Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века

   (0 отзывов)

Saygo

Кривошеев Ю. В. Социальная борьба и проблема генезиса феодальных отношений в Северо-Восточной Руси XI - начала XIII века // Вопросы истории. - 1988. - № 8. - С. 49-63.

Советские историки придают большое значение классовой борьбе как движущей силе развития общества. Разработка этих сюжетов применительно к Древней Руси, в частности к Северо-Восточной Руси, началась с 30-х годов и исходила в основном из точки зрения Б. Д. Грекова, согласно которой уже в XI в. "феодальные отношения были в Киеве, и в Новгороде, и во Владимиро-Суздальской земле господствующими"1. Отсюда и все социальные конфликты рассматривались как проявления острой классовой борьбы. На этом пути были достигнуты значительные результаты. В рамках становления и развития классового общества трактуют социальную борьбу в Северо-Восточной Руси и участники нынешней дискуссии2.

Вряд ли можно согласиться с такими выводами, ибо социальная борьба имела место и в доклассовых по своей природе общественных структурах, тем более при переходе к фазе, предшествовавшей развитию классовых отношений. Представляется, что характер этой борьбы недостаточно изучен советской наукой. Отсюда вытекает необходимость постановки и дополнительного рассмотрения проблемы.

Проявления социальной борьбы в доклассовом обществе, равно как и классовой борьбы в антагонистических обществах, являются отражением основных черт того или иного общественного организма, а также существующих тенденций его развития. Именно пружины социальной борьбы выталкивают на поверхность ранее скрытые и завуалированные противоречия. В условиях обострения социальных отношений становятся яснее место, а также стремления общественных слоев и групп. Социальные движения в Северо-Восточной Руси, о которых сообщают летописи, служат как бы теми узелками, которые позволяют проследить в определенной степени эволюцию общественных отношений на данной территории в домонгольский период.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению характера и эволюции социальной борьбы в этих землях, обратимся к существующей в современной литературе спорной проблеме, имеющей принципиальное значение. Речь идет о точке зрения, активно высказываемой в последнее время М. Б. Свердловым, согласно которой ученые, которые не находят в Древней Руси феодальных отношений, возвращают "науку к давним мнениям" (к дореволюционной историографии или историографии 20-х - начала 30-х или 40 - 50-х годов), а их концепции и взгляды не являются прогрессивными в поступательном движении советской науки. Прогресс он связывает лишь с изучением общества Древней Руси как феодального3. Изучение это, по его мнению, началось лишь в советское время, при этом на Грекова и его последователей предшествующая историография влияния в данном вопросе не оказала. И только "концепция Грекова раскрыла феодальную сущность общественных отношений на Руси"4.

Но об ином свидетельствует фактический материал, который приводит сам же Свердлов. Он, в частности, пишет, что понятие "феодализм" по отношению к древнерусской истории существовало еще в русской дворянской историографии; позднее "Сергеевич и Костомаров признавали наличие категорий господствующих и зависимых людей", правда, "вне социально-экономической системы"; "Ключевский признавал, что бояре Русской Правды - "класс привилегированных землевладельцев"5. Следовательно, можно говорить, что историографические предпосылки определения Древней Руси как феодальной существовали уже до Грекова. Другое дело, что методологическую базу под определение древнерусского общества как феодального подвело марксистско-ленинское учение об общественно-экономических формациях. И это было новым подходом к изучению истории Древней Руси, что послужило подъему исторической мысли о ее общественном строе.

Необходимо точнее определять также место и значение других концепций социальных отношений на Руси, возникавших в 30-е - 80-е годы. Все они имели определенные прецеденты в предшествующей историографии. В частности, "в русской историко-правовой литературе более ста лет тому назад велись дискуссии о верховной собственности князей на землю в Киевском государстве"6. Другие представители и дворянской, и буржуазной науки прослеживали общинный характер отношений в Древней Руси. В современной советской историографии, учитывая новейшие достижения исторической науки и смежных с нею наук, такие взгляды развивает на марксистско-ленинской методологической основе И. Я. Фроянов. Однако вряд ли верно считать, как это делает Свердлов, что признание общинности в, той или иной модификации является абсолютизацией "какого-то одного явления исторического процесса в качестве определяющей причины общественного развития"7. Придерживаясь такой логики, можно сказать, что в настоящее время в советской исторической науке имеет место абсолютизация феодальных отношений на Руси.

Из учения об общественно-экономических формациях вовсе не следует, что Древняя Русь обязательно была классовым, феодальным обществом. В систему общественно-экономических формаций входит и первобытнообщинная формация. В свое время Ф. Энгельс дал блистательный анализ длительного генезиса феодальных отношений у древних германцев в работе "Франкский период". В ней, а также в "Анти-Дюринге" он указывал на факт возникновения государства при отсутствии антагонистических классов в обществе. В недавно вышедшей коллективной монографии ленинградские ученые пришли к выводу, что "само понятие "первобытно-общинный" позволяет видеть динамику в истории доклассовых обществ, которые в своем развитии шли от первобытности или родовых устоев к более высокому типу общинных отношений, к социальной организации, основанной уже не на родовых, а на территориальных связях"8. Думается, что здесь содержится и ответ Свердлову относительно формационной принадлежности социально-экономического и политического строя Киевской Руси XI - первой трети XIII века.

Переходный этап к феодальному обществу на Руси принадлежал еще первобытно-общинной формации9.

Начальный этап формирования территориальной общины на Северо-Востоке Руси прослеживается и по археологическим данным, и по летописным сообщениям 1024 и 1071 годов. Освоение этого края первыми славянскими поселенцами археологи относят к IX-X векам. В дальнейшем освоении края принимали участие как славянское, так и финно-угорское население. По справедливому мнению исследующего северо-восточный регион И. В. Дубова, "это был не просто механический процесс передвижения племен или группировок, а сложное экономическое, социальное и политическое явление", колонизация, которая проходила в условиях "перехода от родоплеменного строя к феодальному"10.

В свое время социальные последствия такого расселения у древних германцев проанализировал Энгельс. Несмотря на то, что германцы, находившиеся на уровне первобытно-общинного строя, пришли в. соприкосновение с классовым обществом, это не привело к классовому разделению в их среде. Переходный период к феодальному обществу продолжался у них четыре столетия. "Чем дольше жил род в своем селе и чем больше постепенно смешивались германцы и римляне, тем больше родственный характер связи отступал на задний план перед территориальным; род растворялся в общине-марке, в которой, впрочем, еще достаточно часто заметны следы ее происхождения из отношений родства членов общины"11. Естественно, что при первоначальном строе территориальной общины родовые черты сохранялись в гораздо большей степени. Переход же на территориальные связи сопровождался острыми противоречиями. Как отмечал В. И. Ленин, "нам это деление (территориальное. - Ю. К.) кажется "естественным", но оно стоило долгой борьбы со старой организацией по коленам или по родам"12. Это можно проследить на конкретном материале.

Основная линия конфликтов XI в. в Северо-Восточной Руси проходит между волхвами и "старой чадью" (1024 г.) и "лучшими" (1071 г.). Хотя летописные известия довольно скудны, можно определить социальную принадлежность этих групп. Обычно в волхвах видят профессиональных языческих служителей культа. Нам представляется, что при этом их социальный статус неоправданно суживается. Волхвы в Северо-Восточной Руси не только исполняли религиозные функции (хотя это, безусловно, выступает явственно13), но являлись также должностными лицами в других сферах общественной жизни - военной, административной и пр. Интеграция общественно-полезных функций у вождя как должностного лица общины является характерной для системы управления в доклассовых обществах. Поэтому в волхвах правомерно видеть лидеров догосударственного общества, потестарного по организации власти, связанного еще многими нитями с родовым укладом.

"Старая чадь" и "лучшие" обычно выступают в современной историографии в качестве нарождающейся феодальной землевладельческой знати14. С нашей же точки зрения, и "старая чадь", и "лучшие" - это свободные общинники, отличающиеся от прочих ("людье") лишь степенью накопленного или запасенного имущества. Они являются представителями нового социального слоя, "новой аристократией богатства", по определению Энгельса15.

В чем суть этих конфликтов? Л. В. Черепнин считал, что "шла борьба за землю, ускользавшую из рук бедноты и попадавшую в руки зажиточной социальной верхушки, и за распределение продуктов земли". Отсюда следует, что "шел процесс социального раскола крестьянской общины, складывание частной собственности на землю и образования разряда обедневших людей, которым угрожала опасность утраты личной свободы"16.

Представляется, что выводы о борьбе за землю являются не более чем гипотетичными. Это же можно отнести и к рассуждениям Черепнина о том, что волхвы возглавляли людей, "утративших землю и тем самым лишившихся основного средства производства"17. В то же время имущественные запасы действительно служили объектом противоречий, что недвусмысленно следует из летописных текстов. Что касается образования земельной частной собственности на Руси в то время и разложения общины, то данные взгляды, возникшие в 30-е годы, в настоящее время вызывают возражения даже у сторонников концепции о раннем возникновении феодальных отношений на Руси18.

Столкновения проходили в среде свободного населения, хотя и имущественно дифференцированного. Волхвы как старая племенная знать выступали, поддержанные "людьми" - основной массой общинников, которым было чуждо нарушение традиционных норм коллективистского распределения и архаическое сознание которых "работало" еще на сохранение существующих обычаев, против носителей явлений нового порядка, пытавшихся вырваться из пут родовых отношений. Возглавляемые "хранителями старины", волхвами, и следуя архаическим традициям, общинники направляют острие своего удара против новации - накопления богатств путем использования неблагоприятных погодных условий и их последствий. Это проявление острой социальной борьбы (но не классовой, ибо все категории - и родоплеменная старшина ("волхвы"), и богатые общинники ("старая чадь" и "лучшие"), и простые общинники ("людье") - представляют собой свободное население)19. Вместе с тем, соглашаясь с Фрояновым в том, что эти события происходили в доклассовом обществе, мы придерживаемся мнения, что центр тяжести лежит в плоскости социальных противоречий, а не культовых (языческих) отправлений.

Восстания XI в. на Северо-Востоке подводят к проблеме, являющейся остродискуссионной в современной историографии. Согласно летописным данным, эти внутриобщинные конфликты были осложнены вмешательством внешних для местного общества сил. Заключительным аккордом в них было прибытие новгородского князя Ярослава в 1024 г., а в 1071 г. "даньщика" черниговского князя Яна Вышатича. В связи с событиями 1071 г. Черепнин делал вывод: "Наблюдался процесс превращения земли смердов-общинников в собственность государства, подчинения их самих княжескому суду и обложения данью, а затем образования на этой земле дворцовых вотчин и перехода части смердов в число дворцово-вотчинных крестьян". В свою очередь, "антифеодальное движение против местной знати перерастает в вооруженное восстание против представителя княжеской власти"20. Таким образом, ученый видел здесь конкретный пример для применения т. н. теории верховной собственности.

Как известно, проблема верховной собственности государства на общинные земли в Древней Руси находится в центре внимания многих исследователей. Наиболее общее решение она нашла в работах Черепнина. Впоследствии эта концепция стала уточняться и модифицироваться. В результате сейчас имеется ряд интерпретаций этой теории, прежде всего в силу ее внутренней противоречивости, а также отсутствия твердой источниковой базы. Не случайно данная теория и главная ее составляющая (признание налогов-даней феодальной рентой) подверглись критике историками, изучающими различные регионы: И. М. Дьяконовым (Ближний Восток), Г. Ф. Ильиным (Индия), В. П. Илюшечкиным (Китай), А. Р. Корсунским (Западная Европа), И. Я. Фрояновым, А. Л. Шапиро, В. И. Горемыкиной и Л. В. Даниловой (Русь) и т. д. Что касается Древней Руси, то последняя модель государственной верховной собственности принадлежит Горскому. Общий вывод его гласит: "Основным содержанием процесса складывания феодальных отношений была узурпация общественных доходов военной верхушкой и установление налоговой эксплуатации общинников... Первой формой феодальной земельной собственности была корпоративная (государственная) собственность военной знати, первой формой эксплуатации - государственные повинности (дани-налоги) в пользу этой знати"21.

Думается, что Горский преувеличивает роль дружины в процессе классообразования на Руси. Кроме военной служилой знати, возникала и другая категория новой знати. Она не относилась к родоплеменной верхушке, но не являлась и служилой, т. к. не входила в княжескую дружину. Игнорированием этого обедняется сложный, разноплановый и долгий процесс генезиса и развития древнерусской аристократии22.

Далее. Согласно Горскому, обосновываясь со временем в городах, дружина продолжала оставаться противопоставленной остальному населению: не территориально, как ранее, но социально. Одной из главных ее функций являлось собирание дани - "корпоративной формы феодальной эксплуатации"; "тот факт, что основным потребителем дани была в тот период военно-служилая знать, сомнений не вызывает"23. Однако приводимые Горским примеры говорят не в его пользу. В четырех случаях из шести, когда летопись называет получателей даней, ими являются древнерусские города и земли. Отсюда видно, что распределение дани только среди дружинников могло быть скорее исключением, чем правилом. Правилом же было получение дани в пользу всей территориальной общины. Дружинники, составляя профессиональное военное ядро этой организации, естественно, тоже были в числе ее получателей, возможно, даже основных, в силу того, что осуществляли ее сбор и доставку. Община выплачивала им часть за выполнение общественно-полезных функций. Два других летописных факта не противоречат такому толкованию. Следовательно, древнерусская дружина не противопоставлялась общинникам сбором даней и не была отделена от остального народа. Более того, будучи структурным элементом территориальной общины, она этим исполняла общественно полезные обязанности.

Таким образом, верховную собственность на землю, возникшую через деятельность древнерусской дружины, проследить не удается. Приведенные Горским факты явно указывают на то, что верховная собственность на землю принадлежала общинам: городским и волостным, а до них - племенным.

Категория "община" по-разному трактуется современными исследователями. Горский понимает ее как низшее, элементарное звено общественного организма от "предсредневекового общества" до общества, переживающего генезис буржуазных отношений. Более крупные общественные образования, как при кровнородственных связях, так и при территориальных, он общинами не называет24. Для Свердлова община - прежде всего элемент в системе феодальных отношений. Поэтому он настаивает на изучении "места и функций общины в раннеклассовом и развитом классовом строе"25. Отрицает городской общинный строй Древней Руси и Н. Ф. Котляр, полагая, что "существование городских общин на Руси до сих пор не доказано"26. Он ссылается, в частности, на работу А. В. Кузы. Однако тот отнюдь не отвергал существование городской общины, а осторожно отмечал, что "какой была городская община в Древней Руси, сейчас судить трудно. Проблема эта сама нуждается в углубленном изучении, и пока нет оснований включать в совокупность отличительных черт древнерусского города наличие посадской общины". А ниже он со всей определенностью пишет, что уже на рубеже X-XI вв. "на Руси сложились особые городские общины, пользовавшиеся не только известным самоуправлением, но и правом голоса в решении общегосударственных дел"; при этом "горожане активно действуют как самостоятельная, социально организованная военно-политическая и общественная сила"27.

Недавно предпринял попытку "дать определение, охарактеризовать в целом этот институт, разобраться в его эволюции" А. Ю. Дворниченко, который выделил ряд этапов развития древнерусской городской общины. В IX-X вв. - это родоплеменная стадия, существование общины в форме города-государства; в XI в. община "трансформируется в иную стадию города-государства - волостную общину" во главе с главным городом28. Такого рода процессы можно проследить на материалах Северо-Восточной Руси. Здесь отчетливо проступает превращение городов - центров племен в волостные центры. Ю. А. Кизилов обоснованно отмечал, что "области или волости Белоозера и Ростова фигурируют самостоятельно"; какого-либо "общего местного административного центра в X - первой трети XII в.", видимо, не было29. Но с XI в. начинается переход на территориальную основу. Об этом можно судить, исходя, во-первых, из характера событий 1024 и 1071 гг. и, во-вторых, явления т. н. переноса городов, приходящегося на конец X - начало XI столетия. Это явление, по Дубову, "происходит повсеместно и особенно характерно для северо-востока". Справедливо отмечая, что за таким переносом "скрываются сложные экономические и социальные явления", исследователь склонен определять их как вступление процесса феодализации Руси "в новую, более активную фазу"30, с чем трудно согласиться.

Какова же социальная сущность новых городских образований? Универсальной формой существования социумов в период разложения родоплеменного строя являются города-государства31. Однако в отличие от общепринятого взгляда, согласно которому они возникают, сопутствуя зарождению классового общества32, Фроянов полагает, что их можно найти и "в обществах с незавершенным процессом классообразования"33. Критикуя его в данной связи, Котляр пишет: "В сущности, древнерусский город как социальная общность представляется Фроянову в виде большой деревни, поскольку принципиальную разницу между ними в его книге трудно уловить"34. Неясно, какое социальное содержание вкладывает Котляр в понятие "большой деревни". Что касается Фроянова, то у него четко говорится о древнерусском городе как политическом, административном, экономическом и идеологическом центре всей тянущей к нему округи, включающей в себя сельские поселения и зависимые городские образования (на Руси - это пригороды). Такая структура является прямым продолжением структуры сельской общины-марки.

Исследуя общественный строй древних германцев, Энгельс писал, что, "насколько источники позволяют проникнуть в прошлое, мы находим повсюду в Германии большее или меньшее число сел, соединенных в одну общину-марку. Однако над этими союзами, по крайней мере в первое время, стояли еще более обширные союзы-марки, охватывавшие сотни или округа, и, наконец, весь народ первоначально составлял единую большую общину-марку для распоряжения землей, остававшейся в непосредственном владении народа, и осуществления верховного надзора над марками, входившими в ее состав"35. Позднее, когда "сельский строй... переходил в городской"36, возникла система городов-государств как союз городских и сельских территориальных общин под началом главного города. "Город-государство, - отмечает Ю. В. Павленко, - представлял собою предел возможностей в ту эпоху хозяйственной, социально-политической и культурной общинно-государственной интеграции"37. Именно такую структуру представляло собой общество Северо-Восточной Руси XII - начала XIII века. Правда, Котляр сомневается в этом: "Кто станет утверждать, что могущественное Владимиро-Суздальское княжество Всеволода Большое Гнездо с его почти самодержавной властью над огромной территорией, с мощным феодальным классом и многотысячным зависимым населением было всего лишь скоплением крупных и мелких полисов?"38. К сожалению, исследователь не указал методику своих подсчетов. Поэтому непонятно, откуда он взял числительные категории. Думается, что рассмотрение характера социальных противоречий в этом регионе позволяет по-иному взглянуть на общественное развитие Северо-Восточной Руси.

Обратимся к насыщенному острыми общественными коллизиями княжению Андрея Боголюбского. Как правило, специалисты видят их сущность в столкновении интересов могущественного самовластного князя с боярскими и церковными верхами39.

Внедрение церковной организации в ткань местного общества проходило в условиях, когда христианизация была не завершена, а языческие представления продолжали владеть сознанием не только народных масс, но и знати40. Население городов, согласно своим традиционным представлениям, не видело тогда в церкви и ее служителях какой-то надстройки, стоящей над общиной, а тем более господствующей над ней. Система архаического сознания воспринимала христианство в свете прежних воззрений, понимая их как нечто, сменившее культы язычества и ставшее на их место. Общество относилось тогда к церкви так, как того требовала доклассовая организация: церковные институты считались непременным атрибутом этого общества. Церковь же пыталась навязать и отстоять свои интересы. Все это обусловливало далеко не мирные церковно-общинные отношения. В XII в. существовала значительная зависимость церковных иерархов от общины, особенно в деле их выбора и изгнания41. Здесь явно проявляется большая роль народа в жизни общины. Решения подобного рода принимались, видимо, на вече, а князь выступает не как "самодержец", а как должностное лицо общины. Социальный водораздел здесь проходил по линии: община во главе с князем - церковь. Это свидетельствует о силе городской общины как единого целого. Здесь налицо не "наивный реализм", о котором писал Пашуто42, а живая древнерусская действительность.

Противоречия церкви и общины, выливавшиеся в открытые столкновения, проявлялись и в имущественной, и в идеологической сферах. Так, сугубо профессиональный церковный спор о постах43 разрастается в конфликт между общиной во главе с князем и епископом. Горожане, следуя архаическим традициям, стараются сделать церковь инструментом городской общины, что не устраивает церковную организацию. Активное участие горожан в делах, относящихся к церковному ведомству, характерно для Руси и при решении других вопросов44.

Источником конфликта было также церковное имущество. Давно подмечена связь церковной десятины с системой обеспечения языческого культа45. Кроме того, имущество церкви и сам христианский храм людьми того времени рассматривались как достояние всей общины, и посягательства на патрональную святыню истолковывались как посягательство на общину46. Все, что давалось церкви, по мнению общины, должно было служить в пользу ее благополучия, а не личного обогащения клира. Напротив, церковные деятели видели в имуществе храма если и не личную собственность, то собственность только церкви. Отсюда - резко отрицательная реакция общины. Характерны в этом плане обвинения епископов Леона и Федора47. Причинами "низложениями" иерархов были среди причин имущественные разногласия. То, что оказывалось обычным для отношений церкви с "миром" в Византии, встречало отпор в древнерусских условиях. Примечательна специфика церковных "изгнаний". Если по обычаям доклассовых обществ имущество разбогатевших индивидуумов подвергалось расточению (грабежу), то здесь оно разграблению не подлежало, ибо имущество церкви принадлежало общине в целом. Храм подвергался разорению только врагами.

Другим сюжетом, характерным для внутриобщинной борьбы на Северо-Востоке Руси середины и второй половины XII в., являются события, связанные с гибелью Андрея Боголюбского. В современной историографии принято независимо рассматривать причины убийства князя и последовавших за этим народных выступлений. Представляется, что оба события неразрывно соединены, имея одну социальную сущность. Речь идет о формировании публичной власти и начинавшейся борьбе с нею. Публичная власть в это время приобретала в известной мере двойственный характер. Имея по социальной природе тенденцию к отрыву от народа, она одновременно служила еще на пользу общине, которая требовала от нее в соответствии с традиционными представлениями блюсти прежде всего интересы общества. Именно в единении с общиной сильны князь и боярство. Опора на нее обусловливает определенный успех Андрея Боголюбского в 50 - 60-е годы XII в. в споре с братьями и поддерживавшей их партией. Наоборот, отсутствие такой широкой социальной базы предрекает неудачу "передней дружины" и младших братьев князя, как впоследствии и его самого.

Летопись позволяет проследить, как постепенно в различных слоях накапливалось недовольство князем, не обеспечившим благополучия общины как с точки зрения ее внутреннего функционирования, так и внешних связей. Эти факторы, свидетельствуя в определенной мере о попытках противопоставления князя обществу, приводили одновременно к нарушению традиционных форм общинной структуры. Не исполняя своих функций, князь становился непопулярным у населения. Итогом таких "отступлений" и была гибель Андрея Боголюбского. Следствием нарушений традиционных форм общинных связей явились и последовавшие за убийством князя "грабежи", которым подверглась, кроме князя, и его администрация.

Фроянов полагает, что истоки этих "грабежей" обусловлены не только и не столько классовой борьбой, сколько ходом развития общества, еще не оформившегося в классовое. Ему возражал Пашуто: "Совсем уж странно, когда с этим обычаем (дарений в доклассовом обществе. - Ю. К.) автор сопоставляет и "грабежи имущества умерших князей", которые наши историки, рассматривая их в контексте текущих политических событий, а не этнографических реликтов, считают обычными, известными всей Европе проявлениями классовой борьбы. Иначе и трудно их понять, ибо они сопровождались истреблением представителей княжеской администрации"; далее Пашуто, ссылаясь на этнографический материал, приведенный Фрояновым, задавал вопрос: что общего между вождем африканского племени банту и Андреем Боголюбским?48. Конечно, если подходить к ним как к индивидуумам, то понять ничего невозможно. Но здесь речь идет о типологических сравнениях, а не о личностных характеристиках.

Пашуто был поддержан Свердловым и Щаповым. В отношении грабежей посадников, тиунов и пр. (которые не учел, по их мнению, Фроянов) они писали: "Совершенно очевидно, что это проявление не "первобытной психологии", а острой классовой борьбы, которая стала следствием развития феодальных производственных отношений"49. Но где основания для столь жесткого определения? В данном случае можно говорить лишь об элементах классовой борьбы против складывавшегося аппарата публичной власти. Княжеская администрация злоупотребляла своим положением. Неправедным судом ("идеже закон, ту и обид много"), "вирами и продажами", творимым ею произволом нарушалось общественное равновесие. Это привело к взрыву, выразившемуся в избиениях и "грабежах" должностных лиц. Вместе со сработавшим традиционным сознанием это и было причиной недовольства народа. Такие "грабежи" - неотъемлемый атрибут общества, не вышедшего еще за рамки доклассовых отношений и находящегося в плену архаических представлений, в частности об общности имущественных накоплений. "Грабежи" такого рода прослеживаются по летописям в различных землях Древней Руси. Правда, в древнерусском обществе эти обычаи были уже достаточно деформированы.

Таким образом, несмотря на то, что в народных мятежах 1175 г. социальные противоречия выражены ярко, говорить о сопротивлении масс в целом феодальной системе не приходится. Участие сельского люда в "грабежах" (что, по мнению многих советских историков, являлось апофеозом классовых антагонизмов, вследствие чего и само это движение иногда называлось "восстанием смердов" - представителей "задавленной феодальным гнетом деревни", согласно Н. Н. Воронину) не опровергает наших выводов, т. к. для города-государства естественна активность в общине-волости и городского населения, и сельского, состоящего из свободных земледельцев.

Наряду с внутриобщинными противоречиями с середины XII в. наблюдаются и другие. Специалистами неоднократно отмечалось своеобразное "кочевание" князей по северо-восточным городам. Андрея Боголюбского мы вначале встречаем в Суздале и Ростове, затем во Владимире и Боголюбове. Обычно эти перемещения рассматриваются как результат столкновений с боярством, вынужденная мера ради княжеской безопасности50. Сводить все к давлению со стороны боярства здесь нет оснований. А учитывая перспективу развития событий, возможно княжеские перемещения поставить в связь с начинавшейся борьбой городских общин Северо-Востока. Об этом может свидетельствовать и остро стоявший в 50 - 60-е годы XII в. вопрос о церковном центре этой земли.

События 1175 - 1177 гг. дореволюционные ученые рассматривали как борьбу общины главных городов волости с общинами пригородов, зависимых городов земли. В наше время эта проблема заново поставлена Фрояновым51. Однако в своем большинстве такого рода события трактуются в советской историографии не как конфликт городских общин в целом, а как "борьба княжеских и боярских группировок", лишь в какой-то мере "захватывавшая определенные слои городского населения"52. Изучение хода этой борьбы привело нас к заключению о некоторой односторонности такого подхода к расстановке социальных сил.

Представляется, что летописные сообщения позволяют говорить о боярстве городов, выступавшем совместно с остальным населением. Северо-Восточное боярство - это лидеры городских общин, руководители их общественной жизни. В реестре участников событий рядом с боярами со стороны "старейших" городов (Ростов, Суздаль) и пригородов (Владимир, Переяславль) стоят "ростовцы", "суздальцы", "владимирцы", "переяславцы"53. Примечательно, что бояре при перечислении стоят везде после горожан, и это не случайность и не формальность: автор являлся свидетелем описываемых им коллизий и отразил реальное соотношение сил.

Относительно социальной атрибутации горожан не существует единого мнения. Черепнин склонен был видеть здесь бояр, городской патрициат и духовенство, образующих "городской совет"54. Ю. А. Лимонов, опираясь лишь на отрывок из послания Всеволода к Мстиславу55, так "раскрывал" "термины младшей и старшей дружины": обе эти группировки - феодалы: "старшая дружина" - старые ростовские родовитые бояре, а "младшая дружина" ("владимирцы") включает в себя не только "мелкопоместных феодалов", но "и крупных местных феодалов"56. Думается, однако, что понятие "старейшая дружина" может быть сопоставлено с формулировкой "новие... людье мезинии володимерьстии", что следует из текста: "тако и зде не разумеша правды Божья исправити Ростовци и Суждальци, давний творящеся яшася по правду крепко"57. Т. е. речь идет здесь о "старейшинстве" городов, ведущих борьбу; потому и население их названо "старейшей дружиной" (ростовцы), "новыми людьми мезинними" (владимирцы). Владимирцы - это не только простые горожане ("холопи каменьници", как их презрительно, намекая на молодость города, прозвали ростовцы), но и боярство. Так что под "старейшей дружиной" здесь надо понимать все население Ростова, более старого по происхождению и традициям города, чем Владимир. Исходя из сказанного, можно присоединиться к Тихомирову и Фроянову, которые под "ростовцами", "владимирцами" и др. подразумевают горожан - жителей земли, среди которых была, конечно, и прослойка знати58.

Летописец не видит необходимости противопоставлять их, ибо все они принадлежат к городской общине. Он и представителей городской дружины называет, нисколько не сомневаясь, по имени горожан, что свидетельствует о еще прочных общественно-политических связях внутри общины. Сходным образом определяет внутриобщинные отношения в Новгороде и Пскове в XII в. и позднее Алексеев. Там в XII в. социальное выделение богатых и влиятельных членов общины только намечалось; они еще не имели "своей антитезы в виде людей худших"; "их роль и особая позиция в социальных конфликтах не подчеркивается"59.

Пути социальной борьбы делали иногда зигзаг. Тогда обнаруживались противоречия между лидерами-боярами или частью их и остальным населением. Вот посланцы Суздаля к Михалке "рекуще": "Мы, княже, на полку том с Мстиславом не были, но были с ним боляре, а нас лиха сердца не держи, но поеди к нам"60. Здесь, видимо, вновь прослеживаются зарождающиеся противоречия между публичной властью, находящейся в самом начале своего развития, и общиной, но никак не проявление исключительно классовой борьбы.

Какую же роль играли в борьбе городских общин князья? Не подлежит сомнению большое значение князя в рассматриваемых событиях в сфере военного предводительства. Но главным является необходимость князя как общественного элемента, призванного обеспечить независимость и нормальное существование общины. Вот почему так упорно добиваются городские общины "своего" князя. "Любо Михалка князя собе налезем, а любо головы свое положим за святую Богородицу и за Михалка", - клянутся владимирцы. Поэтому же и ростовцы "приведоша" Мстислава Ростиславича. При появлении в городе князь обязан "створить" "людем весь наряд", но при этом не должен забывать, "кто есть кто" в общине, о чем при случае властно напомнили ростовцы Мстиславу: "Аще ты мир даси ему (Всеволоду. - Ю. К.), но мы ему не дамы"61.

Наши соображения о месте боярства и князя в северо-восточных городских общинах Руси подтверждаются эпизодом, последовавшим в 1177 г. после битвы на Колакше. Владимирцы остались недовольны действиями Всеволода по отношению к побежденным и плененным врагам. Тогда "бысть мятеж велик в граде Володимери, всташа бояре и купци рекуще: "Княже, мы тобе добра хочем, за тебя головы свое складываем, а ты держишь ворогы свое просты, а се ворози твои и наши, Суздальци и Ростовци, любо и казни, любо слепи, али дай нам". Князь пытался принять половинчатые меры, посадив "ворогов" "в поруб, людии деля". Но это вызвало новый взрыв гнева: "по мали же днии всташа опять людье вси и бояре, и придоша на княжь двор многое множьство с оружьем, рекуще: "Чего их додержати, хочем слепити и". Волей-неволей князь уступил: "Не могшю удержати людии множьства их клича" (врагов)62.

Советские историки расценивали это выступление как классовое, направленное против "верхушки феодального общества, в лице князя и дружины": "Придя к власти при поддержке владимирских горожан, он (Всеволод. - Ю. К.) оказался против них в обстановке народного движения, принимавшего антифеодальный характер. Такова логика истории", - резюмировал Черепнин63. Нам видится здесь другая логика: в князе горожане, включая бояр, ищут союзника, а не соперника. Предупреждение Всеволоду было направлено как главе общины. Противопоставлять эти силы - означает отрывать их искусственно одну от другой. Ненависть у владимирских горожан, выступающих в зримом единстве - "людье", купцы и бояре, - вызывают плененные и находящиеся в городе противники, ростовцы и суздальцы в первую очередь. "Мятеж" владимирцев подтверждает их стремление защитить дорого доставшуюся им независимость. Красной нитью проходит тут мысль о сохранении самостоятельности. Отсюда и требовательность к князю как руководителю общинной жизни. В завоевании и сохранении независимости состоял весь смысл борьбы пригородов: "Не противу же Ростиславичема бьяхутся Володимерци, но не хотяше покоритися Ростовцем (и Суждальцем, и Муромцем), зане молвяхуть: "Пожжем и, пакы ли посадника в нем посадим, то суть наши холопи каменьници"64.

Но борьба городов в северо-восточных землях не закончилась 70-и годами XII века. С неменьшей остротой она продолжилась в начале XIII в., о чем писали еще С. М. Соловьев, В. И. Сергеевич, М. А. Корсаков, А. Н. Насонов. Последний, подробно рассмотрев летописный материал, сделал вывод, что притязания Константина Всеволодовича на Владимир еще при жизни Всеволода Большое Гнездо ("хотяше Володимеря к Ростову"), его "гнев на братию свою"65 были обусловлены требованиями ростовского веча. Решение владимирского веча 1211 г. было победой прежде всего владимирцев и переяславцев над ростовцами, как Липицкая битва 1216 г. была победой ростовцев над владимирцами и переяславцами66. Характерно, что в этой борьбе пробуют свои силы молодые, растущие города: Москва, в какой-то мере Дмитров. Смысл борьбы москвичей - выйти из-под опеки и контроля со стороны владимирцев и их князя. Поэтому они становятся на сторону ростовцев, но не под их предводительством, а под началом "своего" князя67. Этим Москва заявляла свои претензии на самостоятельную волость. Москва - яркий пример древнерусского пригорода, почувствовавшего свою экономическую и политическую силу и стремящегося выйти из "пригородного" состояния.

Итак, с 70-х годов XII в. в летописных источниках отчетливо прослеживается борьба межобщинная, межгородская. Городские общины предстают перед нами еще цельными социальными организациями. Конечно, каждая из общественных групп зачастую преследовала свои цели, отсюда - возникновение определенных группировок. Иногда происходило и столкновение знати со свободными горожанами, иногда враждовали "партии" знати и поддерживающие их горожане. Однако это не являлось классовой, антифеодальной борьбой. К тому же борьба городских общин, как ранее межплеменная борьба, сглаживала внутри-общинные противоречия, возникшие в связи с формированием публичной власти. Таким образом, на наш взгляд, подтверждается точка зрения Фроянова, что конфликты возникали между городами-государствами в целом, "а не феодалами или феодальными группировками", как полагает Котляр68.

Межгородские конфликты - очередное звено общеисторического процесса становления городов-государств. Социальная их сущность заключалась в таком феномене на определенном этапе развития городов-государств, как отпочкование от старших городов волости т. н. пригородов. Это явление прослеживается в большей или меньшей степени во всех землях Древней Руси69. В сущности процесс образования городов-государств, их борьба с "метрополией", начавшись в XI в., ни в XII, ни в XIII в. не достигли своего пика, а в других землях этот процесс шел до XV в. (борьба за самостоятельность Пскова с Новгородом).

Подведем итоги. Проявления социальной борьбы на Северо-Востоке Руси XI - начала XIII в. принимают различные формы. Имеющиеся материалы позволяют наметить своеобразную эволюцию форм социальной борьбы. На раннем этапе - это внутриплеменная борьба между появлявшейся новой знатью рождающихся территориальных общин и старой родовой знатью. В XII в. она угасает в связи с изменением общественной структуры. Но появляется линия социальных конфликтов в общине, основанной на территориальных связях. Она представлена конфликтами на религиозной почве и начинавшейся борьбой с формирующейся публичной властью, прежде всего в лице князя и боярства. Однако зачастую она опирается еще на традиционные представления. К 70-м годам XII в. наблюдается новая линия - межобщинная борьба, которая становится доминирующей в социальной борьбе конца XII - начала XIII в., одновременно сглаживая внутриобщинные противоречия.

В целом социальные противоречия в Северо-Восточной Руси этого времени можно определить как предклассовые, но с элементами классовой борьбы. Следовательно, мы не можем признать северо-восточное общество Руси XI - начала XIII в. сложившимся классово-антагонистическим, феодальным. Здесь шел лишь начальный процесс формирования феодализма. На Северо-Востоке его ход был прерван монголо-татарским нашествием. В результате были нарушены социальные связи, но в то же время наметились другие тенденции общественной эволюции и высвободились силы, которые дали иные направления социальной борьбе.

Эти соображения позволяют нам согласиться с основными положениями концепции Фроянова о дофеодальном характере древнерусского общества.

Примечания

1. Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 86. М. - Л. 1934, с. 148, 159.

2. Так, М. Б. Свердлов, без критического разбора конкретных ситуаций и полностью доверяя выводам предшественников, пишет, что в XI - начале XII в. "развернулись крестьянские восстания, подавляемые в центральных районах и разгоравшиеся в более отсталых северо-восточных районах, в Суздальской земле и Белозерье... Поводом для них служили неурожаи и голод. Но они быстро перерастали в антифеодальные восстания против местной знати и распространения христианства... В период феодальной раздробленности восстания происходили как следствие межклассовых и внутриклассовых противоречий, в борьбе за независимость от великокняжеской власти, за становление органов управления боярской олигархии; как следствие столкновения княжеских, боярских, боярско-купеческих группировок, роста феодальной эксплуатации и сопротивления ей городского населения или крестьянства". Таким образом, феодальный характер этой борьбы признается автором без всякого сомнения (Свердлов М. Б. Современные проблемы изучения генезиса феодализма в Древней Руси. - Вопросы истории. 1985, N 11, с. 94; см. также: Горемыкина В. И. О генезисе феодализма в Древней Руси. - Там же, 1987, N 2, с. 96).

3. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 82, 94; его же. Критерии прогресса в изучении общественного строя Древней Руси. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1985 год. М. 1986; см. также: Горский А. А. Феодализация Руси: основное содержание процесса. - Вопросы истории, 1986, N 8, с. 78.

4. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 75 - 76 и др.

5. Там же, с. 69, 71, 72.

6. Подробнее см.: Шапиро А. Л. О природе феодальной собственности на землю. - Вопросы истории, 1969, N 12, с. 67 - 68.

7. Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 70 - 71.

8. Становление и развитие раннеклассовых обществ. Л. 1986, с. 4.

9. Характеристика общественного строя Древней Руси как переходного периода от доклассового строя к классовому (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980, с. 44) показалась Свердлову недостаточной. В дискуссионной статье он отмечает, что Фроянов "в двух своих книгах формационно не определяет" строй Киевской Руси (Свердлов М. Б. Современные проблемы, с. 79). Однако и сам Свердлов применяет категорию "переходный период". Он тут непоследователен, ибо в одном случае этот период хронологически включает у него VIII-IX вв., в другом - IX-X вв. (там же, с. 86, 87, 93). По его мнению, переходный период "заключается в борьбе родоплеменного уклада на нисходящей стадии развития и нового уклада, раннеклассовых отношений, формационное качество которых можно определить как раннефеодальное" (там же, с. 87). В другом месте он констатирует, что в IX-X вв. "происходил переход от родоплеменного строя к раннефеодальному" (там же, с. 93). Как видим, сам Свердлов не определяет формационной принадлежности переходного периода. Необходимо отметить и неверное понимание концепции Фроянова другими участниками дискуссии. Горский пишет "о родоплеменном обществе последнего периода его существования" (Горский А. А. Ук. соч., с. 78). Согласно Горемыкиной, Фроянов находит на Руси "фактически позднеродовое общество" (Горемыкина В. И. Ук. соч., с. 100). Здесь налицо упрощение общественных отношений, как и у А. П. Новосельцева, который считает, что Фроянов, "по сути дела, низвел Древнюю Русь до уровня родоплеменных объединений периода военной демократии" (Новосельцев А. П. Некоторые черты древнерусской государственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка проблемы). В кн.: Древнейшие государства на территории СССР, с. 38).

10. Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л. 1982, с. 31, 40, 44, 45 и др.; его же. Проблемы формирования древнерусской народности на территории Верхнего Поволжья. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3. Л. 1985, с. 100, 103, 104 - 105.

11. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 150.

12. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33, с. 9.

13. С позиций языческой обрядности эти события глубоко проанализировал Фроянов (Фроянов И. Я. Волхвы и народные волнения в Суздальской земле 1024 г. В кн.: Духовная культура славянских народов. Л. 1983; его же. О языческих "переживаниях" в Верхнем Поволжье второй половины XI в. В кн.: Русский Север. Л. 1986).

14. См., напр., Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда. В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М. 1965, с. 155 - 156.

15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 167. У нас нет оснований соглашаться и с точкой зрения Горемыкиной, видящей в этой знати рабовладельцев и считающей эти восстания "антирабовладельческими" (Горемыкина В. И. Об общине и индивидуальном хозяйстве в Древней Руси. - История СССР, 1973, N 5, с. 140; ее же. О генезисе феодализма в Древней Руси, с. 96).

16. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 181 - 182.

17. Там же, с. 156, 183. Согласно Черепнину, "выступили, конечно, люди, не имевшие "жита", "гобина", т. е. хлеба, зерна, земных плодов, а следовательно, и их источника - самой земли" (там же, с. 156). Однако из того, что у них не было зерна и плодов, отнюдь не вытекает, что у них была отнята земля, а сами они оказались в положении "изгоев". Земля у них, возможно, и была, во всяком случае, общинная. А неимущими они оказались в результате неурожаев и голодных лет.

18. Горский А. А. К вопросу о предпосылках и сущности генезиса феодализма на Руси. - Вестник МГУ, история, 1982, N 4, с. 72 - 73; Милов Л. В. О причинах возникновения крепостничества в России. - История СССР, 1985, N 3, с. 179.

19. Возможно, что отдельные семьи "новой знати" пытались обособиться территориально. Во всяком случае, археологи с событиями 1024 г. связывают "укрепление старого центрального поселка валом с тыновой оградой, где и концентрируются уходящие из общин "лучшие люди" - "старая чадь" (Варганов А. Д. Из ранней истории Суздаля (IX-XIII вв.). - Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. 1946, вып. XII. с. 133).

20. Черепнин Л. В. Ук. соч., с. 182, 183.

21. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 81; его же. Дружина и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1984, N 9, с. 17 - 28: его же. Феодализация Руси, с. 83 - 84, 88; см. также: Милов Л. В. Ук. соч., с. 179 - 180.

22. На примере Новгорода его исследовал Ю. Г. Алексеев, который показал возникновение боярства по мере дифференциации территориальной общины: на определенном этапе замечается "четко выраженное выделение богатой и властной верхушки, соответствующей "боярству" древнейших известий о Новгороде" (Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова. К вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины. В кн.: Исторические записки. Т. 103, с. 270 - 272; его же. Псковская Судная грамота и ее время. Л. 1980, с. 24 - 34).

23. Горский А. А. Дружина и генезис феодализма, с. 22.

24. Горский А. А. К вопросу о предпосылках, с. 76 - 77; его же. Дружина и генезис феодализма, с. 18 - 19; его же. Феодализация Руси, с. 83.

25. Это мнение справедливо, если речь идет о классовом, феодальном обществе. Однако община существует и в обществах архаических, и в переходных социальных структурах. Ясно, что ее место должно определяться в контексте существующего строя. Иначе ограничиваются исследовательские возможности.

26. Котляр Н. Ф. Города и генезис феодализма на Руси. - Вопросы истории, 1986, N 12, с. 86.

27. Куза А. В. Социально-историческая типология древнерусских городов X - XIII вв. В кн.: Русский город. Вып. 6. М. 1983, с. 14, 34 - 35, 28 - 29.

28. Дворниченко А. Ю. Городская община средневековой Руси. В кн.: Историческая этнография. Вып. 3, с. 117 - 122.

29. Кизилов Ю. А. Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII-XV вв.). Ульяновск. 1982, с. 8 - 9.

30. Дубов И. В. К проблеме "переноса" городов в Древней Руси. В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1983, с. 70 - 82; его же. Города, величеством сияющие. Л. 1985, с. 25 - 32.

31. "Если на поздней ступени развития первобытного строя иногда создаются обширные племенные объединения (союзы племен, конфедерации), то первые государства всегда и всюду образуются в небольшом объеме, а именно в объеме одной территориальной общины или чаще - нескольких тесно связанных между собой общин" (Дьяконов И. М., Якобсон В. А. "Номовые государства", "территориальные царства", "полисы" и "империи". Проблемы типологии. - Вестник древней истории, 1982, N 2, с. 3).

32. Там же, с. 3 и др.; Гуляев В. И. Города-государства майя. Структура и функции города в раннеклассовом обществе. М. 1979; его же. Типология древних государств: Месопотамия и Мезоамерика. В кн.: Древние цивилизации Востока. Ташкент. 1986; Павленко Ю. В. Основные закономерности и пути формирования раннеклассовых городов-государств. В кн.: Фридрих Энгельс и проблемы истории древних обществ. Киев. 1984. Вместе с тем ученые подчеркивают, что к изучению проблемы города-государства "советские историки и археологи только приступают" (там же, с. 170); что проделанные исследования "отнюдь не решают всех сложных и важных проблем, которые касаются изучения типологии древних государств" (Гуляев В. И. Типология древних государств, с. 85).

33. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 222 - 223 и др.; Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства в Древней Руси. В кн.: Становление и развитие раннеклассовых обществ. Эти взгляды вызвали возражения со стороны некоторых историков. Их недоумение вызывают сравнения древнерусских городов с городами Шумера на стадии бронзового века, гомеровской Греции на начальной стадии железного века или с городами-государствами экваториальной Африки (Пашуто В. Т. По поводу книги И. Я. Фроянова "Киевская Русь. Очерки социально-политической истории". - Вопросы истории, 1982, N 9, с. 178; Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Последствия неверного подхода к исследованию важной темы. - История СССР, 1982, N 5, с. 183 - 184; Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 85 - 90). Действительно, трудно понять сущность социальной динамики, если подходить к ней только с точки зрения периодизации, а не сути явлений. Речь должна здесь идти о типологическом сравнении обществ, находящихся на этапе перехода к классовым отношениям. Отсюда следует схожесть тех или иных процессов. В связи с этим уместно вспомнить о научно смелом сравнении далеких друг от друга во времени и пространстве обществ, проведенном Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства".

34. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 87.

35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 330 - 331.

36. Там же, с. 336.

37. Павленко Ю. В. Ук. соч., с. 181.

38. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

39. Щапов Я. Н. Церковь и становление древнерусской государственности. - Вопросы истории, 1969. N 11, с. 56, 59.

40. Фроянов И. Я. Об историческом значении "крещения Руси". В кн.: Генезис и развитие феодализма в России. Л. 1987, с. 56 - 58.

41. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. I. М. - Л. 1962, стб. 349. 355; ПСРЛ. Т. II. М. - Л. 1962, стб. 493, 629 - 630.

42. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 176.

43. ПСРЛ. Т. II, стб. 351 - 352.

44. См. Жития Авраамия Смоленского. СПб. 1912, с. 10 - 11.

45. Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 59 - 60.

46. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 242.

47. ПСРЛ. Т. I, стб. 349, 355 - 356; т. II, стб. 493; см. также: Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг. В кн.: Византийский временник. Т. XXI. М. 1962, с. 34 - 35. М. Н. Тихомиров считал, что "летописное известие о епископе Федоре рисует типичную картину феодальных захватов" (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI-XIII вв. М. 1955, с. 228). В подтверждение он приводил материалы Великого княжества Литовского. Но это далеко не лучшее доказательство "роста феодального землевладения во Владимиро-Суздальской земле" в XII в. (там же, с. 227 - 228).

48. Пашуто В. Т. Ук. соч., с. 177.

49. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 183.

50. Воронин Н. Н. Владимиро-Суздальская земля в X-XIII вв. - Проблемы истории докапиталистических обществ, 1935, N 5 - 6, с. 216, 218; Насонов А. Н. История русского летописания XI - начала XVIII в. М. 1969, с. 131 - 132; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 16.

51. Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 234 - 230 и др.

52. Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Ук. соч., с. 182; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1967, с. 84 - 85; Кизилов Ю. А. Ук. соч., с. 14 - 21.

53. ПСРЛ. Т. I, стб. 373 - 382.

54. Черепнин Л. В. О характере и форме Древнерусского государства X - начала XIII в. В кн.: Исторические записки. Т. 89, с. 382 - 387, 390 - 395.

55. ПСРЛ. Т. I, стб. 380.

56. Лимонов Ю. А. Ук. соч., с. 84 - 85.

57. ПСРЛ. Т. I, стб. 378.

58. Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 234; Фроянов И. Я. Киевская Русь, с. 134, 178, 213.

59. Алексеев Ю. Г. "Черные люди" Новгорода и Пскова, с. 245 - 246.

60. ПСРЛ. Т. I, стб. 378 - 379.

61. Там же, стб. 378 - 381.

62. Там же, стб. 385 - 386.

63. Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда, с. 271 - 272; Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 235 - 236.

64. ПСРЛ. Т, I, стб. 374; т. II, стб. 598.

65. ПСРЛ. Т. 25. М. - Л. 1949, с. 108; т. 10. М. 1965, с. 63 - 64.

66. Насонов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле. В кн.: Века. Исторический сборник. Вып. I. Пг. 1924, с. 24 - 25.

67. Летописец Переяславля-Суздальского. М. 1851, с. 111 - 112; ПСРЛ. Т. 25, с. 109.

68. Котляр Н. Ф. Ук. соч., с. 90.

69. Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Ук. соч.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Чем испанец отличается от мексиканского креола, кроме места рождения? Поэтому не суть важно. "Сначала мы их догоняли, а когда догнали - они начали нас бить" (с) - это из старой юморески Хазанова о том, как ДНД охотилась на хулиганов. Надо найти. Это очень важно. Но надо и побить после того, как нашел. А то будет все как хазановскими ДНД-шниками. И еще важно свой лагерь хорошо охранять - Педро де Вильясур проспал. Крупнейшее на первую половину XVIII века поражение - аж 35 убитых испанцев (из 43!). Масштабы, однако, впечатляют. Учитывая, что самое большое сражение войн с индейцами (не только с команчами), где американцы покрыли себя "несмываемой славой" - это Литтл Биг Хорн, а величайший американский палкавводец - это генерал Кастер ... Масштаб, однако. А еще постулируется, что пленные пеоны, больные всем, чем можно в те антисанитарные времена представить, приносили им регулярно новые болезни ... Масштабы, опять масштабы.  Вот не вспомню, то ли Шерман, то ли Грант - налетел на шайена с саблей и получил выстрел из ружья в грудь. Т.е. было с кем. И мне неважно, был ли это апач, команч или прочий злобный буратино - факт есть факт. В ГВ был случай, когда два американских полковника сошлись на саблях, так один другого "рубанул" плашмя - т.е. не понял, как саблю держит. Правда, получил пулю и успокоился навеки. А ведь оба - профессиональные кавалеристы! Кстати, у южан служил один прусский драгун - он был под два метра ростом, дрался только старинным палашом и успешно разгонял целые эскадроны, вооруженные револьверами и саблями - все боялись его появления на поле боя. В бой встречный они ходили. Только так, чтобы солдат было 5 человек (желательно меньше). Тогда героическими усилиями многократно превосходящего в силах предводителя уездных команчей одерживалась "блистательная победа", о чем сочинялись легенды и много лет пели песни у походного костерка. Ну, так все предельно просто - с басмачами, имевшими и пулеметы, была масса сабельных боев. Результат известен. И с уйгурами, которых англичане просто засыпали современными на тот момент винтовками через Кашмир, Цины как-то просто разобрались.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Давайте без эмоций - только цифры. С 1831 по 1848 год (после 1841 было несколько наиболее "опустошительных" рейдов) мексиканцы потеряли убитыми (без различия пола и возраста) 2649 человек и 852 человека (без различия пола и возраста) были пленены. 520 из них в результате возвращены за выкуп. За это же время команчи потеряли 702 воина и 32 были взяты живыми. Несомненно, при населении Мексики в 4,5 млн. человек на 1800 год это были катастрофические потери для мексиканцев (учитывая, что в большинстве своем жертвами набегов оказывались бедные плохо вооруженные переселенцы, о которых действительно мало заботилось правительство). В то же самое время наши "герои" имели на тот же период население в 45 тыс. человек (оценка).  Собственно, вот и масштаб "войны". Убитым и замученным, конечно, это не поможет, но тогда России надо было срочно сдаваться в 1845 году! Потери русской армии только в ходе Даргинской экспедиции превысили общие потери мексиканцев за всю "войну с команчами"!
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Испанцев там не было с 1821 года.   Из того что читал - катастрофичны или нет судить не буду, но творили индейцы на севере Мексики что хотели. Угоняли скот, угоняли людей в рабство. И почти не встречали сопротивления. Так как в самой Мексике творилось тогда тоже черти чего. Попадалось мнение, что удар США по Мексике в середине 19 века во-многом результат выводов из Индейской войны. "Эти неудачники от горстки дикарей отбиться не могут".  18-м веке, покуда пограничная стража была в нормальном состоянии, апачи и команчи от испанцев довольно регулярно отхватывали. Но там, насколько понимаю, главную роль играла не пика/сабля, а умение найти палаточный лагерь в прериях.   Американские военные почти не имели серьезных столкновений с команчами. Была пара стычек, после которых команчи быстро капитулировали. В 1845-65 годах южную часть Великих Равнин накрыла засуха. В 1874-75, когда им пришлось столкнуться с армией США, их всего около 1500. Во второй четверти 19 века, для сравнения, их было около 20 000. В конце 1770-х, до катастрофической оспенной эпидемии - около 40 000. С кем там американские военные не могли сражаться "копьем и саблей" - не знаю.  У техасской милиции проблемы были, и, скорее всего происходи дело на век раньше - им пришлось бы осваивать пику и саблю, но на дворе была вторая четверть 19 века и техасцы с 1840-х стали широко использовать револьверы.   Как раз время (и место, и условия) не то. В Европе пика и сабля это оружие шока, в первую голову - психологическое. Индейцы в шоковые атаки на манер регулярной кавалерии Европы во время Индейских войн с США не ходили и вообще ближний бой любили не особо. Там и крупных сражений-то почти не было.  Пример Азии подходит куда как лучше. Как бы выглядела конница тех же среднеазиатских ханств, если бы они имели доступ к револьверам и магазинным винтовкам, аналогичный армии США? 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Набеги команчей - более преувеличены, чем на самом деле катастрофичны. Учитывая, что там с событийной историей бедновато - масса преувеличений и переоценок имеет место быть. У индейцев, кстати, с патронами всегда было плохо. У испанцев немного лучше. Но в 1830-1840-е испанцы прекрасно насаживали команчей на копья, а американские военные не могли сражаться ни копьем, ни саблей. И рассказы, что мол, время не то, как-то не удовлетворяют. В Европе и Азии в это же время при более серьезных противниках, при большем насыщении огнестрельным оружием пика, шашка и другие виды холодного оружия еще прекрасно служат. А вот у американцев - нет. Почему?
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      В значительной степени, особенно в 19 веке, - от нищеты. Попадались упоминания, что испанцам всю историю их присутствия в Америке не хватало огнестрела. Далее - столкновения испанцев с индейцами на севере Мексики и далее к северу - это 16-18 века. Одна эпоха. Плюс индейцы значительную часть этого отрезка времени - либо "еще не вполне конные", либо "еще не вполне конные лучники". Серьезные столкновения американцев с индейцами Великих Равнин - с середины 19 века. На повестке дня уже револьвер и винчестер, не трогая "простых" скорострельных винтовок. И с огнестрелом американцы никогда особых проблем не испытывали. Да и индейцы Равнин в эту эпоху, кстати, тоже.    А на юге с 1820-х и далее до середины века - масштабная война новорожденной Мексики с индейцами южных Равнин, преимущественно команчами. В 1840-е эти персонажи вынесли весь север Мексики едва не до Мехико. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Просмотреть файл Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
      Автор foliant25 Добавлен 21.07.2018 Категория Япония
    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.