никоим образом не хотел согласиться на его (Кнута. - Е.М.) просьбы, но отослал их, сохранив им жизнь, к Саломону (1053-1087. - Е.М.), королю венгров, на воспитание, и один из них, а именно Эдмунд, по прошествии времени окончил там [свою] жизнь. Эдуард же принял в жены Агату, дочь германского императора Генриха (III, 1046-1056. - Е.М.), от которой родил Маргарет, позднее королеву скоттов, Кристину, деву-монахиню, а также наследника Эдгара»46.
      Невзирая на отсутствие прямого указания на пребывание малолетних сыновей Эдмунда на Руси, из текста явствует, что какое-то, пусть недолгое время, они должны были находиться здесь: миновать Русь на пути из Швеции в Венгрию они никак не могли. Этот же текст повторяется в «Хронике из хроник» Иоанна Вустерского, которая завершается 1140 г.47
      Дополнительные сведения сообщает Жеффрей Гаймар, автор стихотворной «Истории англов» (первая половина XII в.):
      «Добрый человек (датчанин Вальгар. - Е.М.) не стал медлить:... лишь с тремя кораблями пустился он в море и завершил своё путешествие [таким образом], что всего в пять дней проехал Руссию и прибыл в Венгерскую землю»48.
      Совокупность сведений источников позволяет в общих чертах восстановить историю спасения сыновей Эдмунда и их дальнейшую судьбу49. После смерти Эдмунда Кнут отправил его детей под присмотром некоего датчанина Вальгара в Швецию, король которой, Олав Шётконунг (ум. после 1020 г.), был сводным братом Кнута. Судя по приведённым источникам, Кнут планировал убийство детей по политическим соображениям - как возможных претендентов на английский трон, но не хотел, чтобы их убийство совершилось на английской земле, где это могло вызвать негодование англо-саксонской знати. Однако Олав, который в то время был в дружеских отношениях с Кнутом (союзнических, как отмечали Роджер из Ховедена и другие хронисты, направленных против их общего врага Олава Харальдссона, только что утвердившегося на норвежском троне)50, отправил их далее на Русь к Ярославу Мудрому, своему союзнику51, куда они могли прибыть не ранее лета или осени 1017 г. Неясно, насколько достоверно сообщение Жеффрея Гаймара о краткости пребывания детей на Руси, что, впрочем, вполне вероятно. В 1017-1018 гг., в разгар братоубийственной войны за киевский стол после смерти Владимира Святославича Ярослав был не только в высшей степени занят военными действиями против Святополка, но и находился в дружественных отношениях с Кнутом52, что делало пребывание детей Эдмунда, представлявших опасность для Кнута, вряд ли желательным и удобным для Ярослава53. По этим или иным причинам Эдуард и его брат были отосланы в Венгрию, где и остались на долгое время, пока в 1056 г. Эдуард Исповедник не послал за Эдуардом, сделав его своим наследником. После смерти короля Эдуард - единственный законный представитель англо-саксонской династии - прибыл в Англию в конце августа 1057, где и умер через два дня.
      Прямые связи Англии и Руси, возможно и установившиеся в то время благодаря контактам между Кнутом и Ярославом, в источниках отражения не нашли. Главным их показателем, видимо, является брак сестры Кнута Эстрид с «сыном короля из Руссии»54, которого М.Б. Свердлов и Дж. Линд отождествляют с одним из погибших в междоусобной войне сыновей Владимира55, а А.В. Назаренко - с сыном Ярослава Ильёй, брак с которым мог быть заключён в 1019 г., но продлился недолго из-за смерти Ильи в 1020 г., после чего Эстрид вернулась в Данию56. Однако и в этом матримониальном союзе, и, возможно, в согласованных действиях Кнута и Ярослава против польского короля Болеслава I Храброго57 Кнут выступил прежде всего как датский, а не как английский правитель.
      Скандинавское посредничество потребовалось и для заключения брака между Гидой, дочерью последнего английского короля Гарольда Годвинссона, и Владимиром Мономахом. После гибели Гарольда в битве при Гастингсе в 1066 г. Гида вместе с двумя братьями бежала во Фландрию, а затем переехала в Данию, королём которой был её дядя Свен Эстридсен. В 1074-1075 гг. она была выдана замуж за Владимира Мономаха, в то время смоленского князя58. Вряд ли её брак мог способствовать установлению непосредственных контактов с Англией, где трон занял Вильгельм Завоеватель - победитель в битве при Гастингсе. Однако её приезд на Русь, видимо, с достаточно большой свитой, сопровождался проникновением на Русь некоторых английских культурных традиций. Одним из их проявлений было включение в литанию молитвы св. Троице, датированной Дж. Линдом серединой XII в., имён не только скандинавских, но и англо-саксонских святых мучеников: Магнус, Кнут, Бенедикт, Албан, Олав, Ботульв59. Двумя упомянутыми английскими святыми были св. Албан (III в.), мощи которого были перевезены в Данию св. королём Кнутом незадолго до 1086 г., и Ботульв из Торни (ум. ок. 680 г.), культ которого был известен в Норвегии. К скандинавским святым мученикам принадлежали св. Олав (ум. в 1030, объявлен святым в 1031 г.), норвежский конунг, ставший святым патроном Норвегии уже в середине XI в. (его культ существовал и в Новгороде60); св. Магнус Эрлендссон, оркнейский ярл, убитый в 1115 г. (канонизирован в 1135 г.), св. король Кнут (убит в 1086 г. в Оденсе в церкви св. Албана) и его брат Бенедикт, убитый вместе с ним. При том что знакомство автора молитвы с английскими святыми может быть отнесено на счёт окружения Гиды, в целом список «западных» святых, в скандинавской части целиком состоящий из святых королей-мучеников, имеет, вероятно, скандинавское (датское) происхождение61.
      Наряду с сообщениями письменных источников, возникновение связей между Русью и Англией, но опять же в основном, видимо, через скандинавское посредство, отмечается археологическими и нумизматическими материалами. Уже в X-XI вв. в Новгороде были распространены шерстяные ткани, произведённые в Англии62. Поступали и монеты английской чеканки63. Так, в кладе, обнаруженном в 1993 г. в Новгороде в слое второй четверти XI в. и состоявшем из 59 монет, 21 происходят из Англии (кроме них в кладе 2 византийские, остальные - западноевропейские)64. Однако количество английских монет на территории Руси невелико65, и наиболее вероятно, что они попали на Русь вместе со скандинавами-наёмниками, получившими ранее danegeld, т.е. «датские деньги» - откупы, выплачивавшиеся викингам за прекращение грабежей, особенно распространённые в эпоху Этельреда Нерешительного, и налоги, собиравшиеся Свейном и Кнутом в Англии для оплаты своих войск.
      Таким образом, в X-XI вв. произошло существенное расширение и диверсификация англо-русских контактов, хотя и осуществляемых через скандинавское посредство. Однако и в таком опосредованном виде они способствовали накоплению знаний друг о друге, открывали новые политические перспективы и новые рынки сбыта своих товаров.
      Первейшим показателем установившихся связей с Восточной Европой, прежде всего с Древнерусским государством, стало расширение и уточнение знаний об их географии и топографии. XII в. - время крестовых походов - ознаменовался небывалым для предшествующих столетий интересом к географии мира и, соответственно, созданию как общих хорографий, так и частных описаний отдельных регионов66. Эта тенденция в полной мере затронула и Англию. В общих описаниях мира и энциклопедических трудах английских учёных в географические представления о Восточной Европе и Древней Руси были внесены существенные коррективы.
      Прежде всего в англо-саксонской литературе в первой половине XII в. впервые появилось название Древнерусского государства - Rus(s)ia. Эта форма, производная от др.-рус. Русь, получила в Англии широкое распространение в противоположность доминирующим в континентальной литературе «антикизирующим» обозначениям, образованным по созвучию: Ruthenia (от наименования кельтского племени rut(h)eni, жившего в южной Галлии) и Rugia (от rugii, восточногерманское племя, обитавшее до Великого переселения народов в низовьях Вислы, а затем частично переселившееся в южную Норвегию - Рогаланд, частично мигрировавшее на юг). Автор сообщения о бегстве сыновей Эдмунда Железнобокого во второй редакции «Законов Эдуарда Исповедника» (ок. 1140 г.) специально оговаривает соотношение этих наименований: «земля ругов, которую мы называем Руссией»67, подчёркивая распространенность в Англии последнего. Именно такое название использовалось на протяжении XII в. в разных по характеру письменных источниках, включая Херефордскую карту мира, составленную около 1290 г.68 Усвоение этой формы предполагает наличие прямых и более или менее регулярных контактов с Русью, в результате которых оно могло проникнуть и закрепиться в Англии (впрочем, наименования Ruthenia и Rugia не использовались и в Скандинавии, где существовало своё обозначение Руси - Gardar, Gardariki).
      Гервазий Тильберийский (ок. 1159-1235?), работавший по преимуществу в Германии при императорском дворе, но также в Италии и Арле, создал выдающийся для своего времени оригинальный труд «Императорские досуги», вторая книга которого посвящена истории и географии мира. Значительная часть географического материала почерпнута им у признанных авторитетов - Плиния (I в.) и Исидора Севильского (VI-VII вв.), но в традиционную хорографию он включил актуальные сведения, отсутствующие у его предшественников и современников. Прежде всего, в описание севера Европы он включает Русь, также используя названия Russia: «За Данией - Норвегия, за Норвегией к северу [простирается] Руссия за морем, которое соединяется как с Британским морем, так и с Ледовитым морем, отделяясь от них островами. Поэтому из одной [страны] в другую добираться легко, но долго»69.
      Обращает на себя внимание, что Русь возникла на ментальной карте Гервазия в связи с севером Норвегии: как и Альфред, Гервазий лучше представлял себе Скандинавию, которая и являлась для него точкой отсчёта для земель на дальнем севере и северо-востоке. Наслышан он был, очевидно, и о северном морском пути, соединявшем Норвегию и Русь (ср. путешествие Охтхере), - плавания норвежцев в Бьярмию (район Белого моря, вероятно, Подвинье) описываются во многих исландских сагах, и единожды - путешествие через неё на юг, в Суздальскую землю70. Означают ли эти переклички знакомство Гервазия с «Орозием» Альфреда? Судя по рукописной традиции, сочинение Альфреда не получило широкого распространения, однако наряду с древнейшей рукописью IX-X вв. существует её полная копия XI в., а также фрагменты в рукописях XI-XII вв. Поэтому Гервазий вполне мог быть знаком с этим выдающимся произведением и использовать его, сопрягая с другой информацией о Руси, вероятно, полученной уже в Германии.
      В разделе «О Паннонии» Гервазий привёл характерное для европейской традиции наименование Руси «Рутения», отдавая предпочтение всё же варианту «Руссия», и соотнёс её с Польшей: «Польша в одной своей части соприкасается с Руссией (она же Рутения), как у Лукана: “Вот и давнишний постой уходит от русых рутенов” (имеется в виду кельтское племя первых веков н.э. - Е.М.). В ней народ рутенов предан до пресыщения праздности, страсти к охоте и неумеренному пьянству, [и] за границы своей страны они почти никогда не выходят. Но когда души кого-либо [из них] коснётся желание странствовать, [тот] своих рабов, которых у них множество, посылает для выполнения этого, даруя им свободу взамен положенного на совершение путешествия труда. Вот поэтому они, нищенствуя, бредут и нагие, и несчастные и, презираемые всеми христианами и язычниками, не находят себе ни врага, ни грабителя... Далее простирается Рутения на восток по направлению к Греции, как говорят на расстояние ста дневных переходов; [из городов] её ближе всего к Норвежскому морю город Хио. В части же, которая прилегает к Хунии (Венгрии. - Е.М.), находится город Галиция (Галич. - Е.А.). Между Польшей и Руссией протекают две реки, названия которых согласно переводу их с простонародного языка звучат как Вепрь (Aper - Днепр. - Е.М.) и Браслет (Armilla - Нарва. - Е.М.). А несколько с запада обращён к Польше город Руссии Лодомирия (Владимир Волынский. - Е.М.). Между Грецией и Руссией обитают геты, планеты (половцы. - Е.М.) и кораллы (тюрки или влахи. - Е.М.), самые свирепые среди язычников, употребляющие в пищу сырое мясо. Но и между Польшей и Ливонией есть язычники, которые называются ярменсы (ятвяги. - Е.М.). Отсюда к северу простирается Ливония»71.
      Описание Гервазия совмещает традиционные и актуальные сведения. К первым относится идущая ещё от античности характеристика «рутенов» как варваров, которым имманентно присущи различные пороки, в том числе леность и пьянство. Не случайно именно в контексте цитаты из Лукана он использовал политоним «Рутения» и перенёс образ лукановского варвара-рутена (кельта) на рутенов-русских. В противоположность «образу рутена», географические сведения Гервазия о Руссии новы и отражают современную ему реальность. Это прежде всего информация о местоположении Руси, а также о её городах. Основной точкой отсчёта здесь является Польша, через посредство которой, видимо, и поступила соответствующая информация. Но Гервазий и здесь соотнёс Руссию с Норвегией - Норвежским (Ледовитым?) морем. Руссия находится к востоку от Польши, а на юго-западе граничит с Венгрией и занимает огромное пространство (сто дневных переходов) в направлении к Греции (Византии). Русь, соответственно, видится Гервазию обширной страной, протянувшейся с севера от «Норвежского моря» на юг вдоль Польши и Венгрии. Поскольку в его предшествующем описании Норвегия изображена самой северной страной перед Русью, то, вероятно, под «Норвежским морем» Гервазий понимает здесь некое водное пространство на севере («Ледовитое море»?), разделяющее Норвегию и Русь. Впрочем, вряд ли он мог сколько-нибудь точно представлять себе топографию Северной Европы. Значительно яснее для него западная граница Руси. По его мнению, Русь отделена от Польши двумя реками, названия которых уже с начала XX в. традиционно отождествляются с гидронимами Днепр (Naper) и Нарва (Armilla)72, хотя в действительности границы Польши проходили далеко от Днепра. Обычное наименование Днепра в средневековых источниках, начиная с Иордана (VI в.) - Danaper, Danapris, сменившее античное наименование Борисфен. Единственный случай употребления гидронима в аналогичной форме - Naper (ошибка вместо Danaper?) встречается на английской Херефордской карте мира (ок. 1290 г.). Гервазий знал крупнейшие города, расположенные в юго-западной Руси: Киев, Владимир Волынский, Галич и даже их относительное местоположение - Киев (Hio) ближе всех к Норвежскому морю, т.е. расположен дальше других от границ с Польшей.
      Таким образом, хотя значительная часть актуальной информации о Руси почерпнута Гервазием во время пребывания в Германии, видимо, из польских источников, можно предполагать его знакомство и с корпусом сведений о Восточной Европе, существовавшим в самой Англии. Этот корпус, несомненно, расширился ко времени Гервазия, в первую очередь, проникновением информации о Древнерусском государстве.
      В начале XII в. информация об Англии фиксируется и на Руси. В этногеографическом введении к «Повести временных лет» земля Агнянска называется западным пределом расселения варягов-скандинавов, а далее агняне упоминаются в перечне европейских народов (потомков Иафета): «По сему же морю (Варяжскому = Балтийскому. - Е.М.) сѣдять варязи сѣмо къ въстоку до предала Симова, по тому же морю сѣдять къ западу до землѣ Агнянски и до Волошьски. Афетово и то колѣно: варязи, свей, урмане, готе, русь, агняне»73.
      Рассматривая начальное слово варязи как обобщающее наименование всех скандинавских народов, к ним относят иногда также и агнян, что объясняется знакомством летописца с ситуацией первой трети XI в., когда империя Кнута Великого включала в себя, наряду с Англией, Данию, Норвегию и часть Швеции74. Однако в предыдущем предложении «земля агнянска» выступает как западная граница расселения варягов, что противоречит причислению агнян к скандинавам: ведь восточной границей является «предел Симов», где проживание варягов отнюдь не предполагается. Но как бы то ни было, здесь для нас важно то, что Англия попадала в поле зрения летописца начала XII в. и правильно им локализована. Учитывая путевой принцип описания, центральное место варягов и Варяжского моря как своеобразного структурного центра, а также перечень народов по Волжско-Балтийскому пути, не исключено, что источником этой части описания земли послужила скандинавская географическая традиция75.
      Прямые связи с Русью - прежде всего торговые - засвидетельствованы источниками лишь с конца XII в. В «Описании Лондона» («Descriptio Nobilissimi Civitatis Londoniae»), предваряющем «Житие Томаса Беккета» (ум. в 1170 г.), написанное в 1173-1174 гг. Уильямом Фитц-Стивеном, секретарём кентерберийского архиепископа, отмечаются интенсивные торговые связи лондонцев:
      «В этом городе купцы от каждого народа, под небом живущего, радуются, что могут вести морскую торговлю:
      Золото шлют арабы; специи и ладан - сабеи (арабы. - Е.М.);
      Оружие - скифы; пальмовое масло из богатых лесов - Тучная земля Вавилона; Нил - драгоценные камни;
      Серы - пурпурные ткани; галлы - свои вина;
      Норвеги, руссы - меха голубой и зимней белки (или: горностаев и белки. - Е.М.), соболей»76.
      Особенно ценны для характеристики англо-русских торговых связей того времени два замечания в тексте. Во-первых, Фитц-Стивен конкретизировал виды пушнины, поставляемой из Норвегии и Руси: varium, grysium, sabelina. Первые два - наиболее ценные виды белки, голубовато-серая («сибирская») и зимняя, коричневая. Однако первое название употреблялось и для обозначения горностая77. При этом, если белка могла вывозиться как из Руси, так и из Норвегии, то горностай и соболь водились только на севере Восточной Европы, и поставщиком этих мехов могла быть исключительно Русь. Не случайно распространившееся в Северной и Западной Европе наименование соболиного меха получило название sabel, sambeline, sebeline, zobel и др., заимствование др.-рус. соболь78. Перечень мехов у Фитц-Стивена показывает, что пушная торговля была настолько распространена в Англии, что сложилась специальная номенклатура для различных видов пушнины.
      О популярности русских мехов и их престижности среди знати говорят запреты на их ношение. Одна из статей Статутов Вестминстерского собора 1138 г. отказывает монахиням в праве носить ценные меха: «Запрещаем также властью первоапостольной монахиням носить одежды из беличьих, собольих, куньих, бобровых мехов и золотые кольца. Уличённая в нарушении этого указа да будет предана анафеме»79. Здесь, как и в сочинении Фитц-Стивена, перечислены и другие категории пушнины: grysium, sabelina, martes, beverin.
      Значительно шире распространяется запрет в Статутах короля Генриха II, принятых на Геддингтонском соборе 11 февраля 1188 г.: «Повелевается также, чтобы никто не клялся всуе и чтобы никто не играл в азартные игры или кости, и чтобы никто после ближайшей Пасхи не носил [одежды из] белок или соболей или тканей пурпурного цвета»80. Очевидно, ношение пурпурных одеяний и использование меха соболей стало прерогативой короля.
      Кроме того, Фитц-Стивен писал об иноземных «купцах от каждого народа», торгующих в Лондоне. Среди прочих он называет и русских купцов. Поскольку текст поэтический, то в некоторых случаях он явно использует тропы: так, серы-китайцы не поставляли шёлка на рынки Европы сами: шёлк из Китая проходил сложный транзитный путь в несколько этапов. Учитывая этот и другие тропы, полной уверенности, что русские купцы достигали Лондона, быть не может. Однако прямые торговые связи в то время засвидетельствованы, и купцы из Руси, вероятно, приезжали в Англию. В «Казначейских свитках» конца XII в., фиксирующих денежные поступления в казну, дважды упоминается еврейский купец «из Руссии»: В 1180-1181 гг. «Исаак Руфф и Исаак из Руссии и Исаак из Беверли, иудеи, вернули по счёту 10 марок, дабы удовлетворить иск, ибо сказано о них, что долг вернули. Внесено в казну 55 шиллингов и 7 пенсов. И должны 77 шиллингов и 9 пенсов». В 1181-1182 гг. «Исаак Руфф и Исаак из Руссии и Исаак из Беверли, иудеи, вернули по счёту 77 шиллингов и 9 пенсов, дабы удовлетворить иск, ибо сказано о них, что долг вернули. Внесли в казну. И не должны более»81.
      Названные три купца, вероятно, вместе осуществляли торговые операции (образовывали торговое партнёрство?82) - во всяком случае они несли совместные финансовые обязательства по полученному займу, который вернули в два приёма. Идентификация купцов, носивших одно и то же имя, осуществлена в первом случае по прозвищу - Ruf(f)us «Рыжий», в третьем - по месту жительства «de Beuerl». Определение второго Исаака «de Russia» «из Руссии» осуществлено по месту его происхождения или постоянного проживания, или по месту, с которым он поддерживал более или менее регулярные контакты83. Первое представляется наиболее вероятным - при наличии определения по месту жительства/происхождения «Исаак из Беверли» трудно предполагать какой-либо иной смысл в определении Исаака из Руссии. Более того, «Исаак из Руссии» часто отождествляется с «рабби Иче (Ица, Исаак) из Чернигова», упомянутым жившим в Лондоне грамматиком и лексикографом Моше бен Ицхак ха-Несиа (Мошес/Моисей Ханессия; Moses ben Isaac ha-Nessiah, 1170-1215)84. В словаре «Книга Оникса» («Сефер ха-шохам») он приводит предложенное «Исааком из Чернигова» толкование слова נסי «левиратный (деверский) брак» по созвучию и сходству семантики с древнерусским словом: «Р. Иче сказал мне, что в стране Тирас, т.е. на Руси, совокупление называют yebum»85. Поскольку Моше ха-Несиа постоянно жил в Лондоне, то встретиться с рабби Иче он мог только там, и трудно предполагать практически одновременное пребывание в Лондоне двух евреев-тёзок из Руси. Как бы то ни было, вне зависимости от отождествления обоих Исааков, обращает на себя внимание совместная деятельность, сопровождаемая общей финансовой ответственностью, еврейских купцов из Англии и Руси86, что предполагает вовлечённость последней в широкомасштабную трансъевропейскую торговлю в XII в.
      Отношения Руси и Англии до XIII в., как видим, крайне скудно освещены источниками: разрозненные, отстоящие друг от друга иногда на столетие сведения, сохранившиеся в разножанровых текстах (от эпоса до казначейских документов), дают возможность лишь пунктиром наметить основные вехи становления связей между странами. В VIII-IX вв. Восточная Европа - в северо-западной её части - впервые появилась на горизонте пространственного кругозора англосаксов и стала более знакомой в конце IX столетия. Бурные политические катаклизмы первой половины - середины XI в., вынудившие часть англосаксонской знати эмигрировать на континент, дважды привели на Русь представителей англо-саксонской королевской династии: сыновей Эдмунда Железнобокого, спасавшихся от Кнута Великого, и Гиды, бежавшей от Вильгельма Завоевателя. Но и географические сведения, и политические контакты этого времени - «эпохи викингов» - осуществлялись с помощью и через посредство скандинавов. Именно они, бывавшие и на востоке, и на западе Европы в качестве купцов и воинов, распространяли информацию, переносили предметы материальной культуры (в том числе монеты), устанавливали контакты между обеими сторонами. Лишь к XII в. (безусловно - к его концу, но, возможно, и раньше), можно отнести первые непосредственные связи между Английским и Древнерусским государствами. К тому времени существенно расширилась английская ойкумена, Русь вошла в число известных стран, наладились торговые отношения, в частности, пушнина с Русского Севера стала непременным предметом роскоши, показателем высокого социального и имущественного статуса англичанина.
      Монголо-татарское нашествие нарушило эти связи, но вызвало повышенный интерес к Восточной Европе: «европейский поход» монголов 1241-1242 гг. потряс Европу своей неожиданностью и жестокостью. С тех пор сведения о «татарах» во всё большем количестве стали проникать в учёные труды, посланцы европейских правителей к «татарам» составляют реляции о своих поездках. Но это была уже другая Восточная Европа - враждебная и опасная.
      Примечания
      Статья написана при поддержке РГНФ, проект № 15-01-00311 а.
      1. Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 134-135.
      2. Матузова В.И. Английские средневековые источники IX—XIII вв. (Древнейшие источники по истории народов СССР). М., 1979.
      3. Поэма сохранилась в единственной рукописи - «Эксетерском кодексе» конца X в. (Exeter Cathedral library, MS 3501). Невзирая на высказывавшиеся в последние два десятилетия сомнения в раннем происхождении поэмы, её датировка VIII в. разделяется большинством исследователей: Neidorf L. The Dating of Widsid and the Study of Germanic Antiquity // Neophilologus. Vol. 97/1. 2013. P. 165-183.
      4. Цит. по изданию: Widsith / Ed. К. Malone. Copenhagen, 1962. Русский перевод: Древнеанглийская поэзия / Изд. подг. О.А. Смирницкая, В.Г. Тихомиров. М., 1982. С. 15, 19 (с моими уточнениями). Здесь и далее я привожу только те тексты, которые не были включены в издание древнеанглийских источников В.И. Матузовой.
      5. Об ориентации и членении пространства в древнескандинавской культуре см.: Джаксом Т.Н. Ориентационные принципы организации пространства в картине мира средневекового скандинава // Одиссей: Человек в истории. М., 1994. С. 54-64.
      6. Whitaker I. Scridefinnas in Widsid // Neophilologus. Vol. 66. 1982. P. 602-608.
      7. Malone K. Glossary of proper names // Widsith. Celic.
      8. Beowulf and the Fight at Finnsburg / Ed. Fr. Klaeber. 3rd ed. Boston, 1950. Датировка поэмы, сохранившейся в единственной рукописи, Cotton Vitellius А. XV начала XI в., является предметом споров, однако большинство исследователей склоняется к её раннему происхождению. См.: Orchard A. A Critical Companion to Beowulf. Cambridge, 2003. P. 6-7; The Dating of Beowulf / Ed. C. Chase. Toronto, 1981 (repr. 1997); The Dating of Beowulf A Reassessment / Ed. L. Neidorf. Cambridge, 2014.
      9. Матюшина И.Г. Перебранка в древнегерманской словесности. М., 2011.
      10. Beowulf and the Fight at Finnsburg, 11. 574-581. Русский перевод: Беовульф / Пер. В. Тихомирова // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 56 (с уточнениями).
      11. Kivikoski Е. Die Eisenzeit Finnlands. Helsinki, 1973; Når kom svenskarna till Finland? / Red. A.-M. Ivars, L. Huldén. Helsingfors, 2002.
      12. Мельникова E.A. Образ мира: Эволюция географических представлений в Западной и Северной Европе V-XV вв. М., 1998. С. 63-65.
      13. «norþ oþ þone garsecg þe mon Cwensæ hæt: binnan þæm sindon monega þeoda, ac hit mon hæt eall Germania»: King Alfred’s Orosius / Ed. H. Sweet. L., 1883. P. 14.
      14. Сарматы, которые в соответствии со средневековыми географическими представлениями обитали к северу от Скифии.
      15. «Sweon habbað be suþan him þone sæs earm Osti; 7 be eastan him Sermende; 7 be norþan him ofer þa westenne is Cwenland; 7 be westannorþan him sindon Scridefinnas; 7 be westan Norþmenn»: King Alfred’s Orosius. P. 16.
      16. См. подробно: Malone K. King Alfred’s North: a Study of Medieval Geography // Speculum. 1930. Vol. 5. P. 139-167.
      17. Labuda G. Źródła, sagi i legendy do najdawniejszych dziejów Polski. Warszawa, 1960. S. 63-71.
      18. В другой рукописи - Æfeldan. См.: Bosworth J. [Commentary] // A literal English translation of King Alfred’s Anglo-Saxon version of the compendious history of the world by Orosius. L., 1855. P. 36, note 12.
      19. King Alfred’s Orosius. P. 14. Этноним не получил объяснения (Bosworth J. [Commentary]. P. 37, note 23). Названием Sysele Альфред несколько позже (King Alfred’s Orosius. P. 14) обозначает некий славянский народ, обитающий, по его мнению, к западу от Эльбы и также не идентифицированный.
      20. Bosworth J. [Commentary]. Р. 38, note 33. См.: Saks E.V. Aestii: An Analysis of an Ancient European Civilization. Studies in the Ur-European History. Montreal; Heidelberg, 1960. Part 1.
      21. Тацит Корнелий. Германия. 45 // Тацит Корнелий. Сочинения / Изд. подг. А.С. Бобович, Я.М. Боровский, М.Е. Сергеенко. Т. 1. Л., 1969. С. 372.
      22. King Alfred’s Orosius. Р. 16; Матузова В.К Указ. соч. С. 23.
      23. Cross S.H. Notes on King Alfred’s North: Osti, Este // Speculum. 1931. Vol. 6. № 2. P. 296-299; Malone K. On King Alfred’s Geographical Treatise // Speculum. 1933. Vol. 8. № 1. P. 67-78.
      24. Финн. Kainulainen. Топонимы с основой kain- встречаются и на восточном, и на западном берегу Ботнического залива, что указывает на исконную область обитания квенов.
      25. «7 norþ oþ þone garsecg þe mon Cwensæ hæt»: King Alfred’s Orosius. P. 14.
      26. Ibid. P. 16; Матузова В.И. Указ. соч. С. 23.
      27. Vilkuna К. Kainuu-Kvanland// Skrifter udg. af Kgl. Gustav Adolfs Akademien. Uppsala, 1946. B. 46; Julku К. Kvenland - Kainuunmaa. Oulu, 1986. P. 11-24; Valtonen I. A Land beyond Seas and Mountains: A Study of References to Finland in Anglo-Saxon Sources // Suomen varhaishistoria. Rovaniemi, 1992; Мельникова E.A. Древнескандинавские географические сочинения (Древнейшие источники по истории народов СССР). М., 1986. С. 209.
      28. «Ðonne is toemnes þæm lande syðeweardum, on oðre healfe þæs mores, Sweoland, оþ þæt land norðeweard; 7 toemnes þæm lande norðeweardum Cwena land. þa Cwenas hergiað hwilum on ða Norðmen ofer ðone mor, hwilum þа Norðmen on hy. 7 þær sint swiðe micie meras fersce geond þa moras; 7 berað þa Cwenas hyra scypu ofer land on ða meras, 7 þanon hergiað on ða Norðmen; hy habbað swyðe lytle scypa 7 swyðe leohte»: King Alfred’s Orosius. P. 19. См. подробнее: Ross A.S.C. Ohthere’s «Cwenas and Lakes» // The Geographical Journal. 1954. Vol. 120.
      29. Ohthere’s Voyages: A late 9th-century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context / Ed. J. Bately & A. Englert. Roskilde, 2007. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 24-25.
      30. Wulfstan’s Voyage: The Baltic Sea region in the early Viking Age as seen from shipboard / Ed. A. Englert & A. Trakadas. Roskilde, 2009. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 25-27.
      31. King Alfred’s Orosius. Р. 13. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 24; Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Ко­новаловой, А.В. Подосинова. М., 2009. Т. V. С. 16 (перевод В.И. Матузовой с уточнениями Е.А. Мельниковой).
      32. Соответствует др.-исл. bjarmar. Попытки установить этимологию этнонима абсолютно убедительного результата не дали. Наиболее вероятно его происхождение из приб.-фин. perämaa «задняя земля, земля за рубежом». Этот же корень лежит в основе др.-рус. Пермь. См.: Джак­сон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М., 2012. С. 639-642.
      33. Lübke Ch. with a note by P. Urbańczyk. Ests, Slavs and Saxons: ethnic groups and political structures // Wulfstan’s Voyage. P. 50-57.
      34. Чекин Л.С. Картография христианского средневековья. VIII-XIH вв. (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М., 1999. С. 119-121.
      35. Pirenne Н. Mohammed and Charlemagne. L., 1939; Hodges R., Whitehouse D. Mohammed, Charlemagne and the Origins of Europe: Archaeology and the Pirenne thesis. L., 1983; Мельникова E.A. Европейский контекст возникновения древнерусской государственности // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 год: Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М., 2012. С. 240-269.
      36. Обзор см.: Moesgaard J.C. The Vikings on the Continent: the numismatic evidence // Viking trade and settlement in continental Western Europe / Ed. I.S. Klæsøe. Copenhagen, 2010. P. 123-144.
      37. Благодарю A.A. Горского, обратившего моё внимание на публикацию кладов: Besteman J. Two Viking hoards from the former island of Wieringen (the Netherlands): Viking relations with Frisia in archaeological perspective // Land, sea and home. Proceedings of a conference on Viking-Age settlement, at Cardiff, July 2001 / Ed. J. Hines, A. Lane, M. Redknap. Leeds, 2004. P. 93-108.
      38. Кирпичников A.H., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога - древняя столица Руси. СПб., 2003. С. 132, 138.
      39. Jensen J.S., Kromann A. Cufic Coins in Denmark // Byzantium and Islam in Scandinavia / Ed. E. Piltz. Jonsered, 1998. P. 71-76. Почти все датские монеты чеканены в Средней Азии и нередко сочетаются с восточноевропейскими импортами, что, безусловно, указывает на их поступление через Восточную Европу.
      40. Давидан О.И. Гребни Старой Ладоги // Археологические сообщения Государственного Эрмитажа. Вып. 4. 1962. С. 103-108.
      41. См. о них: Гаврилишин М.Р. Киевская Русь и Английское королевство в XI веке в свете скандинавских источников // Rossica antiqua. 2013. №2. С. 23-40 (статья содержит много неточностей и ошибок, но справедливо акцентирует роль Скандинавских стран в осуществлении англо-русских контактов).
      42. См.: Мельникова Е.А. Балтийская политика Ярослава Мудрого // Ярослав Мудрый и его эпоха / Под ред. И.Н. Данилевского, Е.А. Мельниковой. М., 2008. С. 78-133.
      43. «filii eius in Ruzziam exilio dampnati»: Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. 11.53 / Hrsg. B. Schmeidler. 3 Aufl. Hannover; Lepzig, 1917; русское издание: Адам Бременский. Деяния архиепископов гамбургской церкви / Пер. В.В. Рыбакова // Немецкие анналы и хроники X-XI столетий. М., 2012. С. 357. См. об этом сюжете: Пашуто В.Т. Указ. соч. С. 134-135.
      44. Название условно, так как первая редакция Законов (состоящая из 34 глав), посвящённых юридически установленным формам церковного и королевского мира, составлена в 1130-х гг. (Эдуард Исповедник ум. в 1066). Интересующий нас пассаж включён во вторую (ок. 1140 г.) и третью (до конца третьей четверти XII в.) редакции Законов из 39 глав; добавленные пять глав содержат в основном разнообразные исторические сведения, в том числе заметку о судьбе наследников Эдмунда Железнобокого. См. исследование и публикацию: God’s peace and king’s peace: the laws of Edward the Confessor / Ed. and transl. by B.R. O’Brien. Philadelphia, 1999. 14 рукописей первой и второй редакций представляют собой по преимуществу сборники юридического содержания; третья редакция включена в юридические дополнения к «Хронике» Роджера из Ховедена (см.: Матузова В.И. Указ. соч. С. 55-59).
      45. Текст приводится по изданию 2-й редакции «Законов»: «Iste supradictus Eadmundus habuit filium quendam, qui uocatus est Ædwardus, qui, mortuo patre timore regis Canuti aufugit de ista terra usque ad terrain Rugorum, quam nos uocamus Russeiam. Quern rex ipsius terre, Malesclodus (вар. Malescoldus. - E.M.) nomine, ut audiuit et intellexit, quis esset et unde esset, honeste retinuit eum»: Leges Edwardi Confessoris. Version 2 (URL earlyenglishlaws.ac.uk/laws/texts/ecf2/view/#edition,1_0_c_34_3/commentary,1_0_c_2_5 (дата обращения: 5.06.2015)). См. также: Lieberman F. Die Gesetze der Angel-Sachsen. Halle a. Saale, 1898. Bd. I. S. 664.
      46. «Dedit etiam consilium Edricus, ut Clitunculos Eadwardum et Eadmundum, regis Eadmundi filios necaret. Sed quia magnum dedecus sibi videbatur, ut in Anglia perimerentur, parvo elapso tempore, ad regem Suaverum occidentos misit. Qui licet fædus esset inter eos, precibus illius nullatenus adquiescere voluit: sed illos ad regem Ungariorum Salomonem nomine misit nutriendos, vitæque reservandos; quorum unus, scilicet Eadmindus, processu temporis ibidem vitam finivit. Eadwardus vero Agatham filiam germani imperatoris Henrici in matrimonium accepit, ex qua Margaretam, postea Scottorum reginam, et Christinam sanctimonialem vieginem, et Clitonem Edgarum suscepit»: Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. W. Stubbs. L., 1868. P. 86-87.
      47. The Chronicle of John of Worcester: The Annals from 1067 to 1140 with the Gloucester interpolations and the continuation to 1141, s.a. 1017 / Ed. and tr. P. McGurk. Oxford, 1998. Vol. 3.
      48. Матузова В.И. Указ. соч. С. 38.
      49. Ronay G. The lost king of England: the East European adventures of Edward the Exile. Woodbridge, 1989.
      50. Мельникова E.A. Балтийская политика Ярослава Мудрого. С. 87-102.
      51. По другому мнению, входящему в прямое противоречие с недвусмысленными утверждениями Адама Бременского и других авторов, дети могли быть переправлены в Польшу к Болеславу I Храброму (Guido М.А., Ravilious J.P. From Theophanu to St. Margaret of Scotland: A study of Agatha’s ancestry // Foundations. Vol. 4. 2012. P. 81-121), что представляло бы для них не меньшую угрозу, поскольку Болеслав был дядей Кнута.
      52. Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических отношений IX—XII веков. М., 2001. С. 496-198; Мельникова Е.А. Балтийская политика Ярослава Мудрого. С. 101-102.
      53. М.Р Гаврилишин без какой-либо аргументации утверждает, что дети Эдмунда находились на Руси до 1046 г., что крайне маловероятно (Гаврилишин М.Р. Киевская Русь и Английское королевство... С. 25).
      54. Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. Schol. 39 (40); Адам Бременский. Деяния... С. 357.
      55. Свердлов М.Б. Скандинавы на Руси в XI в. // Скандинавский сборник. Вып. 19. Таллинн, 1974. С. 61; Lind J. De russiske ægteskaber: dynasti- og alliancepolitik i 1130’emes Danske borgerkrig // Historisk tidskrift. København, 1992. B. 92/2. S. 227.
      56. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 484-492.
      57. Там же. С. 496-498.
      58. Пашуто В.Т. Указ. соч. С. 135-136; Назаренко А.В. Указ. соч. С. 589.
      59. Lind J.H. The Martyria of Odense and a twelfth-century Russian prayer. The question of Bohemian influence on Russian religious literature // The Slavonic and East European Review. Vol. 68/1. 1990. P. 1-21; Линд Дж. Почитание скандинавских святых на Руси и датско-русские отношения XII в. // История СССР. 1991. № 6. С. 188-198.
      60. Мельникова Е.А. Культ св. Олава в Новгороде и Константинополе // Византийский временник. T. 56. 1996. С. 92-106.
      61. Lind J.H. The Martyria. R 19-20; Линд Дж. Почитание... С. 197-198.
      62. Нахлин А. Ткани Новгорода // Материалы и исследования по археологии CCCR М., 1963. № 123; Рыбина Е.А. Торговля средневекового Новгорода. Новгород, 2001. С. 98.
      63. Потин В.М. Древняя Русь и европейские государства в Х-ХIII вв.: Историко-нумизматический очерк. Л., 1968.
      64. Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Новгородский клад западноевропейских и византийских монет конца X - первой половины XI в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1994 год: Новое в нумизматике. М., 1996. С. 151-170.
      65. Потин В.М. Топография находок западноевропейских монет Х-ХIII вв. на территории Древней Руси // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 9: Нумизматика, 3. Л., 1967.
      66. Мельникова Е.А. Образ мира... С. 109-116.
      67. «terra Rugorum, quae nos uocamus Russeia»: Lieberman F. Die Gesetze der Angel-Sachsen. S. 664.
      68. Чекин Л.С. Картография христианского средневековья... С. 152-157.
      69. Gervase of Tilbury. Otia Imperialia. II.7 / Ed. and transl. by E. Banks, J.W. Binns. Oxford, 2002. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 66.
      70. Джаксон Т.Н. Суздаль в древнескандинавской письменности // Древнейшие государства Восточной Европы. 1984 год. М., 1985. С. 212-228.
      71. Матузова В.И. Указ. соч. С. 66-67. Об идентификации этнонимов и топонимов см.: Strzelczyk J. Gervasy z Tilbury. Studium z dziejów uczoności geograficznej w Średniowieczu. Warszawa, 1970, а также комментарии к изданию труда Гервазия.
      72. Kęntrzyńsky S. Ze studiów nad Gerwazym z Tilbury (Mistrz Wincenty i Gerwazy - Provincial Gervasianum) // Rozprawy Akademii Umiejętności. Ser. 2. T. XXI (46). Kraków, 1903.
      73. Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачёва и М.Б. Свердлова. Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. Изд. 2, испр. и доп. СПб., 1996. С. 8.
      74. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси и в Византии в X-XI вв. К истории названия варягъ // Славяноведение. 1994. № 2. С. 56-68.
      75. Мельникова Е.А. Пути в структуре ментальной карты составителя «Повести временных лет» // Древнейшие государства Восточной Европы. 2009: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2010. С. 318-344.
      76. Vita sancti Thomae, Cantuaroensis archiepiscopi et martyris, auctore Willelmo filio Stephani / Ed. J.C. Robertson. L., 1877. Vol. 3. P. 7. Перевод: Матузова В.И. Указ. соч. С. 46 (с уточнением).
      77. Матузова В.И. Указ. соч. С. 47^8. См. также: Veale Т V. The English Fur Trade in the Later Middle Ages. Oxford, 1966. P. 228 и др.; Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and its Significance for Medieval Russia. Cambridge, 1986.
      78. Мельникова E.A. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // Древнейшие государства на территории СССР. 1982 год. М., 1984. С. 62-75.
      79. Матузова В.И. Указ. соч. С. 104.
      80. Там же. С. 54.
      81. Там же. С. 50.
      82. Ср. скандинавские félag - одноразовые объединения купцов для заморской торговли (Мельникова Е.А. Ранние формы торговых объединений в Северной Европе // Скандинавский сборник. Вып. XXVII. Таллинн, 1982. С. 19-29).
      83. Такой способ образования прозвища был весьма характерен для Скандинавии XI- XIII вв.
      84. Матузова В.И. Указ. соч. С. 50; Драбкин А. Ице (Исаак) из Чернигова // Еврейская энциклопедия. Т. VIII. СПб., 1904. С. 523; Кулик А. Евреи Древней Руси: источники и историческая реконструкция // Ruthenica. Т. VII. 2008. С. 56-57.
      85. Sefer ha-shoham (The Опух Book) by Moses ben Isaac Hanessiah / Ed. by B. Klar with an introduction by C. Roth. L., 1947. Pt. 1 (non vidi). Цит. по: Кулик А. Евреи Древней Руси... С. 57.
      86. О роли еврейских купцов в средневековой торговле см.: Adler E.N. Jewish Travelers in the Middle Ages. N.Y., 1987; Friedman J. B., Figg K.M. Trade, travel, and exploration in the Middle Ages. N.Y., 2000. P. 398-399.
    • Бичурин Н. Я. История монголов
      Автор: Saygo
      Бичурин Н. Я. История монголов. - М., АСТ, 2008. - 476, [4] с. - (Историческая библиотека)
      ISBN: 978-5-9713-6580-8