Кучкин В. А. Дмитрий Донской

   (0 отзывов)

Saygo

Кучкин В. А. Дмитрий Донской // Вопросы истории. - 1995. - № 5-6. - С. 62-83.

12 октября 1350 г. в семье звенигородского князя Ивана Ивановича произошло долгожданное событие: у Ивана и его жены Александры родился сын, которого окрестили Дмитрием в честь праздновавшегося 26 октября святого Дмитрия Солунского. Известие о рождении звенигородского княжича попало на страницы летописей1. Факт этот сам по себе значителен, поскольку в летописи вносили далеко не все и не о всех, но трудно сказать, сделана ли была запись о рождении Дмитрия современником события или много позднее, когда возмужавший князь проявил себя крупным политиком и полководцем, вызывавшим интерес далеко за пределами собственных владений. В жизни же Ивана Ивановича рождение Дмитрия стало вехой: до тех пор, состоя в браке с Александрой более пяти лет, князь не имел сыновей. Появление наследника означало продолжение династии.

800px-Donskoy_Kolomna.JPG

Впрочем, династия эта не была главенствующей в Московском великом княжестве. Верховная власть принадлежала старшему сыну Ивана Калиты Семену (Симеону) Гордому, у которого подрастали два сына. За ними было будущее. Дмитрию же оно не сулило ничего более удельного Звенигорода. Вскоре, однако, обстоятельства решительно переменились.

Пандемия легочной чумы - черная смерть, как называли ее современники, начавшаяся в Китае, захватившая Индию, перекинувшаяся на Кавказ, Ближний Восток, Северную Африку перевезенная оттуда на генуэзских кораблях в Италию, поразившая все страны Европы, в начале 50-х годов XIV в. достигла пределов русских земель. В 1352 г. она опустошила Псков и Псковскую землю2. 11 марта 1353 г. в Москве от чумной болезни скончался глава русской церкви митрополит Феогност. Вслед за ним умерли маленькие сыновья великого князя Семена Ивановича Иван и Семен, а 26 апреля скончался и он сам. 6 июня не стало младшего из сыновей Ивана Калиты серпуховского князя Андрея. Властвующий дом московских князей Даниловичей превратился в дом вдовых княгинь и малолетних детей. В живых оставались вдова Ивана Калиты Ульяна с дочерьми Марией и Феодосией, вдова Семена Гордого Мария Александровна с пятилетним Даниилом и трехлетним Михаилом, вдова Андрея Ивановича Мария Ивановна с сыновьями Иваном и Владимиром, родившимся 15 июня 1353 г. уже после смерти отца3. Единственным взрослым мужчиной в династии оказался отец Дмитрия Иван - второй сын Ивана Калиты.

Хотя перед смертью Симеон Гордый завещал все свои земельные владения и богатства жене в расчете на то, что Мария Александровна сумеет взрастить его двух сыновей и со временем передать им верховную власть в Московском княжестве4, планам старшего из Калитовичей не суждено было сбыться. После его кончины власть захватил Иван Иванович. Судьба малолетних сыновей Семена, Даниила и Михаила, неизвестна. Судя по всему, их не стало. Ясно только, что Иван Иванович лишил вдову Семена Марию ее главных владений, перешедших к ней по завещанию мужа. У нее были отняты города Коломна и Можайск, все можайские волости, три коломенские, а также право на сбор тамги (торгового налога) с населения Московского княжества5. Став великим князем Московским, Иван Иванович после поездки в Орду и получения там ханского ярлыка был торжественно возведен 25 марта 1355 г. на стол великого княжения во Владимире6. Перед маленьким Дмитрием теперь открылись совсем иные перспективы. Как старший сын он должен был стать преемником отца на московском великокняжеском столе.

Дмитрию исполнилось 9 лет, когда 13 ноября 1359 г. умер его отец7. Перед смертью великий князь Иван написал завещание, согласно которому большую часть его владений наследовал Дмитрий. Ему передавались город Можайск с волостями, которых к концу жизни Дмитрия насчитывалось 12, город Коломна без волостей, часть отошедших к Москве рязанских земель, треть доходов и повинностей с жителей Москвы и ее уезда и село Романовское на р. Рокше (в пределах территории великого княжества Владимирского)8. Если учесть, что остальные московские династы (два княжича-ребенка и три вдовы - великие княгини) владели в общей сложности 60 московскими волостями, станет ясной сравнительная малочисленность великокняжеских владений Дмитрия. В будущем при наличии внутренних конфликтов это могло грозить политической нестабильностью в Московском княжестве. Но оставалось великое княжество Владимирское, власть над которым в течение почти трех десятков лет беспрерывно удерживали за собой князья московской династии и обладание которым укрепляло положение московского великого князя как внутри собственного княжеского дома, так и среди русских князей других династий.

Правление в великом княжестве санкционировалось ханской властью. И как только наступила весна 1360 г., вскрылись реки и подсохли дороги, связывавшие русские земли с Ордой, к хану за ярлыком отправилась представительная московская делегация, формально возглавлявшаяся претендентом на владимирский стол девятилетним князем Дмитрием9. Решение добиваться ханского ярлыка принял, конечно, не маленький княжич, а его взрослые наставники. Среди них, скорее всего, была его мать, воспитатель ("дядя") московский тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов, другие крупные московские бояре, представители высшего местного духовенства.

Между тем в Орде шли смуты. Они начались еще в 1357 г., когда правивший в течение 16 лет хан Джанибек сошел, по известиям русских летописей, сума и был задушен своим сыном Бердибеком. Заодно Бердибек вырезал и собственных братьев, не пощадив даже восьмилетнего брата-младенца, что позволило ему уже без помех утвердиться на ханском столе10. Однако через два с небольшим года убили и Бердибека. Ордынским ханом в конце 1359 г. стал Кульна. Но он сумел продержаться на троне только пять месяцев. Весной 1360. г. он был убит Ноурузом, к которому и перешел ханский стол11. Именно к Ноурузу и попали москвичи. Одновременно с московским князем в Орду поехали и другие русские князья. Ноурузу предстояло выбрать одного из них на великокняжеский владимирский стол.

Хан, "видѣ... князя Дмитрея Ивановича оуна соуща и млада возрастомъ", предложил ярлык на Владимир нижегородскому князю Андрею Константиновичу. Тот, чувствуя себя неспособным управлять великим княжеством, передал ярлык своему брату Дмитрию-Фоме, княжившему в Суздале. Дмитрий Константинович ярлык принял и по возвращении на Русь был посажен 22 июня 1360 г. на владимирский стол. Московский летописец в сердцах написал, что суздальский князь стал великим князем "не по очинѣ, ни по дѣкдинѣ"12. Негодовать было из-за чего. Доходы и земельные владения москвичей во Владимирским княжестве уплывали в другие руки. К тому же в 1360 г. по ордынским ярлыкам было восстановлено самостоятельное Галицкое (Галича Мерского) княжество, до той поры находившееся под контролем Москвы, а ростовскому князю Константину были переданы московские владения в Ростове.

Московское правительство не могло смириться с таким поворотом дел. В 1361 г. в Сарай вновь отправилась московская делегация, и вновь она повезла с собой повзрослевшего на год Дмитрия. Цели были прежние: добиться для своего князя ярлыка на великое княжение Владимирское. К тому времени ситуация в Орде вновь изменилась. Ноуруз был убит Хызром, который и стал ханом. Можно было надеяться, что новый правитель не будет поддерживать тех русских князей, которым покровительствовал Ноуруз. Однако и на этот раз москвичам не удалось добиться успеха. Крупным везением можно считать лишь то, что Дмитрий вместе со своим окружением успел выехать из Орды до резкой вспышки там междоусобной борьбы. Хызр пал от руки своего брата, ханский стол перешел в руки старшего сына Хызра, но всего на две недели, поскольку убили и его; один месяц процарствовал Орду-мелик. Пламя распрей среди ордынской знати разгоралось все ярче, и русские князья, оказавшиеся в то время в Сарае, оставляли там все, вплоть до одежд, лишь бы живыми добраться до своих городов. Дмитрий успел уйти вовремя.

Когда положение в Орде, расколовшейся на несколько государств, немного стабилизировалось, в Сарае стал править хан Мюрид, из Москвы в 1362 г. были посланы к нему киличеи - полномочные послы, знавшие татарский язык, с просьбой о предоставлении московскому князю ярлыка на Владимирское великое княжение. Своих киличеев послал к Мюриду и великий князь Дмитрий Суздальский. Спор между московскими и суздальскими киличеями закончился в пользу первых. Очевидно, более богатая Москва сумела предложить хану за ярлык больше, чем пребывавший два года на великокняжеском столе суздальский князь. Тон московского летописца, увековечившего перипетии соперничества за великокняжеский стол двух Дмитриев, из негодующего стал торжественным, когда под 1362 годом он внес в летопись запись о том, что "принесоша ярлыкъ княжение великое по отчинѣ и по дѣдинѣ князю великому Дмитрею Ивановичю Московьскому"13. "Князю великому Дмитрею Ивановичю)" не исполнилось тогда и 12 лет.

Ярлык ордынского хана, впрочем, уже не имел тогда на Руси той силы, какою он обладал еще в конце 50-х годов XIV века. Дмитрий Суздальский вовсе не собирался уступать великое княжение годившемуся ему в сыновья московскому князю. Он укрепился в ближайшем к Москве городе великого княжества Владимирского Переяславле, надеясь помешать занятию владимирского стола юным соперником. Однако московское правительство собрало значительные военные силы, состоявшие не только из полков великого князя Дмитрия, но и из дружин его братьев: родного Ивана и двоюродного Владимира, которые двинулись на Переяславль. Формально рать возглавлял Дмитрий вместе с братьями. Это был первый военный поход, в котором принял участие будущий победитель Куликовской битвы.

Московское войско подошло к Переяславлю. Дмитрий Константинович не решился вступить в вооруженную борьбу, оставил город и укрылся в стольном Владимире, а оттуда бежал в отчинный Суздаль. Московские полки сначала заняли Переяславль, а перед 6 января 1363 г. Дмитрий въехал во Владимир, где был совершен обряд его посажения на великокняжеский стол14. По понятиям тех времен, он уже стал взрослым человеком. Теперь с мнением князя должны были считаться его советники, хотя роль их по-прежнему оставалась значительной. Возможно, именно они убедили Дмитрия заручиться поддержкой не только сарайского хана Мюрида, но и хана мамаевой Орды Абдуллаха. В первой половине 1363 г. Дмитрий, явившись во Владимир, принял там, через посла, ярлык на великое княжение Владимирское и от Абдуллаха.

Сношения Дмитрия Московского с враждебной Мюриду мамаевой Ордой зародили у Дмитрия Суздальского надежду на помощь в борьбе с Москвой сарайского хана. Летом 1363 г. сын белозерского князя, поддерживавшего Дмитрия Константиновича, вместе с татарским посольством привез ему ярлык на великое княжение от Мюрида. Дмитрий Суздальский в сопровождении татарского отряда въехал во Владимир. Но продержался там ровно неделю. Москвичи вновь собрали полки, и Дмитрий Московский вынудил суздальского князя покинуть Владимир. Московские войска двинулись следом за беглецом, осадили Суздаль, простояли под городом несколько дней, но дело кончилось миром. Дмитрий Константинович отказался от великого княжения Владимирского в пользу Дмитрия Московского.

Последний не удовлетворился этим успехом. Московские полки изгнали из Галича местного князя, восстановив там власть московского, на ростовский стол возвели правителя, угодного Москве, то же самое сделали в отношении Стародубского княжества15. 1363 год принес мужавшему Дмитрию большие политические достижения. Владимирское великое княжество, а также, по-видимому, Галицкое и Дмитровское княжества были объявлены отчинным, наследственным его владением. Права князей других династий на эти территории отрицались, ханские ярлыки не признавались.

Следующий год доставил князю-подростку тяжелые переживания. 23 октября 1364 г. умер его маленький брат Иван, принимавший участие во всех военных операциях Дмитрия в 1362 - 1363 гг., а 27 декабря скончалась их мать великая княгиня Александра16. Дмитрий остался без близких людей.

Но новые политические события отвлекли его от переживаний. Дмитрий Суздальский решил вернуть себе Владимир. Когда в 1364 г. хану Азизу удалось утвердиться в Сарае17, Дмитрий-Фома отправил к нему своего сына Василия с просьбой о ярлыке на великое княжение. Зимой 1364 г. князь Василий Дмитриевич вернулся на Русь с желанным ярлыком. Но ситуация в Нижегородском княжестве, составной частью которого являлся Суздальский удел, к тому времени резко изменилась.

В 1363 г. старший из суздальских Константиновичей нижегородский князь Андрей отошел от власти. Детей у него не было. Нижний Новгород по древнерусским княжеским нормам должен был перейти к следующему по возрасту брату Андрея - суздальскому князю Дмитрию-Фоме. Но когда в 1363 г. после замирения с Москвой тот вместе с матерью и суздальским епископом Алексеем приехал в Нижний Новгород, там уже властно распоряжался его младший брат городецкий князь Борис. Дмитрий-Фома вынужден был ни с чем возвратиться в свой Суздаль. Борис же укрепил Нижний, завязал сношения с Ордой и совсем не собирался уступать главный город княжества старшему брату. Когда в конце 1364 г. Дмитрий-Фома получил ярлык от хана Азиза, ему стало ясно, что если он не может смирить собственного брата, то тем более он не в состоянии заставить Дмитрия Московского вернуть великое княжение. Дмитрий Суздальский решил добровольно передать ярлык хана Азиза на великое княжение московскому князю, но одновременно выпросил у него военную помощь для борьбы с Борисом. Дмитрий Московский попробовал было уладить спор между нижегородскими князьями дипломатическим путем. Московские послы ездили от Дмитрия-Фомы к Борису и обратно, уговаривая братьев мирно решить конфликт. Но Нижним Новгородом хотели владеть оба. Тогда Дмитрий Московский дал войска старшему из Константиновичей. Тот, собрав еще и суздальские полки, выступил "в силѣ тяжцѣ" к Нижнему Новгороду. У Бережца, близ впадения Клязьмы в Оку, рать Дмитрия встретил Борис. Военное превосходство московско-суздальских полков стало для него очевидным. Он вынужден был уступить нижегородский стол Дмитрию и удалиться в Городец. Вмешательство Дмитрия Московского в нижегородские дела позволило ему недавнего соперника сделать союзником. Дмитрий-Фома вплоть до 1382 г. оставался верным сторонником московского князя. А 18 января 1366 г. их политический союз был скреплен браком: Дмитрий Московский женился на младшей дочери Дмитрия Константиновича Евдокии18 *.

Этому событию предшествовал разрыв отношений Дмитрия Московского с Новгородом Великим. Политические смуты в Орде привели к тому, что новгородцы, торговавшие по Волге с восточными купцами, начали нападать, не боясь возмездия, на речные караваны этих купцов и поволжские ордынские города и поселения. Успешные нападения вскружили головы новгородским ушкуйникам, они начали грабить заодно с ордынскими и русских купцов. В 1366 г. новгородцы организовали настоящий поход по Волге, напали на Нижний Новгород, где ограбили чужеземных и русских гостей, прошли в р. Каму и "со многымъ прибыткомъ" вернулись в Новгород. В ответ Дмитрий перехватил пути, соединявшие Новгород с подчинявшейся ему Двинской землей, и арестовал в Вологде новгородского боярина Василия Даниловича с сыном Иваном, ехавших с Двины в Новгород19.

Обострение отношений с Новгородом, неблагоприятное для московского князя развитие событий в Тверском княжестве, последствия большого пожара 1365 г., уничтожившего значительную часть Москвы и сильно повредившего дубовый Кремль, заложенный еще в 1339 г. Иваном Калитой, ускорили решение Дмитрия укрепить свою столицу новой, каменной крепостью. Вскоре после свадьбы с Евдокией "князь великыи Димитреи Ивановичь, погадавъ съ братомъ своимъ съ княземъ съ Володимеромъ Андрѣевичемъ и съ всѣми бояры старѣишими и сдоумаша ставити городъ камень Москвоу"20. В два сезона строительство закончилось. Новый каменный Кремль был обширнее старого и по размерам лишь немногим уступал Кремлю современному. Новая крепость была возведена на средства Дмитрия, его двоюродного брата, а также, вероятно, крупных бояр, оставивших свои имена в названиях некоторых кремлевских башен (Свиблова, Собакина) и ворот (Чешковы, Тимофеевские)21.

Московский Кремль представлял собой единственную каменную крепость на всем русском Северо-Востоке. Его строительство укрепило могущество Московского княжества. Дмитрий теперь с большей решимостью мог вести борьбу против своих недругов, надеясь укрыться от их ответных ударов за новыми каменными стенами. За всю историю своего существования Кремль Дмитрия Донского ни разу не был взят военным штурмом, оставшись неприступным для применявшихся в XIV - XV вв. средств нападения. Перемену ситуации, связанную с возведением в Москве каменной крепости, вскоре же подметили в Твери, где антимосковски настроенный летописец записал: "Того же лѣта на Москвѣ почали ставити городъ камень, надѣяся на свою на великую силу, князи Русьскыи начаша приводити въ свою волю, а которыи почалъ не повиноватися ихъ волѣ, на тыхъ почали посягати злобою"22. "Посяжение" коснулось прежде всего тверского великого князя.

Конфликт с Новгородом Великим завершился в 1367 г. миром. Новгородцы прислали к Дмитрию посольство "съ поклоном", т. е. с извинениями и дарами, приняли к себе наместников великого князя, а Дмитрий освободил арестованного новгородского боярина Василия Даниловича и его сына. Отношения же с Тверью обострялись. Верный Москве князь Василий Михайлович вынужден был уступить тверской стол Михаилу Александровичу, сыну казненного в 1339 г. в Орде по проискам Ивана Калиты Александра Михайловича, и удалился в свой удельный Кашин. К весне 1366 г. Михаил Александрович сосредоточил в своих руках власть над большей частью территории Тверского великого княжества.

Быстрое возвышение Михаила, действовавшего вопреки московским интересам, вызывало обеспокоенность Москвы. Поэтому в разгоревшейся междоусобной распре тверских князей из-за наследства клинского князя Семена Константиновича, передавшего свой удел Михаилу Александровичу, Дмитрий Иванович взял сторону своего союзника Василия Кашинского и другого клинского князя Еремея, претендовавшего на выморочные владения брата. Помощь Москвы летом 1367 г. Василию и Еремею заставила Михаила Александровича оставить Тверь и обратиться за содействием к Литве. Василий же Кашинский вместе с Еремеем при поддержке московской рати захватил Тверь, ограбил жителей, а присланные Дмитрием Московским полки опустошили тверские волости по правому берегу Волги.

Этот довольно обычный для средневековья эпизод положил начало событиям непредвиденного масштаба. В пустячный, как могло первоначально казаться, конфликт оказались втянутыми все государства Восточной Европы. Последовала ожесточенная многолетняя борьба, резко изменившая первоначальные планы, намерения и позиции сторон и закончившаяся, по сути дела, лишь за год до смерти Дмитрия Донского.

27 октября 1367 г. из Литвы вернулся Михаил Александрович. Восстановив с литовской помощью свою власть в Твери, он двинулся на кашинского князя. Тот вынужден был просить мира. Клинский князь Еремей, не дожидаясь наступления Михаила, сам приехал к нему с покорением. Восстановив свою власть в Тверском княжестве, Михаил Александрович направил посольство в Москву. Дмитрию Ивановичу пришлось примириться с победителем23. Но ненадолго. В конце 1367 г. князь Еремей отказался от своих обязательств перед Михаилом и отъехал от него в Москву. В этих обстоятельствах Дмитрий и его советники решились на весьма рискованный политически и явно аморальный шаг. Как сообщает тверской летописец, летом 1368 г. "князь великии Дмитреи Ивановичь да Олексѣи митрополитъ позвали князя великаго Михаила Александровича на Москву по цѣлованию любовию, а съдумавъ на него съвѣтъ золъ. Князь же великий Михаило, положа упование на бога и на крестное цѣлование, приехавъ къ нимъ на Москву, и они чересъ цѣлование яша и, да дръжали в ыстомѣ". Сопровождавшие тверского великого князя бояре были также арестованы. От владений Михаила Александровича был отторгнут бывший удел князя Семена Константиновича, контроль над которым перешел к Москве.

Вырваться на свободу Михаилу Тверскому помог случай. В Москву прибыл ордынский посол, и, боясь, что татары смогут воспользоваться распрями русских князей, Михаила освободили, заключили с ним договор и отпустили в Тверь. "Князь же великыи Михаило, - заканчивает тверской летописец описание случившегося, - съжалиси велми о томъ и негодоваше, и не любо ему бысть, и положи то въ измѣну и про то имѣаше розмирие къ князю къ великому, паче же на митрополита жаловашеся, къ нему же вѣру имѣлъ паче всѣхъ, яко по истинѣ святителю"24. Это первый яркий и показательный пример политического сотрудничества великого князя Дмитрия Ивановича и главы русской церкви митрополита всея Руси Алексея.

Много позднее, уже после смерти Алексея, в центре восточного православия Константинополе состоятся два церковных собора. Один из них проходил в июне 1380 г. при патриархе Ниле, другой - в феврале 1389 г. при патриархе Антонии. В решении первого собора констатировалось, что московский великий князь Иван Иванович "перед своей смертию не только оставил на попечение тому митрополиту (Алексею) своего сына, нынешнего великого князя всея Руси Димитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов". Далее собор отметил, что Алексей "прилагал все старания, чтобы сохранить дитя и удержать за ним страну и власть". Соборное постановление 1389 г. гласило, что "когда же великий князь московский Иоанн, умирая, возложил на него (митрополита Алексея. - В. К.) попечение, заботу и промышление о своем сыне Димитрии, то он весь предался этому делу и презрел божественные законы и постановления, приняв на себя, вместо пасения и поучения христиан, мирское начальствование, вследствие чего, призванный учить миру и согласию, увлекся в войны, брани и раздоры"25. Оценка собором 1389 г. деяний митрополита Алексея была диаметрально противоположна оценке, данной собором 1380 г., и имела в виду среди других, возможно, и поступок митрополита в отношении тверского князя в 1368 году. Но постановления обоих соборов были единодушны в том, что митрополит Алексей являлся политическим наставником великого князя Дмитрия, особенно в годы его детства и юности. Судя по событиям 1368 г., свидетельства константинопольских соборов о наставничестве митрополита Алексея достоверны. Это обстоятельство во многом объясняет последующее отношение Дмитрия Ивановича к церкви, его политику и требования к главам русской митрополии.

Пока же конфронтация с Тверью нарастала. Хотя Михаил Александрович был отпущен из Москвы, Дмитрий, собрав войско, послал его летом того же 1368 г. на Тверь. Михаил бежал к великому князю Литовскому Ольгерду, уговаривая его выступить против Москвы. У Ольгерда были широкие планы подчинения русских земель, лежавших к востоку и югу от его владений; к тому же москвичи в начале 1368 г. отняли у него Ржеву. Сетования тверского великого князя упали на благодатную почву. Собрав значительные силы литовских князей, присоединив к ним полки Михаила Тверского и Смоленского княжества, Ольгерд поздней осенью 1368 г. выступил против Дмитрия.

Появление литовских войск близ границ Московского великого княжества застало Дмитрия врасплох. Хотя из Москвы в спешном порядке им были разосланы грамоты в другие города с наказом срочно собирать полки, время было упущено. Пришлось послать против Ольгерда лишь тех воинов, которые в то время находились в самой Москве. Встречая незначительное сопротивление, грабя и убивая мирных жителей, литовский князь двигался к столице Дмитрия. На р. Тросне (к востоку от Волоколамска) 21 ноября 1368 г. Ольгерд наголову разбил наспех собранный в Москве сторожевой полк и, узнав, что сил у Дмитрия нет, устремился к Москве. Дмитрий, его двоюродный брат Владимир, митрополит Алексей закрылись в Кремле и подготовились к осаде. Были сожжены все постройки, окружавшие Кремль, чтобы Ольгерд не смог воспользоваться ими для приметов - набрасывавшегося к крепостным стенам материала, по которому легче было идти на приступ.

Три дня простоял Ольгерд у Кремля, но взять его не смог. Разорив окрестности Москвы, захватив добычу и пленных, он ушел. Кремль выдержал осаду, но урон от вторжения был велик. "А преже того толь велико зло Москвѣ отъ Литвы не бывало въ Руси", - записал московский летописец26. Политическим результатом похода Ольгерда явился отказ Москвы от владений Семена Константиновича и возвращение их тверскому великому князю Михаилу Александровичу.

Чтобы нейтрализовать Ольгерда и его русских союзников, Дмитрию Ивановичу пришлось искать союзников себе. Помощь Москвы в обороне Новгорода и Пскова от Тевтонского ордена в конце 1368 г. означала обретение их поддержки27.

Воспользовавшись тем, что Ольгерду пришлось в 1369 г. вести напряженную борьбу с Орденом, Дмитрий послал московские и волоколамские полки воевать Смоленское княжество. В 1370 г. воеводы Дмитрия совершили нападение на Брянск. В результате этих действий Дмитрий удержал за собой Ржеву и ее волости, захватил Мценск и Калугу, возможно, даже часть Брянского княжества, укрепил отношения с князьями верховских (по верхнему течению р. Оки) княжеств, резко ослабив там позиции сторонников Ольгерда28.

Большую помощь в этом оказывал ему митрополит Алексей. Если князья русских княжеств, договариваясь с Дмитрием о совместных действиях против Ольгерда, нарушали крестоцелование и переходили на сторону литовского князя, то митрополит отлучал их от церкви. Если же они нарушали крестоцелование Ольгерду и переходили на сторону Москвы, то Алексей грех их клятвопреступления брал на свою душу29. Ясно, что московский великий князь использовал русскую церковь как орудие в своей политической и военной борьбе с литовским князем.

Успешные действия Дмитрия против Литвы, связанность Ольгерда орденскими делами заставили Михаила Тверского искать мира с Москвой. Летом 1370 г. он послал к Дмитрию своего епископа "любви крѣпити", но Дмитрий не только не захотел поддерживать мирные отношения с тверским князем, а и отказался от прежнего мирного соглашения, что означало объявление войны. 23 августа 1370 г. Михаил Тверской вновь отправился за помощью к Ольгерду. Москвичи же в тот самый день начали войну. 1 сентября военные действия возглавил сам Дмитрий. Его войска осадили Зубцов, отчинный город Михаила Александровича, и 7 сентября взяли его. Зубцов был сожжен, тверские волости повоеваны, пожжены села, люди убиты или уведены в плен.

Узнав о разорении своего княжества, не получив от Ольгерда своевременной поддержки, Михаил Тверской в конце октября 1370 г. отправился в Орду к Мамаю. К тому времени могущественный темник заменил хана Абдуллаха ханом Мухаммед-Булаком, а в первой половине 1370 г. с помощью рати нижегородских князей посадил своего ставленника в бывшей Волжской Булгарии30. Привлечение Мамаем нижегородских князей означало, что после нескольких лет невмешательства в дела русских княжеств Мамай начал делать шаги к восстановлению на Руси авторитета ордынской власти. Эти тенденции в политике Мамая и решил использовать Михаил Тверской. Раздав дорогие подарки ордынским князьям и посулив еще большие, Михаил сумел получить в мамаевой Орде ярлык на великое княжение Владимирское. Вместе с послом Сары-Ходжой он вернулся на Русь, но во Владимир ему попасть так и не удалось. По словам летописи, московские сторожевые отряды "переимали его по заставамъ и многыми пути ганялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозѣ дружинѣ и прибѣжа пакы въ Литву"31. Свидетельство о наличии застав и вооруженной охраны порубежных мест показывает, что Дмитрий очень быстро извлек урок из неожиданного нападения Ольгерда осенью 1368 года. Пограничная служба была резко усилена, что означало проведение Дмитрием определенной военной реформы.

С усилившейся обороной владений московского великого князя пришлось столкнуться и Ольгерду, когда он, под нажимом Михаила Тверского, 26 ноября 1370 г. предпринял новый поход на Москву. Ольгерду и на этот раз помогали тверской и смоленский князья. Основное направление удара было тем же, что и два года назад: через Волок Ламский. Но теперь у этого города Ольгерд встретил упорное сопротивление. Два дня литовский великий князь осаждал его, однако взять так и не смог. Двинувшись на Москву, он достиг ее только 6 декабря. Дмитрий сел в осаду; она продолжалась 8 дней, но и на сей раз была для Ольгерда безуспешной. Узнав, что к югу от Москвы сосредоточены войска двоюродного брата Дмитрия Владимира Андреевича и пронского князя Владимира Дмитриевича, Ольгерд предложил Дмитрию мир. Тот согласился на перемирие до 29 июня 1371 года. Оно и было заключено, после чего Ольгерд увел свои войска.

Между тем Михаил Тверской снова отправился к Мамаю. 10 апреля 1371 г. он вернулся в Тверь с новым ярлыком на Владимирское княжение. Михаила сопровождал тот же посол Сары-Ходжа. Дмитрий принял энергичные меры против посягательств Михаила. По всем городам бояре и простые люди были приведены к крестоцелованию "не датися князю великому Михаилу". Сам Дмитрий вместе с Владимиром Андреевичем стал с полками в Переяславле, перекрывая путь из Твери во Владимир. На настойчивые просьбы ордынского посла подчиниться ханскому ярлыку и приехать во Владимир Дмитрий отвечал: "Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю, а тебѣ послу путь чистъ"32. Тогда Сары-Ходжа оставил ярлык тверскому князю, а сам отправился в Москву, где был с почетом принят и щедро одарен Дмитрием, а затем отпущен в Орду.

Несмотря на благополучный исход дела с ханским послом, Дмитрию становилось ясно, что в скором времени может назреть крупный конфликт с Мамаем. Тогда придется отбиваться одновременно от Орды, Литвы и Твери. Тверской князь уже начал опустошать принадлежавшие Москве или ее союзникам поволжские земли, примыкавшие к его княжеству. И великий князь Дмитрий принимает нелегкое решение. Не дожидаясь прибытия посольства от Ольгерда, которое должно было упрочить заключенное перемирие долгосрочным соглашением, Дмитрий 15 июня 1371 г. отправился к Мамаю. Десять лет не ездил в Орду московский великий князь, мало считался с ее требованиями и даже, скорее всего, не платил ей традиционной дани, установленной еще при Батые. Но обстоятельства менялись, и приходилось вновь изъявлять покорность Орде.

Сопровождали Дмитрия многочисленные бояре и большая вооруженная охрана. До Оки его проводил митрополит Алексей. В Орде московский великий князь "многы дары и великы посулы подавалъ Мамаю и царицамъ и княземъ, чтобы княжениа не отъняли". Те "омрачивъ сердце своя многымъ златомъ и сребромъ, отъпустили князя Дмитриа съ любовию, опять давъ ему княжение великое". Признание ордынского суверенитета над Владимирским великим княжеством дорого обошлось Дмитрию. Упал его престиж, поскольку он "прииде изъ Орды съ многыми длъжникы, и бышеть отъ него по городомъ тягость даннаа велика людемъ"33. Для простых людей наступали тяжелые времена, ведь именно на них ложились основные платежи в Орду.

Казалось бы, поддержка Мамая и отказ его помочь Михаилу Тверскому, примирение с Ольгердом, состоявшееся в отсутствие Дмитрия и скрепленное браком Владимира Андреевича и дочери Ольгерда Елены в начале 1372 г., способны были только упрочить положение Дмитрия. Однако в действительности этого не произошло. На протяжении конца 1371 - 1373 гг. не затухала борьба с Михаилом Тверским, который посадил своих наместников в ряде городов великого княжества, вроде бы контролируемого Дмитрием; летом 1371 г. новгородские ушкуйники ограбили принадлежавшую Дмитрию Кострому; в конце 1371 г. вспыхнул конфликт с Рязанью, к счастью, оказавшийся кратковременным; в начале апреля 1372 г. Михаил Тверской захватил принадлежавший Москве Дмитров, а литовская рать Кейстута и Андрея Полоцкого - Переяславль; 31 мая 1372 г. Михаил Александрович разорил Торжок, принадлежавший союзнику Москвы Новгороду; 12 июня тверской князь вместе с Ольгердом предпринял третий поход на Москву. Правда, он имел еще меньший успех, чем походы 1368 и 1370 годов. Дмитрий, собрав полки, встретил противников у Любутска, близ южных пределов Московского княжества, где и был заключен мир.

В целом Дмитрий в 1371 - 1373 гг. (в 1373 г. Михаил Тверской сумел подчинить себе кашинского князя, на которого в значительной степени опиралась Москва в своей борьбе с Тверью)34 испытывал гораздо большие трудности в столкновениях со своими противниками, чем в 1367 - 1370 годах. Объяснение этому видится в том, что слишком тесное сотрудничество Дмитрия с Ордой в 1371 г., согласие на уплату выхода отвратило от него не только низы населения. На этой волне стали заметнее успехи его соперников.

Главным из них оставался Михаил Тверской, имевший ярлык на великое княжение Владимирское, установивший контроль над некоторыми регионами этого княжества и стремившийся распространить его на всю остальную территорию. Чтобы пресечь возросшую активность тверского князя, Дмитрий после заключения соглашения под Любутском послал в Орду киличеев, которые за "тму рублевъ" (т. е. за 10000) выкупили содержавшегося у Мамая в заложниках старшего сына Михаила Тверского Ивана (тогда еще подростка) и в ноябре 1372 г. привезли его в Москву. Здесь тверского княжича "начаша... держати выстомѣ" во дворе митрополита Алексея, явно рассчитывая на политическую и финансовую уступчивость его отца35.

Разраставшаяся междоусобная борьба русских князей позволила Мамаю от дипломатического вмешательства в их дела перейти к прямому военному подавлению неугодных ему княжеств. Летом 1373 г., вероятно, в отместку за захват Рязанью некоторых ордынских владений36, Мамай двинулся на это княжество. Татары пожгли рязанские города, "а людии многое множество плѣниша и побиша". Видя, что опьяненные победой ордынцы могут в любой момент переправиться через Оку и начать грабить земли Московского и Владимирского великих княжеств, Дмитрий, "собрав всю силу княжениа великаго", стал по левому берегу Оки. К нему присоединился приехавший из Новгорода Великого двоюродный брат Владимир. Оба князя не допустили мамаевых отрядов на левобережье Оки, но избиваемых рязянцев не защитили37.

В начале 1374 г. кончилось противостояние московского и тверского князей. 16 января между ними было заключено соглашение. Тверской князь уступил занятые им территории великого княжества Владимирского Дмитрию, вносил выкуп за сына, и Дмитрий отпускал княжича Ивана к отцу38. Таким образом, Дмитрий в конце концов добился своей цели.

Примирившись с Михаилом, он резко изменил отношение к Мамаю. Летописец очень скупо осветил этот поворот в политике московского князя, записав только, что "князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ Тотары и съ Мамаемъ". Поскольку военных столкновений в 1374 г. между Дмитрием и Мамаем не было, "розмирие", скорее всего, заключалось в отказе московского князя выплачивать тяжелую дань, что могло привести к войне. Понимая это, Дмитрий принял некоторые предупредительные меры. По-видимому, не без совета Дмитрия летом 1374 г. близ Оки князем Владимиром Андреевичем была возведена новая крепость - Серпухов, усилившая оборону пограничного окского левобережья. А в конце года в Переяславле собрался "съѣздъ великъ" всех русских князей. Судя по событиям последующего времени, Дмитрию удалось на этом съезде создать внушительную коалицию против Мамая39.

Действительность союза проявилась уже в 1375 году. В начале этого года обострились отношения с мамаевой Ордой. В последний день марта замещавший на нижегородском столе Дмитрия Константиновича его сын Василий велел арестовать содержавшийся в городе остаток разбитого в 1374 г. мамаева посольства. Пленники восстали, но были перебиты. В ответ Мамай разорил южную окраину союзного Москве Нижегородского княжества40. "Розмирие" 1374 г. стало перерастать в открытую вооруженную борьбу. А к осени 1375 г. возникла новая, очень сложная и кризисная ситуация.

17 сентября 1374 г. умер воспитатель Дмитрия московский тысяцкий В. В. Вельяминов. Должность тысяцкого была очень высокой. В отсутствие князя в руках тысяцкого сосредоточивалась вся гражданская и военная власть. Должность тысяцкого передавалась в роде Вельяминовых по наследству. И когда умер "дядя" великого князя Дмитрия, старший сын Вельяминова Иван стал добиваться места отца41. Однако к середине 70-х годов XIV в. Московское княжество увеличилось более чем втрое. Замещавший Дмитрия тысяцкий становился могущественнее многих князей. Это представляло опасность и для московской великокняжеской власти. Дмитрий решил упразднить должность тысяцкого, что надо расценивать как крупную гражданскую реформу. Разобиженный Иван Вельяминов вместе с неким Некоматом сурожанином (сурожане - купцы, торговавшие в Ордой и итальянскими колониями в Крыму и на Азовском море) в феврале 1375 г. бежал из Москвы в Тверь. Михаил Тверской решил воспользоваться конфликтом Дмитрия с его боярином. Он отправил перебежчиков в Орду просить для себя ярлык на Владимирское княжение, а сам съездил в Литву, чтобы там договориться о совместных действиях против Москвы. 13 июля из Орды вернулся Некомат, привезя Михаилу желанный ярлык. Тверской князь тут же отправил послов к Дмитрию с уведомлением о расторжении мира и одновременно послал войска, чтобы захватить Торжок и Углич. Для Дмитрия угроза совместных действий Твери, Орды и Литвы приобрела самые реальные очертания.

Московский князь действовал решительно и быстро. Менее чем через две недели после разрыва отношений с Тверью Дмитрий собрал в Волоколамске огромную рать. В походе против тверского князя приняли участие 13 из 16 князей Северо-Восточной Руси (три не участвовавших князя владели второстепенными уделами в своих княжествах), князья оболенский, тарусский, брянский, новосильский и один из смоленских, а также Новгород Великий. 1 августа эта соединенная армия взяла Микулин - отчинный город Михаила Тверского и опустошила микулинские волости. Утром 5 августа войска подошли к Твери. Соорудив примет к деревянным стенам тверского кремля и изготовив туры, полки Дмитрия и союзных ему князей 8 августа пошли на приступ. Отчаянная вылазка Михаила Александровича, уничтожившего туры и побившего многих из атаковавших город, спасла Тверь от немедленного взятия. Тогда Дмитрий перешел к осаде. Чтобы не дать осажденным выбраться из города рекою, на Волге были наведены мосты, а параллельно стенам тверского кремля осаждавшие возвели деревянные укрепления, через которые нельзя было пробиться ни к городу, ни из города.

Три недели осады закончились капитуляцией Михаила42. Согласно подписанному 1 сентября 1375 г. договору, он навечно отказывался от Владимирского великого княжения, признавал свою вассальную зависимость от Дмитрия, обязывался не выступать против других русских князей, которые были с московским князем "один человек", разорвать мир с Ольгердом и воевать с Литвой, если та начнет наступление на русские земли. Устанавливалась полная независимость от Твери Кашинского княжества, на которую неоднократно посягал Михаил. Ничего захваченного во время войны Дмитрием и его союзниками Твери не возвращалось. Особенно интересна и важна статья договора, относящаяся к Орде: "А с татары оже будет нам миръ, по думѣ. А будет нам дати выход, по думѣ же, а будет не дати, по думѣ же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобѣ с нами с одиного всѣм противу их. Или мы пойдем на них, и тобѣ с нами с одиного пойти на них"43. Отсюда становится очевидным, что к сентябрю 1375 г. отношения Дмитрия с Мамаем были разорваны, выход Орде не уплачивался, существовал союз русских князей, направленный против нее, разрабатывались планы не только оборонительной, но и наступательной войны с Мамаем.

Консолидация сил русских княжеств, сокрушительное поражение, нанесенное ими Твери, принятие Михаилом Тверским унизительных условий договора от 1 сентября 1375 г. означали крупнейший дипломатический, военный и политический успех Дмитрия. Ответные действия Орды и Литвы, повоевавших осенью 1375 г. запьянские волости Нижегородского княжества, Смоленское княжество и даже захвативших Новосиль, лишь в малой степени поколебали достижения московского великого князя44.

Летом 1376 г. Дмитрий "ходилъ за Оку ратию, стерегася рати Тотарьское", но она так и не появилась. В том же году от решил отобрать у Ольгерда уступленную тому по соглашению 1372 г. Ржеву, но поход на нее Владимира Серпуховского закончился неудачей. Зато большой удачей начался 1377 год. В марте соединенная московско- нижегородская рать осадила подчинявшийся Мамаю город Булгар и заставила его капитулировать. В Булгаре были поставлены верные русским князьям наместник (даруга) и таможенник, а войска с контрибуцией в 5000 рублей и добычей возвратились домой45.

К лету 1377 г. в Нижнем Новгороде было получено сообщение о движении на русские земли из заволжской Синей Орды хана Араб-шаха. Дмитрий Константинович сразу же сообщил об этом в Москву. Дмитрий с большим войском выступил на помощь тестю, но Араб-шаха так и не дождался. Покинув полки, он возвратился домой. Дмитрий же Константинович направил их, присоединив к ним свои, к юго-восточным границам Нижегородского княжества. Узнав, что Араб-шах задержался где-то у Волчьих Вод, ратники повели себя беспечно: оружия к бою не готовили, упивались отнятым у местного населения медом, князья и бояре развлекались охотой. О лагере русских войск у р. Пары, правого притока р. Пьяны, стало известно в Орде. В воскресенье 2 августа 1377 г. большие силы Мамая, подведенные мордовскими князьями по тайным тропам к русскому стану, внезапно напали на него. Не ожидавшие удара русские полки пришли в полное смятение и пытались спастись бегством; князья, возглавлявшие полки, погибли, было множество убитых, утонувших в р. Пьяне, попавших в плен. Татары торжествовали победу. Не довольствуясь ею, они стремительным броском захватили Нижний Новгород.

Тесть Дмитрия Московского бежал в Суздаль. Нижний и его уезд были опустошены, сам город подожжен. Разгром довершили позднее подошедший Араб-шах, ограбивший западные волости княжества, и мордовские князья, напавшие на нижегородские села близ р. Пьяны. Только зимой 1377/78 гг. нижегородский князь, дождавшись московской помощи под командованием Федора Андреевича Свибла, отомстил мордовским князьям, повоевав их землю и жестоко расправившись с пленными46.

На западных границах русских земель было спокойнее. В Литве в 1377 г. умер великий князь Ольгерд, начались трения между его преемником (сыном) Ягайло и другими родичами, и только еще велись поиски союзников в борьбе с Москвой47. В 1377 г. псковичи приняли у себя отъехавшего от Ягайло его брата Андрея Ольгердовича Полоцкого. "Прия его" и великий князь Дмитрий48. Переход полоцкого князя под руку Москвы ослаблял позиции Ягайло. Активность Литвы в отношении Московского великого княжества временно снизилась. Военные действия охватили тогда восток русских земель, а крупный успех здесь Мамая означал, что в ближайшем будущем Дмитрию и его союзникам следует ожидать удара Орды уже по центральным областям Северо-Восточной Руси. Подготовка к его отражению велась Дмитрием, о чем свидетельствует одно из посланий митрополита Киприана, который в июне 1378 г. отмечал, что на подходах к Москве Дмитрий "заставилъ заставы, рати сбивъ и воеводы поставивъ"49.

Появление этого послания было вызвано обстоятельствами необычными. 12 февраля 1378 г. скончался митрополит всея Руси Алексей. Трудно решить, был ли он твердым сторонником политики Дмитрия, или великий князь последовательно проводил в жизнь политику митрополита. Но одно ясно: в разного рода политических акциях Дмитрий и Алексей действовали с редким единодушием. Дмитрий свыкся с такой позицией главы русской церкви и не мыслил, что она может быть иной. Теснейшая связь митрополита с московским великим князем, столь ярко проявившаяся в московско-тверских и московско-литовских столкновениях 1368 - 1370 гг., привела к тому, что западные епархии русской митрополии, расположенные на землях, контролировавшихся Литвой, оказались вне забот и попечения Алексея, который боялся их посещать из-за вполне возможной расправы с ним Ольгерда. Поэтому Константинопольский патриархат принял в 1375 г. решение о поставлении на эти епархии другого митрополита. Им стал болгарин Киприан, а его резиденцией - Киев. После смерти Алексея Киприан рассчитывал занять его кафедру.

Но великий князь Московский думал иначе. Ему нужен был преданный человек на митрополичьем столе, который в различных политических коллизиях поступал бы так же, как митрополит Алексей. И такой человек был Дмитрием найден. Им оказался священник Михаил (Митяй) из Коломны - удельного города Дмитрия, где, кстати говоря, в 1367 г. он сыграл свою свадьбу. Митяй был высок, красив, с окладистой бородой, звучным голосом, а главное - хорошо образован: "грамотѣ гораздъ, пѣти гораздъ, чести гораздъ, книгами говорити гораздъ, всѣми дѣлы поповьскими изященъ". Образованность Митяя производила особенно большое впечатление на великого князя, который, увы, не умел ни читать, ни писать. Митяй стал духовником Дмитрия, а в начале 1376 г. в одночасье был произведен в настоятели придворного Спасского монастыря в Кремле. Его-то и прочил великий князь в преемники Алексею. Престарелый митрополит дал на это согласие, константинопольского патриарха известили о желании Москвы. После смерти Алексея собор русских епископов сделал Митяя местоблюстителем митрополичьей кафедры, и любимец Дмитрия начал готовиться к поездке в Константинополь для утверждения в сане митрополита50.

Однако среди русских церковных иерархов были люди, которые на роль и значение митрополии всея Руси смотрели иными глазами, чем великий князь. Они полагали, что поддержка митрополией всех акций московского князя может привести к расколу русской церкви. Ведь многие епископы из-за распрей" светских властителей вынуждены были ориентироваться на них, а не сохранять целостность церковной организации, дававшей возможность получать доходы с гораздо большего числа верующих. Поэтому некоторые иерархи (пребывавший в Киеве митрополит Киприан, епископ суздальский и нижегородский Дионисий, настоятели монастырей Сергий Радонежский и Федор Симоновский) поддерживали идеи целостности митрополии всея Руси, большей независимости церкви от светской власти и выступали против Митяя, как креатуры Дмитрия.

Киприан предпринял практические шаги, чтобы объединить западные и восточные епархии, естественно, под своею властью. В мае 1378 г. он в сопровождении многочисленных слуг выехал из Киева в Москву. Ему удалось миновать военные заставы и "инымъ путем" добраться до столицы Дмитрия. Но там он и его свита по приказу великого князя были арестованы. У них отняли все, вплоть до одежды. Сам митрополит промерз ночь в холодной избе под стражею и без еды. В сумерках следующего дня его освободили из заточения и куда-то повели. Киприан решил, что люди Дмитрия хотят лишить его жизни. Но его вывели из Москвы, дали ему форменных кляч и с тем отправили назад в Киев. Заточение князьями церковных иерархов в средние века было делом довольно обыденным. Так, митрополит Алексей, первый раз посетивший Литву в 1359 г., был схвачен Ольгердом и брошен в темницу51. Во дворах митрополитов нередко томились в заточении светские лица, например, в 1372 - 1374 гг. тверской княжич Ивашка. По сравнению с некоторыми его современниками Киприану просто повезло, так быстро он был отпущен. Но потрясение от пережитого было столь велико, что вылилось в целое послание, адресованное духовным отцам великого князя Сергию Радонежскому и Федору Симоновскому. В нем Киприан горько сетовал на свои злоключения и осыпал упреками обоих настоятелей, побоявшихся хоть как-то воздействовать на своего духовного сына. Тот последовательно вел свою линию в отношении церкви и ни на какие компромиссы не шел. Быстрейшей отправке Митяя на поставление в Константинополь помешал, однако, предпринятый Ордой поход на русские земли.

Летом 1378 г. Мамай, "собравъ воя многы", под командой темника Бегича послал их на московского великого князя "и на всю землю Русскую". Вовремя узнав о начавшемся движении Бегича, Дмитрий "въ силѣ тяжцѣ", не допуская ордынцев на левый московский берег, перешел Оку и встал у Вожи, правого окского притока, недалеко от столицы Рязанского княжества. Для Бегича появление полков Дмитрия в рязанских пределах было, видимо, неожиданным. Простояв несколько дней у Вожи, 11 августа 1378 г. он решился перейти ее. Однако когда татарская конница вышла на другой берег Вожи, она оказалась в ловушке: "удари на нихъ с одину сторону Тимофѣи околничии (брат тысяцкого В. В. Вельяминова. - В. К.), а с другою сторону князь Данилеи Проньскы (один из рязанских князей. - В. К.), а князь великий удари въ лице". Удары с флангов, в затем в лоб смешали строй ордынской конницы. Началось ее беспорядочное отступление. При бегстве многие воины Бегича утонули в реке. В Вожской битве пало пять ордынских князей, что свидетельствует как о значительных размерах войска Бегича, так и о масштабе нанесенного ему Дмитрием поражения52. Это была первая в истории битва, выигранная русскими у ордынцев.

Узнав о поражении Бегича, Мамай пришел в ярость. Разгром, учиненный Дмитрием на территории Рязанского княжества, подсказывал темнику, что без оповещения Дмитрия рязанским князем здесь не обошлось. Собрав осенью 1378 г. новые силы, Мамай "безъ вѣсти изгономъ" обрушился на Рязанское княжество. Олег Рязанский оказался не готов к отпору и бежал за Оку. Татары взяли стольный Переяславль Рязанский, разграбили его и подожгли. Опустошив волости и села, захватив множество пленных, они ушли, отомстив за поражение на Воже.

Кровопролитные столкновения 1377 - 1378 гг. между союзом русских княжеств, возглавлявшимся Дмитрием Московским, и мамаевой Ордой ослабили их силы. И та и другая сторона нуждались в передышке. В 1379 г. Мамай не предпринимал никаких действий против Руси. Он даже пропустил летом 1379 г. через свои владения Митяя, отправившегося в Константинополь. Дмитрий не оказал материальной поддержки Митяю, справедливо полагая, что ордынцы могут отнять у него ценности, но дал Митяю незаполненные листы пергамента, скрепленные великокняжескими печатями, чтобы он, исходя из обстоятельств, мог заполнить их сам, превратив в долговые обязательства.

В начале же декабря 1379 г. Дмитрий, желая укрепить свой авторитет в приокских княжествах, поколебленный разгромом Рязани Мамаем, послал свои полки на Брянское княжество. Ими были взяты города Трубчевск и Стародуб Северский, а также многие волости и села. Правивший в Трубчевске брат великого князя Литовского Ягайло Дмитрий Ольгердович вместе со своим двором перешел на службу к московскому князю. Тот пожаловал ему в кормление город Переяславль (Залесский). В марте 1380 г. Дмитрий уладил конфликт с Новгородом Великим, начавшим было устанавливать связи с Ягайло. Прибывшее в Москву большое новгородское посольство признало Дмитрия новгородским князем, а Дмитрий принес присягу соблюдать новгородскую старину.

В конце июля- начале августа 1380 г. в Москву стали поступать сведения о начавшемся походе Мамая на русские земли. Для этого он собрал крупные силы, к собственным присоединив наемные отряды осетин, черкесов, а также итальянцев (скорее всего, венецианцев), живших в колониях по берегам Азовского и Черного морей. В 20-х числах сентября Мамай намеревался соединиться с Ягайло и вместе идти на Москву. На свою сторону Мамай пытался привлечь и рязанского князя. Олег Рязанский, напуганный татарским нападением 1378 г. и связанный договором с Ягайло, не хотел нарушать и добрых отношений с Дмитрием. Поэтому он занял выжидательную позицию, не оказывая реальной военной помощи Мамаю, но не помогая и Дмитрию. Московского князя он, по- видимому, только известил о планах Орды и Литвы53.

Получив эти известия, Дмитрий к середине августа сосредоточил в Москве большую рать. Оставив часть войск в столице, с остальными он выступил к Коломне. Здесь его нашел посол от Мамая, но переговоры не дали никаких результатов. Стало, однако, ясно, что в ближайшие дни Мамай не собирается предпринимать активных действий. Дмитрий же 20 августа вывел войска из Коломны и направился с ними на запад вдоль Оки. Став лагерем у устья Лопастны, Дмитрий начал собирать сведения о противнике. Мамай расположился лагерем на р. Мече, правом притоке Дона, близ литовских владений и ожидал там Ягайло. На владения Дмитрия и его союзников он пока не нападал. Тогда, вызвав часть полков из Москвы, но, оставив там достаточные силы для защиты города, укрепив оборону по левому берегу Оки, Дмитрий 26 - 27 августа переправился через нее. План Дмитрия был точно рассчитанным и смелым. Обезопасив Москву и подходы к ней, он решил разбить Мамая до подхода к нему литовских сил.

Перейдя Оку, Дмитрий повел войска на юго-восток, к левому берегу Дона. Прикрываясь Доном от вероятных налетов ордынской конницы, русские полки медленно продвигались на юг. 6 сентября 1380 г. близ впадения в Дон Непрядвы передовые отряды Дмитрия столкнулись с конной разведкой Мамая и разгромили ее. За разведкой должны были бы последовать основные силы татар, но они не появились ни во второй половине дня 6 сентября, ни 7 сентября. Дмитрий собрал военный совет. Положение было неясным. Дон хорошо защищал русскую рать от наступления Мамая. Но будет ли оно? Пассивное ожидание давало Мамаю возможность в обход русского войска ударить на Москву и соединиться с Ягайло. На совете решено было перейти Дон. В ночь на 8 сентября русские войска переправились на правый его берег и расположились выше устья Непрядвы, прикрываясь от возможного нападения Мамая Непрядвой и ее левым притоком Буйцей. Вверх по Дону на правый фланг в засаду был послан полк во главе с Владимиром Серпуховским и зятем Дмитрия Дмитрием Михайловичем Боброком- Волынским.

Ордынская конница появилась на горизонте примерно в 10 часов утра 8 сентября. Построившись в боевые порядки, она ринулась на русский сторожевой полк. В первой же схватке принял участие и сам Дмитрий. Хотя по обычаю тех времен он должен был находиться в стороне и следить за общим ходом битвы, в данной обстановке требовалось личным примером показать ратникам из северных и некоторых центральных русских княжеств, редко видевшим татар, как сражаться с противников. Первый натиск мамаевой конницы был мощным. Сторожевой полк не выдержал напора и отошел к главным силам. В дело вступил великий полк. Это была наиболее боеспособная часть русского войска, представлявшая "двор" великого князя Дмитрия, опытная в военном деле, закаленная в сражениях 70-х годов. На великий полк и пришелся главный удар Мамая.

Ожесточенная битва шла в течение двух часов, распавшись на отдельные единоборства, когда каждый, по словам летописи, "своего супротивника искааше побѣдити". Постепенно стал вырисовываться перевес ордынцев, от сабель и стрел которых пало много не только рядовых русских воинов, но и воевод. В этот критический момент в левый фланг атаковавшего мамаева войска ударил засадный полк. Натиск татар на великий полк был приостановлен. Это дало возможность главным силам русских перестроиться и перейти в контрнаступление. Татары еще целый час после вступления в бой засадного полка отчаянно дрались, но, в конце концов, не выдержали и обратились в бегство. Русские преследовали их до станов на р. Мече, захватив там богатую добычу. К вечеру 8 сентября 1380 г. все было кончено.

Донское побоище, как называли Куликовскую битву современники, изменило всю обстановку в Восточной Европе. Осенью 1380 г. Орда Мамая перестала существовать, будучи окончательно поверженной пришедшим из-за Волги Тохтамышем. Через год произошел переворот в Литве. К власти пришел Кейстут, дядя Ягайло. Он опирался на поддержку сил, заинтересованных в союзе с московским великим князем. Сам Дмитрий по возвращении с Куликова поля установил контроль над многими волостями Рязанского княжества, оставленного Олегом из-за боязни возмездия со стороны Москвы за отказ от поддержки ее в борьбе с Мамаем. По московско-рязанскому договору 1381 г. Олег признавал, что все его отношения с Ордой и Литвой должны регулироваться Дмитрием. Вскоре после 1380 г. Дмитрий присоединил к своим владениям обширное Белозерское княжество, старшие князья которого пали в Куликовской битве54.

Между тем возникновение на месте мамаевой Орды более обширного государства Тохтамыша таило в себе опасность для Дмитрия и других русских князей. Победа на Куликовом поле далась нелегкой ценой, она стоила жизни многим тысячам людей, восполнение потерь требовало времени. Поэтому, когда Тохтамыш известил Дмитрия и его союзников о своем воцарении, все русские князья, признавая его власть, послали к нему своих послов с подарками. С новой Ордой были установлены мирные отношения.

К концу 1380 г. Дмитрию стали поступать сведения из Константинополя о миссии Митяя. С ней произошли удивительные вещи. На пути из Кафы (современная Феодосия) в Константинополь Митяй внезапно заболел и, не сойдя с корабля на берег, скончался. Среди сопровождавших его лиц начались распри. Борьба шла за то, кого теперь предлагать в русские митрополиты. Верх взяли сторонники переяславского архимандрита Пимена. Разбирая бумаги Митяя, Пимен обнаружил грамоты великого князя Дмитрия, текст на которых отсутствовал. В одну из этих грамот и было вписано обращение к византийскому императору и константинопольскому патриарху якобы от имени московского великого князя с просьбой поставить в митрополиты Пимена. Византийские власти отнеслись к посланию с сомнением, поскольку в Константинополе было известно, что кандидатурой Дмитрия являлся Митяй. Тогда, заполнив другие княжеские грамоты как долговые расписки, русское посольство сумело под них занять у мусульманских и итальянских купцов за высокие проценты большие деньги и щедро одарить сомневающихся. Сомнения исчезли. В результате состоявшийся в июне 1380 г. священный собор поставил в русские митрополиты Пимена. За ним был признан титул - Киевского и всея Руси, но сам Киев и все западные епархии пожизненно были оставлены за Киприаном. Реально Пимен мог распоряжаться только восточными епархиями.

Такое решение не удовлетворяло Дмитрия. Ему было важно, чтобы послушный митрополит мог контролировать все русские епархии и прибегать к интердиктам в случае, если светские правители в этих епархиях выйдут из повиновения московскому великому князю. Ко всему прочему сам Пимен в глазах Дмитрия выглядел самозванцем, обманом занявшим место, предназначавшееся княжескому любимцу Митяю. Поэтому, не дожидаясь возвращения из Константинополя Пимена, Дмитрий решил примириться с Киприаном. В начале 1381 г. великий князь направил к нему в Киев своего духовника Федора Симоновского. Киприан, положение которого сделалось двусмысленным ввиду поставления Пимена, постарался забыть прежние обиды и 23 мая 1381 г. прибыл в Москву. Он был торжественно встречен Дмитрием, приглашен на княжеский пир, где все, по словам летописца, радовались "светло". Не так светло сложилась судьба прибывшего на Русь в самом конце 1381 г. митрополита Пимена. Люди Дмитрия встретили его в Коломне, сняли с него митрополичье облачение и, минуя Москву, отправили в ссылку в глухую Чухлому55.

Между тем севший на ханском престоле в Орде Тохтамыш начал проявлять интерес к делам русского улуса. Готовясь к борьбе с Тамерланом, Тохтамыш нуждался в значительных средствах. Однако возобновить получение дани с русских земель, рати которых только что разгромили Мамая, было не так-то просто. Тохтамыш летом 1381 г. послал большое, в 700 человек, посольство на Русь, но возглавлявший его царевич Акходжа, дойдя до Нижнего Новгорода, не рискнул идти на Москву, видимо, остро почувствовав антиордынские настроения населения. Изменить положение Тохтамыш решил силой.

Летом 1382 г. он прислал своих людей в город Булгар с приказом задержать русских купцов и отнять у них все речные суда, необходимые ему для переправы. С большим войском Тохтамыш перешел Волгу и быстрым маршем двинулся вдоль нее на русские земли. У границ Нижегородского княжества он свернул на запад и пошел к Рязани. Нижегородский князь Дмитрий Константинович, напуганный появлением огромной заволжской орды, послал к Тохтамышу с изъявлением покорности двух своих сыновей. Рязанский князь Олег, в княжество которого вступил Тохтамыш, также вынужден был смириться перед ханом. Он указал Тохтамышу броды через Оку. Беспрепятственно переправившись на левый ее берег, Тохтамыш сжег Серпухов и устремился к Москве.

Дмитрий не ожидал нападения Тохтамыша. Быстро собрать войска ему не удалось. Да и собрать их было труднее, чем в 1380 году. Тогда борьба шла против Мамая, могущественного, но темника. Теперь требовалось биться с чингизидом, законным ханом, которому русские князья приносили вассальную присягу и которую они и по правовым, и по моральным нормам тех времен обязаны были соблюдать. Уже в силу этих обстоятельств не все князья смогли бы откликнуться на призыв Дмитрия. В семье великого князя только что родился очередной сын56, Евдокия еще не оправилась от родов, оставить в таком состоянии жену и ребенка в Москве, в кольце вражеской осады, Дмитрий не мог. Думается, и в настроении его после 1380 г. произошел перелом. Одно из посланий начала 80-х годов XIV в. содержит совет Дмитрию "искати ползы своему спасению, иже и здравию"57, Свидетельствуя, что у Дмитрия со здоровьем было не вполне благополучно. Очевидно, во время Куликовской битвы князь был сильно контужен58. Не отважившись сесть в осаду, как это было в 1368 и 1370 гг., Дмитрий вместе с семьей оставил Москву и укрылся в заволжской Костроме. Оборона Москвы была возложена на внука литовского великого князя Ольгерда Остея и митрополита Киприана. 23 августа Тохтамыш подошел к Кремлю. Тем временем расчетливый Киприан покинул Москву и укрылся в Твери. Во главе осажденных остался один Остей.

Тохтамыш окружил Кремль и, убедившись в надежности его оборонительных сооружений, начал переговоры с Остеем. Ордынские вельможи убеждали москвичей, что Тохтамыш пришел не на них, а на великого князя Дмитрия, а раз его нет в Москве, хан удовольствуется принятием подарков и осмотром города. К голосу ордынцев присоединили свои голоса и нижегородские княжичи - шурины Дмитрия. Москвичи собрали подношения хану, и 26 августа большая делегация, состоявшая из бояр и духовенства, во главе с Остеем вышла из городских ворот. Татары тотчас напали на нее, убили Остея и ворвались в город. Запылали разграбленные кремлевские церкви, было убито более 10 тысяч москвичей и окрестных жителей, пытавшихся спастись в Москве, многие попали в плен. Взяв Москву, Тохтамыш разослал отряды воевать другие города, принадлежавшие Дмитрию. Татары взяли и сожгли Переяславль, опустошили окрестности Юрьева и Владимира, ходили к Звенигороду, Можайску, Дмитрову. У Волоколамска ордынский отряд встретил Владимир Серпуховской и разгромил его. Боясь удара со стороны князя Владимира и находившегося в Костроме великого князя, Тохтамыш, простояв некоторое время у Москвы, начал отход. На обратном пути ордынцы захватили Коломну, а, ступив на Рязанскую землю, ограбили и ее, уведя с собой множество пленных59.

Взятие Москвы Тохтамышем ободрило давних недругов Дмитрия. Осенью 1382 г. в Орду, нарушив договор 1375 г., отправился тверской великий князь Михаил Александрович, надеясь получить там ярлык на великое княжение Владимирское. Тогда же поехал к Тохтамышу и городецкий князь Борис Константинович, рассчитывая наконец-то завладеть Нижним Новгородом. В 1382 г. изменилась обстановка и в Литве. Ягайло сумел заманить своего дядю великого князя литовского Кейстута в ловушку, арестовать его, а через несколько дней слуги Ягайло задушили его. Ягайло вновь стал великим князем Литовским. Через год, в конце 1383 г., вернулись из Орды на Русь тверской и городецкий князья. Михаил Александрович ярлыка на Владимир так и не получил. Похоже, единственным следствием его длительного пребывания у Тохтамыша было восстановление тверского суверенитета над Кашинским княжеством. Борис Константинович преуспел больше. Узнав, что 5 июля 1383 г. скончался нижегородский князь Дмитрий-Фома, Тохтамыш дал Борису ярлык на Нижний Новгород. Обострились отношения Москвы с Рязанью. Осенью 1382 г. Дмитрий в отместку за содействие Олега Рязанского Тохтамышу наслал на Рязанское княжество войска, которые учинили там погром "пуще... Татарськые рати".

Возник конфликт и с церковью. Прошло больше месяца после ухода Тохтамыша, а митрополит Киприан все еще оставался в Твери. Дмитрий специально послал за ним двух бояр, призывая к себе митрополита, и тот только тогда тронулся в путь. Вскоре, однако, он покинул Москву и уехал в Киев. Поздние летописи объясняют его отъезд гневом Дмитрия, негодовавшего на Киприана из-за его бегства от Тохтамыша60. Но причина, по-видимому, заключалась в ином. Когда Киприан находился в Твери, в Орду за великокняжеским ярлыком отправился тверской князь. Едва ли эта поездка не была согласована с митрополитом. Киприан был просто заинтересован в том, чтобы великим князем стал близкий родственник литовских князей Михаил Александрович, а не враждебный им Дмитрий Иванович. Участие Киприана в политической интриге и вынудило, вероятно, московского великого князя отказаться от сотрудничества с ним. На митрополичий стол был поставлен возвращенный из ссылки Пимен61.

Августовский военный успех 1382 г., последовавшее за ним обострение отношений между русскими князьями Орда постаралась использовать для упрочения своей власти над русскими землями. К Дмитрию зачастили ордынские послы. Уже осенью 1382 г. Тохтамыш направил к нему посла Карача. Через год во Владимир приехал "лютый", по выражению летописи, посол Адаш. Цель этих приездов, вероятнее всего, состояла в требовании дани. В 1384 г. "великая дань тяжкаа" была собрана со всех владений Дмитрия. Платить пришлось не только серебром, но и золотом62. Признание верховенства Орды проявилось даже в оформлении первых московских монет, которые начали чеканиться при Дмитрии Донском. На оборотной стороне этих монет помещалась арабская надпись с благопожеланием Тохтамышу63.

Тем не менее положение Дмитрия оставалось устойчивым. Уже сам факт чеканки монеты свидетельствует как о развивавшихся в 80-е годы XIV в. торговых связях в подвластных московскому князю землях, так и о наличии необходимого для чеканки количества серебра в великокняжеской казне. Несмотря на происки тверского князя, великое княжение Владимирское осталось за Дмитрием. Возможно, этому способствовала посылка Дмитрием к Тохтамышу в качестве заложника своего старшего сына Василия весной 1383 года64.

В описи архива Посольского приказа 1626 г. приведено краткое содержание одного несохранившегося документа: "Грамота великого князя Дмитрея Ивановича и великие княини Ульяны Ольгердовы - доконьчанье о женитве великого князя Ягайла Ольгердовича, женитися ему у великого князя Дмитрея Ивановича на дочери, а великому князю Дмитрею Ивановичю дочь свою за него дати, а ему, великому князю Ягайлу, быти в их воле и креститися в православную веру и крестьянство свое объявити во все люди"65. Обративший первым внимание на этот текст Л. В. Черепнин оценил его как чрезвычайно важное свидетельство о предполагаемом браке старшей дочери Дмитрия Софьи и Ягайло с обязательством последнего перейти в православие и быть в "воле" московского князя. Сохранившееся в пересказе 1626 г. соглашение было заключено до женитьбы литовского великого князя на наследнице польского трона Ядвиге в 1386 году66. Сам факт появления такого соглашения показывает, насколько высок был престиж Дмитрия в Восточной Европе даже после тохтамышева нашествия 1382 года. Договор с Ульяной Александровной, матерью Ягайло, был заключен, скорее всего, в первой половине 1383 г., когда Ягайло убедился, что ему невозможно организовать антимосковскую коалицию и главной задачей является удержание за собой великокняжеского стола в Вильно.

В связи с наметившимся сближением с Литвой Дмитрий предпринял еще одну попытку реорганизовать управление русской митрополии. В самом конце июня 1383 г. он отправил в Константинополь суздальского архиепископа Дионисия, прося поставить его на митрополичью кафедру всея Руси. Вместе с ним было послано доверенное лицо великого князя, его духовник Федор Симоновский. В начале 1384 г. Дионисий, получивший от константинопольского патриарха сан митрополита, прибыл на Русь. Отправился он не в Москву, а в Киев, намереваясь уже оттуда ехать к Дмитрию. Такой маршрут Дионисия свидетельствует о том, что Дмитрий заручился согласием литовской стороны на одновременное смещение Пимена и Киприана и объединение в руках Дионисия всех епархий русской митрополии.

Однако к началу 1384 г. ситуация в Литве изменилась. Ягайло стал ориентироваться на Польшу67. Киевский князь Владимир Ольгердович заточил Дионисия в темницу, где он и скончался 15 октября 1385 года. В связи с арестом Дионисия Дмитрий вынужден был хлопотать в Константинополе о возвращении на кафедру Пимена. Тот отправился за море в начале мая 1385 г. Волгою. Дорога через Оку была перерезана. За полтора месяца до отъезда Пимена Олег Рязанский неожиданно напал на Коломну и взял ее. Дмитрий в ответ послал Владимира Андреевича на Рязань, но тот, кажется, преуспел мало. Состояние войны поддерживалось до глубокой осени 1385 г., пока специально посланный к Олегу Дмитрием Сергий Радонежский не уговорил рязанского князя заключить мир. Мирные отношения были подкреплены браком дочери Дмитрия Софьи и сына рязанского князя Федора в 1387 году68.

Мир на юге нужен был Дмитрию для организации военных действий на севере. Еще в конце 1383 г. митрополит Пимен поставил Стефана Храпа епископом в Пермскую землю. Прибыв туда, Стефан начал обращать пермяков (коми) в христианство. Часть местного населения крещение приняла, а часть ударилась в бега. Пермская земля принадлежала Новгороду Великому. Организация там особой епархии ущемляла права новгородского владыки, а действия Стефана уменьшали число плательщиков дани Новгороду. В 1385 г. новгородский архиепископ послал дружинников против Стефана. В ответ пермский владыка призвал на помощь устюжан, и те побили новгородцев. Тогда новгородцы уже большими силами опустошили устюжские и вычегодские волости, среди которых были владения и московского великого князя, а перед этим воевали по Волге. Дмитрий решил наказать новгородцев. В январе 1387 г. он подступил к Новгороду, остановившись от него в одном переходе. Новгородцы биться не стали. Уплатив 8000 рублей, приняв и другие требования Дмитрия, они помирились с ним69.

Положение московского великого князя становилось все прочнее. В феврале 1388 г., воспользовавшись тем, что против нижегородского князя Бориса Константиновича выступили его племянники, Дмитрий дал им войска, с помощью которых Василий и Семен Дмитриевичи изгнали Бориса из Нижнего Новгорода. Он вынужден был вновь довольствоваться своим отчинным Городцом. Влияние московской великокняжеской власти в самом восточном русском княжестве медленно, но верно укреплялось.

Власть Дмитрия упрочивалась и внутри московского княжеского дома. В феврале 1389 г. Дмитрий отнял у своего двоюродного брата Владимира Дмитров и Галич, уступленные ему во владение еще по соглашению 1372 года. Владимир вздумал протестовать. Тогда Дмитрий арестовал его старейших бояр, и серпуховской князь вынужден был смириться. 25 марта 1389 г. между родичами было заключено новое соглашение, в котором определялся состав владений Владимира. Ни Дмитрова, ни Галича среди них уже не было70.

Весной 1389 г. Дмитрий сильно заболел. Между 13 апреля и 16 мая он составил завещание, в котором определил, какие земля, доходы и драгоценности должны получить его наследники - пять сыновей и жена. Если говорить только о владениях, подвластных Дмитрию, то они в несколько раз превысили ту территорию Московского княжества, часть которой получил Дмитрий по завещанию отца в 1359 году. В состав этих владений кроме Москвы, Коломны, Можайска и Звенигорода входили бывшее Владимирское великое княжество с половиной Ростова, Юрьевом, великокняжескими землями в Вологде, Торжке и Волоколамске, а также Дмитров, Галич, Углич, Белоозеро, Калуга, Медынь, Ржева и другие земли, отвоеванные Дмитрием у Литвы и ее союзников в 1368 - 1370 годах. Большую часть перечисленных земель Дмитрий завещал старшему сыну Василию, вернувшемуся в Москву 19 января 1388 г. после почти пятилетнего пребывания в Орде, Валахии и Литве71. Василий получил помимо различных доходов с Москвы и ее уезда 8 подмосковных сел, город Коломну с 18 коломенскими волостями, 3 села в Юрьеве, одно село в Ростове, но главное - все земли бывшего великого княжества Владимирского с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Ярополчем, а также Юрьевом, половиной Ростова, великокняжеские волости в Вологде, Торжке и Волоколамске и кроме того - Ржеву72. Если сравнить это с тем, что получил Дмитрий 30 лет назад, то налицо громадное приращение.

Своим завещанием Дмитрий устанавливал и качественную градацию между владением старшего сына - великого князя и его братьями - удельными князьями. В случае смерти одного из младших сыновей Дмитрия его удел должен был делиться на части между оставшимися в живых наследниками. Но если умирал старший сын, то его удел не дробился. Он должен был целиком передаваться следующему по возрасту сыну Дмитрию, а удел последнего шел в раздачу братьям. Таким образом, определялась приоритетность великокняжеских владений, их неделимость и большие по сравнению с другими уделами размеры. Это был крупный шаг в сторону увеличения и незыблемости материальной основы единовластия в московском княжеском доме73.

Дмитрий Донской скончался вскоре после составления своего завещания, примерно в половине девятого вечера (по современному часосчислению) 19 мая 1389 года. Умер он сравнительно молодым: ко дню смерти ему не исполнилось и 39 лет. Но правление его продолжалось более 29 лет. Большую часть этого времени Дмитрий провел в войнах. Они заняли 16 лет, не считая тех годов, которые ушли на подготовку к ним. Лично Дмитрий участвовал в семи походах и сражениях. Куликовская битва - как правило, единственное указываемое в различных справочниках и энциклопедиях военное деяние Дмитрия Донского - на самом деле стоит в ряду многих операций, проведенных московским великим князем. Но несомненно, что эта битва - самое блестящее по замыслу и исполнению достижение русского полководца XIV века.

К сожалению, ослепительный блеск победы на Куликовском поле даже историкам затмевает смысл и значение всей деятельности Дмитрия Донского. В лучшем случае итоги ее сводятся к антитезе: победа 1380 г. - поражение 1382 года. "Великодушный Димитрий победил Мамая, но видел пепел столицы и раболепствовал Тохтамышу", - так кратко оценивал Донского Н. М. Карамзин74. Между тем многочисленные и крупные войны, которые вел Дмитрий, заставляют по-иному характеризовать место этого князя в истории. Войны ставили в напряженнейшие условия существования как само великое княжество Московское, так и другие русские земли. В таких условиях, особенно когда речь шла об освободительной борьбе с господствовавшей над Русью Ордой, необходимо было укрепление личной власти.

На протяжении многих лет Дмитрий добивался упрочения своей власти. Пути достижения этой цели были различны: и упразднение высшей боярской должности тысяцкого, и подчинение и использование в политических целях церкви, и конфискация в свою пользу земель у ближайших родственников. Укрепление единовластия, ведение победоносных войн было невозможно без сильной и многочисленной армии. Очевидно уже в конце 60-х годов XIV в. Дмитрий провел реорганизацию военной службы. Возросшее военное значение "двора" великого князя, состоявшего из бояр и слуг вольных, указывает на изменение положения этой общественной прослойки. Увеличение требований к служилым людям, ужесточение санкций за переход бояр к другим сюзеренам (отъезд в 1375 г. в Тверь И. В. Вельяминова позднее стоил ему головы) прослеживаются в договорных грамотах Дмитрия с другими князьями75.

Условия дня выполнения своих требований великий князь создавал традиционным путем передачи городов и волостей в кормления. Летописный свод 1423 г. отмечал, что боярами Дмитрий держал "градъ... и волости великиа"76. Другой, не столь традиционный путь заключался в распространении вотчинной системы. Вотчинное землевладение служивших московскому великому князю бояр и слуг внедрялось, прежде всего, в присоединенных к Московскому княжеству землях77. Таким образом, создавалась социальная база, опираясь на которую могла развиваться и крепнуть московская великокняжеская власть.

Это был повседневный, не бросающийся в глаза процесс, который полностью проявил себя лишь столетие спустя, когда правнук Дмитрия Донского Иван III сумел подчинить своей власти остальные русские княжества и земли и сбросить иго Орды. Русское государство стало независимым и суверенным. Единодержавие превратилось тогда в самодержавие, выполнив свою главнейшую историческую миссию: освободив русские земли от чужеземного гнета. После этого начался отсчет нового времени в истории страны, когда сама форма правления и созданные ею социальные структуры стали медленно, но верно приходить во все большее противоречие с интересами подавляющей массы населения. Таков был диалектический ход процесса, у истоков которого стоял Дмитрий Донской, заложивший основы превращения правителя средневекового княжества в монарха всея Руси.

 

* К сожалению, средневековые источники не содержат достоверного изображения Дмитрия Донского. Его портреты XVI - XVII вв. изготовлены по шаблону и не передают реальных индивидуальных черт облика знаменитого деятеля XIV века.

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. Вып. 1. Пг. 1922, стб. 60.

2. Псковские летописи. Вып. 1. М. -Л. 1941, с. 21 - 22.

3. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, с. 21 - 22.

4. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV - XVI вв. (ДДГ). М. - Л. 1950, N 3, с. 13 - 14.

5. Там же, N 4, с. 15 - 16.

6. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 63; ДДГ, N 12, с. 34.

7. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

8. ДДГ, N 12, с. 34; N 4, с. 15, 16.

9. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

10. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 66; НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь. М. - Л. 1940, с. 117, примеч. 4; ЕГОРОВ В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде. - Вопросы истории, 1974, N 8, с. 45.

11. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

12. Там же, стб. 69.

13. Там же, стб. 72.

14. Там же, стб. 72 - 73.

15. Там же, стб. 74; ПСРЛ. Т. 27, с. 243, 327.

16. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 76, 78.

17. ЕГОРОВ В. Л. Ук. соч., с. 47.

18. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 74, 77 - 78, 83.

19. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 83; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Троицкая летопись. М. - Л. 1950, с. 382 и примеч. 2.

20. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 51, 83.

21. БАРТЕНЕВ С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 1. М. 1912, с. 20, 195, 201, 213, 218.

22. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 84.

23. Там же, стб. 84 - 85.

24. Там же, стб. 87.

25. Русская историческая библиотека (РИБ). Изд. 2-е. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908, приложения, стб. 166, 198.

26. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 87, 90.

27. Там же; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (НПЛ). М. - Л. 1950, с. 370, под 6876 годом.

28. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 138, 140.

29. РИБ. Т. 6, ч. 1, приложения, стб. 118, 120, 122, 124, 136, 138.

30. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 92.

31. Там же, стб. 93.

32. Там же, стб. 95.

33. Там же, стб. 98.

34. Там же, стб. 105.

35. Там же, стб. 104; ПСРЛ. Т. 18. Спб. 1913, с. 111.

36. Ср. ДДГ, N 10, с. 29, где упоминаются татарские места, отнятые Олегом у татар до 1381 года.

37. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 104.

38. ВОДОВ И. А. Зарождение канцелярии московских великих князей. - Исторические записки. Т. 103, с. 331, N 34; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 105; т. 18, с. 111.

39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 106, 108.

40. Там же, стб. 108 - 109.

41. Там же; ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследование по истории класса служилых землевладельцев. М. 1969, с. 212 - 215.

42. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 110 - 112.

43. ДДГ, N 9, с. 26.

44. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 112 - 113.

45. Там же, стб. 116.

46. Там же, стб. 118 - 120.

47. ФЛОРЯ Б. Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле. В кн.: Куликовская битва. М. 1980, с. 156 - 158.

48. НПЛ. С. 375.

49. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 174.

50. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 125 - 128, 136; т. 4, ч. 1, вып. 2. Л. 1925, с. 355; т. 6. Спб. 1853, с. 106; ПРОХОРОВ Г. М. Повесть о Митяе. Л. 1978, с. 50, примеч. 35; РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 180; приложения, стб. 206.

51. РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 173 - 186; приложения, стб. 168; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 47; т. 18, с. 100.

52. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 134 - 135. Об окольничем Тимофее см.: ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Ук. соч., с. 216.

53. ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1, с. 312; т. 6, с. 91.

54. Подробнее о Куликовской битве см.: Вопросы истории, 1980, N 8.

55. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 166 - 184; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 129 - 132,142 - 143.

56. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 143 (14 августа, сын Андрей).

57. ПРОХОРОВ Г. М. Ук. соч., с. 202.

58. Сказания и повести о Куликовской битве. Л. 1982, с. 22, 46.

59. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 144 - 146; НПЛ, с. 378.

60. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 146 - 149; ср. стб. 164; т. 35. М. 1980, с. 69, 87, 117; т. 25, с. 210.

61. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 147.

62. Там же, стб. 147, 149.

63. ФЕДОРОВ-ДАВЫДОВ Г. А. Монеты Московской Руси. М. 1981, с. 266.

64. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 148.

65. Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1. М. 1977, с. 34.

66. ЧЕРЕПНИН Л. В. Русские феодальные архивы XIV - XV веков. Ч. 1. М. -Л. 1948, с. 50, 207 - 208.

67. История Польши. Т. 1. М. 1954, с. 119.

68. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152.

69. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152; т. 27, с. 256, 334; Историко-филологический сборник. Вып. 1. Сыктывкар. 1958, с. 259 - 260 (Вычегодско-Вымская летопись).

70. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 155; ДДГ, N 11, с. 30 - 33; ЧЕРЕПНИН Л. В. Ук. соч. Ч. 1, с. 40 - 41. О договоре 1372 г. см.: ДДГ, N 7, с. 23 - 24.

71. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 151 - 153.

72. ДДГ, N 12, с. 33, 34, 37.

73. ДДГ, N 12, с. 35; ПРЕСНЯКОВ А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 329 и примеч. 4; NITSCHE P. Grossfurst und Thronfolger. Koln - Wien. 1972, S. 17 - 18.

74. КАРАМЗИН Н. М. История государства Российского. Кн. 2, т. 6. СПб. Изд. И. Эйнерлинга. СПб. 1842, стб. 212.

75. ДДГ, N 5, с. 20, 21; N 9, с. 27; N 11, с. 32.

76. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2, с. 357; т. 6, с. 107, здесь правильно читается "городы" вместо "градъ" Новгородской четвертой летописи.

77. ДДГ, N 5, С. 21; N 11, с. 32; КАШТАНОВ С. М. Очерки русской дипломатики. М. 1970, с. 361.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Работорговля
      Негритянская "дискотека" на борту корабля работорговцев: (Falconbridge, 1973: 21). (Dow, 1968: 195).
      (Falconbridge, 1973: 23). (Falconbridge, 1973: 40). Итак, "танцы" зафиксированы, но увы, как "садистское развлечение", естественно, не для негров, а для скучающих моряков. Более подробно о комфортабельных трансатлантических лайнерах для негров с дискотекой на борту, организованной беспокоящимися о состоянии участников бесплатного круиза рабовладельцами (не загрустили бы!), читаем тут: https://aoxoa.co/the-middle-passage-atlantic-slave-trade/
    • Работорговля
      Пара ссылок с нужными материалами: https://dp.la/primary-source-sets/sets/the-transatlantic-slave-trade/ http://www.epacha.org/Pages/Transatlantic_Slavery.aspx И хорошая картинка (откуда их столько, лживых и порочащих чистое имя работорговцев?): Прекрасно видно, что рабов фиксировали в сидячем положении при высоте межпалубного пространства всего в 3 фута и 3 дюйма (около 1 м.). Как говорится, "А теперь - дискотека!" (с)
    • Работорговля
      Считаем "грехи" Ля Вижилэн" - 240 тонн представляет собой 201 тонну по долям и по 1 рабу на каждую доп. тонну. И на каждую долю до 201 тонны идет по 5 рабов. Это 67 долей х 5 = 335 рабов. А потом берем остаток в 39 тонн и добавляем 39 рабов. Итого 374 раба можно набить на "Ля Вижилэн" - что к ней привязались? Ну, если совсем перерасчет в связи с Актом сделать, то можно и так - доп. 3 раба на каждые 5 тонн водоизмещения корабля, превышающие оговоренные 201 тонну. Это 39 : 5 = 8 долей или 24 раба. Одного откинем, т.к. неполные 8 долей имеем. Значит, "Ля Вижилэн" даже в этом случае "невиновна" - на ней всего 345 рабов, а можно 358 рабов! Прямо какие придирасты эти англичане - нормы-то французы не нарушали, да и касается Акт только английской практики!
    • Работорговля
      Теперь берем калькулятор и считаем, что "Хосефа Маракайэра" должна была по этим нормам иметь всего ... 150 невольников на борту! Т.е. берем в/и в 90 тонн и делим на 3 - получается 30 долей. На каждую долю по норме приходится 5 рабов.  Т.е. испанцы превысили норму всего на 66 человек! Изверги просто! А у гуманных англичан все было бы совсем по другому - народу было бы на 66 человек меньше и места для всех 150 "штатных" рабов оставалось бы просто завались!
    • Работорговля
      Извлечение из Акта 1788 года (плохо копируется - много ошибок, весь не буду приводить):  Всего в Акте 20 разделов. В т.ч. обязывающий иметь на борту врача, который должен следить за состоянием перевозимых невольников. И наказание какое страшное - за каждого раба сверх нормы выплатить в казну штраф в 30 фунтов стерлингов! Воистину, гуманизЬма поразила Англию!
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Грунт А.Я. Могла ли «Москва» начать! (В.И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.) // История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
      Автор: Военкомуезд
      А.Я.ГРУНТ
      МОГЛА ЛИ МОСКВА «НАЧАТЬ»!
      (В. И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.)

      Нет буквально ни одной работы об Октябрьском вооруженном восстании в Москве, в которой бы авторы не цитировали замечаний В.И. Ленина из его письма ЦК, ПК и МК РСДРП (б) «Большевики должны взять власть» или статьи «Кризис назрел» о том, что «Москва может начать» [1], но нет также ни одной работы, где бы эти замечания всесторонне анализировались. Большинство авторов ограничивается самыми общими соображениями насчет того, что Ленин придавал огромное значение одновременному взятию власти в обеих столицах [2]. Сами по себе эти соображения, конечно, верны и не вызывают сомнений, но в них не содержится ответа на ряд возникающих в этой связи конкретных вопросов [3].

      Как известно, Москва не только не «начала», но взятие власти Советами в ней оказалось связанным с огромными трудностями, длительной и кровопролитной борьбой. Между тем Ленин, среди прочего, в начале октября, т. е. меньше чем за месяц до восстания, высказал предположение, что «в Москве победа обеспечена и воевать некому» [4], т. е. отмечал легкость, с которой можно взять власть. Таким образом, первый вопрос о том, могла ли Москва «начать», влечет за собой второй, еще более существенный вопрос о причинах затяжки взятия власти во второй столице. Лежат ли они в плоскости объективных обстоятельств или зависели прежде всего от субъективных позиций и действий революционных сил и, в первую голову, их руководящего ядра? Ведь как раз по этому вопросу среди историков нет единства мнений. /5/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241, 282.
      2. См., напр., «1917 год в Москве», М., 1957, стр. 115—116; Г. Костомаров. Революционные традиции. В сб. «Москва в двух революциях», М., 1958, стр. 34; его же. Московские большевики в борьбе за Октябрь. В сб. «Великий Октябрь», М., 1958, стр. 253; С. Кукушкин. Московский Совет в 1917 году, М., 1958, стр. 149; Т. А. Логунова. Московская Красная гвардия в 1917 году, М., 1960, стр. 69; А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, М., 1961, стр. 138; «Очерки истории Московской организации КПСС. 1883—1965», М., 1966, стр. 266; А. В. Качурина. Партия большевиков — вдохновитель и организатор Московского вооруженного восстания в октябре 1917 г. (историографический очерк), М., 1967, стр. 9—10.
      3. Определенный шаг вперед в этом направлении сделан в монографии Г. А. Трукана «Октябрь в Центральной России», М., 1967 и коллективной работе «Октябрь в Москве»; М., 1967.
      4. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.

      Для ответа на поставленные вопросы первостепенное значение имеет тщательное изучение высказываний В. И. Ленина по этому поводу. Только за период с 4 марта по 7 ноября 1917 г, В. И. Ленин возвращался к вопросу о развитии революции в Москве не менее 100 раз более чем в 40 трудах [5]. Замечу сразу, что в большинстве случаев высказывания эти сводятся к беглым упоминаниям. Тех же, по которым хоть сколько-нибудь полно можно судить о позиции Ленина по тому или иному вопросу, несравненно меньше, но они представляют огромный интерес и имеют большое значение для всякого, кто занимается историей революции в Москве.

      Впервые к мысли о том, что Москва может «обогнать» Петроград и стать во главе движения, Ленин пришел во второй половине августа 1917 г. В статье «Слухи о заговоре» (кстати, в то время не опубликованной) он писал: «...именно Москва теперь, после Московского совещания, после забастовки, после 3—5 июля, приобретает или может приобрести значение центра» [6]. Основанием для такого вывода могли служить как прошлый опыт, так и события самого последнего времени. Как известно, Москва имела за плечами декабрь 1905 г., когда именно она взяла на себя почин вооруженного восстания и стала играть ведущую роль в революции. Конечно, сам по себе, так сказать, в «чистом виде» этот опыт никак не мог быть перенесен в 1917 г., но он вполне позволял допустить возможность того, что Москва может стать всероссийским центром движения и застрельщиком вооруженной борьбы за власть.

      Однако ни опыт первой русской революции, «и ход событий весной 1917 г. не давали еще основания для предположения, высказанного Лениным в августе 1917 г. Для этого нужны были совершенно конкретные причины. И, конечно, одной из них было мощное выступление московского пролетариата 12 августа, равного которому в то время не было ни в одном из городов России, включая и Петроград. Если же учесть, что русский и европейский опыт прошлых революций показывал, что пролетарским восстаниям, как правило, предшествовала массовая политическая стачка, то станет понятным, какое значение придавал Ленин таким фактам. Стачка 12 августа показала и доказала, что «активный пролетариат за большевиками несмотря на большинство, при голосованиях в Думу, у эсеров» [7].

      Действительно, несмотря на то, что 10 августа эсеро-меньшевистскому блоку на объединенном заседании исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, а 11 августа на пленарном заседании Советов удалось провести решение о воспрещении каких-либо выступлений, не санкционированных. Советом [8], несмотря на обращение Совета к рабочим с призывом воздержаться от забастовки, пролетарская Москва пошла за большевиками. «Уже самый характер стачки — знамение лучших дней, прообраз нового победного движения, — писал "Социал-демократ". — Кончилось время стихийных «вспышек бессознательно-доверчивой массы. Масса ясно и глубоко поняла свои пути. Машина пролетарско-крестьянской революции становится на верную дорогу. И в этом грозное предостережение силам контрреволюции» [9]. Быть может, большевистская газета несколько преувеличила степень и уровень сознательности масс в данный момент, но шаг на этом пути, и несомненно серьезный, был /6/

      5. Ф. Л. Курлат. Рабочие Москвы в борьбе за власть Советов (февраль — ноябрь 1917 года). Автореф. канд. дисс, М., 1961, стр. 3.
      6. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77.
      7. Там же, стр. 78.
      8. «Известия МСРД», 11 и 12 августа 1917 г.
      9. «Социал-демократ», 15 августа 1917 г.

      сделан. Отмечая это обстоятельство, Ленин писал, что ситуация <в Москве напоминает ситуацию в Петрограде перед 3—5 июля, но в то же время подчеркивал, что «разница гигантская: тогда Питер не мог бы взять власти даже физически, а если бы взял физически, то политически не мог бы удержать, ибо Церетели и К° еще не упали до поддержки палачества» [10]. Таким образом, главный итог развития после июльских дней Ленин видел в саморазоблачении лидеров соглашательства и в потере ими доверия масс. «Тогда (т. е. до июля. — Л. Г.) даже у большевиков не было и быть не могло сознательной решимости трактовать Церетели и К°, как контрреволюционеров. Тогда ни у солдат, ни у рабочих не могло быть опыта, созданного месяцем июлем.

      Теперь совсем не то. Теперь в Москве, если вспыхнет стихийное движение, лозунг должен быть именно взятие власти» [11].

      Конечно, процесс изживания мелкобуржуазных иллюзий после июльских дней носил всероссийский характер, приметы его были видны повсюду, но Москва своим августовским выступлением вышла на передний край борьбы, что и позволило Ленину сделать вывод о том, что она приобретает или может приобрести значение центра.

      Заметим сразу, что в обоих выводах Ленин крайне осторожен. Он совсем не утверждал, а лишь допускал, что развитие событий могла превратить Москву в главный центр всероссийской борьбы за пролетарскую власть. Но, допустив такую возможность, Ленин не мог пройти мимо вытекающих отсюда практических выводов: «Крайне важно, чтобы в Москве "у руля" стояли люди, которые бы не колебались вправо, не способны были на блоки с меньшевиками, которые бы в случае движения понимали новые задачи, новый лозунг взятия власти, новые пути и средства к нему» [12]. Мысль выражена предельно отчетливо. В благоприятно сложившихся для выступления объективных условиях решающее значение приобретает субъективный фактор, способность руководящего ядра действовать решительно и смело, направляя стихийное движение масс по нужному пути.

      Поводом же для этого замечания послужило беспокойство Ленина, вызванное заметкой в «Новой жизни», в которой говорилось о том, что в Москве готовится контрреволюционное выступление, и местные военные власти вместе с Московским Советом принимают меры для его предотвращения. «К этим приготовлениям, — говорилось в заметке, — были привлечены и представители московских большевиков, пользующиеся влиянием во многих воинских частях, куда им на этот случай был открыт доступ» [13]. В распоряжении Ленина, очевидно, не было других сведений о событиях в Москве, но и одно это сообщение позволяло думать о наличии известного политического блока между большевиками и оборонцами на предмет «защиты от контрреволюции». И это было действительно так [14]. Ленин требовал официального расследования этого факта и от-/7/-

      10. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 78.
      11. Там же.
      12. Там же, стр. 77.
      13. «Новая жизнь», 17 августа 1917 г. v.
      14. После Государственного совещания при Московских Советах рабочих и солдатских депутатов был организован временный революционный комитет («шестерка»), в который вошло по два представителя меньшевиков, эсеров и большевиков, а также представитель штаба МВО. Об этом докладывал на заседании ЦК РСДРП (б) 14 августа приехавший из Москвы Юровский (см. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 21). Вхождение в «шестерку» на условиях «свободного доступа» в казармы и без четкого определения своей политической линии было серьезной тактической ошибкой со стороны руководства МК РСДРП (б), так как являлось косвенным выражением доверия Временному правительству.

      странения от работы членов ЦК и МК, виновных в блокизме [15]. Таким образом, решающим условием того, что Москва сможет сыграть роль центра, Ленин выдвигал наличие там такого руководства, которое бы в нужный момент действовало решительно и без колебаний.

      Прошло совсем немного времени — менее месяца, но революция шагнула далеко вперед. Страна находилась в состоянии глубокого общенационального кризиса. Перед пролетариатом не было иного выхода, как силой оружия завоевать политическую власть и вырвать страну из грозящей ей катастрофы. «Большевики должны взять власть» — вот генеральный вывод, к которому приходит вождь революции на основе анализа российской действительности. Но ведь взятие власти через восстание — вопрос не только политический, но и военный: тут нужно решать, когда начать и где начать. И в этой связи Ленин вновь обращается к Москве. В середине сентября для него очевидно одно: «Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно» [16]. Спустя две недели он писал: «Мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью)...

      Если бы мы ударили сразу, внезапно, из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3—5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира» [17].

      В письме в ЦК, питерским и московским большевикам развивается та же мысль: «Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания: например, если бы Московский Совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским Советом) правительством. В Москве победа обеспечена и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения, оно сдастся...

      Необязательно "начать" с Питера. Если Москва "начнет" бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер» [18].

      Последний раз о возможности «начать» в Москве Ленин писал в письме Питерской городской конференции 7 октября: «Надо обратиться к московским товарищам, убеждая их взять власть в Москве, объявить правительство Керенского низложенным и Совет рабочих депутатов в Москве объявить Временным правительством в Россия для предложения тотчас мира и для спасения России от заговора. Вопрос о восстании в Москве пусть московские товарищи поставят на очередь» [19].

      Больше к этой идее он не возвращался. Случайно это или нет, вопрос особый и о нем пойдет речь ниже. Сейчас же представляется необходи-/8/-

      15. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77. Как видно из протоколов ЦК, вопрос о Москве стоял на заседании ЦК 31 августа (см. «Протоколы...», стр. 39). Однако о решении ЦК по этому вопросу сведений нет. Судя по тому, что никто из руководящих работников Московской парторганизации отозван не был, организационных решений не принималось. Сказалось, видимо, и то, что московские товарищи к этому времени выправили ошибку и заняли правильную позицию. Когда 29 августа пленум Московских Советов р. и с. депутатов совместно с исполкомом Совета крестьянских депутатов постановил создать орган «революционного действия для подавления контрреволюции» («девятку»), представитель большевистской фракции заявил, что большевики входят в нее не для выражения доверия Временному правительству, не для его защиты или охраны, а исключительно в целях «технического соглашения по борьбе с надвигающейся диктатурой Корнилова» («Социал-демократ», 31 августа 1917 г.).
      16. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241.
      17. Там же, стр. 282.
      18. Там же, стр. 341.
      19. Там же, стр. 348.

      мым проанализировать приведенные высказывания и выяснить, на какие явления и факты опирался Ленин, делая столь далеко идущие выводы [20].

      В. И. Ленин ни разу не ставил вопроса о восстании в Москве как об отдельном изолированном акте. Наоборот, во всех случаях последовательно проводится мысль о необходимости одновременного выступления, одновременного удара в главных решающих пунктах страны. Необходимость этого не только вытекала - из соображений здравого смысла, но и прямо диктовалась тяжелым опытом 1905 г., когда разрозненные выступления позволили правительству свободно маневрировать своими резервами. Очевидно, что постановка вопроса об одновременном выступлении ни в коей степени не противоречила тому, что кто-то должен начать, дав тем самым сигнал к общему восстанию.

      Как и в августе, вопрос о возможности «начать» в Москве ставится Лениным отнюдь не категорично, а лишь, в качестве возможного варианта, хотя нельзя не заметить, что сравнительно с половиной сентября в конце первой недели октября он высказывается за этот вариант гораздо более определенно. Обращает на себя внимание и то, что в качестве доводов за начало восстания в Москве появляются соображение как тактического свойства («поразить врага неожиданностью»), так и оценивающие соотношение борющихся сил (в Москве «воевать некому», Москва может «начать» бескровно и Совет «объявит себя правительством» и т. д.). Последние соображения, на мой взгляд, представляют наибольший, интерес в связи с вопросом о причинах затяжки вооруженного восстания в Москве.

      На какие же факты опирался Ленин? Само собой разумеется, что в данном случае придется ограничиться рассмотрением лишь московского материала, не забывая, конечно, о том, что бурное нарастание революционного кризиса по всей стране явилось общим и необходимым условием самой возможности победоносного восстания в обеих столицах.

      Разгром корниловщины принес осязаемые результаты с точки зрения роста революционной сознательности масс. Эсеро-меньшевистским лидерам, отмежевавшимся от Корнилова, так и не удалось поднять свой пошатнувшийся авторитет. Страна вступила в полосу большевизации Советов. Вслед за Питерским Советом 5 сентября объединенный пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов 355 голосами против 254 принял большевистскую резолюцию по основному вопросу, заявив, что единственным ответом на контрреволюционную политику правительства Керенского «может быть лишь решительная борьба за завоевание власти из представителей пролетариата и революционного крестьянства» [21].

      Еще более определенно пролетарии Москвы высказались за большевиков при выборах руководящих органов Московского Совета рабочих депутатов. 9 сентября председатель Совета меньшевик Л. М. Хинчук заявил о сложении им полномочий «ввиду невозможности для себя осуществить принятое в последнем заседании Совета решение» [22]. 19 сентября состоялись перевыборы исполкома и президиума Моссовета, в результате которых соглашательские партий потерпели сокрушительное поражение. За большевиков голосовало 246 депутатов, что давало им /9/

      20. Находясь с 10 августа в Финляндии, Ленин вплоть до возвращения в Петроград, судя по различным биографическим материалам, ни с кем из «москвичей» лично не встречался. Информация о положении в Москве, видимо, ограничивалась сведениями, которые он мог почерпнуть из прессы, и тем, что сообщалось из ЦК.
      21. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», М., 1957, стр. 301.
      22. Имеется в виду принятие резолюции 5 сентября (ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 2, л. 99).

      32 места в исполкоме, меньшевики получили 125 голосов и 16 мест, эсеры соответственно — 65 и 9 и, наконец, объединении — 26 и З [23]. В президиум оказались избранными 5 большевиков (П. Г. Смидович, В. П. Ногин, А. И. Рыков, В. А. Аванесов и Е. Н. Игнатов), 2 меньшевика (Л. М. Хинчук, Б. С. Кибрик), 1 эсер (В. Ф. Зита) и 1 объединенец (Л. Е. Гальперин) [24]. Таким образом, большевики получили устойчивое большинство в исполкоме и президиуме Совета даже при объединении голосов всех соглашательских партий. Обращает на себя внимание и то, что эсеры, влияние которых в Совете ранее было довольно основательным, на этот раз оказались далеко сзади даже своих собратьев по соглашательскому блоку — меньшевиков.

      Несколько иначе обстояло дело при перевыборах исполкома Совета солдатских депутатов, состоявшихся в тот же день. Эсеры получили 208 голосов и 26 мест в исполкоме, большевики — 127 и 16, меньшевики — 65 и 9. 9 мест досталось и беспартийным [25]. Совет солдатских депутатов, состав которого сложился еще в весенние месяцы, как и раньше, отдал предпочтение эсерам. Однако действительных настроений солдатской массы Московского гарнизона он не отражал. Это подтвердили события самых ближайших дней. 24 сентября состоялись выборы в районные думы Москвы. Совсем немного времени прошло с июньских выборов в городскую думу. Тогда эсеры получили абсолютное большинство (58%) голосов. Не было ни одного избирательного участка, где они они получили менее 41% голосов. Большевики же получили в целом 11,6% голосов, уступив не только эсерам, но и меньшевикам. Одержали тогда эсеры победу и среди солдат. Так, в Петровско-Пресненском участке, где находились летние лагеря и Николаевские казармы, эсеры получили более 16 тыс., а большевики немного более 7 тыс. голосов [26]. В сентябре же картина решительно изменилась. Большевистский список № 5 завоевал абсолютное большинство избирателей — 51,47%. В 11 думах из 17 большевики имели абсолютное преобладание перед любым блоком других политических партий. Из 17 819 голосовавших солдат гарнизона 14 467 человек отдали свои голоса большевикам [27]. Вот почему с уверенностью можно говорить о том, что старый состав солдатского Совета, избравший своими руководителями эсеров, не отражал реального положения вещей. Вопрос о перевыборах Совета солдатских депутатов назрел и был поставлен в порядок дня [28]. Однако события развертывались так, что провести перевыборы до восстания не удалось, что наложило определенный отпечаток на сам его ход.

      Результаты сентябрьских выборов В. И. Ленин расценивал как факт исключительного значения, являвшийся «одним из наиболее поразительных симптомов глубочайшего поворота в общенациональном настрое-/10/-

      23. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 110. В публикации содержатся лишь сводные данные. В подлиннике, на который ссылаются составители, имеется и поименный список избранных по фракциям (см. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, лл. 30—31).
      24. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, л. 31.
      25. «Социал-демократ», 20 сентября 1917 г.
      26. «Известия Московской городской думы», июль—август 1917 г., стр. 2—4, 7—8.
      27. «Известия МСРД», 30 сентября 1917 г.; «Подготовке и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 317.
      28. 16 октября большевистская фракция Совета солдатских депутатов, насчитывавшая более 100 человек, выступила с требованием перевыборов Совета. Сославшись на результаты голосования в районные думы, фракция указывала, что перевыборы. Совета «...могли бы указать точно, соответствует ли политика Совета в настоящем его составе интересам массы или нет и дали бы уверенность всем мероприятиям Совета» («Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 368).

      нии» [29]. Но ведь, выборы в Москве были не только симптомом поворота в общенациональном настроении масс, но и важнейшим конкретным показателем положения в самой Москве. Ленин специально останавливается на деталях московских выборов, подчеркивая победу большевиков вообще, несмотря на большую, в сравнении с Питером, «мелкобуржуазность» Москвы, и среди солдат гарнизона в особенности [30]. И позднее, 8 октябре, настаивая на скорейшей подготовке восстания, Ленин вновь ссылается на результаты выборов в Москве, как на один из решающих показателей благоприятно сложившейся обстановки [31].

      Теперь становятся очевидными истоки ленинской мысли о том, что Москва может «начать», что в Москве «воевать некому» и что взять власть там возможно бескровно. Она, эта мысль, опиралась на три генеральных факта: августовскую стачку, большевизацию Московского Совета р. д. и итоги сентябрьских выборов в районные думы, особенно среди солдат.

      Таким образом, следует признать правильность ленинской оценки объективного положения вещей в Москве, благоприятности обстановки, позволявшей рассчитывать на возможность начала восстания в Москве и быстрого его успеха. Все зависело от того, как руководители революционных сил используют эту благоприятную обстановку, насколько последовательными и решительными будут их действия, направленные на завоевание власти пролетариатом. Обратимся к этой стороне дела, заметив сразу, что Ленину она, видимо, известна, во всяком случае в деталях, не была.

      Выше уже говорилось о беспокойстве Ленина насчет колебаний руководящей группы московских партийных работников накануне корниловского мятежа. Позиция и действия Московской партийной организации в конце августа — начале сентября, казалось, давали основание думать, что «зигзаг», допущенный ее руководством, не более чем случайный эпизод и в дальнейшем его политическая линия будет соответствовать задачам, поставленным перед пролетариатом и его партией самой историей [32]. Однако дальнейшие события показали, что эти колебания окончательно изжиты не были и пагубным образом сказались в момент начала открытой борьбы за власть.

      В письмах Центральному Комитету «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», написанных 12—14 сентября, Ленин решительно и определенно формулировал главную задачу партии: «на очередь дня посташитъ вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства»83 По документам нельзя установить, обсуждались ли эти письма (первое из которых прямо адресовалось, наряду с ЦК и Петроградским комитетом, .Московскому комитету РСДРП (б)) московскими руководящими партийными органами. Но что они, как и «Кризис назрел», а также «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Совета Питера и Москвы большевикам», в Москве были получены и обсуждались неофициально явствует из воспоминаний /11/

      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 278.
      30. См. там же, стр. 278—279.
      31. Си. там же, стр. 344.
      32. Правда, еще 1 сентября вопрос о вхождении в «девятку» обсуждался на заседании МК и, судя по протоколу, единства между членами комитета не было. Только после оживленного обмена мнениями было решено оставаться в «девятке» на «старых условиях», т. е. с информационными целями (см. «Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа», М., 1959, стр. 100).
      33. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 240.

      активных участников Октября [34]. Из мемуаров не видно, сколько было таких обсуждений и на каком из них какие письма обсуждались. Однако общую картину и основные вопросы, о которых шла речь, все же восстановить можно. Выглядит это следующим образом. В конце сентября или в первых числах октября на квартире большевика В. А. Обуха состоялось одно из таких совещаний. На нем присутствовали руководящие работники Московского областного Бюро (МОБ) и МК партии: В. Н. Яковлева, И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Н. И. Бухарин, А. И. Гусев, Н. Н. Зимин, Е. М. Ярославский, Г. И. Ломов-Оппоков, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. В. Осинский-Оболенский, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович, А. И. Рыков, В. И. Соловьев, Н. Норов и, видимо, некоторые другие, которых мемуаристы не называют. Обсуждался, в сущности, один главный вопрос, поставленный Лениным: может ли Москва «начать»? Один лишь Н. Норов рисует картину почти полного единства взглядов участников совещания: «...все, кроме Рыкова, согласились с письмом Владимира Ильича и было решено оказать самое энергичное давление на МК. Участники совещания разошлись только в лозунгах и средствах, посредством которых следовало сдвинуть массы» [35].

      Однако свидетельство Норова давно сомнительно. Не говоря уже о том, что оно не совпадает с сообщениями других мемуаристов, в нем самом содержится внутреннее противоречие. О каком, спрашивается, «энергичном давлении на МК» могла идти речь, если руководители МК (И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Е. М. Ярославский, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович), присутствовавшие на совещании, согласились с письмом Ленина? На самом же деле картина совещания выглядела иначе. Прав, очевидно, Пятницкий, когда пишет: «На совещании выявились две точки зрения. Одна из них, поддерживаемая О. А. Пятницким [36], заключалась в том, что Москва не может взять на себя почин выступления, но она может и должна поддержать выступление, когда оно начнется в Петрограде. Сторонники этого мнения приводили в основном следующие аргументы: во-первых, рабочие Москвы слабо вооружены; во-вторых, у Московского комитета слишком слаба связь с гарнизоном, в то время как президиум и исполнительный комитет Совета солдатских депутатов находятся в руках эсеров я меньшевиков: наконец, сам гарнизон недостаточно вооружен.

      Противоположного взгляда придерживались члены Областного бюро Г. И. Ломов-Оппоков, В. В. Осинский-Оболенский, В. Н. Яковлева и др. Они исходили из того, что при расхлябанности московских военных органов достаточно небольшого боевого кулака, чтобы обеспечить успех восстания.

      Большинство собрания согласилось с мнением, что начать выступление в Москве невозможно» [37]. Авторитетное свидетельство одного из основных работников Московской партийной организации заслуживает внимания тем более, что оно подтверждается и другими мемуаристами.

      Пятницкий, не называет всех сторонников той или иной точки зрения. Но и из его высказываний видно, что «умеренную» позицию в споре /12/

      34. См. К. Т. Свердлова. Яков Михайлович Свердлов, М., 1957, стр. 334; И. А. Пятницкий. Из моей работы в Московском комитете. В сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», М., 1957, стр. 372; его же. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве. «Историк-марксист», 1935, кн. 10, стр. 25—26; М. Ф. Владимирский. Октябрьские дни в Москве. В кн. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», М., 1927, стр. 262—264 и др.
      35. П. Норов. Накануне. Сб. «Москва в Октябре», М., 1919, стр. 14.
      36. Различие в инициалах объясняется просто: Иосифа Ароновича Пятницкого в партийных кругах часто называли Осипом.
      37. О. Пятницкий. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве..., стр. 27. Примерно то же пишет Пятницкий и в своих мемуарах (см. сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», стр. 372).

      занимали члены МК, в то время как члены МОБ отстаивали решительность действий.

      В. Н. Яковлева, тогдашний секретарь МОБ, пишет об этих расхождениях еще более определенно. «Областное бюро совершенно единодушно стояло на такой точке зрения: переворот близок, все к тому идет; рост революционного настроения огромен; надо им овладеть возможно скорее, не дать ему вылиться в стихийные формы, надо не упустить момента. В Московском комитете не было такого единства. Колебания были значительны. Большинство, однако, стояло за то, что к решительным действиям перейти можно будет лишь тогда, когда мы получим большинство в Московском Совете и притом также и в солдатской секции [38]. Окружной комитет, под каковым названием работал Комитет Московской губернии (без Москвы), занимал позицию неопределенную, и мы в Областном бюро считали, что в решительную минуту он колебнется в сторону МК» [39].

      О другом совещании, имевшем место в конце сентября, сообщает в своих воспоминаниях член президиума Совета солдатских депутатов Н. И. Муралов. Это совещание организовала военная комиссия МК. «Заседали в Белом зале Московского Совета. Председательствовал П. Н. Мостовенко, докладчиком выступил А. Я. Аросев. После дебатов и прений никакой резолюции не приняли. Но общее мнение о необходимости захвата власти было единодушное. Попытка решить вопрос конкретно, как этот захват произвести, осталась нерешенной. Но все присоединились к мнению, что нужно захватить аппараты управления, особенно военные (штаб округа, бригады запасных войск, комендатуры и т. п.) и создать свои ... В конечном итоге мы разошлись с совещания с твердым намерением, но без конкретного плана» [40].

      Это свидетельство интересно прежде всего тем, что очень убедительно характеризует слабости в военно-технической подготовке восстания, т. е. как раз того необходимого элемента, обеспечивающего успех выступления, на который неоднократно и настойчиво указывал Ленин. Тот же Муралов вспоминает о том, как, не найдя брошюры «Тактика уличного боя», изданной партией еще в 1905 г., он принялся штудировать полевой устав, но «не нашел там того, что необходимо». Военные же товарищи, к которым он обращался с вопросами, знали «это дело скверно, отделывались общими фразами» [41]. Мысли руководителей будущего восстания неизменно возвращались к боевому опыту 1905 г., чтобы извлечь из него все жизненное и оправдавшее себя [42]. Таковы были положение и настроение внутри руководящих партийных органов в конце сентября — начале октября [43]. /13/

      38. Это ошибка. Совет солдатских депутатов в Москве существовал как самостоятельный, а не как секция единого Совета рабочих и солдатских депутатов. Между тем в мемуарах он часто называется секцией. Это, видимо, объясняется тем, что объединенные заседания двух Советов происходили очень часто и в памяти участников событий Совет сохранился как единый с двумя секциями — рабочей и солдатской.
      39. В. Яковлева. Подготовка Октябрьского восстания в Московской области. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 302. О наличии двух течений — «решительных» и «умеренных» среди московских партийных руководителей пишет в своих воспоминаниях и Г. И, Ломов. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 166—167.
      40. Н. Муралов. Из впечатлений о боевых днях в Москве. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 307—308.
      41. Там же.
      42. См. об этом А. Я. Грунт. «Новая баррикадная тактика» и вооруженные восстания 1906 и 1917 гг. «Вопросы истории», 1966, № 11.
      48. В этой связи нельзя не отметить странною оценку, данную МОБ и его деятельности Г. С. Игнатьевым: «Областное бюро стремилось к самостоятельной деятельности,

      Несмотря на то, что письма Ленина в официальном порядке не обсуждались, вопросы оценки (положения в стране и ближайших перспектив развития революции стояли в центре внимания руководящих партийных органов Москвы и Московской области.

      На протяжении двух дней — 27—28 сентября — заседал пленум МОБ. Главным был вопрос о текущем моменте. В докладе В. В. Осинского, прениях и принятых решениях нашли отражение опоры, шедшие тогда в партии, о путях развития революции, формах и способах завоевания власти [44]. Позиция докладчика сводилась к тому, что «Российская революция подошла к своей последней ступени и превращается на наших глазах в революцию социальную», что пролетариат, поддержанный беднейшим крестьянством, поставлен перед необходимостью решительного вмешательства «в ход производства и обращения», что тесно связано с «завоеванием ими политической власти». Что же касается способа взятия власти, то докладчик, отметив ненужность отвлечения сил участием «в заведомо подтасованных говорильнях» (имеется в виду Демократическое совещание. — А. Г.), такое средство усмотрел в созыве съезда Советов, «на котором партия поставит вопрос о провозглашении перехода всей власти в руки Советов» [45].

      Как известно, Ленин неоднократно и настойчиво предупреждал партию об опасности конституционных иллюзий, слепой веры в съезд Советов, который якобы без восстания провозгласит переход власти к пролетариату [46]. Именно эта опасная точка зрения проявилась в докладе и была поддержана частью членов пленума. Другие же считали, «что-связывать борьбу за власть Советов с созывом Всероссийского съезда неправильно, ибо он имеет в этом отношении лишь формальное значение» [47].

      В проект резолюции были внесены поправки и в результате в ней нашли отражение обе точки зрения. С одной стороны, признавалось, что партия должна немедленно приступить к оформлению массового стихийного движения «в решительный революционный акт», для чего необходимо создание боевых центров на местах. С другой же, выдвигался! лозунг созыва съезда Советов, «на котором партия потребует провозглашения перехода всей власти в руки Советов» [48]. /14/

      чему всячески способствовали пробравшиеся туда меньшевики, стремившиеся превратить бюро в свой орган» (Г. Игнатьев. За народную власть, М., 1961, стр. 19—20). Не говоря уже о фактической ошибке — никаких меньшевиков в МОБ не было и быть не могло — сама оценка совершенно не соответствует действительности. Еще более искажает факты Т. А. Логунова. Она пишет, что при обсуждении ленинских писем «поддержанные руководством Окружного комитета некоторые члены Московского областного бюро выступали против вооруженного восстания. Вместо захвата власти они предлагали начать декретную кампанию» (Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70).
      44. Составители публикации «Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный кризис» (М., 1961) исключили из протокола заседаний МОБ 27—28 сентября проект резолюции В. В. Осинского, являющийся тезисами его доклада. Поэтому я пользуюсь более ранней и полной публикацией в «Пролетарской революции», 1928, № 10.
      45. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 178—179.
      46. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 279, 280—281, 340, 343 и др.
      47. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 181.
      48. Там же, стр. 182. В этой связи нельзя согласиться с точкой зрения Г. А. Трукана, который полагает, что «в такой постановке требование созыва съезда Советов уже звучало иначе, чем в первоначальном варианте резолюции. Оно теперь отвечало требованиям Ленина подчинить борьбу партии за созыв II Всероссийского съезда Советов главной задаче — организации победоносного вооруженного восстания, в ходе которого завоеванная власть передается съезду Советов». (Г. А. Т рук а и. Указ. соч., стр, 332), Такое категорическое утверждение никак не вытекает из текста резолюции.

      Я остановился на решениях пленума так подробно потому, что они позволяют в определенной степени понять и прояснить вопрос о возможности «начать» в Москве. Если первая из указанных точек зрения предполагала форсирование военно-технической подготовки восстания и, следовательно, возможность его начала во второй столице, то друга(я была, очевидно, рассчитана на мирный ход событий и ограничивала практические действия агитацией за передачу власти Советам на съезде.

      Еще более отчетливо эта вторая точка зрения проявилась и дала о себе знать в руководящих кругах Московской городской организации. 3 октября состоялась городская партийная конференция. По заранее (намеченной повестке ей среди прочего предстояло обсудить отчет Московского комитета и вопрос о текущем моменте. Однако при открытии конференции по предложению И. А. Пятницкого, сославшегося на «недостаток времени», именно эти вопросы с повестки дня были сняты [49]. Дело, конечно, как правильно замечают авторы книги об Октябре в Москве, было в том, что «Московский Комитет еще не выработал к тому времени твердой и ясной линии в определении задач, стоявших перед партией в связи с подготовкой вооруженного восстания» [50].

      О том, что для членов МК вопрос о конкретных формах взятия власти оставался неясным, свидетельствует и резолюция, принятая МК 7 октября. Признав в общей форме необходимость «немедленно начать борьбу за власть», МК в качестве главной меры предложил «открыть массовые кампании—жилищную, продовольственную и общехозяйственную. Массы должны требовать от Советов конкретных революционных мер для разрешения насущных вопросов. Советы должны проводить эти меры явочным путем, путем декретов, захватывая таким образом власть» [51]. Ни одного слова о восстании, о формировании его боевых органов в резолюции сказано не было. Объяснить это случайностью или соображениями конспирации никак нельзя. Резолюция эта для опубликования не предназначалась, а «декретная кампания» стала одним из главных направлений в работе Московской партийной организации в целом и ее фракции в Московском Совете рабочих депутатов.

      Во исполнение решения МК большевистская фракция Московского Совета рабочих депутатов 18 октября внесла на объединенное заседание исполкомов рабочего и солдатского Советов проекты декретов, касающиеся взаимоотношений рабочих с предпринимателями. Большевистские предложения были встречены в штыки соглашательской частью исполкомов. Используя преимущество в голосах, сложившееся за счет солдатского Совета, эсеро-меньшевистский блок 46-ю голосами против 33 при одном воздержавшемся провалил большевистскую, резолюцию и провел свою, предлагавшую Временному правительству «в срочном порядке урегулировать взаимоотношения между предпринимателями и рабочими по возникшим конфликтам» [52]. На следующий же день вопрос об экономическом положении обсуждался на пленуме Советов. Соотношение сил здесь оказалось иным. 332 голосами против 207 при 13 воздержавшихся /15/

      Правильнее было бы сказать, что в ней сосуществовали две точки зрения, два взгляда на способы завоевания власти.
      Но вот другое постановление МОБ, принятое примерно в то же время, действительно, не оставляет сомнения в решительности настроений руководителей областной организации. В>нем сам созыв съезда и его действия поставлены в прямую зависимость от успеха вооруженного восстания (см. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 327—328).
      49. Протокол конференции см. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 481—485,
      50. «Октябрь в Москве», М., 1967, стр. 287.
      51. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 343.
      52. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.

      была принята большевистская резолюции, провозглашавшая декретирование экономических требований рабочих в их борьбе с капиталистами [53].

      О «декретной кампании» в литературе имеются различные оценки — от безусловно положительной [54] до резко отрицательной [55]. Очевидно, следует согласиться с Г. А. Труканом в том, что при всем положительном значении декретной кампании она сама по себе не решила и не могла решить вопроса о власти [56]. В плане же интересующего нас вопроса ставка на декретную кампанию отражала тот взгляд, что Москва «начать» не может и к восстанию не готова. Если вспомнить замечание Ленина, относящееся к 1 октября, о том, что Московский Совет мог бы объявить себя властью, и тем самым победить бескровно и легко [57], то становится особенно понятным, какого главного, центрального пункта не хватало резолюции, принятой Моссоветом 19 октября. Без него заявление об аресте капиталистов, саботирующих производство [58], оставалось не более чем пожеланием. «...Совет рабочих и солдатских депутатов реален лишь как орган восстания, лишь как орган революционной власти. Вне этой задачи Советы пустая игрушка, неминуемо приводящая к апатии, равнодушию, разочарованию масс, коим вполне законно опротивели повторения без конца резолюций и протестов», — подчеркивал Ленин два дня спустя, ссылаясь на опыт двух русских революций 1905 и 1917 гг. [59].

      Слабости организационного характера, на которые ссылались товарищи из МК — плохая вооруженность рабочих, недостаточная cвязь с гарнизоном и т. д., — доказывая неготовность к восстанию, действительно имели место. Но меры, предпринимавшиеся МК в этот период, направлялись скорее не на то, чтобы эти слабости возможно быстрее ликвидировать, а строились на вере в возможность взять власть с помощью декретов и постановлений. Однако мирный период развития революции ушел в прошлое. Теперь взятие власти Советами могло свершиться только силой, в открытой борьбе.

      Есть еще одно обстоятельство психологического характера, которое не учитывается в современной литературе и на которое в свое время справедливо указал И. А. Пятницкий [60]. Это — определенная «патриархальность» отношений, установившаяся в Московском Совете между большевиками и лидерами эсеро-меньшевистского блока. Она не могла не тормозить дела окончательного разрыва с соглашателями и ослабляла степень решительности действий против них.

      Выше уже отмечалось, что последний раз к мысли о том, что Москва «может начать», Ленин обратился 7 октября. Уже в «Советах постороннего» я в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области», написанных 8 октября, главное его внимание сосредоточено на Питере. В «Письме» Москва, правда, упоминается, но уже после Петрограда и без отведения ей какой-либо особой роли [61]. Ни у самого Ленина, ни в других источниках объяснения этому факту мы не находим. Можно лишь предполагать, /16/

      53. «Известия МОРД», 20 октября 1917 г.
      54. См. А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 132-134.
      55. См. Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70.
      56. Г. А. Трукан. Указ. соч., стр. 236.
      57. См. В.И.Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.
      58. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.
      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 343.
      60. О. Пятницкий. Из истории Октябрьского восстания в Москве, «Историк-марксист», 1936, № 4, стр. 29.
      61. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 390.

      что, вернувшись в Петроград и ознакомившись с обстановкой, Ленин пришел к выводу о том, что она складывается достаточно благоприятно для начала восстания в столице. Да и само его присутствие во много раз повышало вероятность успеха всего дела. В дальнейшем же, видимо, сыграла определенную роль и информация, полученная им от московских товарищей.

      На заседании ЦК 10 октября из «москвичей» присутствовали Г. И. Ломов-Оппоков как член ЦК, и В. Н. Яковлева, специально вызванная Я. М. Свердловым [62]. Это, очевидно, была первая встреча московских товарищей с Лениным после июльских дней и ухода Ленина в подполье. В ходе заседания Ломов взял слово «для информации о позиции Московского областного бюро и МК, а также и о положении в Москве вообще» [63]. Краткая протокольная запись не дает возможности судить о деталях выступления Ломова. Не раскрывает их в своих воспоминаниях и сам Ломов, ограничившийся кратким замечанием о том, что «мы, москвичи, решительно настаивали на резкой линии на восстание» [64]. Однако можно полагать, что Ломов сообщил о разногласиях, имевших место среди московских руководящих работников.

      В отличие от членов МОБ, опоздавший на заседание ЦК и приехав-ший в Петроград позже, И. А. Пятницкий, по его собственному признанию, «изложил мнение активных работников Московской организации о том, что Москва начать выступление не может, но что Москва поддержит сейчас же выступление; если оно где-нибудь начнется» [65]. Пятницкий ничего не сообщает о реакции Ленина на это заявление. Но так или иначе оказывалось, что не все стоящие «у руля» в Москве достаточно готовы к решительному выступлению. Оправдывались и опасения Ленина, высказанные в письме к И. Т. Смилге о том, что «систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить се о а военные силы для свержения Керенского» [66], в то время, когда военный вопрос выдвинулся историей как коренной политический вопрос.

      Резолюция ЦК о восстании и настоятельные требования Ленина активизировали работу московских большевиков. 14 октября узкий состав МОБ, заслушав доклад вернувшейся из Петрограда В. Н. Яковлевой, без прений присоединился к решению ЦК и принял ряд конкретных решений. Одним из них было постановлено создать партийный боевой центр из 5 человек (2 — от МОБ, 2 — от МК и 1 — от МОК) для того, «чтобы руководить работами и действиями наших товарищей, входящих в советский боевой центр Московского Совета, и чтобы объединить всю работу в момент выступления во всей области. Центр этот должен обладать диктаторскими полномочиями» [67].

      В постановлении обращают на себя внимание по меньшей мере два момента: во-первых, устанавливается характер взаимодействия между партийным и советским руководством восстанием с утверждением ведущей роли в нем партийного центра. И, во-вторых, указывается на «диктаторские полномочия» партийного центра. Обычно в литературе это последнее обстоятельство упоминается без каких-либо комментариев, /17/

      62. «Протоколы ЦК РСДРП (б), август 1917 — февраль 1918 гг.», М., 1968, стр. 83; «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 304; 1927, № 10, стр. 167.
      63. «Протоколы ЦК РСДРП (б)...», стр. 85.
      64. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 167.
      65. «Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве», М., 1957, стр. 373.
      66. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 264.
      67. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», М., 1962, стр. 83.

      просто как свидетельство решительности действий МОБ. На мой взгляд, это указание имело более определенный и конкретный смысл. Ранее уже говорилось, что между руководящими работниками московских партийных организаций имелись серьезные разногласия в вопросе о восстании, сроках и месте его начала и т. д. К середине октября эти разногласив еще более обострились и вылились в организационные столкновения между МОБ и МК. Понимая опасность подобных расхождений в момент выступления и стремясь предотвратить их, МОБ, очевидно, и настаивал на создании органа, которому бы беспрекословно подчинялись. В этом и состоит, как мне кажется, реальный смысл упоминания о «диктаторских полномочиях».

      Великий исторический опыт декабря 1905 г. показал и доказал, что Советы и другие подобные массовые учреждения, сыграв огромную роль в деле революционного сплочения масс, оказались «недостаточны для организации непосредственно боевых сил, для организации восстания в самом тесном значении слова» [68]. К этому выводу Ленин пришел сразу после декабрьских боев 1905 г. В другом месте он подчеркивал: «когда объективные условная порождают борьбу масс в виде массовых политических стачек и восстаний, партия пролетариата должна иметь "аппараты" для "обслуживания" именно этих форм борьбы» [69].

      Осенью 1917 г. создались именно такие объективные условия, когда организация «аппаратов» для обслуживания восстания выдвинулась в качестве первоочередной задачи. Партии учла прошлый опыт и заблаговременно приступила к их формированию. Московские же большевики, приняв по этому вопросу правильные принципиальные решения, непростительно затянули их практическую реализацию. Боевые органы восстания — Партийный центр и Военно-революционный комитет — сформировались только 25 октября, т. е. тогда, когда уже нужно было действовать, а не обсуждать вопросы их организации. Отставала от событий организация красногвардейских отрядов, их вооружение, обучение и т. д. Недаром В. Н. Яковлева в докладе на расширенном пленуме МОБ 9 ноября отмечала, что «настоящей широкой подготовки развить не удалось» [70].

      Таким образом, приходится признать, что, при наличии объективно благоприятных условий для взятия власти в Москве, главным из которых было революционное настроение масс и их политическая готовность к выступлению, руководящие партийные органы не использовали всех возможностей, особенно в деле военно-технической подготовки восстания, которая серьезно отставала от бурного нарастания массового движения в сентябре и октябре 1917 г. Уже в этом таилась одна из причин затяжки восстания в Москве.

      Обратимся теперь к событиям 25 и 26 октября и попытаемся выяснить обстоятельства, обусловившие длительную и кровавую борьбу на улицах Москвы.

      Одно из основных правил восстания гласит: «Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление...

      Надо стараться захватить врасплох неприятеля, уловить момент, пока его войска разбросаны» [71]. Только такие действия московских пролетариев могли оказать реальную поддержку восставшему Петрограду. Речь шла о том, чтобы не дать контрреволюции сорганизоваться, собрать /18/

      68. В. И. Ленин. ПСС, т. 13, стр. 321.
      69. В. И. Ленин. ПСС, т. 14, стр. 162.
      70. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, М., 1963, стр. 312.
      71. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 383.

      силы и разгромить восстание в самом его зачатке. Понимая это, только что избранный Партийный центр еще до формирования Военно-революционного комитета предпринял ряд шагов, направленных к взятию власти.
      Материалов, характеризующих действия Партцентра и Совета на протяжении дня 25 октября, крайне мало. Но все же они позволяют восстановить общий ход событий и сделать некоторые выводы.

      Вскоре после своего избрания Партийный центр поручил А. С. Ведерникову и А. Я. Аросеву «предпринять все необходимые шаги по занятию телеграфа, телефона и почтамта революционными войсками в целях охраны». В. И. Соловьеву было поручено «принять меры к недопущению выпуска буржуазной прессы и занятию типографий буржуазных газет». А. П. Розенгольцу поручалось «принять все меры для охраны Совета революционными войсками» п. Для реализации последнего постановления Партцентр обратился с просьбой к самокатному батальону прислать на Скобелевскую площадь 1 тыс. самокатчиков, 3 пулемета и 1 грузовой автомобиль, а к Политехническому музею, где должен был собраться объединенный пленум Советов рабочих и солдатских депутатов, 100 самокатчиков [73]. На дневном заседании МОБ было постановлено, что, «ввиду решительного выступления в Петрограде и захвата там власти, необходимо осведомить провинцию» путем рассылки условных телеграмм, заготовленных заранее [74]. Тогда же, во вояком случае в первой половине дня, по районным Советам из Моссовета (судя по подписи, от имени бюро фракции) была разослана телефонограмма: «Борьба за власть в Петрограде началась. Правительство сопротивляется. Город в руках революционного центра.

      Московским Советом принимаются соответствующие меры. Немедленно на местах поставить на ноги весь боевой аппарат. Без директив из Центра никаких действий не предпринимать. Восстановить дежурство круглые сутки членов исполнительного комитета...

      Созвать пленарное собрание Советов по возможности быстро, в крайности завтра 26.Х.

      Сегодня в 3 часа [75] пленум Центрального Совета в Политехническом музее» [76]

      Московский губернский Совет рабочих депутатов обратился ко всем уездным и районным Советам рабочих депутатов губернии с извещением о том, что в Петрограде рабочие восстали и «Временное правительство будет низложено», а «в Москве Советы принимают меры к взятию всей власти». Губернский Совет предлагал: создать на местах пятерки, обладающие всей властью, образовать Красную гвардию, реквизировать для вооружения последней все частное оружие, реквизировать все автомобили, организовать охрану телеграфа, телефона, казначейства и станций; разоружить ненадежные милицейские части, завязать тесную связь с войсками, а о ненадежных донести губернскому Совету. Вместе с тем губернский Совет рабочих депутатов настаивал на том, чтобы работы на заводах ни в коем случае не прекращались [77].

      72. «Октябрь в Москве. Материалы и документы», М.— Л., 1932, стр. 143—144.
      73. Там же, стр. 144.
      74. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 253. Вызывает удивление, что в коллективной работе «Октябрь в Москве» (М., 1967, стр. 317—318) сообщение об этих фактах дается со ссылками на ЦПА ИМЛ, хотя все эти документы давно опубликованы.
      75. Это указание и послужило основанием для некоторых исследователей называть время созыва пленума — 3 часа дня, хотя на самом деле он собрался в 6 часов вечера.
      76. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 384.
      77. Там же, стр. 384—385.

      Военному бюро МК поручалось «поднять во всех частях политическую кампанию, чтобы части заявили, что они никаким решениям без Совета не подчиняются» [78].

      Таковы основные решения, принятые партийными и советскими органами на протяжении дня 25 октября до созыва пленума Советов рабочих и солдатских депутатов. Я умышленно изложил их с максимальной подробностью, поскольку анализ этих документов позволяет с достаточной точностью квалифицировать намерения и действия партийного и советского руководства. Что же они выясняют?

      Прежде всего выявляется определенная разница в действиях Партцентра, МОБ и губернского Совета, с одной стороны, и Московского Совета и МК РСДРП (б) — с другой. В самом деле, если Партцентр и губернский Совет дают распоряжения с целью занятия определенных пунктов и объектов, то бюро большевистской фракции Совета и МК ограничиваются рекомендацией «поставить на ноги весь боевой аппарат», «поднять политическую кампанию», но «без директив из центра никаких действий не предпринимать». Казалось бы, незначительное различие в формулировках на самом деле является, на мой взгляд, отражением разногласий, имевших место внутри московских руководящих организаций, давших о себе знать в дальнейшем. В цитированной выше телефонограмме Моссовета бросаются в глаза, по крайней мере, два момента:

      1. Сама формулировка о событиях в Петрограде, как бы оставляющая сомнение насчет исхода борьбы в столице («правительство сопротивляется»).

      2. Указание на то, чтобы районы никаких действий не предпринимали и возможно быстро собрали пленум Совета. Оба указания в общем явно были рассчитаны на «парламентский» ход событий, на попытку мирным путем договориться с противной стороной. Фраза же насчет приведения в готовность боевого аппарата скорее отражала опасение выступления со стороны контрреволюции, чем призыв к восстанию.

      Обращает также на себя внимание указание губернского Совета на то, чтобы «работы на заводах ни в коем случае не прекращались». Если иметь в виду, что ни в одном документе этого и двух последующих дней мы не находим призыва к стачке, то становится очевидным, что руководящие органы в Москве не рассматривали всеобщую забастовку, во всяком случае в эти дни, как возможный и желательный элемент начала восстания. Уже опыт 1905 г. показал, а опыт февраля 1917 г. подтвердил, что всеобщая политическая забастовка как самостоятельное средство свержения существующего строя результатов дать не может. Она служила лишь средством революционной раскачки масс для нанесения решительного удара отжившему режиму с помощью вооруженного восстания. В этом смысле стачка всегда играла подчиненную, вспомогательную роль по отношению к вооруженному восстанию, даже тогда, когда она была чуть ли не единственным средством подведения масс к решительному бою.

      Октябрь 1917 г. не мог повторить и не повторил «схем» декабря 1905 и февраля 1917 гг. как раз в смысле перехода от стачки к восстанию. После свержения царизма в арсенале пролетариата появились новые средства перевода борьбы в самую высшую фазу и роль стачки стала еще более подчиненной. Показательно, что в известной резолюции ЦК от 10 октября 1917 г., написанной В. И. Лениным, стачки не фигурируют в качестве фактора, свидетельствующего о том, что восстание на-/20/-

      78. «От Февраля к Октябрю», М., 1923, стр. 278.

      зрело [79]. Наоборот, на заседаниях ЦК 10 и 16 октября отмечались определенный абсентеизм и равнодушие масс [80]. В то время как Каменев и Зиновьев считали, что раз нет «рвущегося на улицу настроения», идти на восстание нельзя, Ленин и большинство ЦК полагали, что это есть лишь свидетельство того, что сознательные, рабочие не хотят выходить на улицу только для. частичной борьбы, потому что безнадежность «отдельных стачек, демонстраций, давлений испытана, и сознана вполне» [81]. Речь теперь шла о решительном бое за власть и этим боем могло быть только вооруженное восстание. Что же касается всеобщей стачки, начавшейся в Москве 28 октября, то и она отнюдь не повторила московской декабрьской формулы 1905 г. «объявить всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание», а, наоборот, подкрепила уже начавшееся, но перешедшее к обороне восстание.

      Но вернемся к событиям 25 октября. Выше говорилось о принятых решениях. Теперь остается выяснить, как они были практически реализованы. Выполняя решение Партцентра, 11-я и 13-я роты 56-го запасного полка во втором часу дня. установили охрану почтамта, телеграфа и междугородней телефонной станции у Мясницких ворот, не встретив какого-либо сопротивления со стороны стоявших там юнкерских караулов. Внутрь зданий солдаты не вводились. Что касается городской телефонной станции в Милютинском переулке, то ее вообще не заняли. Таким образом, занятие указанных объектов носило весьма условный характер, В. Н. Яковлева в докладе расширенному пленуму МОБ 9 ноября отмечала, что «никакого контроля над работой телеграфа фактически не было» [82]. Фактическое оставление средств связи в руках контрреволюции сыграло весьма отрицательную роль в дальнейшем.

      Была предпринята попытка выполнить и другое постановление Партцентра — с 26 октября по 8 ноября буржуазные газеты «Русское слово», «Утро России», «Русские ведомости» и «Раннее утро» не выходили. Но эсеровский «Труд» и меньшевистская газета «Вперед» выпускались беспрепятственно. Это тоже не способствовало успеху восстания, поскольку названные органы вели открытую контрреволюционную агитацию. Любопытно отметить, что рабочие и солдаты отбирали у продавцов номера «социалистических» газет и тут же уничтожали их. Что касается охраны Моссовета и Политехнического музея, то она, судя по заявлению Розенгольца на пленуме Совета, к моменту его открытия выставлена еще не была [83].

      Этим, в сущности, и ограничились шаги, предпринятые Партийным центром на протяжении дня до открытия пленума Советов. Каких-либо попыток действительно взять власть в это время предпринято не было. А. П. Розенгольц, выступая на пленуме Советов, объяснил необходимость этих «решительных предупредительных мер» со стороны большевиков тем, «чтобы мы сами не оказались сейчас арестованными» [84].

      В советской исторической литературе давно уже ведется спор о времени начала восстания в Петрограде. Относительно Москвы такого спора нет. Все как будто согласились на том, чтобы считать временем начала Московского восстания первую половину дня 25 октября. Между тем возникает вопрос: можно ли считать действия, описанные выше, началом восстания? И дело не в том, что в этот и следующий день на /21/

      79. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 393.
      80. См. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 85, 98—99.
      81. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 412.
      82. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 256, 312.
      83. Там же, стр. 257.
      84. Там же.

      улицах не стреляли и оружие не применялось, а в том, что на протяжении этого дня не было сделано ничего такого; что могло бы квалифицироваться как восстание — занятие главных стратегических пунктов, арест или хотя бы попытка ареста руководителей контрреволюции и т. д. Дума — главный центр контрреволюции — продолжала заседать, штаб МВО — другой главный центр контрреволюции — оставался в неприкосновенности. Между прочим, сами организаторы борьбы с Советами, не имея в этот момент реальных сил для сопротивления, вполне допускали и боялись, что большевики, воспользовавшись выгодностью положения, именно в этот день возьмут власть. Как свидетельствует один из активных участников борьбы на стороне контрреволюции А. Н. Вознесенский, «по предложению Руднева, во избежание ареста в постели, решено было не ночевать дома» [85].

      Но ничего подобного не случилось. В центре событий дня оказалось не восстание, не действия, ему сопутствующие, а пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов. Здесь нет нужды подробно разбирать, что на нем произошло [86]. Главное же состояло в том, что решение вопроса о власти из сферы непосредственной борьбы масс было перенесено в иную плоскость. В Москве произошло как раз то, против чего предостерегал Ленин в. Питере. Настаивая на взятии власти до открытия съезда Советов, он подчеркивал;. «Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

      Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

      Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их» [87].

      Именно такой критический момент революции наступил 25 октября в Москве. Но то, что было бесспорным и ясным для Ленина, оставалось неясным для московских партийных руководителей. Для них оказалось невозможным переступить через «формальность», взять фактическую власть до пленума Советов и уж затем передать ее им.

      Первый благоприятный момент для взятия власти был упущен. Контрреволюционные силы получили время и возможность, чтобы сорганизоваться и дать бой революционному народу. Дальнейшее показало, что попытка «мирного» решения вопроса о власти не более чем призрак.

      Избранный вечером 25 октября ВРК приступил к работе в ту же ночь. Не касаясь всего, что произошло на его первом заседании (оно достаточно хорошо известно), остановлюсь лишь на первом приказе ВРК и примыкающих к нему документах. Приказ этот гласил:

      «Революционные рабочие и солдаты т. Петербурга во главе с Петербургским Советом рабочих и солдатских депутатов начали решительную борьбу с изменившим революции Временным правительством. Долг московских солдат и рабочих поддержать петербургских товарищей в этой борьбе. Для руководства его (ею? — А. Г.) Московский Совет рабочих и солдатских депутатов избрал Военно-Революционный Комитет, который и приступил к исполнению своих обязанностей. /22/

      85. А. Н. Вознесенский. Москва в 1917 году, М.—П., 1928, стр. 152.
      86. См. по этому поводу А. Я. Грунт. Из истории Московского Военно-революционного комитета. «Исторические записки», т. 81.
      87. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 436.

      Военно-Революционный Комитет объявляет:

      1) Весь Московский, гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию Военно-Революционного Комитета.

      2) Никакие приказы и распоряжения, не исходящие от Военно-Революционного Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат» [88].

      Это был документ большой политической важности. Из него видно, что МВРК с первых же часов своего существования прямо противопоставил себя контрреволюционному Комитету общественной безопасности, призывавшему население и солдат не подчиняться ВРК [89].

      И все же в этом первом приказе не было главного, что позволило бы характеризовать действия ВРК как наступательные и решительные, не было прямого заявления о взятии власти и призыва к рабочим и солдатам эту власть брать, хотя именно такие действия диктовались всей обстановкой.

      ВРК принял также решение опубликовать воззвания «К товарищам солдатам», «К товарищам крестьянам», «К товарищам железнодорожникам», «К почтово-телеграфным служащим». В этих воззваниях, опубликованных в «Социал-демократе» в тот же день, разъяснялся смысл происходящих событий [90].

      Обращает на себя внимание тот факт, что и в приказе, и в упомянутых обращениях события в Петрограде рассматриваются как оборонительные действия Совета против изменившего революции Временного правительства. В обращении к железнодорожникам прямо говорится: «B лице Петербургского Совета вся российская революция обороняется от соединенных сил контрреволюции» [91].

      Этот «оборонительный» мотив звучал не только в приказе и воззваниях, выпущенных ВРК в первые часы своего существования, но и в самих его действиях. Но даже при таких настроениях необходимо было принять какие-то меры, чтобы не дать контрреволюции самой перейти в наступление. Между тем, симптомы такого перехода уже обнаруживались. В ночь на 26 октября было получено сообщение о том, что юнкера заняли Манеж и здание городской думы, где заседал Комитет общественной безопасности. Можно было ожидать их нападения на Кремль с его арсеналом и сокровищницами.
      В течение всей войны охрану Кремля нес 56-й запасный пехотный батальон, впоследствии переформированный в полк. В октябре в охране состояли пять рот (1-й батальон и 8-я рота 2-го батальона) [92]. В целом полк был настроен по-большевистски. Об этом сообщают. О. Варенцова, О. Берзин, С. Шоричев [93]. Однако, по свидетельству того же Берзина, как раз в ротах, расположенных в Кремле, кроме самого Берзина, «не было ни одного большевика (эсеров было порядочно)» [94]. Было очевидно, что имевшихся там сил для охраны Кремле явно недостаточно. Решением ВРК комиссаром Кремля был назначен Е. М. Ярославский, а комендантом — прапорщик 8-й роты 56-го запасного полка О. М. Берзин [95]. Ран-/23/-

      88. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.
      89. «Октябрь в Москве», М.—Л., 1932, стр. 181.
      90. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 387—391.
      91. Там же, стр. 388.
      92. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (65—66), стр. 182.
      93. См. О. Варенцова. Военное бюро при МК РСДРП (б). В сб. «От Февраля к Октябрю», М„ 1923, стр. 79; О. Берзин. Октябрьские дни в Москве. «Пролетарская революция», 1927, №.12, стр. 172—173; С. Шоричев. 56-й полк в Октябрьских боях. В сб. «За власть Советов», М., 1957, стр. 181.
      94. «Пролетарская революция», 1927, № 12, стр. 179.
      95. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (66—66), стр. 175.

      ним утром 26 октября оба они в сопровождении роты 193-го полка вступили в Кремль [96]. Вслед за этим юнкера оцепили Кремль снаружи,и воспрепятствовали вывозу оттуда оружия для красногвардейских отрядов. Первой реакцией ВРК на эти враждебные действие было вступление в переговоры с командующим Московским военным округом К. Н. Рябцевым о ликвидации возникшего конфликта. История этих переговоров сама по себе представляет большой интерес для понимания хода событий, однако здесь приходится ограничиться их конечными результатами, смысл которых сводился к тому, что юнкера будут отведены, а ВРК также отведет свои части (имелась в виду рота 193-го полка) [97]. Дальнейшее показало, что действия Рябцева были лишь уловкой, рассчитанной на затяжку времени. И «все же действия ВРК в эти часы нельзя признать совершенно однозначными, направленными исключительно на достижение договоренности с противной стороной. Переговоры с Рябцевым еще продолжались, а по районам была разослана телефонограмма. Этот документ заслуживает того, чтобы привести его полностью:

      «Штаб во главе с Рябцевым переходит в наступление. Задерживаются наши автомобили, есть попытки задержать Военно-Революционный Комитет. На митингах, по фабрикам и заводам, надо выяснить это положение, и массы должны немедленно призываться к тому, чтобы показать штабу действительную силу. Для этого массы должны перейти к самочинному выступлению под руководством районных центров по: пути осуществление фактической власти Советов районов. Занимать комиссариаты.

      Радиограмма из Питера. 10 часов утра. Правительство низвергнуто. Впредь до организации власти, власть принадлежит Военно-Революционному Комитету, который обращается ко всем рабочим и солдатам и действующей армии с призывом стать на его сторону. Солдаты призываются сменять командный состав, если он против новой власти. Все части на фронте, оставшиеся верными революции, призываются не наступать на Петербург и удерживать от этого другие части, действовать в этой области путем убеждений и уговоров, если не поможет, переходить к насильственным действиям. Военно-Революционный Комитет видит единственное спасение революции в передаче власти Советам, земли — народу и в объявлении немедленного демократического мира.

      Сообщено в 12 часов из Московского Комитета» [98]. /24/

      96. О. Берзин в своих мемуарах ошибочно указывает, что это произошло утром 27 октября.
      97. «Документы пролетарской революции», т. II, М., 1948, стр. 12.
      98. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 386. Подлинник этого документа не датирован и это послужило поводом для высказывания самых разноречивых мнений относительно времени его написания. Так, М. Ф. Владимирский (см. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», стр. 279) относит его к вечеру 27 октября, т. е. видит в нем ответ на ультиматум Рябцева. Согласиться с этим нельзя. В отчете меньшевиков, опубликованном 27 октября («Вперед», № 193), содержится их заявление по поводу воззвания, распространявшегося по районам 26 октября, и приводится текст, совпадающий с приведенным выше. Меньшевики требовали отменить решение ВРК о движении к Кремлю частей 251-го и 192-го запасных полков, принятое ВРК по получение известий об оцеплении Кремля юнкерами («Красный архив», 1934, т. 5—6, стр. 176) и послать делегацию к Рябцеву «для того, чтобы столковаться с ним о мерах, могущих предотвратить кровопролитие» («Вперед», № 193). Уже из этого следует, что указанный документ относится к 26, а не к 27 октября. Нельзя согласиться и с мнением составителей сб. «Документы пролетарской революции», т. II и повторенным мною, что воззвание это было разослано по районам около 5 час. вечера (см. указ. сб.» стр. 314 и А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 160). Ведь совершенно очевидно, что это воззвание написано если не до начала переговоров Ногина с Рябцевым, то уж во всяком случае до их

      Прежде всего о фактах, упоминаемых в документе. О задержке автомобилей в Кремле упоминалось выше. Что же касается попыток «задержать Военно-Революционный Комитет», т. е. очевидно, имеется в виду следующее: когда В. П. Ногин, И. Н. Стуков и солдат 56-го полка в сопровождении посредников в переговорах — членов президиума Совета солдатских депутатов эсера Урнава и меньшевика Маневича — направились в Кремль для переговоров, они были задержаны юнкерами у Никольских ворот, отведены в Манеж, где подверглись оскорблениям и угрозам. Лишь спустя некоторое время их освободили и впустили в Кремль [99].

      Наконец, обращает на себя внимание изложение радиограммы из Петрограда. Это совершенно очевидно ленинское обращение «К гражданам России», достигшее Москвы, вероятно, только 26 октября. Во всяком случае Ногин об этом сообщении в своей телефонограмме 25 октября не упоминал.

      Такова фактическая сторона. Основываясь на ней, приходится утверждать, что указанная телефонограмма является первым документом, исходящим от ВРК или от Партийного центра, в котором содержится «прямой призыв к самочинному взятию власти, не завуалированный никакими оборонительными мотивами. И еще одно примечательное обстоятельство: ссылка на то, что в Питере до момента организации власти таковой является Военно-революционный комитет. Из этого следует, что большевистская часть ВРК стала понимать, что вопрос взятия власти в сложившейся обстановке мог и должен быть решен не голосованиями, а силой, борьбой масс.

      Противоречивость действий, ВРК отражала различие позиций его членов в вопросе о восстании, степень колебаний руководителей в критический момент.

      Объем статьи не позволяет детально изложить ход событий по районам. Отмечу лишь, что документы дают основание утверждать, что призыв ВРК «перейти к самочинному выступлению» послужил им сигналом к переходу от выжидательной позиции к активным действиям, направленным к взятию власти. Вот почему можно говорить о начале восстания не 25-го, а во второй половине дня 26 октябре. Что же касается центральных руководящих органов, то в это время с колебаниями внутри них отнюдь не было покончено. Более того, во второй половине дня вновь возобладала линия на мирное соглашение с городской думой и штабом МВО. Как видно из доклада В. Н. Яковлевой на ноябрьском пленуме МОБ, на совместном заседании Партийного центра и большевистской части ВРК, состоявшемся во второй половине дня 26 октября, столкнулись две точки зрения. Одни настаивали на развитии наступательных действий, указывая на то, что «при таких условиях передышка в гражданской войне несет выгоды не нам, а нашим противникам, которые во время нее стягивают и организуют свои силы». Другие предлагали продолжать переговоры с Рябцевым. 9-ю голосами против 5 вторая точка зрения получила одобрение и стала проводиться в жизнь [100].

      По районам из центра была разослана новая телефонограмма с указанием «занять строго выжидательную позицию» [101]. Так был сделан

      окончания и до выступления Ногина на заседании исполкома, а все это происходило, видимо, в первой половине дня. Скорее всего заключительная фраза документа и говорит о времени его рассылки по районам, т. е. 12 час дня.

      99. И. Стуков. Областное бюро и Военно-революционный комитет. В сб. «Октябрьское восстание в Москве», М., 1922, стр. 42.
      100. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      101. «Красный архив», 1934, т. 4—5, стр. 167, 179.

      еще один шаг по пути потери инициативы и передачи ее противнику, поставивший под угрозу все дело восстания. Поэтому нельзя не согласиться с В. Н. Яковлевой, давшей этому факту очень резкую, но совершенно точную оценку: «Это было решительное, в известном смысле историческое голосование, ибо оно предопределило затяжной характер октябрьской борьбы» [102]. В этой связи должен заметить, что существует весьма интересная группа материалов, которую исследователи как-то избегают использовать при оценке октябрьских событий в Москве. Сразу же после восстания вопрос о деятельности ВРК обсуждался рядом организаций — президиумом Совета рабочих депутатов, объединенным заседанием исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, пленумом этих Советов, пленумом 2-го областного съезда Советов и т. д. [103] Здесь нет возможности процитировать все высказывания и оценки по интересующему нас вопросу, но они не оставляют сомнения в одном: главную причину затяжки восстания его руководители видели в своей собственной нерешительности и колебательности действий в самые критические моменты.
      Есть еще один вопрос, безусловно, требующий выяснения. Это вопрос о соотношении боевых сил революции и контрреволюции. Исследователи отмечают, что Красная гвардия Москвы, насчитывавшая к началу событий около 6 тыс. человек [104], в ходе восстания выросла до 30 тысяч. Это чрезвычайно важный элемент анализа, дающий возможность видеть сам процесс возрастания сил революции. О том, что солдатская масса была настроена по-большевистски, говорилось выше. Н. И. Муралов, свидетельству которого можно доверять, писал: «За эти 6 суток в борьбу втянут весь гарнизон. Не было полков, как московских, так и ближайших к Москве (Серпухов, Клязьма, Павловская слобода и пр.), которые бы не дали нам роты или батальона» [105]. И здесь также отражается динамика втягивания солдат гарнизона в борьбу. Но вот к оценке сил противника подход совсем иной. Во всех, без исключения, работах они показываются в статичном состоянии. Обычно указывается, что в распоряжении Рябцева имелось 2 военных училища, 6 школ прапорщиков (1-я из которых совсем не участвовала в боях, а 6-я сдалась без боя), воспитанники старших курсов кадетских корпусов да сотня казаков, которые тоже активно в борьбу не включились. Кроме того, называют еще несколько тысяч офицеров, находившихся в отпусках и на излечении, и, наконец, буржуазную домовую охрану. Общую численность контрреволюционных сил определяют в 10—20 тыс. человек [106]. Но сами по себе эти подсчеты далеко не все объясняют. Вопрос, видимо, должен быть поставлен так: в какой степени к 25 октября эти силы были отмобилизованы и готовы вступить в дело? Отрывочные документальные свидетельства дают основание полагать, что в этот и последующий день боевой готовности у них не было. В самом деле: 25 октября городской голова В. В. Руднев, выступая в думе, откровенно признал, что она «не располагает физической силой»107. И это действительно было так. Ни Комитет /26/

      102. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      103. См. там же, стр. 308—309; 311—316. «Документы пролетарской революции». т. II, стр. 244—258; «Советы в Октябре», М., 1928, стр. 35-72; ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 39; ф. 683, оп. 1, д. 19-Б.
      104. В литературе встречаются и другие данные (3 тыс., 10—12 тыс и т. д.), но, очевидно, следует согласиться с Г. А. Цыпкиным, доказательства которого в пользу приведенной цифры представляются наиболее убедительными. См. Г. А. Цыпкин. Красная гвардия в борьбе за власть Советов, М., 1967, стр. 104—106.
      105. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 312.
      106. Г. С. Игнатьев. Указ. соч., стр. 54—55; А. Я. Грунт. Указ. соч., стр. 152; Г. А. Цыпкин. Указ. соч., стр. 121; «Октябрь в Москве», стр. 324—326 и др.
      107. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      общественной безопасности, ни его военный аппарат — штаб МВО готовых к бою, организованных сил не имели. Недаром московский городской комиссар Григорьев и московский губернский комиссар Эйлер 26 октября сообщали в Ставку, что «Московский штаб округа бессилен оказать противодействие мятежникам» и что «необходима срочная помощь фронта» [108]. О неуверенности Руднева в своих силах сообщает также А. Н. Вознесенский [109]. На солдат гарнизона Руднев и Рябцев ни в коей степени рассчитывать не могли. Юнкерские части и школы прапорщиков к немедленному выступлению, очевидно, готовы не были. Что касается тысяч офицеров, то и их еще надо было собрать и организовать. Только неготовностью контрреволюции к бою можно объяснить стремление Рябцева вступить в переговоры с ВРК, протянуть время, чтобы получить передышку для мобилизации своих сил. И этой цели он достиг. Как только эти силы были собраны, а с фронта получены обнадеживающие обещания прислать подмогу, командующий МВО перешел от языка переговоров на язык ультиматума и открыл боевые действия. И если 26-го ВРК еще имел возможность исправить допущенные ранее ошибки и наверстать потерянное, то 27-го было уже поздно. Длительная и. кровопролитная борьба выступила как неизбежный результат отхода от основных законов восстания.

      Известие о победоносном восстании в Петрограде, полученное в Москве около 12 часов дня 25 октября, делало беспредметным обсуждение вопроса о том, что Москва могла бы «начать». С этого времени в такой постановке он стал достоянием истории. Теперь вопрос стоял иначе: как и какими средствами пролетарская Москва поддержит своих братьев по классу, поднявшихся в последний и решительный бой против антинародного правительства Керенского? Будет ли она выжидать развития событий, и провозглашения власти Советов на съезде или, не дожидаясь этого, сама перейдет в решительное наступление. Ведь то, что Москва не «начала», ни в коей степени не отменяло ленинского утверждения о том, что одновременное взятие власти в Питере и Москве безусловно обеспечит победу. Наоборот, восстание в Петрограде выдвигало выступление в Москве как задачу, не терпящую отлагательства не только на дни, но даже и на часы. Первые действия московских руководителей, как говорилось выше, как будто не оставляли сомнений в понимании этого обстоятельства. Об этом же свидетельствовала и резолюция, принятая пленумом Советов рабочих и солдатских депутатов вечером 25 октября, в которой прямо говорилось, что Военно:революционный комитет ставит своей задачей «оказывать всемерную поддержку Революционному комитету Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» [110].

      Однако события развернулись иначе. Борьба за власть, в силу указанных выше обстоятельств, приняла затяжной и тяжелый характер. В этих условиях вопрос о Москве и ее роли в победе социалистической революции трансформировался еще раз. Если 25 октябре он стоял как вопрос о помощи Петрограду, то после 27 октября сам Петроград был поставлен перед необходимостью помочь московским товарищам.

      В нашем распоряжении очень мало зафиксированных письменно высказываний Ленина о положении в Москве в эти дни. Это — упоминание в докладе о текущем моменте на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона 29 октября, три кратких замечания на заседании ЦК РСДРП (б) 1 ноября и, наконец, такое же краткое замечание /27/

      108. «Красный архив», 1933, т. 6, стр. 29.
      109. А. Н, Вознесенский. Указ. соч., стр. 160.
      110. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      в выступлении на заседании СНК 3 ноября. Но и эти отрывочные высказывания, а главное работа, проделанная Петроградским ВРК по оказанию помощи Москве по прямым указаниям Ленина, не оставляют никаких сомнений в том, что, как и прежде, Ленин был полон решимости максимально быстро довести дело восстания во второй столице до победоносного завершения. «Нужно прийти на помощь москвичам, и победа наша обеспечена» [111] — говорил Ленин 1 ноября. Это та же мысль, которую он высказывал еще в сентябре, только скорректированная реальной действительностью, выдвинувшей вопрос о помощи одного важного центра другому не так, как это предполагалось в предварительных наметках. И еще одно обращает на себя внимание в этих кратких высказываниях Ленина: горячая вера в творческую инициативу масс, в их способность довершить начатое дело. «В Москве они (корниловцы. — А. Г.) взяли Кремль, а окраины, где живут рабочие и вообще беднейшее население, не в их власти» [112]. Это говорилось 29 октября в один из самых трудных для Москвы дней, говорилось с уверенностью в победе. Здесь не место излагать конкретные меры, предпринятые Петроградским. ВРК для помощи Москве, это особая тема. Следует только заметить, что положение самого Петрограда в эти дни: было не из легких. Каждый боец, каждая винтовка, каждый патрон были на счету. И несмотря на то, что столица находилась в очень опасном положении, Петроградский ВРК не останавливался перед посылкой в Москву сводных отрядов матросов и солдат, ибо дело победы в Москве было делом победы революции в России.

      Таким образом, факты, последовательность и связь событий позволяют утверждать, что объективная обстановка, сложившаяся в Москве с конца сентября 1917 г., открывала реальную» возможность взятия власти в ней большевиками. Весь московский пролетариат и подавляющая -часть гарнизона шли за ними. Однако вера в то, что переход власти к Советам может произойти путем простого провозглашения ее на съезде, повела к тому, что военно-техническая подготовка восстания, ставшая главным вопросом дня, отстала от бурного нарастания событий. В момент начала решительной борьбы это отставание усугубилось нерешительностью действий руководителей восстания, склонностью их к переговорам с противной стороной, что позволило контрреволюции сорганизоваться и привело в конечном счете к длительной и кровопролитной борьбе.

      111. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 43.
      112. Там же, стр. 36.

      История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
    • Точеный Д.С. Банкротство политики эсеров Поволжья в аграрном вопросе (март-октябрь 1917 г.) // История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
      Автор: Военкомуезд
      Д.С.ТОЧЕНЫЙ
      БАНКРОТСТВО ПОЛИТИКИ ЭСЕРОВ ПОВОЛЖЬЯ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ (МАРТ — ОКТЯБРЬ 1917 Г.)

      В последние годы заметен сдвиг в освещении истории мелкобуржуазных партий России в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции [1]. Наибольший интерес у историков вызвали вопросы тактики борьбы КПСС с меньшевиками и эсерами. Менее изучена динамика изменения позиций, взглядов и тактики партий мелкой буржуазии. Между тем без тщательной разработки указанных вопросов нельзя в полном объеме представить всей сложности процесса установления Советской власти в центре и на местах, глубины стратегии и гибкости тактики Коммунистической партии в момент свершения первой в мире социалистической революции.

      В данной статье сделана попытка проанализировать причины краха политики эсеровских организаций Поволжья в аграрном вопросе. В основу исследования этих проблем положены материалы Самарской, Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний, где влияние эсеров в 1917 г. было очень сильным [2].

      Февральская буржуазно-демократическая революция пробудила у миллионов крестьян России надежду на получение из рук Временного правительства помещичьих земель. Этим в основном можно объяснить тот факт, что в марте 1917 г. земельные конфликты между крестьянами и помещиками были явлением сравнительно редким [3].

      1. См., напр., К. В. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Р. М. Илюхина. К вопросу о соглашении большевиков с левыми эсерами. «Исторические записки», т. 73; В. В. Гармиза. Банкротство политики «третьего пути» в революции. «История СССР», 1965, № 6; В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1965; П. И. Соболева. Борьба большевиков против меньшевиков и эсеров за ленинскую политику мира, М., 1965; Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1969; М. И. Стишов. Распад мелкобуржуазных партий в Советской России. «Вопросы истории», 1968, № 2, и др.
      2. Если в целом по России в конце апреля 1917 г. эсеры превышали по численности большевиков в 5 раз (80 тыс. большевиков и 400 тыс. членов ПСР), то в Самарской, Пензенской и Симбирской губерниях их было больше в 10 раз (3 тыс членов РСДРП (б) и около 30 тыс. эсеров). Подсчеты сделаны нами по следующим источникам: «Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (б). Протоколы», М., 1968, стр. 7, 359; «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», т. 1, М., 1957, стр. 498; «Земля и воля» (Сызрань), б мая 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; «Власть народа» (Москва), 11 июля 1917 г.; «Третий съезд партии социалистов-революционеров». Стеногр. отчет, Петроград, 1917 (списки делегатов съезда).
      3. Так, в Пензенской губернии в марте 1917 г. было зарегистрировано лишь 3 крестьянских выступления. (М. Андреев. Борьба за землю в Пензенской губернии в 1917 г. «Уч. зап. Пензенского пед. ин-та», вып. 16, 1966, стр. 75).

      «Эпохой аграрно-/106/-го покоя» «назвал этот период член Самарского губкома ПСР П. Д. Климушкин [4].

      Но прошел март 1917 г., а мечты крестьян о земле не стали явью; Временное правительство ничего о земле не говорило, ссылаясь на то, что аграрную проблему может решить только Учредительное собрание. Между тем приближалось время весеннего сева и крестьяне проявляли все большее беспокойство по поводу медлительности в решении вопроса о земле. Корреспондент реакционного «Нового времени» сообщал 26 марта 1917 г.: «В Самарской губернии царит тревожное настроение... Крестьяне заявляют, что, не дожидаясь Учредительного собрания, весной приступят к отчуждению земель». Петроградская газета «Земля и воля» 1 апреля писала, что крестьяне в Карсунском уезде Симбирской губернии обсуждают вопрос «как поделить землю, не дожидаясь его разрешения законодательным путем». Во второй половине апреля центральные и местные газеты запестрели сообщениями о том, что в отдельных селах поволжских губерний крестьяне начали самовольный раздел и запашку частновладельческих земель [5].

      Какую позицию занять по отношению к крестьянскому движению за землю? Этот вопрос тревожил руководителей эсеровских организаций Поволжья. Они видели, что декларативно-напыщенные ссылки на то, что аграрную проблему может решить только «великий хозяин земли русской — Учредительное собрание», — не могли успокоить крестьян. Член Самарского губиома ПСР И. Д. Панюжев писал, что языком посулов и обещаний нельзя было говорить с губерниями, в которых веял «вольный дух Стеньки Разина» и «исстари бродила вольница в вольных степях» [6]. Под давлением революционного движения крестьянства часть самарских эсеров стала приходить к мысли о том, что агитационную работу нельзя сводить к призывам подождать созыва Учредительного собрания, что нужно быстрее встать «на путь изыскания новых взаимоотношений» между «помещиками и крестьянами, ибо в «противном случае «настроение деревни может вылиться в нежелательные резкие формы» [7].

      Настроение крестьянства убедительно проявилось на I съезде крестьян Самарской губернии, открывшемся 24 марта 1917 г. Съезд принял резолюцию о прекращении в губернии сделок по купле-продаже земли и снижении арендных цен на нее. В Пензенской губернии I съезд крестьян 8 апреля 1917 г. постановил передать в распоряжение волисполкомов пустующие помещичьи земли и отменил арендную плату [8].

      Однако широкие слои трудящегося крестьянства Самарской и Пензенской губерний не были полностью удовлетворены резолюциями своих первых съездов, поскольку они не решали радикальным образом вопроса о земле [9]. Пример пролетарских масс, установивших на многих предприятиях 8-часовой рабочий день явочным порядком, толкал крестьян на более решительные действия. «Рабочее движение, — отмечал П. Климушкин, — сыграло в повышении требований крестьян большую роль. Видя, что рабочие не ожидают разрешения своих экономических нужд /107/

      4. П. Климушкин. История аграрного движения в Самарской губернии. В кн. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», изд. «Комуча», Самара, 1918. стр. 7. (Книга написана правыми эсерами и меньшевиками).
      5. См., напр., «Утро России» (Москва), 29 апреля 1917 г.; «Симбирская народная газетам 11 апреля 1917 г.; «Дело народа» (Петроград), 22 апреля 1917 г.
      6. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 17.
      7. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 8.
      8. Подробнее о событиях в Пензенской губ. см. А. С. Смирнов. Крестьянские съезды Пензенской губернии в 1917 г. «История СССР», 1967, № 3.
      9. Климушкин, Указ. соч., стр. 13.

      никакими законодательными учреждениями и берут вce с боя, крестьяне приходили к заключению, что и им нужно поступать так же» [10].

      Действительно, доверие крестьянства к центральным правительственным учреждениям падало. Временное правительство, защищая интересы помещиков, рассылало циркуляры, в которых подчеркивало незыблемость принципа неприкосновенности частной собственности. Руководство эсеровской партии, с которой крестьяне сначала связывали надежды на получение «земли и воли», предлагало ждать решения аграрной проблемы Учредительным собранием. Меньшевики вместо оказания помощи крестьянам в их движении за раздел помещичьих земель призывали к борьбе против «анархической агитации большевиков» в вопросе о земле [11].

      Только партия большевиков показала себя истинным защитником интересов крестьянства, выдвигая требования конфискации помещичьей и национализации всей земли. Осуществление этой программы не только удовлетворяло вековую мечту крестьянства, но и подрывало основы господства помещиков и буржуазии, наносило сильнейший удар по крепостническим пережиткам и частной собственности вообще. РСДРП (б) призывала крестьян брать помещичьи земли немедленно в организованном порядке [12].

      16 мая Самарский Совет рабочих депутатов по предложению большевистской фракции принял следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что земельный вопрос является жизненным... для крестьян и страны в данный момент, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны немедленно приступить к решению этого вопроса до Учредительного собрания» [13]. К большевистским депутатам при голосовании данной резолюции присоединились эсеры-максималисты, которые так же, как и члены РСДРП (б), убеждали крестьян немедленно начать раздел частновладельческих земель.

      Крестьяне Самарской и других губерний Поволжья, не ожидая созыва Учредительного собрания, сами взялись за разрешение аграрного вопроса [14]. Во второй половине апреля и первой половине мая 1917 г. количество крестьянских выступлений против помещиков и кулаков увеличилось здесь более чем в 5 раз по сравнению с мартом и первой половиной апреля [15].

      10. Там же.
      11. См. резолюцию майской общероссийской Конференции меньшевиков по аграрному вопросу. «Новая жизнь» (Петроград), 13 мая 1917 г.
      12. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 167.
      13. К. Наякшин. Очерки истории Куйбышевской области, Куйбышев, 1962, стр. 305.
      14. Грабительская реформа 1861 г., а затем столыпинские преобразования способствовали обезземеливанию крестьян Поволжья. В 1914 г. в Самарской губернии помещики и кулаки, составлявшие 6,3% населения, владели 65% частновладельческой земли. В Пензенской губернии помещикам и кулакам принадлежало 74,9% всей земли. Председатель Симбирского земельного комитета эсер К. Воробьев писал в августе 1917 г., что в Поволжье наблюдается картина «вопиющей несправедливости в распределении земли» (К. Воробьев. Аграрный вопрос в Симбирской губернии, Симбирск, 1917, стр. 19).
      15. И. М. Ионенко. Борьба крестьян Казанской, губернии на землю накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Казань, 1957, стр. 6.
      16. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 84.

      Для обсуждения земельной проблемы в связи с ростом числа аграрных конфликтов между помещиками и крестьянами был созван 20 мая 1917 г. II съезд тружеников земли Самарской губернии. Как отмечал эсер И. М. Брушаит, среди членов фракции ПСР возникли разногласия относительно подхода к решению аграрного вопроса [16]. Эсеры-максима-/108/-листы предлагали в основу резолюций съезда положить крестыяиские наказы с мест [17]. Эсеры-минималисты, а их оказалось большинство во фракции ПСР на съезде, считали, что лучше всего занять выжидательную позицию и постараться убедить крестьян в необходимости сохранения «статус-кво» в земельных отношениях до созыва Учредительного собрания. Немногочисленная фракция меньшевиков блокировалась с эсерами-минималистами.

      Первое выступление представителя минималистов С. А. Волкова крестьянские делегаты встретили настороженно. Не помогла ему и ссылка на то, что «теперь министр земледелия Чернов — социалист-революционер, следовательно, вопрос решится в пользу крестьян». Когда же оратор попытался доказать, что земли не так много по сравнению с нуждой в ней, в зале заседания поднялся такой шум, что ему пришлось покинуть трибуну [18]. Криками возмущения встретили крестьяне и речь меньшевика Игаева, который хотел было уговорить делегатов отложить решение аграрной проблемы до окончания войны с Германией. «Опять все ждать! Смутьян! Зачем смущаешь нас?», — неслись возгласы крестьян [19].

      Для выхода из затруднительного положения эсеры-минималисты предложили принять резолюцию о земле I Всероссийского съезда крестьянских депутатов, но и та была отвергнута крестьянами как не указывающая конкретного решения вопроса о земле. 40 крестьян в своих выступлениях отстаивали резолюцию о немедленном проведении в жизнь уравнительного распределения всех земель. Эсеры колебались, не зная, что предпринять. «Настроение съезда было неровно,— рассказывал-его участник И. Д. Панюжев. — Совет крестьянских депутатов [20] опасался, что крестьяне, разъехавшись, на местах кликнут клич, что им земли дать не хотят» [21].

      В этот критический момент работы съезда часть эсеров-минималистов во главе с П. Д. Климушкиным и И. М. Брушвитом пришла к выводу, что не стоит подвергать дальнейшему риску свое влияние на делегатов деревень и что нужно пойти навстречу требованиям крестьян. В кратчайший срок они выработали проект «Временного пользования землей», в котором предлагалось частновладельческие, казенные, банковские, удельные и церковные земли в Самарской губернии передать волостным комитетам для распределения по потребительной норме до созыва Учредительного собрания. Делегаты поддержали «Временные правила». Казалось, что маневр эсеров удался и посланцы самарских деревень и сел успокоились. Но тишина оказалась недолгим гостем в зале заседаний. Когда И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин предложили внести во «Временные правила» пункт о сохранении арендной платы, страсти вспыхнули с новой силой. Вот как сам П. Д. Климушкин описывает ту ярость, с которой встретили крестьяне-делегаты параграф «Временных правил» о сохранении арендной платы: «А — а, вот они какие..., наши защитники-то,— говорили крестьяне о руководителях съезда, — на словах /109/

      17. 200 наказов привезли с собой делегаты и в каждом из них излагались требования немедленного раздела помещичьих земель.
      18. Е. И. Медведев. Аграрные преобразования в Самарской деревне в 1917— 1918 гг., Куйбышев, 1958, стр. 15.
      19. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», док. и мат-лы, т 1, ч. 1, М., 1929, стр. 104.
      20. В состав Самарского губернского Совета крестьянских депутатов входили в основном эсеры-минималисты.
      21. «Земля и воля» (Самара), 28 июля 1917 г.

      только хороши, а как до дела дошло, так за помещиков... Вон изменников!"

      Нам было опасно показаться... Сколько их ни уговаривали, не могли убедить их в необходимости арендной платы. Так арендная плата и была провалена» [22].

      В последние дни работы съезда, когда волнения и тревоги крестьянских делегатов, казалось, остались позади, в адрес Самарского губернского Совета крестьянских депутатов пришел циркуляр министра Временного правительства А. И. Шингарева о недопущении самовольных захватов частновладельческих земель. Телеграмма А. И. Шингарева ошеломила, вызвала негодование крестьянских делегатов II съезда: «Долой циркуляр! Ишь чего захотел!» [23]. Правительственная депеша тем не менее заставила заколебаться некоторых меньшевиков и эсеров-минималистов, которые предложили послать решения съезда о земле на утверждение Временному правительству. Однако большинством голосов эта резолюция была отвергнута. «Временные правила пользования землей» вступили в силу с момента их принятия на съезде.

      Аналогичная обстановка сложилась 14—15 мая на II съезде крестьян Пензенской губернии, который также принял (постановление о передаче всех частновладельческих, церковных и прочих земель в распоряжение волостных комитетов для распределения их между крестьянами до созыва Учредительного собрания [24].

      Под влиянием массового движения крестьян за землю, члены отдельных организаций эсеров Поволжья выступали с критикой аграрной политики ЦК ПСР. На городской конференции социалистов-революционеров Петрограда в мае 1917 г. представитель-наблюдатель от саратовской организации (фамилия неизвестна) заявил: «На Поволжье недовольны уступчивостью партии. Солдаты не хотят идти на фронт, не получив гарантии земли. Упрекают, говорят: когда знамя "Земли и Воли" склонилось над нами, неужели отказываться взять его» [25]. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов представитель делегации Поволжья (эсер) обратился к делегатам с трибуны: «Дайте возможность трудовому крестьянину спокойно заниматься делом, не боясь, что земля может уплыть из его рук... Дайте нам гарантию... Созидайте же твердой рукой и не идите кадетской дорогой» [26].

      Курс на раздел «помещичьей земли до созыва Учредительного собрание противоречил аграрной Политике Временного правительства и ЦК ПСР. 20 июня 1917 г. Временное правительство объявило решения II съезда крестьян Самарской губернии незаконными и потребовало от губернского комиссара эсера С. А. Волкова принять решительные меры к прекращению самочинных действий крестьян. «Лица, допускающие захват какой бы то ни было чужой собственности, инвентаря, хлеба или земли, — гласила телеграмма из министерства внутренних дел, — подлежат законной ответственности по суду» [27]. Еще ранее, 31 мая 1917 г., министр земледелия В. М. Чернов отменил постановления II съезда крестьян Пензенской губернии [28].

      22. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 21.
      23. «Наш голос» (Самара), 2 июня 1917 г.
      24. А. С. Смирнов. Указ. соч., стр. 25.
      25. Н. Я. Быховский. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929, стр. 109.
      26. Там же, стр. 110.
      27. «Самарские ведомости», 28 июня 1917 г.
      28. В. Кураев. Октябрь в Пензе. Воспоминания, Пенза, 1957, стр. 42.

      /110/

      Перед лидерами самарской и пензенской организаций эсеров стояла дилемма: либо пойти против Временного правительства и ЦК своей партии в аграрном вопросе, поддержав крестьянское движение за раздел частновладельческих земель до созыва Учредительного собрания, или следовать в фарватере линии руководства партии и потерять всякое влияние в массах. Между тем, вожди ПСР и Всероссийского Совета крестьянских депутатов, в частности Н. Быковский и Г. Покровский, критикуя самарскую и пензенскую организации, прилагали все усилия к. тому, чтобы искоренить «крамолу» в своем поволжском отряде [29].

      В мае 1917 г. в Пензенскую губернию прибыл член исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов эсер К. Лунев. На крестьянских митингах он внушал слушателям, что в аграрном вопросе надо ждать решений Учредительного собрания и поступать пока на основе добровольных уступок и соглашений с помещиками. Крестьяне с изумлением внимали словам посланца партии из Петрограда, ибо у них «возникло сомнение, не за помещиков ли... приехал заступаться» К. Лунев [30].

      Лидер партии эсеров В. М. Чернов, обеспокоенный ростом оппозиционных настроений в организациях Поволжья, послал в этот район в начале июня 1917 г. своего личного представителя Акселя. 9 июня последний прибыл в Пензу и потребовал от эсеровского губернского руководства перемены курса по отношению к самочинным захватам крестьянами помещичьей земли. В свою очередь лидеры пензенских социалистов-революционеров во главе с губернским комиссаром Ф. Ф. Федоровичем были вызваны в Петроград, где им рекомендовали исправить «ошибки» в аграрной политике. Нажима из Петрограда оказалось достаточно, чтобы эсеровское руководство в Пензенской губернии отступило с позиций, которые оно занимало на II съезде крестьян [31].

      Сложнее обстояло дело с самарской организацией эсеров. После получения циркуляра Временного правительства о запрещении самовольных захватов земель делегаты Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. Голубков и Горшков направились во второй половине июня 1917 г. в Петроград, в министерство внутренних дел, где заявили, что будут и впредь проводить в жизнь решения II съезда крестьян о земле. Временное правительство также не собиралось идти на какие-либо уступки. В июле 1917 г. в Самару пришла от министра внутренних, дел телеграмма, в которой вновь предлагалось отдавать под суд тех, кто попытается отбирать землю у помещиков [32]. Тогда за разъяснениями уже к министру земледелия и лидеру ПСР Чернову отправились руководители самарской организации И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин. Они хотели доказать ему, что решения II съезда крестьян Самарской губернии нисколько не выходят за рамки программы партии о социализации земли и уравнительном землепользовании. Но самым главным их доводом была ссылка на то, что нет никакой возможности воспрепятствовать крестьянской борьбе за землю: только в июне и начале июля Самарский Совет крестьянских депутатов рассмотрел 370 земельных конфликтов, из них 45 — между общинниками и отрубщиками и 49 — между крестьянами и помещиками [33]. Сначала от товарища министра

      29. См. Г. Покровский. Очерк истории Всероссийского Совета крестьянских депутатов. В сб. «Год русской революции», М., 1918, стр. 46; Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 109—110.
      30. О. Н. Моисеева. Советы крестьянских депутатов в 1917 г., М., 1967, стр. 75.
      31. Подробнее об этом см. А. С. Смирнов. Указ. соч.
      32. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 33—34.
      33. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, лл. 14, 35 (протоколы III съезда крестьян Самарской губернии); П. Климушкин. Указ. соч., стр. 33—35.

      /111/

      земледелия Вихляева Климушкин и Брушвит получали весьма уклончивые советы, и, наконец, В. М. Чернов и председатель, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов Н. Авксентьев прямо заявили им, что постановления II съезда крестьян губернии нельзя признать законными [34].

      Самарская организация эсеров, испытывая давление крестьянских масс, и после встреч ее делегатов с министрами Временного правительства попыталась проводить прежнюю линию в вопросе о земле. На совещании представителей губернских Советов крестьянских депутатов 11—12 июля в Петрограде самарский губернский комиссар выступил против предложения члена ЦК партии эсеров Н. Быховского о сохранении арендной платы за землю [35].

      Далеко не гостеприимно был встречен «в Самаре и личный представитель В. Чернова Аксель. 18 июля 1917 г. на совместном заседании Комитета народной власти и Самарского губернского Совета крестьянских депутатов он потребовал отмены решений II съезда крестьян о распределении частновладельческих, церковных и прочих земель между крестьянами. Акселя поддержал заместитель губернского комиссара меньшевик У. Шамании. Некоторые члены Совета -крестьянских депутатов, возмущенные выступлениями Акселя и Шамашша, демонстративно покинули зал заседаний. После короткого совещания члены самарского губкома эсеров в качестве основного оратора выставили И. М. Брушвита, который заявил о невозможности выполнить требования правительства [36]. Аксель вынужден был покинуть зал заседаний [37].

      Позицию самарской организации эсеров можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего нужно иметь в виду социально-экономические особенности этого района, бывшего на протяжении столетий одним из очагов мощных крестьянских восстаний. Не случайно, что даже представители некоторых кадетских организаций Поволжья ратовали за немедленную передачу части помещичьей земли крестьянам без всякого выкупа [38]. На позицию эсеров Поволжья в аграрном вопросе накладывала отпечаток также и борьба с большевиками за влияние среди крестьянства, вынуждая иногда брать известный кран влево. Степень воздействия на эсеров партийно-конъюнктурных соображений борьбы с большевиками не была одинаковой в различных губерниях Поволжья. Несомненно, что соображения конкурентного характера у эсеров Самарской губернии сказывались больше, чем у их коллег в Пензенской или Симбирской губерниях. Самарская организация большевиков в июле 1917 г. насчитывала около 4 тыс. человек и представляла большую политическую силу.

      Так, в июне—июле 1917 г. Самарский губком РСДРП (б) послал для агитации и пропаганды только в села одного Бузулукского уезда свыше 300 большевистски настроенных солдат [39]. Это очень беспокоило и нервировало эсеров. 5 июля 1917 г. на заседании Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. М. Голубков с тревогой и досадой го-/112/-ворил: «...большевики идут в деревню и начинают работать. Поверьте, товарищи, что они знают, что борются не на жизнь, а на смерть. Этого мы не должны забывать» [40].

      34. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, л. 55 (текст речи П. Климушкина на Самарском общегубернском съезде (всесословном) в августе 1917 г.).
      35. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. 1, ч. 1, стр. 274.
      36. А. С. Соловейчик. Борьба за возрождение на востоке (Поволжье, Урал, Сибирь в 1918 г.), Ростов-на-Дону, 1919, стр. 12—13. (Автор книги — белогвардеец).
      37. «Волжский день» (Самара), 20 июля 1917 г.
      98. «Речь» (Петроград), 12 мая 1917 г.; «Вестник партии народной свободы», 19 августа 1917 г., №11 и 13, стр. 19,
      39. «Краеведческие записки» (Воспоминания И. С. Бородина), Куйбышев, 1963, стр. 38.

      Однако, оставаясь на словах сторонниками демократического решения аграрного вопроса, самарские эсеры очень скоро обнаружили на практике свою истинную сущность, нежелание удовлетворить требования масс. Внутри самарской эсеровской организаций обострилась борьба между левыми и правыми элементами, которая к концу июня — началу июля 1917 г. закончилась открытым расколом между максималистами и минималистами [41]. В середине июля максималисты окончательно отмежевались от минималистов и избрали свой самостоятельный партийный комитет.

      П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит, В. М. Голубков и другие творцы «Временных правил пользования землей» колебались, не зная, к кому примкнуть. В аграрном вопросе они решили искать «золотую середину» путем лавирования между крестьянскими требованиями и политикой Временного правительства. Как признал сам П. Д. Климушкин в конце августа 1917 г., циркуляры министров Временного правительства, в которых осуждались самовольные захваты помещичьих земель, поставили его в тупик: «С одной стороны — постановления II крестьянского съезда, с другой — телеграммы министров» [42]. Как отмечал В. И. Ленин, «меньшевики и эсеры все время революции 1917 года только и делали, что колебались между буржуазией и пролетариатом, никогда не могли занять правильной позиции и, точно нарочно, иллюстрировали положение Маркса о том, что мелкая буржуазия ни на какую самостоятельную позицию в коренных битвах неспособна» [43].

      Поисками «третьего пути» в аграрном вопросе была отмечена деятельность эсеровской фракции и на III съезде крестьян Самарской губернии, начавшем свою работу 20 августа 1917 г. В этот решительный момент борьбы крестьянства за землю самарские большевики заявили о своей поддержке «Временных правил пользования землей», принятых на II съезде крестьян. 20 августа 1917 г. самарская большевистская газета «Приволжская правда» писала: «Мы уверены в том, что съезд останется на своей прежней позиции по вопросу о земле, несмотря на тучу циркуляров, которые сыпятся на революционное крестьянство сверху... Партия рабочего класса поддержит вас, товарищи, в отстаивании постановлений 2-го съезда».

      На III съезде крестьян Самарской губернии, в отличие от предыдущих, впервые присутствовала в качестве полноправных делегатов группа большевиков, что наложило заметный отпечаток на его работу [44]. Делегат Николаевского уезда большевик Ермощенко после отчетного доклада о деятельности губернского Совета крестьянских депутатов сразу предложил члену исполкома В. М. Голубкову доложить о результатах переговоров делегаций из Самары с представителями Временного правительства В. Черновым и Н. Авксентьевым по поводу решений II съезда крестьян о земле. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что от-/113/-ветил Чернов относительно утверждения "Временных правил"? Когда санкционирует их Временное правительство?» [45]

      40. «Земля и воля» (Самара), 9 июля 1917 г.
      41. «Волжский день» (Самара), б июля 1917 г.
      42. «Волжский день», 26 августа 1917 г.
      43. В. И. Ленин. ПСС, т. 37, стр. 210.
      44. Эсеровская газета «Волжское слово» 23 августа отметила: «Губернский съезд крестьян для большевиков слишком заманчивое поле деятельности, чтобы они не попытались на нем нанести удар и Временному правительству и Совету крестьянских депутатов».

      Именно в этот момент отчетливо обнаружилось стремление лидеров самарской организации эсеров примирить делегатов-крестьян с аграрной политикой Временного правительства. Как представители правого крыла организации (С. А. Волков), так и эсеры так называемого центра (П. Климушкин, И. Брушвит) старались скрыть тот факт, что министр земледелия В. М. Чернов отказался утвердить «Временные правила пользования землей». В ответ на многочисленные просьбы рассказать о переговорах с В. М. Черновым И. М. Брушвит раздраженно бросил: «Я поражаюсь, когда здесь двадцать раз стараются поднимать этот вопрос. Деятельность Совета крестьянских депутатов — одно, а отношение Временного правительства к земельному вопросу — совсем другое» [46].

      Основной докладчик по вопросу о земле от эсеровской фракции К. Г. Глядков пытался обелить действия Временного правительства в аграрном вопросе, призывал пойти ему на уступки, заменив отдельные положения «Временных правил пользования землей» [47]. Вот что писал корреспондент одной из кадетских газет Самарской губернии о реакции крестьян на его речь: «Глядков был заподозрен в буржуазных симпатиях и крепостнических тенденциях землевладельца-собственника, в чем должен был оправдываться, выдвинув для этого такой веский аргумент, как свое участие в железнодорожной забастовке 1905 г. В большей части присутствовавших на съезде крестьян тотчас определилось настроение крайнего недоверия к руководителям съезда; между этими последними и крестьянской массой обнаружилась явная брешь... Крестьянская масса чутко насторожилась, и партийным деятелям для борьбы с подобными настроениями пришлось выдвинуть все силы, нажать все пружины» [48].

      Политику эсеров в аграрном вопросе критиковал в своем выступлении максималист Гецольд, который говорил о том, что ПСР, встав у руля государственной власти, изменила своим революционным принципам и не хочет теперь дать землю крестьянам без выкупа [49]. Крестьянские делегаты с огромным интересом слушали и речи большевиков [50]. Местный орган партии народной свободы констатировал, что лозунги большевистских и максималистских ораторов «оказались очень родственными миросозерцанию большинства участников съезда, это, несомненно, наложило свою печать на вынесенные им решения» [51].

      Социалисты-революционеры (правые и представители так называемого "центра") в обстановке возрастающего влиянии большевиков не решились больше настаивать на каких-либо изменениях положений «Временных правил пользования землей»: III съезд подтвердил, что для Самарской губернии они являются законом.

      Однако, как показали дальнейшие события, это была лишь временная уступка революционному крестьянству со стороны эсеров, вызванная /115/ стремлением сохранить влияние в массах. Нельзя признать случайным появление в середине октября 1917 г. на страницах печатного органа Самарского Губкома ПСР статей, в которых лозунги «Вся земля должна быть собственностью народа!» и «Не должно быть купли и продажи земли» осуждались как анархо-большевистские [52]. Разумеется, что несколько газетных заметок еще не могут являться убедительным доказательством измены эсерами своей прежней политике. Посмотрим, как же выполняли решения III съезда местные организации эсеров.

      8 сентября 1917 г. общее собрание эсеров Николаевского уезда Самарской губернии приняло постановление, обязывавшее каждого члена организации приложить все силы в борьбе за передачу земли крестьянам [53]. Выполняя это постановление, фракция эсеров Николаевского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в начале октября 1917 г. проголосовала за резолюцию большевиков и максималистов о конфискации частновладельческих земель. Однако уже 19 октября эта фракция потребовала пересмотра резолюции, а затем добилась ее отмены, решив, что лучше подождать созыва Учредительного собрания [54]. Всячески старались воспрепятствовать разделу помещичьих земель эсеровские организации в Бузулукском и Бугульминском уездах Самарской губернии [55]. Симбирские эсеровские газеты убеждали крестьян прекратить захват помещичьих земель и положить все свои надежды на Учредительное собрание [56].

      Осенью 1917 г. крестьянство Поволжья, разуверившееся в пустых обещаниях эсеров, взялось за топоры и вилы: резко увеличилось число погромов дворянских имений, кровопролитные схватки между деревенской беднотой и кулацко-помещичьей элитой стали обычным явлением в Поволжье. 19 октября представитель Саратовской губернии левый эсер Устинов говорил на заседании исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, что крестьянство теряет веру «не только в центральную власть, но и в руководящие органы демократии», и по вопросу о земле рассуждает следующим образом: «...раз вы там ничего не делаете, то мы будем делать сами...» [57]. Левый эсер В. Алгасов, объехав в сентябре губернии Поволжья, пришел к выводу, что политика социалистов-революционеров вызывает глубокое недовольство в деревнях и селах. «Посуди сам, — говорили не раз крестьяне В. Алгасову, — 6 месяцев прошло, а с землей — ни вперед, даже как будто назад идет... Но всякому терпению конец бывает» [58].

      52. «Земля и воля», 1917 г., Wfc 123, 126, 127.
      53. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17 сентября 1917 г.
      54. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17, 22 октября 1917 г.
      55. «Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Самарской губернии», док. и мат-лы, Куйбышев, 1957, стр. 442; ЦГВИА СССР, ф. 1720, оп. 1, д. 37, л. 189.
      56. «Земля и воля» (Симбирск), 18 октября 1917 г.; «Известия Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов», 13 августа 1917 г.; «Известия Симбирского Совета крестьянских депутатов», 2 октября 1917 г.
      57. Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 247.
      58. «Знамя труда» (Петроград), 30 сентября, 6 октября 1917 г.

      В этот момент партия большевиков предлагала реальный выход из положения, указывая, что в противном случае земельная проблема приведет к самым тяжелым последствиям: «Опыт показал, что середины нет, — писал В. И. Ленин. — Либо вся власть Советам и в центре и на местах, вся земля крестьянам тотчас, впредь до решения Учредительно-/116/-го собрания, либо помещики и капиталисты тормозят вес, восстановляют помещичью власть, доводят крестьян до озлобления и доведут дело до бесконечно свирепого крестьянского восстания» [59].

      В сентябре 1917 г. во многих районах России развернулась крестьянская война за землю. Восстание крестьян в Тамбовской губернии всполошило и руководство партии социалистов-революционеров. В. М. Чернов в статье «Единственный выход» признал: «Дождались начала крупных массовых крестьянских волнений». Признавая факт крестьянских волнений, лидер партии эсеров высказывал сожаление о том, что после Февральской революции в деревнях не были созданы некие полицейского характера земельные комитеты, которые бы могли «властными и решительными мерами предотвращать вспышки неудовлетворенных потребностей масс» [60].

      С подобных же позиций оценили крестьянские выступления и местные эсеровские организации: Пензенский губком партии эсеров в октябре 1917 г. отозвался та крестьянское восстание в Тамбовской губернии обращением к членам партии, в котором им предлагалось приложить все усилия к тому, чтобы прекратить всякие попытки крестьян разделить земли помещиков и их имущество и ждать решений Учредительного собрания [61].

      Подождать Учредительного собрания советовали, как мы отмечали, и эсеры Симбирской губернии. А крестьянство, окончательно изверившись в эсерах, с каждым днем усиливало наступление на помещичье-кулацкое землевладение. Если в сентябре 1917 г. в Пензенской губернии было 80 крестьянских выступлений, то в октябре — 185. По подсчетам С.А. Крупнова, в Симбирской губернии в октябре 1917 г. только против кулаков крестьяне поднимались 267 раз [62].

      Оценивая политику эсеров, В. И. Ленин говорил: «Преступление совершало то правительство, которое свергнуто, и соглашательские партии меньшевиков и с.-р., которые под разными предлогами оттягивали разрешение земельного вопроса и тем самым привели страну к разрухе и к крестьянскому восстанию» [63].

      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 205.
      60. «Дело народа» (Петроград), 30 сентября 1917 г.
      61. См. обращение Пензенского губкома ПСР. «Рассвет» (Чембар), 19 ноября 1917 г.
      62. М. Андреюк. Указ. соч., стр. 76; С. А. Крупнов. Борьба большевиков Симбирской губернии за крестьянство в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Канд. дисс, М., 1950, стр. 43.
      63. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 23.

      * * *
      Итак, мы рассмотрели одно из интересных явлений в цепи сложных событий периода подготовки Великого Октября — неудачную попытку эсеров Поволжья провести в жизнь программу уравнительного землепользования. Опыт показал, что эсеры не способны были возглавить крестьянское движение, удовлетворить требования трудящихся масс деревни. Маневры эсеровских лидеров, могли лишь на время оттянуть политическое прозрение трудового крестьянства, которое под влиянием агитации большевиков все больше и больше убеждалось в том, что выход надо искать на пути пролетарской революции. Партия эсеров, поте-/117/-ряв опору в массах, была обречена на неминуемую политическую гибель [64].

      В сентябре-октябре 1917 г. усилился процесс разложения эсеровских организаций Поволжья. Так, число членов ПСР в Сызранском уезде Симбирской губернии уменьшилось с 900 человек в июне 1917 г. до 40—60 в сентябре [65]. В Астраханской губернской организации эсеров в июле 1917 г. было 3 тыс. членов, а к концу октября стало 350, причем 200 из них заняли левоинтернационалистические позиции [66].

      Процесс распада эсеровских организаций Поволжья еще более усилился после Октябрьской революции, принесшей крестьянам декрет Советской власти о земле. В начале ноября 1917 г. 250 эсеров Николаевского уезда подали коллективное заявление о выходе из партии [67]. В феврале 1918 г. распалась и прекратила существование самая крупная в Самарской губернии в 1917 г. бугурусланская организация [68]. К 1919 г. от пензенской губернской организации эсеров, насчитывавшей в июле 1917 г. 10 тыс. человек, осталась группка из 10—15 человек [69].

      Член ЦК ПСР Н. Я. Быковский на съезде ПСР говорил: «Если мы провалимся в аграрном вопросе, то тогда нам будет крышка» [70]. «Экзамена» по аграрному вопросу эсеры не выдержали; политика соглашения с буржуазией, которую они проводили, неизбежно должна была привести и привела их к союзу с контрреволюцией против революционного крестьянства. Крах эсеров (явился закономерным результатом чих политики соглашательства с буржуазией.

      64. Характерна деградация творцов «Временных правил пользования землей» П. Д. Климушкина и И. М. Брушвита. Оба они являлись участниками кровавых расправ над крестьянством Самарской губернии в 1918 г., когда занимали посты министров контрреволюционного правительства «Комуча». Оба потом эмигрировали за границу, причем Брушвит выступал за рубежом одним из организаторов антисоветской эмиграции. (См. «Работа эсеров за границей. По материалам Парижского архива эсеров», М., 1922).
      65. «Солдат, рабочий и крестьянин» (Сызрань), 17 июня 1917 г.; «Земля и воля» (Сызрань), 1З сентября 1917 г.
      66. «Протоколы первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов)», Петроград, 1918, стр. 7.
      67. И. Блюменталь. Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии. Хроника событий, т. 1, Самара, 1927, стр. 294.
      68. «Народное дело» (белогвардейская газета, Бугуруслан), 12 июля 1918 г.
      69. «День» (Петроград), 16 июля 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; ЦПА ИМЛ, ф. 274, оп. 1, ед. хр. 25, л. 45 (Письмо членов пензенской группы эсеров в ЦК ПСР).
      70. См. Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 36.

      История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
    • Кострикин В.И. Маневры эсеров в аграрном вопросе накануне Октября // История СССР. №1. 1969. С. 102-112
      Автор: Военкомуезд
      В. И. КОСТРИКИН
      МАНЕВРЫ ЭСЕРОВ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ НАКАНУНЕ ОКТЯБРЯ

      Сентябрь 1917 г. был переломным моментом в подготовке социалистической революции: прокатилась волна рабочих стачек, шире развернулось национально-освободительное движение, отвернулись от эсеров и меньшевиков солдатские массы, большевизировались Советы рабочих и солдатских депутатов. Одним из важнейших объективных показателей перехода народа на сторону большевиков был - рост крестьянских восстаний. В статье «Кризис назрел» В. И. Ленин писал: «В России переломный момент революции несомненен.

      В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется -поддержкой партий эсеров и меньшевиков имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание» [1].

      В этой обстановке, когда ни уговоры, ни карательные отряды уже не могли успокоить крестьян, эсеры решили пойти на новый обман — провозгласить передачу помещичьей земли в ведение земельных комитетов. Они пустили в ход очередной проект земельного закона, разработанный министром земледелия эсером С. Масловым. Законопроект Маслова был новым маневром в старой политике сохранения помещичьего землевладения. Рост крестьянского движения, самодеятельность местных земельных комитетов толкали эсеровские верхи на дальнейшие поиски выхода из тупика, в который завело их соглашательство с кадетами в коалиционном Временном правительстве.

      Примечательна в этом отношении докладная записка министру-председателю, подготовленная президиумом Главного земельного комитета и изложенная членом комитета эсером С. Масловым. на заседании Совета комитета 4 августа 1917 г. Совет обращал внимание правительства на тот факт, что в деревне в области земельных отношений произошли и происходят весьма значительные изменения, осуществляемые стихийным стремлением крестьян к удовлетворению своей земельной нужды. В сознании «подавляющих масс сельского населения,— подчеркивалось в записке, — глубоко коренится мысль о его праве на землю и о том, что старые нормы закона, регулирующие доселе поземельные отношения, с момента революции стали уже недействительными». Авторы записки вынуждены были признать, что местные органы государственной власти и, в частности, земельные комитеты бессильны воспрепятствовать этому, они, при отсутствии определенных руководящих указаний от высших и правительственных органов, «теряются перед стихийным движением, направляя иногда свою деятельность по совершенно ложному пути». И привлечение таких комитетов к ответственности за их действия, выходящие за рамки старых законов, может; только вызвать новые осложнения. «Для комитета ясно также, — говорилось далее в записке, — что /102/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 275.

      промедление с изданием норм, регулирующих эти (земельные. — В. С.) отношения, и неопределенность той точки зрения, на которой стоит в данной области верховная власть в целом, содействует не устранению, а обострению конфликта» [2].

      Выход из создавшегося положения Совет видел в немедленном издании постановлений, направленных на регулирование земельных отношений. Другие работники Министерства земледелия считали, что все беды исходят от земельных комитетов. Товарищ министра земледелия эсер Вихляев в своей речи на съезде губернских комиссаров 7 августа признавал, что население теряет веру в закон и все более убеждается в том, что незаконными действиями можно быстрее получить те материальные выгоды, которые оно ждет от земельной реформы. В результате «закон гнется под напором масс населения и земельные комитеты, быть может, юридически совершенно неправильно стараются внести преобразующее, начало в этот стихийный напор земледельческого населения» [3].

      Вихляев даже не осуждал решительно земельные комитеты, так как, по его мнению, им по закону (имеется в виду постановление от 21 апреля) было предоставлено право издавать обязательные постановления. Отсюда напрашивался вывод — лишить земельные комитеты этого права, а еще лучше ликвидировать их. Эта тенденция нашла свое отражение в разработанном Вихляевым в середине сентября проекте положения о регулировании земельных отношении.

      Как видно из докладной записки управляющего земским отделом А. Станкевича министру внутренних дел, Вихляев в упомянутом проекте предлагал ликвидировать волостные земельные комитеты, а их функции передать волостным земским управам. В ходе обсуждения проекта его поддержал представитель МВД, который при этом указывал, что согласно постановлению от 21 апреля волостные земельные комитеты являются факультативными исполнительными органами. Вихляев и его сторонники доказывали, что сохранение земельных комитетов приведет к параллелизму в деятельности местных органов, к распылению интеллигентных сил и умалению вновь созданных волостных земских управ, если они не будут заниматься земельным вопросом. Не надеясь на успех данного предложения, они допускали сохранение волостных земельных комитетов, но при условии, если последние не будут иметь права разрешать земельные споры между помещиками и крестьянами и издавать обязательные постановления. За ними оставлялись только исполнительные функции (проведение в жизнь распоряжений Временного «правительства, губернских и уездных земельных комитетов). С другой стороны, земельные комитеты обязаны были принимать предупредительные меры против нарушения прав владения и пользования земельными угодьями, по охране сельскохозяйственного производства, садов, виноградников, конных заводов и т. п. [4]

      Проект Вихляева был внесен на рассмотрение Совета Главного земельного комитета. Здесь он был переработан, причем Совет восстановил в главных чертах свой проект, одобренный в июле 2-й сессией Комитета.

      Пока в министерских канцеляриях разрабатывались многочисленные проекты, земельные комитеты на местах вынуждены были под напором крестьянских масс издавать постановления, регулирующие земельные отношения.

      2. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 70, лл. 98—99.
      3. Там же, ф. 984, оп. 1, д. 7, л. 5.
      4. Там же, ф. 930, оп. 1, д. 7, лл. 32—36.

      Стремлением не допустить стихийного захвата частновладельческих земель руководствовались участники 2-й сессии Харьковского губернского земельного комитета, проходившей 13—15 июля 1917 г. Сессия приняла в качестве официального документа и направила в Главный земельный комитет на утверждение тезисы доклада «Арендный фонд, порядок и условия распределения этого фонда и арендные цены». Для удовлетворения земельных нужд населения образовывался земельный фонд. В него включались некоторые частновладельческие земли, в основном не обрабатываемые самим владельцем. Не затрагивались земельные владения до 40 десятин. Сохранялись за владельцами земли племенных хозяйств, посевы свекловицы — они могли передаваться в арендный фонд только по постановлению губернского земельного комитета. При сдаче земли из этого фонда в аренду крестьянам учитывались хозяйственные возможности арендатора [5].

      Аналогичные постановления для «успокоения» крестьян путем ничтожных уступок, сохранявших помещичье землевладение, принимались и другими губернскими земельными комитетами. Именно такую цель преследовало принятое тамбовскими эсерами «Распоряжение № 3» [6]. В связи с начавшимся в Козловском уезде восстанием в Тамбове 12 сентября было созвано объединенное заседание губернских правительственных и общественных организаций для выработки мер борьбы с аграрными беспорядками. Наряду с посылкой карательных отрядов, было решено обратиться с воззванием к населению губернии взять на учет земельных и продовольственных комитетов всё частновладельческие земли [7]. Как результат этого совещания 13 сентября в тамбовских газетах было опубликовано «Распоряжение № 3. Всем земельным и продовольственным комитетам Тамбовской губернии». Оно было подписано исполнительными комитетами Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, губернской земельной, продовольственной и земской управами, бюро губернского исполнительного комитета, в которых большинство принадлежало эсерам. Поставили свои подписи прокурор Тамбовского окружного суда и губернский комиссар Временного правительства.

      Распоряжение убеждало крестьян, что созываемое Учредительное собрание «несомненно передаст всю землю трудовому народу, отменит частную собственность на землю». Одновременно эсеры решительно выступали против немедленных земельных захватов, а крестьянские выступления против помещиков именовали «позорным, безумным преступлением, бессовестным грабежом», «гнусным делом».

      Важнейший пункт распоряжения гласил: «Земельные и продовольственные комитеты совместно должны немедленно произвести полный и точный учет всем находящимся в их районе частновладельческим имениям со всеми угодьями и всем сельскохозяйственным имуществом и, согласно инструкциям, которые будут даны губернской земельной управой, взять имения под свое ведение» [8]. Вторая Часть этого документа определяла порядок учета, который более детально был изложен в инструкции земельным комитетам. Вмешательство в хозяйственную жизнь имений без ведома губернской земельной управы не допускалось. Все управляющие, служащие и рабочие имений должны были оставаться на /104/

      5. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д, 102, лл. 54—55.
      6. История этого документа изложена в одноименной статье Е. А. Луцкого. См. «Ученые записки Московского городского пед. ин-та им. В. П. Потемкина», т. XXII, тыл. 3, М., 1953, стр. 75—401.
      7. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. I, ч. II, М., 1929, стр. 94.
      8. Там же, стр. 89, 91.

      местах и продолжать вести дело. «Всякие действия, — говорилось в инструкции,— вносящие изменения в имении, если они будут проведены без разрешения губернской земельной управы, будут считаться самочинным своевольством и повлекут привлечение к серьезной ответственности» [9].

      Таким образом, тамбовские эсеры под видом учета хотели передать имения под охрану земельных комитетов и тем самым спасти помещичью собственность.

      Тем не менее тамбовские помещики, а вслед за ними и другие, выступили против «Распоряжения № 3». Они считали, что лишь решительные военные меры могут остановить крестьянские восстания. Губернский предводитель дворянства в телеграмме, отправленной 15 сентября председателю Временного правительства, подчеркивал, что одно опубликование распоряжения «вызовет дальнейшее проявление насильственных и преступных действий крестьян против землевладельцев и послужит сигналом к общему окончательному разгрому их имений» [10]. Он просил срочно отменить означенное постановление и немедленно по телеграфу приостановить проведение его в жизнь. Одновременно помещики требовали привлечь весь состав губернского земельного комитета к уголовной ответственности и сохранить как можно дольше военное положение в губернии [11].

      Эсеровские руководители губернии поспешили выступить с разъяснениями, которые могли бы успокоить помещиков. Губернский земельный комитет в письме, разосланном 23 сентября уездным комитетам, писал, что выражение «Распоряжения № 3» «взять имения под свое ведение» означает лишь «взять на учет». Комитет указывал, что «никакого передела земли до Учредительного собрания и возвращения с фронта солдат не может быть... и потому считает всякие земельные переделы незаконными и их не утверждает» [12]. С такими же разъяснениями в тот же день выступила местная эсеровская газета «Крестьянское дело». Тактика эсеров по отношению к крестьянскому движению более откровенно была раскрыта губернским комиссаром при объяснении министру внутренних дел причин издания «Распоряжения № 3». «В Козловском уезде, — писал он, — десятки усадеб были разгромлены и сожжены, толпы беспощадно уничтожали все, что встречалось на их пути... Рисовалась возможность, что этой же участи подвергнутся все имения всех уездов, всей губернии. Не было ни малейшего сомнения в том, что с беспорядками в таком масштабе не справятся те ничтожные по численности кавалерийские части, на которые можно было положиться, что они не перейдут на сторону погромщиков» [13].

      Не надеясь в этих условиях одними военными мерами подавить начавшееся крестьянское восстание, эсеры и пошли на новый маневр.

      Временное правительство, хотя и приостановило «Распоряжение № 3», но формально его не отменило. Объясняется это тем, что в Министерстве земледелия быстро уяснили подлинный смысл затеи с этим распоряжением.

      9. Там же, стр. 93.
      10. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 6.
      11. Е. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 85.
      12. Там же, стр. 86. 18 Там же, стр. 89.

      По поводу приводимой ранее телеграммы губернского предводителя дворянства управляющим делами Главного земельного комитета и товарищем министра земледелия эсером Ракитниковым 20 сентября была составлена докладная записка на имя председателя Временного прави-/105/-тельства и верховного главнокомандующего. В ней обращалось внимание на то, что еще до принятия «Распоряжения № 3», Тамбовский губернский земельный комитет направил в Главный земельный комитет телеграмму, в которой предлагал «ввиду переживаемого момента... в срочном порядке провести закон о передаче земель сельскохозяйственного назначения в распоряжение земельных комитетов» для сохранения крупных частновладельческих хозяйств. «Изложенная телеграмма, — говорилось далее в записке, — доказывает, что вынесенное впоследствии в разгар аграрных беспорядков постановление губернского земельного комитета о передаче всех частновладельческих имений в распоряжение и под охрану земельных комитетов вызвано было единственно стремлением губернского комитета внести успокоение в крестьянскую массу, взять под свою защиту... частновладельческие имения и локализировать, затушить вспыхнувший пожар» [14].

      Ракитников высказывал и свое отношение к действиям тамбовских эсеров. «По долгу совести, — писал он, — должен признать, что мера, принятая Тамбовским губернским земельным комитетом, правильна и является единственным выходом из создавшегося положения». Поэтому он предлагал не отменять постановление губернского земельного комитета (отмена «усилит раздражение и озлобление в крестьянской среде»), а использовать его как принятие частновладельческих имений под охрану земельных комитетов, «ни в коем случае не стесняя собственников в ведении хозяйства, и взять лишь под контроль комитета использование и распределение земель, не обрабатываемых владельцами и сдаваемых ими в аренду» [15].

      Правящие круги вынуждены были задуматься над тамбовскими событиями еще и потому, что подобные явления имели место и в других губерниях. Нарастающая волна крестьянских выступлений заставляла местные органы власти искать выхода из создавшегося положения. Ввиду резкого обострения отношений между крестьянами и землевладельцами Киевский губернский земельный комитет 22 сентября принял решение просить Временное правительство немедленно издать закон о переходе всей земли в распоряжение земельных комитетов для передачи во временное пользование крестьянству по справедливым арендным ценам [16]. Такое же постановление принял 23 сентября Казанский губернский земельный комитет, не надеясь, впрочем, на положительное отношение к нему со стороны правительства. Не случайно поэтому председатель.комитета в своем докладе заявил: «Если на местах губернские земельные комитеты сами не будут действовать самостоятельно и.ждать распоряжений из Петрограда, чего они при настоящем положении дел не дождутся, то создастся такая анархия, которую трудно будет ликвидировать» [17].

      О росте аграрного движения сообщал 13 октября в телеграмме Керенскому Нижегородский губернский земельный комитет, считая, что единственной мерой борьбы с беспорядками будет предоставление губернским организациям права издания постановления о передаче всех земель земельным комитетам. В противном случае, говорилось в телеграмме, «губернские организации вынуждены будут самостоятельно издать такое постановление» [18]. /106/

      14. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 1.
      15. Там же, л. 2.
      16. Там же, ф. 406, оп. 6, д. 19.
      17. Tам же, ф. 930, оп. 1, д. 60, лл. 44—45.
      18. Там же, д. 72, л. 6.

      Именно так поступил Тульский губернский земельный комитет, приняв 13 октября обязательное постановление о передаче частновладельческих земель в ведение земельных комитетов [19]. В вводной части постановления загадочно говорилось о «различных темных силах», которые «озлобливают крестьянство зажигательными словами», о земельных беспорядках, о разгроме частновладельческих хозяйств в губернии. И вот «в целях прекращения беспорядков, в интересах водворения мира и спокойствия», губернский земельный комитет и вынес названное постановление, по которому все земли сельскохозяйственного назначения, в том числе и помещичьи, не обрабатываемые самими владельцами, поступали в ведение земельных комитетов для учета, наблюдения и целесообразного использования впредь до издания окончательного закона о земле Учредительным собранием. Комитет при этом учитывал, что большинство владельцев все равно не могло обработать всех земель из-за недостатка рабочих рук.

      Земли, перешедшие в ведение земельных комитетов, составляли фонд «запаса» на весенний посев 1918 г., из которого удовлетворялись на условиях аренды в первую очередь потребности малоземельной, части крестьянства. Земли, снятые крестьянами в аренду до данного постановления, оставались за их владельцами, а земельные комитеты брали их только на учет. Сохранялись в неприкосновенности и переходили под охрану комитетов опытные поля, усадьбы-огороды, свеклосахарные плантации и т. п. Не разрешалась запашка земель под многолетними кормовыми травами. При определении количества земли, оставляемой владельцу, принималось во внимание содержание племенного и молочного скота, который комитеты брали под свою охрану. Под учет земельных комитетов переходил сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот. Арендная плата за землю и пользование инвентарем устанавливалась волостными земельными комитетами под контролем уездных комитетов.

      Подлинный смысл и назначение постановления были те же, что и тамбовского «Распоряжения № 3». Но губернские власти опасались, что рассматриваемое постановление может еще более осложнить обстановку в губернии. 14 октября Тульский окружной суд приостановил исполнение постановления земельного комитета. Губернский комиссар направил 15 октября циркуляр уездным комиссарам, в котором отмечал, что резолюция Ефремовского Совета крестьянских депутатов, аналогичная постановлению губернского комитета, вызвала в уезде самочинные захваты земель и разгром имений. Поэтому в целях предупреждения таких же действий со стороны крестьян по всей губернии, когда до них дойдут сведения о постановлении губернского земельного комитета, он предлагал уездным комиссарам немедленно «принять меры к оповещению населения о приостановлении судом исполнения постановления губернского земельного комитета, а затем наблюсти, чтобы означенное постановление... в исполнение не приводилось» [20].

      Опыт местных земельных комитетов эсеры использовали при подготовке общего законопроекта о земле. Товарищ министра земледелия Ракитников в упоминавшейся ранее записке убеждал Временное правительство в том, что «для спасения революции и предотвращения крестьянской анархии проведение временных аграрных законов, регулирующих арендные и иные сельскохозяйственные отношения, не терпит дальнейших отсрочек» [21].

      19. Государственный архив Тульской области (ГАТО), ф. 2260, оп. 1, д. 106, лл. 27—68.
      20. ГАТО, ф. 3271, оп. 4, д. 1, л. 121.
      21. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 2.

      Эсеры широко пропагандировали «Распоряжение № 3», полный текст которого был перепечатан во всех главнейших мелкобуржуазных газетах. Центральный орган эсеров «Дело народа» опубликовал статью В. М. Чернова «Приказ № 3». Чернов призывал помещиков и буржуазию принять «немедленные героические меры», последовать тамбовскому примеру, чтобы остановить крестьянское движение.

      И бывший министр земледелия Чернов и ближайший помощник нового министра С. Маслова Ракитников призывали повторить маневр тамбовских эсеров во всероссийском масштабе. Именно таково было назначение нового положения о земельных комитетах, подготовленного Главным земельным комитетом и земельного законопроекта эсера С. Маслова.

      Как уже говорилось выше, Совет Главного земельного комитета при переработке проекта Вихляева взял за основу свой проект, составленный еще в июле и отклоненный Временным правительством. Этот проект в новой редакции обсуждался на заседании комитета 13 октября [22]. Прения развернулись в основном по статье 26, согласно которой все земли сельскохозяйственного назначения должны были поступить, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов. Сторонник проекта эсер Н. Я. Быховский заявлял,, что отстаивать текст статьи 26 его заставляет не программа социалистов-революционеров, а то, что «передача земли в ведение земельных комитетов есть единственное средство против расхищения ее до Учредительного собрания. Ведь земля отдается земельным комитетам на хранение» [23]. Повторяя доводы Быховского в защиту названной статьи, Н. Н. Соколов добавлял: «Один факт передачи уже внесет успокоение в умы» [24].

      Провозглашение передачи земли в ведение земельных комитетов позволило бы остановить стихийные захваты помещичьих земель крестьянами — таково было назначение статьи 26. По мнению большинства членов комитета, эта мера давала земельным комитетам возможность при сохранении частной собственности на землю более гибко регулировать земельные отношения. Практика показала, что, как заявил один из участников заседания, «там, где земельные комитеты не приняли мер, предусматриваемых настоящей статьей, крестьянские волнения перекатились через головы земельных комитетов и выродились в анархию» [25].

      С другой стороны, рассматриваемая статья была направлена против тех комитетов, которые в своей деятельности зашли слишком далеко, «забирая и распоряжаясь землей по собственному усмотрению» [26].

      Были и противники «расширения прав» земельных комитетов. Такк Гернгорсс предлагал исключить статью [26], обвиняя в аграрных беспорядках земельные комитеты, которые, по его словам, присвоили себе законодательные функции27. С некоторой оговоркой его поддержал Н. Е. Озерецковский. Наконец, были предложения отложить рассмотрение вопроса до обсуждения проекта С. Маслова.

      22. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 32.
      23. Там же, д. 70, л. 138.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 141.
      26. Там же, л. 140.
      27. Там же.

      Проект нового положения о земельных комитетах в. основном был одобрен. Он являлся как бы предысторией, «добавлением», по выражению председателя комитета, к обширному проекту «Правил об урегули-/109/-ровании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» (проект Маслова).

      Что же представлял собой земельный проект Маслова, который ЦК эсеров называл «крупным шагом к осуществлению аграрной программы партии» [28]. Он исходил из полукадетского плана реформы, который предлагался Главным земельным комитетом. Основным и главным в этой эсеровской затее было образование «временного арендного фонда» и регулирование арендных отношений. Согласно проекту в арендный фонд передавалась только часть помещичьих земель, не обрабатываемых самими владельцами. В него не могли быть зачислены сады, виноградники, плантации, посевы свекловицы и т. п. При зачислении земель в арендный фонд за владельцами сохранялось такое количество земли, которое необходимо «для удовлетворения потребностей самого владельца, его семьи, служащих и рабочих, а также для обеспечения содержания наличного скота». Значит, помещики- по-прежнему могли вести крупное хозяйство с применением наемной рабочей силы.

      За полученную из арендного фонда землю крестьяне должны были вносить плату, которая, как и раньше, попадала в карман помещика. Арендная плата, гласил эсеровский проект, вносится в комитеты, которые за вычетом налогов и платежей с этих земель передают ее владельцу. «Земельные комитеты,— писал В. И. Ленин,— превращаются в сборщиков арендной платы для господ благородных землевладельцев!!» [29].

      Большевики решительно разоблачили план эсеровской партии использовать земельные комитеты для защиты помещичьего землевладения. В статье «Новый обман крестьян партией эсеров» Ленин писал: «Этот законопроект господина С. Л. Маслова есть полная измена партии эсеров крестьянам, полный переход этой партии к привержничеству помещикам» [30].

      Помещичий характер законопроекта Маслова еше более выясняется при рассмотрении материалов по его обсуждению.
      «Правила об урегулировании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» рассматривались на расширенном заседании Совета Главного земельного комитета 16 октября. Из 11 разделов проекта были обсуждены семь: I — общие положения, II — об учете земель, III — контроль над изменением землевладения, IV — об охране имений от обесценения, V — о контроле над сельскохозяйственным производством, VI — об образовании временного арендного фонда, VII — о распределении арендного земельного фонда [31].

      Разногласия выяснились уже при обсуждении первой статьи, которая гласила: «Все земли сельскохозяйственного пользования поступают, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов...» [32]. Она была повторением 26 статьи проекта Главного земельного комитета. На этот раз не было предложений вообще снять статью. Однако противники ее хотели добиться этого путем внесения различных поправок. Некоторые члены комитета и представитель Министерства финансов предлагали передавать земли не «в ведение», а «на учет» земельных комитетов. Необходимость принятия данной поправки они доказывали тем, что понятие «в ведение» на ме-/109/-

      28. Проект был частично опубликован в газете «Дело народа» 18 и 19 октября 1917 г.
      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 432.
      30. Там же, стр. 428.
      31. Разделы III—V толковали и развивали законы об охране посевов, о земельных комитетах, об ограничении земельных сделок.
      32. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 2.

      стах толкуется очень широко и может быть чревато большими последствиями [33].

      На первый взгляд может показаться, что речь шла о редакционных разногласиях. В действительности дело обстояло далеко не так. Это понимали и сами участники заседания. Один из них — П. М. Кочетков, не соглашаясь с предложенной «поправкой», прямо заявлял, что учет «не даст им (земельным комитетам. — В. К.) никаких прав распоряжаться землей, учитывать землю можно сколько угодно и без этого. Отвергать статью, значит отвергнуть весь законопроект» [34]. Однако следует иметь в виду, что Кочетков и другие, отстаивавшие первоначальную редакцию* статьи, не допускали и мысли о ликвидации частной собственности и видели в передаче земли в ведение комитетов лишь «средство, предохраняющее от аграрных беспорядков», т. е. захвата помещичьих земель.

      Та же линия сохранения обанкротившейся аграрной политики проводилась при обсуждении и других статей «Правил». Раздел IV проекта: предусматривал следующие меры по охране имений от обесценения: если действия владельца могли привести к обесценению имения, то уездные и волостные комитеты имели право приостанавливать такие действия, а при систематических злоупотреблениях владельца могли принимать постановления об изъятии хозяйств. После утверждения постановления об изъятии имение передавалось в распоряжение комитета и зачислялось в арендный фонд.

      Совет принял внесенную представителем Министерства внутренних дел «поправку»: изъятые имения передаются во временное управление (а не распоряжение) уездных комитетов (волостные, как наиболее демократические, отстранялись от этого дела). Исходя из этого, Совет снял пункт о зачислении изъятых имений в арендный фонд [35]. Как видим, и в данном случае частная собственность оставалась незыблемой. Изъятые имения всего лишь поступали во временное управление земельных комитетов, а точнее под их охрану.

      Разделы VI—VII — об образовании и распределении временного арендного земельного фонда — обсуждались одновременно. Они были наиболее важными и вызвали бурные прения.

      Присутствовавшие при обсуждении проекта кадет Черненков и Станкевич выступали против создания земельного фонда — против какой-либо передачи земли земельным комитетам. Первый из них, явно преувеличивая значение законопроекта Маслова, утверждал, что в рассматриваемых разделах предлагается все частновладельческие земли в раздробленном виде передать в хозяйственное распоряжение комитетов, а через, них крестьянам, т. е. законопроект, якобы, фактически осуществлял реформу. А проведение реформы, заявлял Черненков, дело Учредительного собрания, а не «небольшой группы людей мало культурных, а иногда и мало заслуживающих доверия». Пока же, до Учредительного собрания, предлагал этот защитник помещиков, «следует указать границы деятельности земельных комитетов», функции которых сводятся к регулированию земельных отношений, без изменения «существующих форм землевладения» [36]. Он считал, что самое большее, что можно было позволить земельным комитетам — это регулирование арендных цен, а не распределение арендного земельного фонда.

      Другие члены Главного земельного комитета и центральных ведомств рассматривали откровенно пропомещичью политику как опасную. Они /110/

      33. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. I, д. 70, л. 149.
      34. Там же.
      35. Там же, д. 7, л. 21, д. 70, лл. 155-157.
      36. Там же, д. 70, лл. 158, 160.

      руководствовались принципом «наименьшего зла» и готовы были пойти на некоторые временные уступки крестьянам. Представитель этой группы Н. Я. Быховский разделял опасения Черненкова, как бы регулирование земельных отношений, хотя и временное, не повредило будущей реформе. «Но нельзя же, — говорил он, — совершенно отрицать необходимость передачи земли земельным комитетам, ведь это повлечет за собой дальнейшие захваты крестьянами земли и сделает невозможной самую реформу». Более откровенно и ясно не скажешь. Осуществление проекта Маслова могло, по расчетам эсеров, остановить дальнейшие захваты земли, так как земельные комитеты, по выражению Быховского, «будут сберегательной кассой в отношении сохранения земли» [37].

      Наконец, третья группа занимала как бы срединную позицию между двумя первыми, но больше тяготела к мнению Черненкова. Выступавшие вслед за Быховским товарищ министра внутренних дел Леонтьев и И. М. Тютрюмов, не отвергая идеи создания арендного фонда, предлагали передавать в этот фонд те частновладельческие земли (наряду с казенными и удельными), которые «не эксплуатируются самими владельцами земли, спорные и еще добровольные». Земли, уже сданные помещиками в аренду, не должны были включаться в арендный фонд. При этом под включением земель в арендный фонд имелась в виду передача их в управление земельных комитетов, а не распределение между крестьянами [38].

      Вызвал разногласия и вопрос о порядке внесения арендной платы. Одни предлагали вносить деньги помещикам, другие — земельным комитетам. Но и в этом случае споры шли из-за меры уступок, из-за того, как. старое землевладение приспособить к новым условиям. Тот же Быхов-ский откровенно заявлял, что «правило это (внесение арендной платы земельным комитетам. — В. К.) введено во избежание обострения отношений между арендаторами и землевладельцами; это есть зло, но лучше мириться с меньшим злом». «Плата должна вноситься в комитеты, — поддерживал его Кочетков,— так как иначе они никуда не будет вноситься» [39]. Расчет был прост: земельные комитеты, как государственные учреждения, могли стать «сберегательной кассой» в отношении сохранения не только частновладельческих земель, но и арендных платежей.

      Как видим, даже этот явно помещичий законопроект встретил сопротивление со стороны защитников частного землевладения, в том числе и со стороны самих эсеров. Совет Главного земельного комитета признал, что разделы VI—VII проекта требуют коренной переработки и что-«мысль, положенная в их основание, о немедленном приступе к осуществлению, хотя и частично, земельной реформы настолько с государственной точки зрения ответственна, что требует всестороннего освещения» и обсуждения не только во Временном правительстве, но и во Временном совете республики [40].

      Разговоры об ответственности прикрывали тот факт, что проект Маслова, хотя он и был новым обманом крестьян, являлся признанием несостоятельности земельной политики Временного правительства. По поводу обсуждения правил регулирования земельных отношений А. Станкевич писал, что он выступал против VI—VII разделов, так как они противоречат декларации Временного правительства от 25 сентября и пред-/111/-

      37. Там же, л. 159.
      38. Там же, д. 7, л. 22; д. 70, л. 160.
      39. Там же, д. 70, лл. 159, 160.
      40. Там же, д. 7, л. 40.

      восхищают прерогативу Учредительного собрания [41]. В указанной декларации правительство только обещало издать «особый закон», который позволил бы земельным комитетам заняться упорядочением поземельных отношений, «но без нарушения существующих форм землевладений». Станкевич, как и многие другие, считал, что проект министра земледелия нарушал существовавшие формы землевладения, т. е. помещичьего землевладения.

      Во Временном правительстве законопроект Маслова впервые рассматривался 17 октября. Правительство сочло необходимым в срочном порядке проект доработать (разумеется, с учетом прежде всего замечаний противников проекта) и представить его на очередное заседание правительства 20 октября [42]. Комиссия во главе с министром земледелия еще больше урезала проект. При повторном обсуждении проекта 24 октября Временное правительство так и не успело рассмотреть весь текст закона [43].

      Законопроект эсеровского министра земледелия и его обсуждение в Главном земельном комитете и Временном правительстве со всей очевидностью убеждали, что партия эсеров, войдя в соглашение с буржуазией и помещиками, предала крестьян, отказалась от. своей аграрной программы и сползла на кадетский план «справедливой оценки» и сохранения помещичьей собственности на землю. Эсеровский земельный проект был предназначен «для спасения помещиков, для "успокоения" начавшегося крестьянского восстания путем ничтожных уступок, сохраняющих главное за помещиками» [44].

      41 ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 40.
      42. Там же, ф. 6, оп. 1, д. 092, л. 22.
      43. Б. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 99.
      44. В. И. Ленин. ПСС, т. 84, стр. 433.

      История СССР. №1. 1969. С. 102-112.
    • О трансформациях религий
      Автор: Чжан Гэда
      Для ряда народов "приватизация" бога позволила сохранить самоидентификацию.
      Если брать по порядку - практически все балканские народы, сохранившие христианство, не были отуречены. Балканские мусульмане (помаки, бошняки и т.п.) отуречились очень сильно.
      На Кавказе грузины и армяне не стали турками и персами только из-за того, что удерживали верность традициям. Ачарлеби (как я смотрю по событиям весны) в глазах остальных грузин до сих пор = татреби.
      Кстати, возможно, болгарское слово "кърджали" (разбойник) - это производное от имени турецкого военачальника Гюрджу Али (Грузин Али), воевавшего на Балканах в XVII веке. Кърджалии были настолько могущественны, что в свое время брали города в горах (например, Велико Тырново), поскольку обычно состояли из бывших турецких войск, распущенных после окончания войны, и недовольных разделом добычи.
      Про евреев и говорить нечего.
      Можно привести очень интересные наблюдения за "деприватизацией" бога - те русские, что остались на оккупированных после Смуты территориях под властью Швеции, стали верными служаками шведской короны и очень сильно изменились психологически. Подданство православного населения Белоруссии и Украины католическим странам также сильно изменило их с точки зрения самоосознания, да еще и породило униатство. 
    • Цены в России
      Автор: Nslavnitski
      Здесь все же речь идет о небольшой части населения, которая мозгом нации отнюдь не является.
      А проблемы да, очень схожие.