Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века

   (0 отзывов)

Saygo

Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века // Вопросы истории. - 1988. - № 8. - С. 49-63.

Советские историки придают большое значение классовой борьбе как движущей силе развития общества. Разработка этих сюжетов применительно к Древней Руси, в частности к Северо-Восточной Руси, началась с 30-х годов и исходила в основном из точки зрения Б. Д. Грекова, согласно которой уже в XI в. "феодальные отношения были в Киеве, и в Новгороде, и во Владимиро-Суздальской земле господствующими"1. Отсюда и все социальные конфликты рассматривались как проявления острой классовой борьбы. На этом пути были достигнуты значительные результаты. В рамках становления и развития классового общества трактуют социальную борьбу в Северо-Восточной Руси и участники нынешней дискуссии2.

Вряд ли можно согласиться с такими выводами, ибо социальная борьба имела место и в доклассовых по своей природе общественных структурах, тем более при переходе к фазе, предшествовавшей развитию классовых отношений. Представляется, что характер этой борьбы недостаточно изучен советской наукой. Отсюда вытекает необходимость постановки и дополнительного рассмотрения проблемы.

Проявления социальной борьбы в доклассовом обществе, равно как и классовой борьбы в антагонистических обществах, являются отражением основных черт того или иного общественного организма, а также существующих тенденций его развития. Именно пружины социальной борьбы выталкивают на поверхность ранее скрытые и завуалированные противоречия. В условиях обострения социальных отношений становятся яснее место, а также стремления общественных слоев и групп. Социальные движения в Северо-Восточной Руси, о которых сообщают летописи, служат как бы теми узелками, которые позволяют проследить в определенной степени эволюцию общественных отношений на данной территории в домонгольский период.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению характера и эволюции социальной борьбы в этих землях, обратимся к существующей в современной литературе спорной проблеме, имеющей принципиальное значение. Речь идет о точке зрения, активно высказываемой в последнее время М. Б. Свердловым, согласно которой ученые, которые не находят в Древней Руси феодальных отношений, возвращают "науку к давним мнениям" (к дореволюционной историографии или историографии 20-х - начала 30-х или 40 - 50-х годов), а их концепции и взгляды не являются прогрессивными в поступательном движении советской науки. Прогресс он связывает лишь с изучением общества Древней Руси как феодального3. Изучение это, по его мнению, началось лишь в советское время, при этом на Грекова и его последователей предшествующая историография влияния в данном вопросе не оказала. И только "концепция Грекова раскрыла феодальную сущность общественных отношений на Руси"4.

Но об ином свидетельствует фактический материал, который приводит сам же Свердлов. Он, в частности, пишет, что понятие "феодализм" по отношению к древнерусской истории существовало еще в русской дворянской историографии; позднее "Сергеевич и Костомаров признавали наличие категорий господствующих и зависимых людей", правда, "вне социально-экономической системы"; "Ключевский признавал, что бояре Русской Правды - "класс привилегированных землевладельцев"5. Следовательно, можно говорить, что историографические предпосылки определения Древней Руси как феодальной существовали уже до Грекова. Другое дело, что методологическую базу под определение древнерусского общества как феодального подвело марксистско-ленинское учение об общественно-экономических формациях. И это было новым подходом к изучению истории Древней Руси, что послужило подъему исторической мысли о ее общественном строе.

Необходимо точнее определять также место и значение других концепций социальных отношений на Руси, возникавших в 30-е - 80-е годы. Все они имели определенные прецеденты в предшествующей историографии. В частности, "в русской историко-правовой литературе более ста лет тому назад велись дискуссии о верховной собственности князей на землю в Киевском государстве"6. Другие представители и дворянской, и буржуазной науки прослеживали общинный характер отношений в Древней Руси. В современной советской историографии, учитывая новейшие достижения исторической науки и смежных с нею наук, такие взгляды развивает на марксистско-ленинской методологической основе И. Я. Фроянов. Однако вряд ли верно считать, как это делает Свердлов, что признание общинности в, той или иной модификации является абсолютизацией "какого-то одного явления исторического процесса в качестве определяющей причины общественного развития"7. Придерживаясь такой логики, можно сказать, что в настоящее время в советской исторической науке имеет место абсолютизация феодальных отношений на Руси.

Из учения об общественно-экономических формациях вовсе не следует, что Древняя Русь обязательно была классовым, феодальным обществом. В систему общественно-экономических формаций входит и первобытнообщинная формация. В свое время Ф. Энгельс дал блистательный анализ длительного генезиса феодальных отношений у древних германцев в работе "Франкский период". В ней, а также в "Анти-Дюринге" он указывал на факт возникновения государства при отсутствии антагонистических классов в обществе. В недавно вышедшей коллективной монографии ленинградские ученые пришли к выводу, что "само понятие "первобытно-общинный" позволяет видеть динамику в истории доклассовых обществ, которые в своем развитии шли от первобытности или родовых устоев к более высокому типу общинных отношений, к социальной организации, основанной уже не на родовых, а на территориальных связях"8. Думается, что здесь содержится и ответ Свердлову относительно формационной принадлежности социально-экономического и политического строя Киевской Руси XI - первой трети XIII века.

Переходный этап к феодальному обществу на Руси принадлежал еще первобытно-общинной формации9.

Начальный этап формирования территориальной общины на Северо-Востоке Руси прослеживается и по археологическим данным, и по летописным сообщениям 1024 и 1071 годов. Освоение этого края первыми славянскими поселенцами археологи относят к IX-X векам. В дальнейшем освоении края принимали участие как славянское, так и финно-угорское население. По справедливому мнению исследующего северо-восточный регион И. В. Дубова, "это был не просто механический процесс передвижения племен или группировок, а сложное экономическое, социальное и политическое явление", колонизация, которая проходила в условиях "перехода от родоплеменного строя к феодальному"10.

В свое время социальные последствия такого расселения у древних германцев проанализировал Энгельс. Несмотря на то, что германцы, находившиеся на уровне первобытно-общинного строя, пришли в. соприкосновение с классовым обществом, это не привело к классовому разделению в их среде. Переходный период к феодальному обществу продолжался у них четыре столетия. "Чем дольше жил род в своем селе и чем больше постепенно смешивались германцы и римляне, тем больше родственный характер связи отступал на задний план перед территориальным; род растворялся в общине-марке, в которой, впрочем, еще достаточно часто заметны следы ее происхождения из отношений родства членов общины"11. Естественно, что при первоначальном строе территориальной общины родовые черты сохранялись в гораздо большей степени. Переход же на территориальные связи сопровождался острыми противоречиями. Как отмечал В. И. Ленин, "нам это деление (территориальное. - Ю. К.) кажется "естественным", но оно стоило долгой борьбы со старой организацией по коленам или по родам"12. Это можно проследить на конкретном материале.

Основная линия конфликтов XI в. в Северо-Восточной Руси проходит между волхвами и "старой чадью" (1024 г.) и "лучшими" (1071 г.). Хотя летописные известия довольно скудны, можно определить социальную принадлежность этих групп. Обычно в волхвах видят профессиональных языческих служителей культа. Нам представляется, что при этом их социальный статус неоправданно суживается. Волхвы в Северо-Восточной Руси не только исполняли религиозные функции (хотя это, безусловно, выступает явственно13), но являлись также должностными лицами в других сферах общественной жизни - военной, административной и пр. Интеграция общественно-полезных функций у вождя как должностного лица общины является характерной для системы управления в доклассовых обществах. Поэтому в волхвах правомерно видеть лидеров догосударственного общества, потестарного по организации власти, связанного еще многими нитями с родовым укладом.

"Старая чадь" и "лучшие" обычно выступают в современной историографии в качестве нарождающейся феодальной землевладельческой знати14. С нашей же точки зрения, и "старая чадь", и "лучшие" - это свободные общинники, отличающиеся от прочих ("людье") лишь степенью накопленного или запасенного имущества. Они являются представителями нового социального слоя, "новой аристократией богатства", по определению Энгельса15.

В чем суть этих конфликтов? Л. В. Черепнин считал, что "шла борьба за землю, ускользавшую из рук бедноты и попадавшую в руки зажиточной социальной верхушки, и за распределение продуктов земли". Отсюда следует, что "шел процесс социального раскола крестьянской общины, складывание частной собственности на землю и образования разряда обедневших людей, которым угрожала опасность утраты личной свободы"16.

Представляется, что выводы о борьбе за землю являются не более чем гипотетичными. Это же можно отнести и к рассуждениям Черепнина о том, что волхвы возглавляли людей, "утративших землю и тем самым лишившихся основного средства производства"17. В то же время имущественные запасы действительно служили объектом противоречий, что недвусмысленно следует из летописных текстов. Что касается образования земельной частной собственности на Руси в то время и разложения общины, то данные взгляды, возникшие в 30-е годы, в настоящее время вызывают возражения даже у сторонников концепции о раннем возникновении феодальных отношений на Руси18.

Столкновения проходили в среде свободного населения, хотя и имущественно дифференцированного. Волхвы как старая племенная знать выступали, поддержанные "людьми" - основной массой общинников, которым было чуждо нарушение традиционных норм коллективистского распределения и архаическое сознание которых "работало" еще на сохранение существующих обычаев, против носителей явлений нового порядка, пытавшихся вырваться из пут родовых отношений. Возглавляемые "хранителями старины", волхвами, и следуя архаическим традициям, общинники направляют острие своего удара против новации - накопления богатств путем использования неблагоприятных погодных условий и их последствий. Это проявление острой социальной борьбы (но не классовой, ибо все категории - и родоплеменная старшина ("волхвы"), и богатые общинники ("старая чадь" и "лучшие"), и простые общинники ("людье") - представляют собой свободное население)19. Вместе с тем, соглашаясь с Фрояновым в том, что эти события происходили в доклассовом обществе, мы придерживаемся мнения, что центр тяжести лежит в плоскости социальных противоречий, а не культовых (языческих) отправлений.

Восстания XI в. на Северо-Востоке подводят к проблеме, являющейся остродискуссионной в современной историографии. Согласно летописным данным, эти внутриобщинные конфликты были осложнены вмешательством внешних для местного общества сил. Заключительным аккордом в них было прибытие новгородского князя Ярослава в 1024 г., а в 1071 г. "даньщика" черниговского князя Яна Вышатича. В связи с событиями 1071 г. Черепнин делал вывод: "Наблюдался процесс превращения земли смердов-общинников в собственность государства, подчинения их самих княжескому суду и обложения данью, а затем образования на этой земле дворцовых вотчин и перехода части смердов в число дворцово-вотчинных крестьян". В свою очередь, "антифеодальное движение против местной знати перерастает в вооруженное восстание против представителя княжеской власти"20. Таким образом, ученый видел здесь конкретный пример для применения т. н. теории верховной собственности.

Как известно, проблема верховной собственности государства на общинные земли в Древней Руси находится в центре внимания многих исследователей. Наиболее общее решение она нашла в работах Черепнина. Впоследствии эта концепция стала уточняться и модифицироваться. В результате сейчас имеется ряд интерпретаций этой теории, прежде всего в силу ее внутренней противоречивости, а также отсутствия твердой источниковой базы. Не случайно данная теория и главная ее составляющая (признание налогов-даней феодальной рентой) подверглись критике историками, изучающими различные регионы: И. М. Дьяконовым (Ближний Восток), Г. Ф. Ильиным (Индия), В. П. Илюшечкиным (Китай), А. Р. Корсунским (Западная Европа), И. Я. Фрояновым, А. Л. Шапиро, В. И. Горемыкиной и Л. В. Даниловой (Русь) и т. д. Что касается Древней Руси, то последняя модель государственной верховной собственности принадлежит Горскому. Общий вывод его гласит: "Основным содержанием процесса складывания феодальных отношений была узурпация общественных доходов военной верхушкой и установление налоговой эксплуатации общинников... Первой формой феодальной земельной собственности была корпоративная (государственная) собственность военной знати, первой формой эксплуатации - государственные повинности (дани-налоги) в пользу этой знати"21.

Думается, что Горский преувеличивает роль дружины в процессе классообразования на Руси. Кроме военной служилой знати, возникала и другая категория новой знати. Она не относилась к родоплеменной верхушке, но не являлась и служилой, т. к. не входила в княжескую дружину. Игнорированием этого обедняется сложный, разноплановый и долгий процесс генезиса и развития древнерусской аристократии22.

Далее. Согласно Горскому, обосновываясь со временем в городах, дружина продолжала оставаться противопоставленной остальному населению: не территориально, как ранее, но социально. Одной из главных ее функций являлось собирание дани - "корпоративной формы феодальной эксплуатации"; "тот факт, что основным потребителем дани была в тот период военно-служилая знать, сомнений не вызывает"23. Однако приводимые Горским примеры говорят не в его пользу. В четырех случаях из шести, когда летопись называет получателей даней, ими являются древнерусские города и земли. Отсюда видно, что распределение дани только среди дружинников могло быть скорее исключением, чем правилом. Правилом же было получение дани в пользу всей территориальной общины. Дружинники, составляя профессиональное военное ядро этой организации, естественно, тоже были в числе ее получателей, возможно, даже основных, в силу того, что осуществляли ее сбор и доставку. Община выплачивала им часть за выполнение общественно-полезных функций. Два других летописных факта не противоречат такому толкованию. Следовательно, древнерусская дружина не противопоставлялась общинникам сбором даней и не была отделена от остального народа. Более того, будучи структурным элементом территориальной общины, она этим исполняла общественно полезные обязанности.

Таким образом, верховную собственность на землю, возникшую через деятельность древнерусской дружины, проследить не удается. Приведенные Горским факты явно указывают на то, что верховная собственность на землю принадлежала общинам: городским и волостным, а до них - племенным.

Категория "община" по-разному трактуется современными исследователями. Горский понимает ее как низшее, элементарное звено общественного организма от "предсредневекового общества" до общества, переживающего генезис буржуазных отношений. Более крупные общественные образования, как при кровнородственных связях, так и при территориальных, он общинами не называет24. Для Свердлова община - прежде всего элемент в системе феодальных отношений. Поэтому он настаивает на изучении "места и функций общины в раннеклассовом и развитом классовом строе"25. Отрицает городской общинный строй Древней Руси и Н. Ф. Котляр, полагая, что "существование городских общин на Руси до сих пор не доказано"26. Он ссылается, в частности, на работу А. В. Кузы. Однако тот отнюдь не отвергал существование городской общины, а осторожно отмечал, что "какой была городская община в Древней Руси, сейчас судить трудно. Проблема эта сама нуждается в углубленном изучении, и пока нет оснований включать в совокупность отличительных черт древнерусского города наличие посадской общины". А ниже он со всей определенностью пишет, что уже на рубеже X-XI вв. "на Руси сложились особые городские общины, пользовавшиеся не только известным самоуправлением, но и правом голоса в решении общегосударственных дел"; при этом "горожане активно действуют как самостоятельная, социально организованная военно-политическая и общественная сила"27.

Недавно предпринял попытку "дать определение, охарактеризовать в целом этот институт, разобраться в его эволюции" А. Ю. Дворниченко, который выделил ряд этапов развития древнерусской городской общины. В IX-X вв. - это родоплеменная стадия, существование общины в форме города-государства; в XI в. община "трансформируется в иную стадию города-государства - волостную общину" во главе с главным городом28. Такого рода процессы можно проследить на материалах Северо-Восточной Руси. Здесь отчетливо проступает превращение городов - центров племен в волостные центры. Ю. А. Кизилов обоснованно отмечал, что "области или волости Белоозера и Ростова фигурируют самостоятельно"; какого-либо "общего местного административного центра в X - первой трети XII в.", видимо, не было29. Но с XI в. начинается переход на территориальную основу. Об этом можно судить, исходя, во-первых, из характера событий 1024 и 1071 гг. и, во-вторых, явления т. н. переноса городов, приходящегося на конец X - начало XI столетия. Это явление, по Дубову, "происходит повсеместно и особенно характерно для северо-востока". Справедливо отмечая, что за таким переносом "скрываются сложные экономические и социальные явления", исследователь склонен определять их как вступление процесса феодализации Руси "в новую, более активную фазу"30, с чем трудно согласиться.

Какова же социальная сущность новых городских образований? Универсальной формой существования социумов в период разложения родоплеменного строя являются города-государства31. Однако в отличие от общепринятого взгляда, согласно которому они возникают, сопутствуя зарождению классового общества32, Фроянов полагает, что их можно найти и "в обществах с незавершенным процессом классообразования"33. Критикуя его в данной связи, Котляр пишет: "В сущности, древнерусский город как социальная общность представляется Фроянову в виде большой деревни, поскольку принципиальную разницу между ними в его книге трудно уловить"34. Неясно, какое социальное содержание вкладывает Котляр в понятие "большой деревни". Что касается Фроянова, то у него четко говорится о древнерусском городе как политическом, административном, экономическом и идеологическом центре всей тянущей к нему округи, включающей в себя сельские поселения и зависимые городские образования (на Руси - это пригороды). Такая структура является прямым продолжением структуры сельской общины-марки.

Исследуя общественный строй древних германцев, Энгельс писал, что, "насколько источники позволяют проникнуть в прошлое, мы находим повсюду в Германии большее или меньшее число сел, соединенных в одну общину-марку. Однако над этими союзами, по крайней мере в первое время, стояли еще более обширные союзы-марки, охватывавшие сотни или округа, и, наконец, весь народ первоначально составлял единую большую общину-марку для распоряжения землей, остававшейся в непосредственном владении народа, и осуществления верховного надзора над марками, входившими в ее состав"35. Позднее, когда "сельский строй... переходил в городской"36, возникла система городов-государств как союз городских и сельских территориальных общин под началом главного города. "Город-государство, - отмечает Ю. В. Павленко, - представлял собою предел возможностей в ту эпоху хозяйственной, социально-политической и культурной общинно-государственной интеграции"37. Именно такую структуру представляло собой общество Северо-Восточной Руси XII - начала XIII века. Правда, Котляр сомневается в этом: "Кто станет утверждать, что могущественное Владимиро-Суздальское княжество Всеволода Большое Гнездо с его почти самодержавной властью над огромной территорией, с мощным феодальным классом и многотысячным зависимым населением было всего лишь скоплением крупных и мелких полисов?"38. К сожалению, исследователь не указал методику своих подсчетов. Поэтому непонятно, откуда он взял числительные категории. Думается, что рассмотрение характера социальных противоречий в этом регионе позволяет по-иному взглянуть на общественное развитие Северо-Восточной Руси.

Обратимся к насыщенному острыми общественными коллизиями княжению Андрея Боголюбского. Как правило, специалисты видят их сущность в столкновении интересов могущественного самовластного князя с боярскими и церковными верхами39.

Внедрение церковной организации в ткань местного общества проходило в условиях, когда христианизация была не завершена, а языческие представления продолжали владеть сознанием не только народных масс, но и знати40. Население городов, согласно своим традиционным представлениям, не видело тогда в церкви и ее служителях какой-то надстройки, стоящей над общиной, а тем более господствующей над ней. Система архаического сознания воспринимала христианство в свете прежних воззрений, понимая их как нечто, сменившее культы язычества и ставшее на их место. Общество относилось тогда к церкви так, как того требовала доклассовая организация: церковные институты считались непременным атрибутом этого общества. Церковь же пыталась навязать и отстоять свои интересы. Все это обусловливало далеко не мирные церковно-общинные отношения. В XII в. существовала значительная зависимость церковных иерархов от общины, особенно в деле их выбора и изгнания41. Здесь явно проявляется большая роль народа в жизни общины. Решения подобного рода принимались, видимо, на вече, а князь выступает не как "самодержец", а как должностное лицо общины. Социальный водораздел здесь проходил по линии: община во главе с князем - церковь. Это свидетельствует о силе городской общины как единого целого. Здесь налицо не "наивный реализм", о котором писал Пашуто42, а живая древнерусская действительность.

Противоречия церкви и общины, выливавшиеся в открытые столкновения, проявлялись и в имущественной, и в идеологической сферах. Так, сугубо профессиональный церковный спор о постах43 разрастается в конфликт между общиной во главе с князем и епископом. Горожане, следуя архаическим традициям, стараются сделать церковь инструментом городской общины, что не устраивает церковную организацию. Активное участие горожан в делах, относящихся к церковному ведомству, характерно для Руси и при решении других вопросов44.

Источником конфликта было также церковное имущество. Давно подмечена связь церковной десятины с системой обеспечения языческого культа45. Кроме того, имущество церкви и сам христианский храм людьми того времени рассматривались как достояние всей общины, и посягательства на патрональную святыню истолковывались как посягательство на общину46. Все, что давалось церкви, по мнению общины, должно было служить в пользу ее благополучия, а не личного обогащения клира. Напротив, церковные деятели видели в имуществе храма если и не личную собственность, то собственность только церкви. Отсюда - резко отрицательная реакция общины. Характерны в этом плане обвинения епископов Леона и Федора47. Причинами "низложениями" иерархов были среди причин имущественные разногласия. То, что оказывалось обычным для отношений церкви с "миром" в Византии, встречало отпор в древнерусских условиях. Примечательна специфика церковных "изгнаний". Если по обычаям доклассовых обществ имущество разбогатевших индивидуумов подвергалось расточению (грабежу), то здесь оно разграблению не подлежало, ибо имущество церкви принадлежало общине в целом. Храм подвергался разорению только врагами.

Другим сюжетом, характерным для внутриобщинной борьбы на Северо-Востоке Руси середины и второй половины XII в., являются события, связанные с гибелью Андрея Боголюбского. В современной историографии принято независимо рассматривать причины убийства князя и последовавших за этим народных выступлений. Представляется, что оба события неразрывно соединены, имея одну социальную сущность. Речь идет о формировании публичной власти и начинавшейся борьбе с нею. Публичная власть в это время приобретала в известной мере двойственный характер. Имея по социальной природе тенденцию к отрыву от народа, она одновременно служила еще на пользу общине, которая требовала от нее в соответствии с традиционными представлениями блюсти прежде всего интересы общества. Именно в единении с общиной сильны князь и боярство. Опора на нее обусловливает определенный успех Андрея Боголюбского в 50 - 60-е годы XII в. в споре с братьями и поддерживавшей их партией. Наоборот, отсутствие такой широкой социальной базы предрекает неудачу "передней дружины" и младших братьев князя, как впоследствии и его самого.

Летопись позволяет проследить, как постепенно в различных слоях накапливалось недовольство князем, не обеспечившим благополучия общины как с точки зрения ее внутреннего функционирования, так и внешних связей. Эти факторы, свидетельствуя в определенной мере о попытках противопоставления князя обществу, приводили одновременно к нарушению традиционных форм общинной структуры. Не исполняя своих функций, князь становился непопулярным у населения. Итогом таких "отступлений" и была гибель Андрея Боголюбского. Следствием нарушений традиционных форм общинных связей явились и последовавшие за убийством князя "грабежи", которым подверглась, кроме князя, и его администрация.

Фроянов полагает, что истоки этих "грабежей" обусловлены не только и не столько классовой борьбой, сколько ходом развития общества, еще не оформившегося в классовое. Ему возражал Пашуто: "Совсем уж странно, когда с этим обычаем (дарений в доклассовом обществе. - Ю. К.) автор сопоставляет и "грабежи имущества умерших князей", которые наши историки, рассматривая их в контексте текущих политических событий, а не этнографических реликтов, считают обычными, известными всей Европе проявлениями классовой борьбы. Иначе и трудно их понять, ибо они сопровождались истреблением представителей княжеской администрации"; далее Пашуто, ссылаясь на этнографический материал, приведенный Фрояновым, задавал вопрос: что общего между вождем африканского племени банту и Андреем Боголюбским?48. Конечно, если подходить к ним как к индивидуумам, то понять ничего невозможно. Но здесь речь идет о типологических сравнениях, а не о личностных характеристиках.

Пашуто был поддержан Свердловым и Щаповым. В отношении грабежей посадников, тиунов и пр. (которые не учел, по их мнению, Фроянов) они писали: "Совершенно очевидно, что это проявление не "первобытной психологии", а острой классовой борьбы, которая стала следствием развития феодальных производственных отношений"49. Но где основания для столь жесткого определения? В данном случае можно говорить лишь об элементах классовой борьбы против складывавшегося аппарата публичной власти. Княжеская администрация злоупотребляла своим положением. Неправедным судом ("идеже закон, ту и обид много"), "вирами и продажами", творимым ею произволом нарушалось общественное равновесие. Это привело к взрыву, выразившемуся в избиениях и "грабежах" должностных лиц. Вместе со сработавшим традиционным сознанием это и было причиной недовольства народа. Такие "грабежи" - неотъемлемый атрибут общества, не вышедшего еще за рамки доклассовых отношений и находящегося в плену архаических представлений, в частности об общности имущественных накоплений. "Грабежи" такого рода прослеживаются по летописям в различных землях Древней Руси. Правда, в древнерусском обществе эти обычаи были уже достаточно деформированы.

Таким образом, несмотря на то, что в народных мятежах 1175 г. социальные противоречия выражены ярко, говорить о сопротивлении масс в целом феодальной системе не приходится. Участие сельского люда в "грабежах" (что, по мнению многих советских историков, являлось апофеозом классовых антагонизмов, вследствие чего и само это движение иногда называлось "восстанием смердов" - представителей "задавленной феодальным гнетом деревни", согласно Н. Н. Воронину) не опровергает наших выводов, т. к. для города-государства естественна активность в общине-волости и городского населения, и сельского, состоящего из свободных земледельцев.

Наряду с внутриобщинными противоречиями с середины XII в. наблюдаются и другие. Специалистами неоднократно отмечалось своеобразное "кочевание" князей по северо-восточным городам. Андрея Боголюбского мы вначале встречаем в Суздале и Ростове, затем во Владимире и Боголюбове. Обычно эти перемещения рассматриваются как результат столкновений с боярством, вынужденная мера ради княжеской безопасности50. Сводить все к давлению со стороны боярства здесь нет оснований. А учитывая перспективу развития событий, возможно княжеские перемещения поставить в связь с начинавшейся борьбой городских общин Северо-Востока. Об этом может свидетельствовать и остро стоявший в 50 - 60-е годы XII в. вопрос о церковном центре этой земли.

События 1175 - 1177 гг. дореволюционные ученые рассматривали как борьбу общины главных городов волости с общинами пригородов, зависимых городов земли. В наше время эта проблема заново поставлена Фрояновым51. Однако в своем большинстве такого рода события трактуются в советской историографии не как конфликт городских общин в целом, а как "борьба княжеских и боярских группировок", лишь в какой-то мере "захватывавшая определенные слои городского населения"52. Изучение хода этой борьбы привело нас к заключению о некоторой односторонности такого подхода к расстановке социальных сил.

Представляется, что летописные сообщения позволяют говорить о боярстве городов, выступавшем совместно с остальным населением. Северо-Восточное боярство - это лидеры городских общин, руководители их общественной жизни. В реестре участников событий рядом с боярами со стороны "старейших" городов (Ростов, Суздаль) и пригородов (Владимир, Переяславль) стоят "ростовцы", "суздальцы", "владимирцы", "переяславцы"53. Примечательно, что бояре при перечислении стоят везде после горожан, и это не случайность и не формальность: автор являлся свидетелем описываемых им коллизий и отразил реальное соотношение сил.

Относительно социальной атрибутации горожан не существует единого мнения. Черепнин склонен был видеть здесь бояр, городской патрициат и духовенство, образующих "городской совет"54. Ю. А. Лимонов, опираясь лишь на отрывок из послания Всеволода к Мстиславу55, так "раскрывал" "термины младшей и старшей дружины": обе эти группировки - феодалы: "старшая дружина" - старые ростовские родовитые бояре, а "младшая дружина" ("владимирцы") включает в себя не только "мелкопоместных феодалов", но "и крупных местных феодалов"56. Думается, однако, что понятие "старейшая дружина" может быть сопоставлено с формулировкой "новие... людье мезинии володимерьстии", что следует из текста: "тако и зде не разумеша правды Божья исправити Ростовци и Суждальци, давний творящеся яшася по правду крепко"57. Т. е. речь идет здесь о "старейшинстве" городов, ведущих борьбу; потому и население их названо "старейшей дружиной" (ростовцы), "новыми людьми мезинними" (владимирцы). Владимирцы - это не только простые горожане ("холопи каменьници", как их презрительно, намекая на молодость города, прозвали ростовцы), но и боярство. Так что под "старейшей дружиной" здесь надо понимать все население Ростова, более старого по происхождению и традициям города, чем Владимир. Исходя из сказанного, можно присоединиться к Тихомирову и Фроянову, которые под "ростовцами", "владимирцами" и др. подразумевают горожан - жителей земли, среди которых была, конечно, и прослойка знати58.

Летописец не видит необходимости противопоставлять их, ибо все они принадлежат к городской общине. Он и представителей городской дружины называет, нисколько не сомневаясь, по имени горожан, что свидетельствует о еще прочных общественно-политических связях внутри общины. Сходным образом определяет внутриобщинные отношения в Новгороде и Пскове в XII в. и позднее Алексеев. Там в XII в. социальное выделение богатых и влиятельных членов общины только намечалось; они еще не имели "своей антитезы в виде людей худших"; "их роль и особая позиция в социальных конфликтах не подчеркивается"59.

Пути социальной борьбы делали иногда зигзаг. Тогда обнаруживались противоречия между лидерами-боярами или частью их и остальным населением. Вот посланцы Суздаля к Михалке "рекуще": "Мы, княже, на полку том с Мстиславом не были, но были с ним боляре, а нас лиха сердца не держи, но поеди к нам"60. Здесь, видимо, вновь прослеживаются зарождающиеся противоречия между публичной властью, находящейся в самом начале своего развития, и общиной, но никак не проявление исключительно классовой борьбы.

Какую же роль играли в борьбе городских общин князья? Не подлежит сомнению большое значение князя в рассматриваемых событиях в сфере военного предводительства. Но главным является необходимость князя как общественного элемента, призванного обеспечить независимость и нормальное существование общины. Вот почему так упорно добиваются городские общины "своего" князя. "Любо Михалка князя собе налезем, а любо головы свое положим за святую Богородицу и за Михалка", - клянутся владимирцы. Поэтому же и ростовцы "приведоша" Мстислава Ростиславича. При появлении в городе князь обязан "створить" "людем весь наряд", но при этом не должен забывать, "кто есть кто" в общине, о чем при случае властно напомнили ростовцы Мстиславу: "Аще ты мир даси ему (Всеволоду. - Ю. К.), но мы ему не дамы"61.

Наши соображения о месте боярства и князя в северо-восточных городских общинах Руси подтверждаются эпизодом, последовавшим в 1177 г. после битвы на Колакше. Владимирцы остались недовольны действиями Всеволода по отношению к побежденным и плененным врагам. Тогда "бысть мятеж велик в граде Володимери, всташа бояре и купци рекуще: "Княже, мы тобе добра хочем, за тебя головы свое складываем, а ты держишь ворогы свое просты, а се ворози твои и наши, Суздальци и Ростовци, любо и казни, любо слепи, али дай нам". Князь пытался принять половинчатые меры, посадив "ворогов" "в поруб, людии деля". Но это вызвало новый взрыв гнева: "по мали же днии всташа опять людье вси и бояре, и придоша на княжь двор многое множьство с оружьем, рекуще: "Чего их додержати, хочем слепити и". Волей-неволей князь уступил: "Не могшю удержати людии множьства их клича" (врагов)62.

Советские историки расценивали это выступление как классовое, направленное против "верхушки феодального общества, в лице князя и дружины": "Придя к власти при поддержке владимирских горожан, он (Всеволод. - Ю. К.) оказался против них в обстановке народного движения, принимавшего антифеодальный характер. Такова логика истории", - резюмировал Черепнин63. Нам видится здесь другая логика: в князе горожане, включая бояр, ищут союзника, а не соперника. Предупреждение Всеволоду было направлено как главе общины. Противопоставлять эти силы - означает отрывать их искусственно одну от другой. Ненависть у владимирских горожан, выступающих в зримом единстве - "людье", купцы и бояре, - вызывают плененные и находящиеся в городе противники, ростовцы и суздальцы в первую очередь. "Мятеж" владимирцев подтверждает их стремление защитить дорого доставшуюся им независимость. Красной нитью проходит тут мысль о сохранении самостоятельности. Отсюда и требовательность к князю как руководителю общинной жизни. В завоевании и сохранении независимости состоял весь смысл борьбы пригородов: "Не противу же Ростиславичема бьяхутся Володимерци, но не хотяше покоритися Ростовцем (и Суждальцем, и Муромцем), зане молвяхуть: "Пожжем и, пакы ли посадника в нем посадим, то суть наши холопи каменьници"64.

Но борьба городов в северо-восточных землях не закончилась 70-и годами XII века. С неменьшей остротой она продолжилась в начале XIII в., о чем писали еще С. М. Соловьев, В. И. Сергеевич, М. А. Корсаков, А. Н. Насонов. Последний, подробно рассмотрев летописный материал, сделал вывод, что притязания Константина Всеволодовича на Владимир еще при жизни Всеволода Большое Гнездо ("хотяше Володимеря к Ростову"), его "гнев на братию свою"65 были обусловлены требованиями ростовского веча. Решение владимирского веча 1211 г. было победой прежде всего владимирцев и переяславцев над ростовцами, как Липицкая битва 1216 г. была победой ростовцев над владимирцами и переяславцами66. Характерно, что в этой борьбе пробуют свои силы молодые, растущие города: Москва, в какой-то мере Дмитров. Смысл борьбы москвичей - выйти из-под опеки и контроля со стороны владимирцев и их князя. Поэтому они становятся на сторону ростовцев, но не под их предводительством, а под началом "своего" князя67. Этим Москва заявляла свои претензии на самостоятельную волость. Москва - яркий пример древнерусского пригорода, почувствовавшего свою экономическую и политическую силу и стремящегося выйти из "пригородного" состояния.

Итак, с 70-х годов XII в. в летописных источниках отчетливо прослеживается борьба межобщинная, межгородская. Городские общины предстают перед нами еще цельными социальными организациями. Конечно, каждая из общественных групп зачастую преследовала свои цели, отсюда - возникновение определенных группировок. Иногда происходило и столкновение знати со свободными горожанами, иногда враждовали "партии" знати и поддерживающие их горожане. Однако это не являлось классовой, антифеодальной борьбой. К тому же борьба городских общин, как ранее межплеменная борьба, сглаживала внутри-общинные противоречия, возникшие в связи с формированием публичной власти. Таким образом, на наш взгляд, подтверждается точка зрения Фроянова, что конфликты возникали между городами-государствами в целом, "а не феодалами или феодальными группировками", как полагает Котляр68.

Межгородские конфликты - очередное звено общеисторического процесса становления городов-государств. Социальная их сущность заключалась в таком феномене на определенном этапе развития городов-государств, как отпочкование от старших городов волости т. н. пригородов. Это явление прослеживается в большей или меньшей степени во всех землях Древней Руси69. В сущности процесс образования городов-государств, их борьба с "метрополией", начавшись в XI в., ни в XII, ни в XIII в. не достигли своего пика, а в других землях этот процесс шел до XV в. (борьба за самостоятельность Пскова с Новгородом).

Подведем итоги. Проявления социальной борьбы на Северо-Востоке Руси XI - начала XIII в. принимают различные формы. Имеющиеся материалы позволяют наметить своеобразную эволюцию форм социальной борьбы. На раннем этапе - это внутриплеменная борьба между появлявшейся новой знатью рождающихся территориальных общин и старой родовой знатью. В XII в. она угасает в связи с изменением общественной структуры. Но появляется линия социальных конфликтов в общине, основанной на территориальных связях. Она представлена конфликтами на религиозной почве и начинавшейся борьбой с формирующейся публичной властью, прежде всего в лице князя и боярства. Однако зачастую она опирается еще на традиционные представления. К 70-м годам XII в. наблюдается новая линия - межобщинная борьба, которая становится доминирующей в социальной борьбе конца XII - начала XIII в., одновременно сглаживая внутриобщинные противоречия.

В целом социальные противоречия в Северо-Восточной Руси этого времени можно определить как предклассовые, но с элементами классовой борьбы. Следовательно, мы не можем признать северо-восточное общество Руси XI - начала XIII в. сложившимся классово-антагонистическим, феодальным. Здесь шел лишь начальный процесс формирования феодализма. На Северо-Востоке его ход был прерван монголо-татарским нашествием. В результате были нарушены социальные связи, но в то же время наметились другие тенденции общественной эволюции и высвободились силы, которые дали иные направления социальной борьбе.

Эти соображения позволяют нам согласиться с основными положениями концепции Фроянова о дофеодальном характере древнерусского общества.

Примечания

1. Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 86. М. - Л. 1934, с. 148, 159.

2. Так, М. Б. Свердлов, без критического разбора конкретных ситуаций и полностью доверяя выводам предшественников, пишет, что в XI - начале XII в. "развернулись крестьянские восстания, подавляемые в центральных районах и разгоравшиеся в более отсталых северо-восточных районах, в Суздальской земле и Белозерье... Поводом для них служили неурожаи и голод. Но они быстро перерастали в антифеодальные восстания против местной знати и распространения христианства... В период феодальной раздробленности восстания происходили как следствие межклассовых и внутриклассовых противоречий, в борьбе за независимость от великокняжеской власти, за становление органов управления боярской олигархии; как следствие столкновения княжеских, боярских, боярско-купеческих группировок, роста феодальной эксплуатации и сопротивления ей городского населения или крестьянства". Таким образом, феодальный характер этой борьбы признается автором без всякого сомнения (Свердлов М. Б. Современные проблемы изучения генезиса феодализма в Древней Руси. - Вопросы истории. 1985, N 11, с. 94; см. также: Горемыкина В. И. О генезисе феодализма в Древней Руси. - Там же, 1987, N 2, с. 96).

3. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 82, 94; его же. Критерии прогресса в изучении общественного строя Древней Руси. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1985 год. М. 1986; см. также: Горский А. А. Феодализация Руси: основное содержание процесса. - Вопросы истории, 1986, N 8, с. 78.

4. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 75 - 76 и др.

5. Там же, с. 69, 71, 72.

6. Подробнее см.: Шапиро А. Л. О природе феодальной собственности на землю. - Вопросы истории, 1969, N 12, с. 67 - 68.

7. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 70 - 71.

8. Становление и развитие раннеклассовых обществ. Л. 1986, с. 4.

9. Характеристика общественного строя Древней Руси как переходного периода от доклассового строя к классовому (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980, с. 44) показалась Свердлову недостаточной. В дискуссионной статье он отмечает, что Фроянов "в двух своих книгах формационно не определяет" строй Киевской Руси (Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 79). Однако и сам Свердлов применяет категорию "переходный период". Он тут непоследователен, ибо в одном случае этот период хронологически включает у него VIII-IX вв., в другом - IX-X вв. (там же, с. 86, 87, 93). По его мнению, переходный период "заключается в борьбе родоплеменного уклада на нисходящей стадии развития и нового уклада, раннеклассовых отношений, формационное качество которых можно определить как раннефеодальное" (там же, с. 87). В другом месте он констатирует, что в IX-X вв. "происходил переход от родоплеменного строя к раннефеодальному" (там же, с. 93). Как видим, сам Свердлов не определяет формационной принадлежности переходного периода. Необходимо отметить и неверное понимание концепции Фроянова другими участниками дискуссии. Горский пишет "о родоплеменном обществе последнего периода его существования" (Горский А. А. Ук. соч., с. 78). Согласно Горемыкиной, Фроянов находит на Руси "фактически позднеродовое общество" (Горемыкина В. И. Ук. соч., с. 100). Здесь налицо упрощение общественных отношений, как и у А. П. Новосельцева, который считает, что Фроянов, "по сути дела, низвел Древнюю Русь до уровня родоплеменных объединений периода военной демократии" (Новосельцев А. П. Некоторые черты древнерусской государственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка проблемы). В кн.: Древнейшие государства на территории СССР, с. 38).

10. Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л. 1982, с. 31, 40, 44, 45 и др.; его же. Проблемы формирования древнерусской народности на территории Верхнего Поволжья. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3. Л. 1985, с. 100, 103, 104 - 105.

11. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 150.

12. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33, с. 9.

13. С позиций языческой обрядности эти события глубоко проанализировал Фроянов (Фроянов И. Я. Волхвы и народные волнения в Суздальской земле 1024 г. В кн.: Духовная культура славянских народов. Л. 1983; его же. О языческих "переживаниях" в Верхнем Поволжье второй половины XI в. В кн.: Русский Север. Л. 1986).

14. См., напр., Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда. В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М. 1965, с. 155 - 156.

15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 167. У нас нет оснований соглашаться и с точкой зрения Горемыкиной, видящей в этой знати рабовладельцев и считающей эти восстания "антирабовладельческими" (Горемыкина В. И. Об общине и индивидуальном хозяйстве в Древней Руси. - История СССР, 1973, N 5, с. 140; ее же. О генезисе феодализма в Древней Руси, с. 96).

16. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 181 - 182.

17. Там же, с. 156, 183. Согласно Черепнину, "выступили, конечно, люди, не имевшие "жита", "гобина", т. е. хлеба, зерна, земных плодов, а следовательно, и их источника - самой земли" (там же, с. 156). Однако из того, что у них не было зерна и плодов, отнюдь не вытекает, что у них была отнята земля, а сами они оказались в положении "изгоев". Земля у них, возможно, и была, во всяком случае, общинная. А неимущими они оказались в результате неурожаев и голодных лет.

18. Горский А. А. К вопросу о предпосылках и сущности генезиса феодализма на Руси. - Вестник МГУ, история, 1982, N 4, с. 72 - 73; Милов Л. В. О причинах возникновения крепостничества в России. - История СССР, 1985, N 3, с. 179.

19. Возможно, что отдельные семьи "новой знати" пытались обособиться территориально. Во всяком случае, археологи с событиями 1024 г. связывают "укрепление старого центрального поселка валом с тыновой оградой, где и концентрируются уходящие из общин "лучшие люди" - "старая чадь" (Варганов А. Д. Из ранней истории Суздаля (IX-XIII вв.). - Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. 1946, вып. XII. с. 133).

20. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 182, 183.

21. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 81; его же. Дружина и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1984, N 9, с. 17 - 28: его же. Феодализация Руси, с. 83 - 84, 88; см. также: Милов Л. В. Ук. соч., с. 179 - 180.

22. На примере Новгорода его исследовал Ю. Г. Алексеев, который показал возникновение боярства по мере дифференциации территориальной общины: на определенном этапе замечается "четко выраженное выделение богатой и властной верхушки, соответствующей "боярству" древнейших известий о Новгороде" (Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова. К вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины. В кн.: Исторические записки. Т. 103, с. 270 - 272; его же. Псковская Судная грамота и ее время. Л. 1980, с. 24 - 34).

23. Горский А. А. Дружина и генезис феодализма, с. 22.

24. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 76 - 77; его же. Дружина и генезис феодализма, с. 18 - 19; его же. Феодализация Руси, с. 83.

25. Это мнение справедливо, если речь идет о классовом, феодальном обществе. Однако община существует и в обществах архаических, и в переходных социальных структурах. Ясно, что ее место должно определяться в контексте существующего строя. Иначе ограничиваются исследовательские возможности.

26. Котляр Н. Ф. Города и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1986, N 12, с. 86.

27. Куза А. В. Социально-историческая типология древнерусских городов X - XIII вв. В кн.: Русский город. Вып. 6. М. 1983, с. 14, 34 - 35, 28 - 29.

28. Дворниченко А. Ю. Городская община средневековой Руси. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3, с. 117 - 122.

29. Кизилов Ю. А. Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII-XV вв.). Ульяновск. 1982, с. 8 - 9.

30. Дубов И. В. К проблеме "переноса" городов в Древней Руси. В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1983, с. 70 - 82; его же. Города, величеством сияющие. Л. 1985, с. 25 - 32.

31. "Если на поздней ступени развития первобытного строя иногда создаются обширные племенные объединения (союзы племен, конфедерации), то первые государства всегда и всюду образуются в небольшом объеме, а именно в объеме одной территориальной общины или чаще - нескольких тесно связанных между собой общин" (Дьяконов И. М., Якобсон В. А. "Номовые государства", "территориальные царства", "полисы" и "империи". Проблемы типологии. - Вестник древней истории, 1982, N 2, с. 3).

32. Там же, с. 3 и др.; Гуляев В. И. Города-государства майя. Структура и функции города в раннеклассовом обществе. М. 1979; его же. Типология древних государств: Месопотамия и Мезоамерика. В кн.: Древние цивилизации Востока. Ташкент. 1986; Павленко Ю. В. Основные закономерности и пути формирования раннеклассовых городов-государств. В кн.: Фридрих Энгельс и проблемы истории древних обществ. Киев. 1984. Вместе с тем ученые подчеркивают, что к изучению проблемы города-государства "советские историки и археологи только приступают" (там же, с. 170); что проделанные исследования "отнюдь не решают всех сложных и важных проблем, которые касаются изучения типологии древних государств" (Гуляев В. И. Типология древних государств, с. 85).

33. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 222 - 223 и др.; Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства в Древней Руси. В кн.: Становление и развитие раннеклассовых обществ. Эти взгляды вызвали возражения со стороны некоторых историков. Их недоумение вызывают сравнения древнерусских городов с городами Шумера на стадии бронзового века, гомеровской Греции на начальной стадии железного века или с городами-государствами экваториальной Африки (Пашуто В. Т. По поводу книги И. Я. Фроянова "Киевская Русь. Очерки социально-политической истории". - Вопросы истории, 1982, N 9, с. 178; Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Последствия неверного подхода к исследованию важной темы. - История СССР, 1982, N 5, с. 183 - 184; Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 85 - 90). Действительно, трудно понять сущность социальной динамики, если подходить к ней только с точки зрения периодизации, а не сути явлений. Речь должна здесь идти о типологическом сравнении обществ, находящихся на этапе перехода к классовым отношениям. Отсюда следует схожесть тех или иных процессов. В связи с этим уместно вспомнить о научно смелом сравнении далеких друг от друга во времени и пространстве обществ, проведенном Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства".

34. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 87.

35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 330 - 331.

36. Там же, с. 336.

37. Павленко Ю. В. Ук. соч., с. 181.

38. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

39. Щапов Я. Н. Церковь и становление древнерусской государственности. - Вопросы истории, 1969. N 11, с. 56, 59.

40. Фроянов И. Я. Об историческом значении "крещения Руси". В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1987, с. 56 - 58.

41. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. I. М. - Л. 1962, стб. 349. 355; ПСРЛ. Т. II. М. - Л. 1962, стб. 493, 629 - 630.

42. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 176.

43. ПСРЛ. Т. II, стб. 351 - 352.

44. См. Жития Авраамия Смоленского. СПб. 1912, с. 10 - 11.

45. Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 59 - 60.

46. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 242.

47. ПСРЛ. Т. I, стб. 349, 355 - 356; т. II, стб. 493; см. также: Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг. В кн.: Византийский временник. Т. XXI. М. 1962, с. 34 - 35. М. Н. Тихомиров считал, что "летописное известие о епископе Федоре рисует типичную картину феодальных захватов" (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI-XIII вв. М. 1955, с. 228). В подтверждение он приводил материалы Великого княжества Литовского. Но это далеко не лучшее доказательство "роста феодального землевладения во Владимиро-Суздальской земле" в XII в. (там же, с. 227 - 228).

48. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 177.

49. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 183.

50. Воронин Н. Н. Владимиро-Суздальская земля в X-XIII вв. - Проблемы истории докапиталистических обществ, 1935, N 5 - 6, с. 216, 218; Насонов А. Н. История русского летописания XI - начала XVIII в. М. 1969, с. 131 - 132; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 16.

51. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 234 - 230 и др.

52. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 182; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1967, с. 84 - 85; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 14 - 21.

53. ПСРЛ. Т. I, стб. 373 - 382.

54. Черепнин Л. В. О характере и форме Древнерусского государства X - начала XIII в. В кн.: Исторические записки. Т. 89, с. 382 - 387, 390 - 395.

55. ПСРЛ. Т. I, стб. 380.

56. Лимонов Ю. А. Ук. соч., с. 84 - 85.

57. ПСРЛ. Т. I, стб. 378.

58. Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 234; Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 134, 178, 213.

59. Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова, с. 245 - 246.

60. ПСРЛ. Т. I, стб. 378 - 379.

61. Там же, стб. 378 - 381.

62. Там же, стб. 385 - 386.

63. Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда, с. 271 - 272; Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 235 - 236.

64. ПСРЛ. Т, I, стб. 374; т. II, стб. 598.

65. ПСРЛ. Т. 25. М. - Л. 1949, с. 108; т. 10. М. 1965, с. 63 - 64.

66. Насонов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле. В кн.: Века. Исторический сборник. Вып. I. Пг. 1924, с. 24 - 25.

67. Летописец Переяславля-Суздальского. М. 1851, с. 111 - 112; ПСРЛ. Т. 25, с. 109.

68. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

69. Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Ук. соч.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Португальцы в Индийском и Тихом океане.
      Автор: hoplit
      Biblioteca Nacional de Portugal
       
      - Gomes Eanes de Zurara (1410-1474). Chronica do descobrimento e conquista de Guiné, escrita por mandado de el Rei D. Affonso V, sob a direcção scientifica, e segundo as instrucções do illustre Infante D. Henrique / pelo chronista Gomes Eannes de Azurara ; fielmente trasladada do manuscrito original contemporaneo, que se conserva na Bibliotheca Real de Pariz, e dada pela primeira vez à luz per diligencia do Visconde da Carreira... ; precedida de uma introducção, e illustrada com algumas notas, pelo Visconde de Santarem... e seguida dªum glossario das palavras e phrases antiquadas e obsoletas. - Pariz : publicada por J. P. Aillaud : na Officina Typographica de Fain e Thunot, 1841. - XXV, 474, [2] p. : il.
      - Fernão Lopes de Castanheda (1500-1559). História do descobrimento & conquista da India pelos portugueses / por Fernão Lopes de Castanheda. - Coimbra, 1552-1561. - 8 vol.
      - João de Barros (1496-1570), Diogo de Couto (1542-1616). Da Asia de João de Barros e de Diogo do Couto . - Nova edição . - Lisboa : Na Regia Officina Typografica, 1777-1788. - 24 vol. : gravura, mapa desdobrável
      - Gaspar Corrêa (1496 - 1563). Lendas da India / por Gaspar Correa ; publicadas de ordem da Classe de Sciencias... da Academia Real das Sciencias de Lisboa ; sob a direcção de Rodrigo José de Lima Felner. - Lisboa : na Typographia da Academia Real das Sciencias, 1858-1866. - 8 v. : il.
      - Manuel de Faria e Sousa (1590-1649). Asia portuguesa. Tomo I [-III]. De Manuel de Faria y Sousa Cavallero de la Orden de Christo, y de la Casa Real. Dedicala [sic] su hijo el Capitan Pedro de Faria y Sousa. Al Rey N.S. Don Alonso VI de Portugal, &c. - Lisboa : en la Officina de Henrique Valente de Oliveira Impressor del Rey N.S., 1666-[1675]. - 3 t. em 3 vol. : il.
      - António Bocarro (1594-1642). Decada 13 da Historia da India / composta por António Bocarro ; Publicada [por] Academia Real das Sciencias de Lisboa ; sob a direcção de Rodrigo José de Lima Felner. - Lisboa : Typografia da Academia Real das Sciencias, 1876. - 2 v.
    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
      Автор hoplit Добавлен 14.02.2017 Категория Япония
    • Письмо Фиески и воскрешение Эдуарда II
      Автор: Saygo
      В XIX веке в бумагах официального реестра 1368 года, принадлежащих Гаусельму де До, епископу Магеллонскому, нашли копию письма генуэзского священника Мануэло де Фиески (? - 1349), бывшего старшим письмоводителем при папе Иоанне ХХII, а позднее ставшим епископом Верчелли (Северная Италия). Письмо адресовано английскому королю Эдуарду III и содержит сведения о спасении Эдуарда II из заключения. 

      Даты на письме нет, но его датируют примерно 1337 г. Хранится документ до сих пор в архиве департамента Эро, Монпелье (GM23, Carte de Maguellonne, Reg. A, fol. 86r (r)). Есть серьезные основания полагать, что документ подлинный. 

      Текст письма (в переводе с латыни).

      «Во имя Господа, аминь.

      Все то, в чем мне признался ваш отец, я записал собственноручно и затем принял меры, чтобы эти сведения дошли до вашего величества. Прежде всего он рассказал, как, ощущая, что Англия настроена против него в связи с угрозой, идущей от вашей матери, оставил своих спутников в замке графа-маршала [Норфолк] на берегу моря, именуемом Чеnстоу, и, гонимый страхом, отплыл на барке с лордом Хьюго Деcnенсером, графом Арунделом и несколькими другими, чтобы по морю добраться до Гламоргана на побережье. Там его схватили вместе с упомянутым лордом Хьюго и господином Робертом Болдоком, и захватил их лорд Генри Ланкастер. И его отвезли в замок Кенилворт, а остальных отправили в разные другие места. И там, поскольку многие люди требовали этого, он лишился короны. Засим вас короновали на праздник Сретения.

      Наконец его отправили в замок Беркли. Прошло совсем немного времени, и слуга, который был к нему приставлен, сказал вашему отцу: "Государь, лорд [sic] Томас Герни и лорд Саймон Барфорд, рыцари, nрибыли сюда с целью убить вас. Ежели вам это будет угодно, я готов отдать вам свою одежду, чтобы вы могли попробовать спастись". Далее, надев указанную одежду, он [Эдуард] в сумерках вышел из тюрьмы. Он беспрепятственно дошел до последней двери, ибо его не узнали, а когда увидел спящего привратника, то быстро убил его и взял ключи. И тогда он открыл дверь и вышел вместе со своим слугой. Упомянутые рыцари, явившиеся убить его, обнаружив его исчезновение и боясь негодования королевы, из страха за свою жизнь, решили уложить в гроб упомянутого nривратника, причем извлекли его сердце и хитроумно преподнесли королеве, как если бы то было сердце и тело вашего отца; и упомянутый привратник был nохоронен в Глостере вместо короля.

      После того как он [Эдуард] бежал из заключения в указанном замке, вместе со спутником, который был прежде его сторожем в тюрьме, его принял в замке Корф лорд Томас, кастелян этого замка, скрыв это от лорда Джона Малтреверса, начальника упомянутого Томаса, и в том месте он прожил скрытно полтора года.

      Впоследствии, прослышав, что граф Кентский [младший сводный брат Эдуарда] обезглавлен за то, что считал его [Эдуарда] живым, он сел на корабль со своим слугой и, по совету и с согласия упомянутого Томаса [Беркли], принявшего их, переправился в Ирландию, где оставался девять месяцев. Потом, опасаясь, как бы его там не узнали, он оделся как отшельник, вернулся в Англию, в том же виде добрался до порта Сандвич и, переплыв море, оказался в Слёйсе. 

      После того он обратил свои стопы к Нормандии, а из Нормандии, по примеру многих других, через Лангедок дошел до Авиньона, где сумел дать золотой флорин одному папскому служащему, и тот передал от него записку папе Иоанну. Папа призвал его к себе и продержал в своем доме тайно, с почетом, более пятнадцати дней. Наконец, после длительных бесед, обсудив все, что нужно было, и получив позволение уехать, он направился в Париж, а из Парижа в Брабант, из Брабанта - в Кёльн, чтобы из благочестия посетить [гробницу] Трех королей. И затем, nокинув Кёльн, он пересек Германию и направился в город Милан в Ломбардии. 

      В Милане он вступил в некую обитель отшельников близ замка Миласки [Мелаццо], в каковой обители оставался два с половиной года; но указанный замок постигла война, и он перебрался в замок Цецима, где также имеется обитель, в диоцезе Павия, в Ломбардии. И в этой последней обители он оставался два года или около того, в затворничестве, предаваясь nокаянию или моля Бога за вас и других грешников. В подтверждение истинности моих слов я приложил к сему свою печать, предоставляя сие на рассмотрение вашему величеству.

      Ваш Мануэло де Фиески, нотарий господина Папы, ваш преданный слуга».

      Э. Уэйр пишет: "Подлинность письма Фиески как такового не вызывает сомнений - но его содержание оспаривалось многими историками, хотя оснований для этого у них было немного. Для нас вопрос о правдивости сообщения Фиески имеет решающее значение: решив его, мы можем установить, была ли Изабелла соучастницей убийства мужа. Если Эдуард II не был убит - значит, потомки были несправедливы к ней, и ее образ представляется в совсем ином свете. Потому нам необходимо изучить сообщение Фиески подробнее.

      Письмо начинается без предисловий, как будто Эдуард III уже был ранее информирован о том, что его отец жив и живет в Ломбардии, и получил доказательства того, что речь не идет о самозванце. Фраза «Во имя Господа, аминь» - обычное приветствие в письмах церковников того времени, и оно подразумевало, что дальнейшее сообщение правдиво. Фиески, видимо, получил эти сведения на исповеди - но он не указывает, дал ли ему Эдуард позволение передать их другим лицам; это либо подразумевалось само собой, либо слово «признался» относится не к таинству исповеди, а к обычному разговору... 

      Весомым аргументом в пользу подлинности текста письма является точность и аутентичность рассказа о действиях короля от бегства из Чепстоу до предполагаемого спасения из Беркли. Он согласуется с известными фактами и содержит подробности, которые могли быть известны очень немногим людям кроме тех, кто находился рядом с Эдуардом при его бегстве в Уэльс. ...этих подробностей не содержит ни одна хроника, написанная до 1343 года (самая поздняя из возможных дат написания письма Фиески), и ни в одной нет упоминаний о том, что Эдуард вышел в море из Чепстоу и высадился на сушу в Гламоргане; данные об этом были зафиксированы только в хозяйственных отчетах, которые Фиески, да и никто другой, видеть не мог.

      Хотя об этом письме говорили много, так и не было выдвинуто удовлетворительное объяснение тому, откуда он мог взять информацию, если не от самого Эдуарда II и не от кого-то из его спутников. Однако Деспенсер, Арундел и Болдок были мертвы. Кто же остался - писцы короля? Солдаты? Насколько вероятно, что Фиески мог при его общественном положении и вдали от Англии получить эти факты от простых людей низкого звания? Откуда он мог воообще узнать, кого расспрашивать и где искать этих людей?

      В письме имеются ошибки - например, именование Томаса Герни «лордом», а не «сэром». Но это вполне объяснимо неосведомленностью Фиески в титуловании англичан. «Саймон Барфорд» - это, вполне вероятно, заместитель Мортимера сэр Саймон Берфорд, которого впоследствии называли сообщником Мортимера «во всех его преступлениях». У нас нет других свидетельств, что он находился в Беркли в те дни, и конкретно в цареубийстве его никогда не обвиняли. Окл не упомянут, но Эдуард мог и не увидеть его, а даже если и видел, откуда ему было знать, кто это такой? На слуг лорды обычно внимания не обращают. А вот Герни и Берфорда он, несомненно, знал, и они, соответственно, упомянуты поименно.

      Имя стражника или слуги, который помог Эдуарду и бежал вместе с ним, нам неизвестно, однако он, очевидно, пользовался доверием у начальства. То, что он знал о планируемом убийстве Эдуарда, означает, что бегство, если оно вообще состоялось, имело место после того, как Окл привез распоряжения Мортимера... весьма мало вероятно, чтобы Эдуард бежал попущением Мортимера, как недавно предположил Айен Мортимер [современный биограф своего дальнего предка Роджера]. У Роджера Мортимера не имелось никаких мотивов, чтобы сохранить жизнь Эдуарду, и были все причины желать ему смерти... оставаясь в живых, бывший король представлял собой постоянную угрозу - и как объект заговоров для его освобождения и восстановления на троне, и как потенциальный глава диссидентов, оппозиционных правлению Изабеллы. Пока Эдуард был жив, Мортимер, чья власть зависела от положения женщины, контролировавшей молодого короля, не мог чувствовать себя в безопасности. А если бы Эдуард вернулся к власти, Мортимера ожидал бы кровавый финал.

      Высказывались мнения, что перемена одежды не помогла бы Эдуарду II скрыться - но горожане и простолюдины того времени часто носили шапки с опущенными полями, капюшоны или шапочки-чепцы, полностью скрывающие волосы, а иногда еще и затеняющие лицо. И потому, если слуга был примерно того же роста, мало кто стал бы присматриваться к проходящему мимо Эдуарду.

      На самом деле трудно поверить, чтобы Эдуард мог пройти через все посты до самого домика привратника, и его никто не остановил; ведь незадолго до того случились две новых попытки его освободить, причем одна даже увенчалась временным успехом, и меры безопасности должны были ужесточиться. Но в таких случаях меры обычно принимаются с учетом уже происшедших событий, а против неожиданностей защиты не предусмотришь. Беглец был переодет, кроме того, его держали взаперти так, что не все обитатели замка видели его и могли бы узнать; да и кому могло прийти в голову, что он просто возьмет и выйдет из тюрьмы? Любой, с кем он сталкивался по пути, принял бы его за коллегу-сторожа. Связка ключей в его руках также никого не удивила бы. Судя по всему, побег состоялся ночью, когда число караульных уменьшалось, при плохом освещении. Видимо, сторож шел впереди, а Эдуард следовал за ним. Переплыть ров для Эдуарда не составляло труда, а как только он выбрался из замка, его спаситель, возможно, местный уроженец, легко провел бы его через окрестные болота и леса.

      Очень знаменательный момент в письме - упоминание о том, как тюремщики боялись реакции Изабеллы, когда она узнает, что Эдуард убежал от убийц. У Эдуарда не было никакой возможности узнать, что приказ убить его исходил только от Мортимера, а не от Изабеллы, которая, будучи далеко, в Ноттингеме, не могла знать о новейшем заговоре - а лицо, снабдившее Фиески этими сведениями, предполагало, что убийство заказала Изабелла. Между тем ко времени написания этого письма всем было известно, что Эдуард III считал ответственным за гибель отца именно Мортимера.

      Если Эдуарду все-таки удалось бежать, почему он не объявился, не заявил о реставрации своей власти? Прежде всего, он знал, что не может рассчитывать на серьезную поддержку, поскольку большинство его сторонников были арестованы или лишены средств. Во-вторых, мало кто поверил бы его рассказу, поскольку большинство населения полагало его умершим и погребенным. В-третьих, он уже хорошо усвоил, каким безжалостным может быть Мортимер: рискни он обнаружить свое местонахождение, Мортимер, не колеблясь, выследил бы его и расправился бы с ним на месте. В-четвертых, как заметил Догерти, Эдуард пережил серьезное потрясение, был сломлен физически и душевно, что проявилось в сцене его отречения в Кенилворте, в январе того же года. К этому добавился год в заключении - тяжелое испытание, даже если обращались с ним хорошо. Он потерял свой трон, жену, детей и свободу, он наверняка еще оплакивал потерю Деспенсера. И наконец, попав в беду, он мог обратиться за утешением к религии, что породило желание отрешиться от всего суетного и удалиться от мира. Такой резкий душевный перелом был не редкостью в средние века.

      В поддержку этой теории можно привести стихотворения, приписываемые Эдуарду, где сквозит озабоченность собственными грехами, желание отрешиться от всего «низменного» и надежда на искупление милостью Христа.

      Письмо Фиески - не первый документ, связывающий имя Эдуарда с замком Корф. И Бейкер, и Мьюримут ошибочно полагают, что короля привезли в Корф по дороге к Беркли, кроме того, считается, что заговорщики Данхевида поместили его там после похищения из Беркли, и еще один заговор, спустя некоторое время, также предполагал его доставку туда...

      Замок Корф представлял собой массивную крепость норманнских времен, которая господствовала - и ныне господствует - над местностью, будучи живописно расположена на высоком гребне с видом на ущелье и долину. Здесь в 979 году был убит саксонский король Эдуард Мученик, но замок, существующий до сих пор, был построен норманнами и на протяжении столетий постепенно разрастался. Эта королевская твердыня формально подчинялась Изабелле и Мортимеру, но у нас есть свидетельства, что в ней был рассадник диссидентов, которые мало беспокоились насчет соблюдения присяги и контактировали с группой Данхевида... 

      Однако упоминание о ~лорде Томасе», кастеляне Беркли, остается загадкой. В документах нет никаких упоминаний о назначении какого-нибудь «лорда Томаса» комендантом Корфа; в 1329 году на этом посту находился некто Джон Деверил, но дата его назначения неизвестна. Потому вероятно, что Фиески спутал его с Томасом Беркли. Малтреверс был действительно назначен комендантом замка Корф, но не ранее 24 сентября 1329 года.

      Как бы ни звался этот кастелян, он должен был принадлежать к кругу заговорщиков и легко мог скрыть присутствие Эдуарда после того, как Малтреверс стал его начальником в 1329 году, поскольку никто уже не искал бывшего короля, считая его умершим; да и вообще, кто обратил бы внимание на нищего отшельника, даже если бы он показывался на людях?

      Если Эдуард сразу же отправился в Корф и оставался там полтора года, получается, что он прибыл туда поздней осенью 1327 года и уехал весной 1329 года. Но, согласно Фиески, он покинул Корф только после того, как услышал о казни Кента, а это произошло в марте 1330 года. Возможно, Эдуард или Фиески ошиблись в исчислении времени или датах, либо Эдуард не сразу попал в Корф, но скрывался в разных местах, пока не убедился в безопасности пути. Если он находился в Корфе в марте 1330 года, тогда объясняется упоминание у Фиески имени Малтреверса как его коменданта.

      Если Эдуард покинул Корф весной 1330 года, а затем провел девять месяцев в Ирландии, то он вернулся в Англию в самом начале 1331 года, убедившись к этому времени, что опасность ему теперь не грозит. И если он прибыл в Слёйс весной того же года и отправился через Нормандию и Лангедок в Авиньон (путь около 650 миль), это заняло бы у него не менее двух месяцев, если считать, что он проделывал по 10 миль в день и нигде не задерживался. Тогда он должен был появиться в Авиньоне летом или ранней осенью 1331 года. Дорога оттуда на север, в Париж - это еще около 380 миль, далее в Кёльн - 250 миль. Учитывая, что путешествовать зимой в средние века было очень трудно, особенно человеку без достаточных средств, будет логично предположить, что до Кёльна он добрался только ранней весной 1332 года. Затем Эдуард проделал путь не менее 375 миль на юг, в Милан, и мог оказаться там в конце лета 1332 года. В первой обители он прожил два с половиной года, до начала 1336 года, во второй - два года, до начала 1338 года.

      Разумеется, приведенный нами расчет времени является полностью условным, мы не учли, что в отдельных местах Эдуард-путник мог задержаться, мог передвигаться с меньшей скоростью. Этот расчет служит лишь для того, чтобы показать: самая ранняя из возможных дата написания письма Фиески - начало 1336 года.

      Это письмо было обнаружено в епископском реестре, в котором самая поздняя дата, проставленная на документах - 1337 год, а среди недатированных часть по содержанию принадлежат к более позднему периоду, потому весьма возможно, что письмо Фиески относится не ранее чем к 1336 году. Фактически оно могло быть написано даже в 1343 году, когда Фиески стал епископом в Берчелли, но мы покажем ниже, что самая вероятная дата - начало 1337 года.

      Кто доставил Эдуарду III это письмо? В 1336 году, когда Эдуард II мог жить в Мелаццо, кардинал Николино де Фиески, родственник Мануэло, привез королю письма из Генуи. Одно из них касалось вопроса о компенсации стоимости товаров, похищенных Деспенсером в период его пиратства. Генуэзцы пытались добиться этого, но безуспешно, еще в 1329 году, и на этот раз их просьба была удовлетворена - в июле 1336 года Эдуард III выплатил 8000 мapoк. Бполне возможно, что кардинал также сообщил королю о местонахождении его отца и пробудил у сына надежду связаться с ним. Тогда становится понятно резкое начало письма Фиески и отсутствие какой-либо объяснительной преамбулы или попытки убедить Эдуарда III, что человек, о котором идет речь - действительно его отец. А в начале следующего года тот же Николино мог привезти второе письмо Мануэло Фиески, который за это время успел навестить Эдуарда II и расспросить его подробнее...

      Зачем Эдуард являлся к папе? Можно вспомнить, как он на протяжении всей жизни обращался к нему во всех затруднительных случаях. Очевидно, и теперь он хотел, чтобы духовный руководитель христианского мира узнал правду, и надеялся получить наставление и совет, как жить дальше.

      Местности в Ломбардии, упомянутые в письме, были идентифицированы: это Мелаццо д'Акви и Чечима-сопра-Богера, а вторая обитель Эдуарда - аббатство Сант-Альберто ди Бутрио. Замок Мелаццо представляет собой маленькую крепость на вершине холма в 45 милях к северу от Генуи, и в наше время там установлены плиты с надписями, упоминающими о бегстве Эдуарда II и письме Фиески. Чечима - это окруженная стенами деревня в Апеннинах, примерно в 50 милях к северо-востоку от Генуи. Романское аббатство Сант-Альберто, построенное около 1065 года, расположено неподалеку, в укромном уголке, и является идеальным убежищем для человека, желающего удалиться от мира и сохранить в тайне свою личность. К сожалению, большинство средневековых документов аббатства было утеряно еще до ХVI века.

      Почему Эдуард II избрал эти места для поселения? Прежде всего, они малолюдны и очень далеки от Англии. Во-вторых, он мог узнать о них от Фиески, когда наведался в Авиньон, вероятно, в 1331 году. И, в-третьих, сам папа мог посоветовать ему отправиться туда.

      Характерно, что Фиески не говорит, жив ли еще Эдуард II, а только указывает, что в той обители он пробыл последние два года. Возможно, он еще находился там, когда было написано письмо, поскольку форма глагола, употребленная в предпоследней фразе, допускает также перевод «оставался и остается поныне». Местные предания настаивают на том, что английский король нашел приют в Чечиме и был похоронен в соседнем аббатстве, но установить бытование этой традиции ранее XIX века не удается. В церкви Сант-Альберто ди Бутрио имеется пустой саркофаг, вырубленный из камня, его считают гробницей Эдуарда. Над ней укреплена табличка современной работы с надписью: «Первая гробница Эдуарда II короля Англии. Кости его были перевезены по указанию Эдуарда III в Англию и nерезахоронены в гробнице в Глостере».

      Атрибуция была сделана на основе резных рельефов, украшающих саркофаг, в которых видели изображения Эдуарда II, Изабеллы и Мортимера, Однако недавно было доказано, что резьба датируется началом ХIII века или даже более ранним временем, а сам саркофаг изготовлен, вероятно, в ХI вeкe. Впрочем, это не мешает допущению, что его использовали для захоронения тела Эдуарда.

      Итак, если Эдуард II был погребен в Италии, кого же тогда похоронили в его гробнице в нынешнем соборе Глостера? Очевидным кандидатом, по словам Фиески, был привратник, которого беглец убил, уходя из замка Беркли. Откуда Эдуард мог узнать о подмене тела? Мог попросту догадаться, ведь он еще достаточно долго пробыл в Англии и в том же замке Корф, например, мог услышать о том, как тело осматривали местные власти и как его похоронили в Глостере. В октябре 1855 года гробницу открыли на два часа. Сразу же под крышкой ящика обнаружили деревянный гроб, "вполне сохранный". Его приоткрыли и увидели, что внутри находится еще один, свинцовый, содержащий останки, но его не трогали, и тело не было обследовано. Никаких признаков более раннего вскрытия гробницы не было замечено, однако при такой конструкции ничто не мешало заменить один свинцовый гроб другим без всяких следов вмешательства. Насколько вероятна эта версия, мы обсудим далее" .
    • Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А.В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А.К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С.51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А.Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А.Г. [ред.]. 2002, C.104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А.Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А.Г., 2002, C.26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении  имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С.А., 1941, C.79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А.Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А.Г., 2006, C.14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А.Г., 2006, C.15-16].
      К позиции А.Г. Юрченко внешне примыкает позиция В.П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А.Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В.П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В.П., 1983, C.110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В.В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В.В., 1973, C.164-169]. В.П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В.П., 1983, C.120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В.В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В.В., 1973, C.165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C.90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В.П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В.П., 1983, С.121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А.К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А.К., 2012, C.214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником  [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В.П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C.7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А.Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А.Г., 2006, C.321; Юрченко А.Г., 2012, C.89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C.12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C.105-107]. В.П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В.П., 2009, C.78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В.М. Жирмунского и А.Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу[1].
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C.108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В.П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В.П., 1983, C.133-138].
      Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч.Ч., 1904, С.226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В.М., 1974, C.374-375]. Ч.Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.223; Жирмунский В.М., 1974, C.351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, С.74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С.347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В.П., 1983, C.133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев [Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C.157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана  ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
       [Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. С.192].
      Исследовавший текст поэмы, Э.Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э.Н., 1979. С.32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э.Н., 1979. С.37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Му’ини» («Аноним Искандера»), составленный Му’ин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К.З. Ускенбаем [Ускенбай К.З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В.В. Бартольдом, А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В.В., 1963. С.103; Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К.З., 2013. С.86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В.Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина[2]. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М.Г., 1960, C.14; Юдин В.П., 1983, C.125-126; Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992, C.193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К.З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты) [3], то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В.Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С.1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А.Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А.Н., 1958. С.22].
      К.З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К.З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К.З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А.К. Кушкумбаевым и К.З. Ускенбаем [Кушкумбаев А.К., 2012, C.128-129; Ускенбай К.З., 2013, C.107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т.11, 1897. C.158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б.М., 2001, C.65; Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д.А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д.А., 2015, C.97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К.З., 2005, C.355-382; Ускенбай К.З., 2013, [59] 
      C.81-113; Кушкумбаев А.К., 2012, C.122-137; Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.60-72; Сабитов Ж.М., 2014, C.147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К.З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.  
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005, C.216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В.П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.327] [4].
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
       
      Литература
       
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В.В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В.В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч.Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И.Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В.М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б.М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С.А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А.Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В.П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В.Г.Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А.К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д.А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А.К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му’изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э.Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А.В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р.Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т.11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж.М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К.З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - №4.
      Сафаргалиев М.Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К.З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К.З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В.П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А.Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А.Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
       
       
       
       
      [1] Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р.Ю., 2007, С.46-52].
      [2] Подробнее см.: [Парунин А.В., 2013. С.114-120].
      [3] Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C.156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      [4] Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C.50].