Кучкин В. А. Дмитрий Донской

   (0 отзывов)

Saygo

Кучкин В. А. Дмитрий Донской // Вопросы истории. - 1995. - № 5-6. - С. 62-83.

12 октября 1350 г. в семье звенигородского князя Ивана Ивановича произошло долгожданное событие: у Ивана и его жены Александры родился сын, которого окрестили Дмитрием в честь праздновавшегося 26 октября святого Дмитрия Солунского. Известие о рождении звенигородского княжича попало на страницы летописей1. Факт этот сам по себе значителен, поскольку в летописи вносили далеко не все и не о всех, но трудно сказать, сделана ли была запись о рождении Дмитрия современником события или много позднее, когда возмужавший князь проявил себя крупным политиком и полководцем, вызывавшим интерес далеко за пределами собственных владений. В жизни же Ивана Ивановича рождение Дмитрия стало вехой: до тех пор, состоя в браке с Александрой более пяти лет, князь не имел сыновей. Появление наследника означало продолжение династии.

800px-Donskoy_Kolomna.JPG

Впрочем, династия эта не была главенствующей в Московском великом княжестве. Верховная власть принадлежала старшему сыну Ивана Калиты Семену (Симеону) Гордому, у которого подрастали два сына. За ними было будущее. Дмитрию же оно не сулило ничего более удельного Звенигорода. Вскоре, однако, обстоятельства решительно переменились.

Пандемия легочной чумы - черная смерть, как называли ее современники, начавшаяся в Китае, захватившая Индию, перекинувшаяся на Кавказ, Ближний Восток, Северную Африку перевезенная оттуда на генуэзских кораблях в Италию, поразившая все страны Европы, в начале 50-х годов XIV в. достигла пределов русских земель. В 1352 г. она опустошила Псков и Псковскую землю2. 11 марта 1353 г. в Москве от чумной болезни скончался глава русской церкви митрополит Феогност. Вслед за ним умерли маленькие сыновья великого князя Семена Ивановича Иван и Семен, а 26 апреля скончался и он сам. 6 июня не стало младшего из сыновей Ивана Калиты серпуховского князя Андрея. Властвующий дом московских князей Даниловичей превратился в дом вдовых княгинь и малолетних детей. В живых оставались вдова Ивана Калиты Ульяна с дочерьми Марией и Феодосией, вдова Семена Гордого Мария Александровна с пятилетним Даниилом и трехлетним Михаилом, вдова Андрея Ивановича Мария Ивановна с сыновьями Иваном и Владимиром, родившимся 15 июня 1353 г. уже после смерти отца3. Единственным взрослым мужчиной в династии оказался отец Дмитрия Иван - второй сын Ивана Калиты.

Хотя перед смертью Симеон Гордый завещал все свои земельные владения и богатства жене в расчете на то, что Мария Александровна сумеет взрастить его двух сыновей и со временем передать им верховную власть в Московском княжестве4, планам старшего из Калитовичей не суждено было сбыться. После его кончины власть захватил Иван Иванович. Судьба малолетних сыновей Семена, Даниила и Михаила, неизвестна. Судя по всему, их не стало. Ясно только, что Иван Иванович лишил вдову Семена Марию ее главных владений, перешедших к ней по завещанию мужа. У нее были отняты города Коломна и Можайск, все можайские волости, три коломенские, а также право на сбор тамги (торгового налога) с населения Московского княжества5. Став великим князем Московским, Иван Иванович после поездки в Орду и получения там ханского ярлыка был торжественно возведен 25 марта 1355 г. на стол великого княжения во Владимире6. Перед маленьким Дмитрием теперь открылись совсем иные перспективы. Как старший сын он должен был стать преемником отца на московском великокняжеском столе.

Дмитрию исполнилось 9 лет, когда 13 ноября 1359 г. умер его отец7. Перед смертью великий князь Иван написал завещание, согласно которому большую часть его владений наследовал Дмитрий. Ему передавались город Можайск с волостями, которых к концу жизни Дмитрия насчитывалось 12, город Коломна без волостей, часть отошедших к Москве рязанских земель, треть доходов и повинностей с жителей Москвы и ее уезда и село Романовское на р. Рокше (в пределах территории великого княжества Владимирского)8. Если учесть, что остальные московские династы (два княжича-ребенка и три вдовы - великие княгини) владели в общей сложности 60 московскими волостями, станет ясной сравнительная малочисленность великокняжеских владений Дмитрия. В будущем при наличии внутренних конфликтов это могло грозить политической нестабильностью в Московском княжестве. Но оставалось великое княжество Владимирское, власть над которым в течение почти трех десятков лет беспрерывно удерживали за собой князья московской династии и обладание которым укрепляло положение московского великого князя как внутри собственного княжеского дома, так и среди русских князей других династий.

Правление в великом княжестве санкционировалось ханской властью. И как только наступила весна 1360 г., вскрылись реки и подсохли дороги, связывавшие русские земли с Ордой, к хану за ярлыком отправилась представительная московская делегация, формально возглавлявшаяся претендентом на владимирский стол девятилетним князем Дмитрием9. Решение добиваться ханского ярлыка принял, конечно, не маленький княжич, а его взрослые наставники. Среди них, скорее всего, была его мать, воспитатель ("дядя") московский тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов, другие крупные московские бояре, представители высшего местного духовенства.

Между тем в Орде шли смуты. Они начались еще в 1357 г., когда правивший в течение 16 лет хан Джанибек сошел, по известиям русских летописей, сума и был задушен своим сыном Бердибеком. Заодно Бердибек вырезал и собственных братьев, не пощадив даже восьмилетнего брата-младенца, что позволило ему уже без помех утвердиться на ханском столе10. Однако через два с небольшим года убили и Бердибека. Ордынским ханом в конце 1359 г. стал Кульна. Но он сумел продержаться на троне только пять месяцев. Весной 1360. г. он был убит Ноурузом, к которому и перешел ханский стол11. Именно к Ноурузу и попали москвичи. Одновременно с московским князем в Орду поехали и другие русские князья. Ноурузу предстояло выбрать одного из них на великокняжеский владимирский стол.

Хан, "видѣ... князя Дмитрея Ивановича оуна соуща и млада возрастомъ", предложил ярлык на Владимир нижегородскому князю Андрею Константиновичу. Тот, чувствуя себя неспособным управлять великим княжеством, передал ярлык своему брату Дмитрию-Фоме, княжившему в Суздале. Дмитрий Константинович ярлык принял и по возвращении на Русь был посажен 22 июня 1360 г. на владимирский стол. Московский летописец в сердцах написал, что суздальский князь стал великим князем "не по очинѣ, ни по дѣкдинѣ"12. Негодовать было из-за чего. Доходы и земельные владения москвичей во Владимирским княжестве уплывали в другие руки. К тому же в 1360 г. по ордынским ярлыкам было восстановлено самостоятельное Галицкое (Галича Мерского) княжество, до той поры находившееся под контролем Москвы, а ростовскому князю Константину были переданы московские владения в Ростове.

Московское правительство не могло смириться с таким поворотом дел. В 1361 г. в Сарай вновь отправилась московская делегация, и вновь она повезла с собой повзрослевшего на год Дмитрия. Цели были прежние: добиться для своего князя ярлыка на великое княжение Владимирское. К тому времени ситуация в Орде вновь изменилась. Ноуруз был убит Хызром, который и стал ханом. Можно было надеяться, что новый правитель не будет поддерживать тех русских князей, которым покровительствовал Ноуруз. Однако и на этот раз москвичам не удалось добиться успеха. Крупным везением можно считать лишь то, что Дмитрий вместе со своим окружением успел выехать из Орды до резкой вспышки там междоусобной борьбы. Хызр пал от руки своего брата, ханский стол перешел в руки старшего сына Хызра, но всего на две недели, поскольку убили и его; один месяц процарствовал Орду-мелик. Пламя распрей среди ордынской знати разгоралось все ярче, и русские князья, оказавшиеся в то время в Сарае, оставляли там все, вплоть до одежд, лишь бы живыми добраться до своих городов. Дмитрий успел уйти вовремя.

Когда положение в Орде, расколовшейся на несколько государств, немного стабилизировалось, в Сарае стал править хан Мюрид, из Москвы в 1362 г. были посланы к нему киличеи - полномочные послы, знавшие татарский язык, с просьбой о предоставлении московскому князю ярлыка на Владимирское великое княжение. Своих киличеев послал к Мюриду и великий князь Дмитрий Суздальский. Спор между московскими и суздальскими киличеями закончился в пользу первых. Очевидно, более богатая Москва сумела предложить хану за ярлык больше, чем пребывавший два года на великокняжеском столе суздальский князь. Тон московского летописца, увековечившего перипетии соперничества за великокняжеский стол двух Дмитриев, из негодующего стал торжественным, когда под 1362 годом он внес в летопись запись о том, что "принесоша ярлыкъ княжение великое по отчинѣ и по дѣдинѣ князю великому Дмитрею Ивановичю Московьскому"13. "Князю великому Дмитрею Ивановичю)" не исполнилось тогда и 12 лет.

Ярлык ордынского хана, впрочем, уже не имел тогда на Руси той силы, какою он обладал еще в конце 50-х годов XIV века. Дмитрий Суздальский вовсе не собирался уступать великое княжение годившемуся ему в сыновья московскому князю. Он укрепился в ближайшем к Москве городе великого княжества Владимирского Переяславле, надеясь помешать занятию владимирского стола юным соперником. Однако московское правительство собрало значительные военные силы, состоявшие не только из полков великого князя Дмитрия, но и из дружин его братьев: родного Ивана и двоюродного Владимира, которые двинулись на Переяславль. Формально рать возглавлял Дмитрий вместе с братьями. Это был первый военный поход, в котором принял участие будущий победитель Куликовской битвы.

Московское войско подошло к Переяславлю. Дмитрий Константинович не решился вступить в вооруженную борьбу, оставил город и укрылся в стольном Владимире, а оттуда бежал в отчинный Суздаль. Московские полки сначала заняли Переяславль, а перед 6 января 1363 г. Дмитрий въехал во Владимир, где был совершен обряд его посажения на великокняжеский стол14. По понятиям тех времен, он уже стал взрослым человеком. Теперь с мнением князя должны были считаться его советники, хотя роль их по-прежнему оставалась значительной. Возможно, именно они убедили Дмитрия заручиться поддержкой не только сарайского хана Мюрида, но и хана мамаевой Орды Абдуллаха. В первой половине 1363 г. Дмитрий, явившись во Владимир, принял там, через посла, ярлык на великое княжение Владимирское и от Абдуллаха.

Сношения Дмитрия Московского с враждебной Мюриду мамаевой Ордой зародили у Дмитрия Суздальского надежду на помощь в борьбе с Москвой сарайского хана. Летом 1363 г. сын белозерского князя, поддерживавшего Дмитрия Константиновича, вместе с татарским посольством привез ему ярлык на великое княжение от Мюрида. Дмитрий Суздальский в сопровождении татарского отряда въехал во Владимир. Но продержался там ровно неделю. Москвичи вновь собрали полки, и Дмитрий Московский вынудил суздальского князя покинуть Владимир. Московские войска двинулись следом за беглецом, осадили Суздаль, простояли под городом несколько дней, но дело кончилось миром. Дмитрий Константинович отказался от великого княжения Владимирского в пользу Дмитрия Московского.

Последний не удовлетворился этим успехом. Московские полки изгнали из Галича местного князя, восстановив там власть московского, на ростовский стол возвели правителя, угодного Москве, то же самое сделали в отношении Стародубского княжества15. 1363 год принес мужавшему Дмитрию большие политические достижения. Владимирское великое княжество, а также, по-видимому, Галицкое и Дмитровское княжества были объявлены отчинным, наследственным его владением. Права князей других династий на эти территории отрицались, ханские ярлыки не признавались.

Следующий год доставил князю-подростку тяжелые переживания. 23 октября 1364 г. умер его маленький брат Иван, принимавший участие во всех военных операциях Дмитрия в 1362 - 1363 гг., а 27 декабря скончалась их мать великая княгиня Александра16. Дмитрий остался без близких людей.

Но новые политические события отвлекли его от переживаний. Дмитрий Суздальский решил вернуть себе Владимир. Когда в 1364 г. хану Азизу удалось утвердиться в Сарае17, Дмитрий-Фома отправил к нему своего сына Василия с просьбой о ярлыке на великое княжение. Зимой 1364 г. князь Василий Дмитриевич вернулся на Русь с желанным ярлыком. Но ситуация в Нижегородском княжестве, составной частью которого являлся Суздальский удел, к тому времени резко изменилась.

В 1363 г. старший из суздальских Константиновичей нижегородский князь Андрей отошел от власти. Детей у него не было. Нижний Новгород по древнерусским княжеским нормам должен был перейти к следующему по возрасту брату Андрея - суздальскому князю Дмитрию-Фоме. Но когда в 1363 г. после замирения с Москвой тот вместе с матерью и суздальским епископом Алексеем приехал в Нижний Новгород, там уже властно распоряжался его младший брат городецкий князь Борис. Дмитрий-Фома вынужден был ни с чем возвратиться в свой Суздаль. Борис же укрепил Нижний, завязал сношения с Ордой и совсем не собирался уступать главный город княжества старшему брату. Когда в конце 1364 г. Дмитрий-Фома получил ярлык от хана Азиза, ему стало ясно, что если он не может смирить собственного брата, то тем более он не в состоянии заставить Дмитрия Московского вернуть великое княжение. Дмитрий Суздальский решил добровольно передать ярлык хана Азиза на великое княжение московскому князю, но одновременно выпросил у него военную помощь для борьбы с Борисом. Дмитрий Московский попробовал было уладить спор между нижегородскими князьями дипломатическим путем. Московские послы ездили от Дмитрия-Фомы к Борису и обратно, уговаривая братьев мирно решить конфликт. Но Нижним Новгородом хотели владеть оба. Тогда Дмитрий Московский дал войска старшему из Константиновичей. Тот, собрав еще и суздальские полки, выступил "в силѣ тяжцѣ" к Нижнему Новгороду. У Бережца, близ впадения Клязьмы в Оку, рать Дмитрия встретил Борис. Военное превосходство московско-суздальских полков стало для него очевидным. Он вынужден был уступить нижегородский стол Дмитрию и удалиться в Городец. Вмешательство Дмитрия Московского в нижегородские дела позволило ему недавнего соперника сделать союзником. Дмитрий-Фома вплоть до 1382 г. оставался верным сторонником московского князя. А 18 января 1366 г. их политический союз был скреплен браком: Дмитрий Московский женился на младшей дочери Дмитрия Константиновича Евдокии18 *.

Этому событию предшествовал разрыв отношений Дмитрия Московского с Новгородом Великим. Политические смуты в Орде привели к тому, что новгородцы, торговавшие по Волге с восточными купцами, начали нападать, не боясь возмездия, на речные караваны этих купцов и поволжские ордынские города и поселения. Успешные нападения вскружили головы новгородским ушкуйникам, они начали грабить заодно с ордынскими и русских купцов. В 1366 г. новгородцы организовали настоящий поход по Волге, напали на Нижний Новгород, где ограбили чужеземных и русских гостей, прошли в р. Каму и "со многымъ прибыткомъ" вернулись в Новгород. В ответ Дмитрий перехватил пути, соединявшие Новгород с подчинявшейся ему Двинской землей, и арестовал в Вологде новгородского боярина Василия Даниловича с сыном Иваном, ехавших с Двины в Новгород19.

Обострение отношений с Новгородом, неблагоприятное для московского князя развитие событий в Тверском княжестве, последствия большого пожара 1365 г., уничтожившего значительную часть Москвы и сильно повредившего дубовый Кремль, заложенный еще в 1339 г. Иваном Калитой, ускорили решение Дмитрия укрепить свою столицу новой, каменной крепостью. Вскоре после свадьбы с Евдокией "князь великыи Димитреи Ивановичь, погадавъ съ братомъ своимъ съ княземъ съ Володимеромъ Андрѣевичемъ и съ всѣми бояры старѣишими и сдоумаша ставити городъ камень Москвоу"20. В два сезона строительство закончилось. Новый каменный Кремль был обширнее старого и по размерам лишь немногим уступал Кремлю современному. Новая крепость была возведена на средства Дмитрия, его двоюродного брата, а также, вероятно, крупных бояр, оставивших свои имена в названиях некоторых кремлевских башен (Свиблова, Собакина) и ворот (Чешковы, Тимофеевские)21.

Московский Кремль представлял собой единственную каменную крепость на всем русском Северо-Востоке. Его строительство укрепило могущество Московского княжества. Дмитрий теперь с большей решимостью мог вести борьбу против своих недругов, надеясь укрыться от их ответных ударов за новыми каменными стенами. За всю историю своего существования Кремль Дмитрия Донского ни разу не был взят военным штурмом, оставшись неприступным для применявшихся в XIV - XV вв. средств нападения. Перемену ситуации, связанную с возведением в Москве каменной крепости, вскоре же подметили в Твери, где антимосковски настроенный летописец записал: "Того же лѣта на Москвѣ почали ставити городъ камень, надѣяся на свою на великую силу, князи Русьскыи начаша приводити въ свою волю, а которыи почалъ не повиноватися ихъ волѣ, на тыхъ почали посягати злобою"22. "Посяжение" коснулось прежде всего тверского великого князя.

Конфликт с Новгородом Великим завершился в 1367 г. миром. Новгородцы прислали к Дмитрию посольство "съ поклоном", т. е. с извинениями и дарами, приняли к себе наместников великого князя, а Дмитрий освободил арестованного новгородского боярина Василия Даниловича и его сына. Отношения же с Тверью обострялись. Верный Москве князь Василий Михайлович вынужден был уступить тверской стол Михаилу Александровичу, сыну казненного в 1339 г. в Орде по проискам Ивана Калиты Александра Михайловича, и удалился в свой удельный Кашин. К весне 1366 г. Михаил Александрович сосредоточил в своих руках власть над большей частью территории Тверского великого княжества.

Быстрое возвышение Михаила, действовавшего вопреки московским интересам, вызывало обеспокоенность Москвы. Поэтому в разгоревшейся междоусобной распре тверских князей из-за наследства клинского князя Семена Константиновича, передавшего свой удел Михаилу Александровичу, Дмитрий Иванович взял сторону своего союзника Василия Кашинского и другого клинского князя Еремея, претендовавшего на выморочные владения брата. Помощь Москвы летом 1367 г. Василию и Еремею заставила Михаила Александровича оставить Тверь и обратиться за содействием к Литве. Василий же Кашинский вместе с Еремеем при поддержке московской рати захватил Тверь, ограбил жителей, а присланные Дмитрием Московским полки опустошили тверские волости по правому берегу Волги.

Этот довольно обычный для средневековья эпизод положил начало событиям непредвиденного масштаба. В пустячный, как могло первоначально казаться, конфликт оказались втянутыми все государства Восточной Европы. Последовала ожесточенная многолетняя борьба, резко изменившая первоначальные планы, намерения и позиции сторон и закончившаяся, по сути дела, лишь за год до смерти Дмитрия Донского.

27 октября 1367 г. из Литвы вернулся Михаил Александрович. Восстановив с литовской помощью свою власть в Твери, он двинулся на кашинского князя. Тот вынужден был просить мира. Клинский князь Еремей, не дожидаясь наступления Михаила, сам приехал к нему с покорением. Восстановив свою власть в Тверском княжестве, Михаил Александрович направил посольство в Москву. Дмитрию Ивановичу пришлось примириться с победителем23. Но ненадолго. В конце 1367 г. князь Еремей отказался от своих обязательств перед Михаилом и отъехал от него в Москву. В этих обстоятельствах Дмитрий и его советники решились на весьма рискованный политически и явно аморальный шаг. Как сообщает тверской летописец, летом 1368 г. "князь великии Дмитреи Ивановичь да Олексѣи митрополитъ позвали князя великаго Михаила Александровича на Москву по цѣлованию любовию, а съдумавъ на него съвѣтъ золъ. Князь же великий Михаило, положа упование на бога и на крестное цѣлование, приехавъ къ нимъ на Москву, и они чересъ цѣлование яша и, да дръжали в ыстомѣ". Сопровождавшие тверского великого князя бояре были также арестованы. От владений Михаила Александровича был отторгнут бывший удел князя Семена Константиновича, контроль над которым перешел к Москве.

Вырваться на свободу Михаилу Тверскому помог случай. В Москву прибыл ордынский посол, и, боясь, что татары смогут воспользоваться распрями русских князей, Михаила освободили, заключили с ним договор и отпустили в Тверь. "Князь же великыи Михаило, - заканчивает тверской летописец описание случившегося, - съжалиси велми о томъ и негодоваше, и не любо ему бысть, и положи то въ измѣну и про то имѣаше розмирие къ князю къ великому, паче же на митрополита жаловашеся, къ нему же вѣру имѣлъ паче всѣхъ, яко по истинѣ святителю"24. Это первый яркий и показательный пример политического сотрудничества великого князя Дмитрия Ивановича и главы русской церкви митрополита всея Руси Алексея.

Много позднее, уже после смерти Алексея, в центре восточного православия Константинополе состоятся два церковных собора. Один из них проходил в июне 1380 г. при патриархе Ниле, другой - в феврале 1389 г. при патриархе Антонии. В решении первого собора констатировалось, что московский великий князь Иван Иванович "перед своей смертию не только оставил на попечение тому митрополиту (Алексею) своего сына, нынешнего великого князя всея Руси Димитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов". Далее собор отметил, что Алексей "прилагал все старания, чтобы сохранить дитя и удержать за ним страну и власть". Соборное постановление 1389 г. гласило, что "когда же великий князь московский Иоанн, умирая, возложил на него (митрополита Алексея. - В. К.) попечение, заботу и промышление о своем сыне Димитрии, то он весь предался этому делу и презрел божественные законы и постановления, приняв на себя, вместо пасения и поучения христиан, мирское начальствование, вследствие чего, призванный учить миру и согласию, увлекся в войны, брани и раздоры"25. Оценка собором 1389 г. деяний митрополита Алексея была диаметрально противоположна оценке, данной собором 1380 г., и имела в виду среди других, возможно, и поступок митрополита в отношении тверского князя в 1368 году. Но постановления обоих соборов были единодушны в том, что митрополит Алексей являлся политическим наставником великого князя Дмитрия, особенно в годы его детства и юности. Судя по событиям 1368 г., свидетельства константинопольских соборов о наставничестве митрополита Алексея достоверны. Это обстоятельство во многом объясняет последующее отношение Дмитрия Ивановича к церкви, его политику и требования к главам русской митрополии.

Пока же конфронтация с Тверью нарастала. Хотя Михаил Александрович был отпущен из Москвы, Дмитрий, собрав войско, послал его летом того же 1368 г. на Тверь. Михаил бежал к великому князю Литовскому Ольгерду, уговаривая его выступить против Москвы. У Ольгерда были широкие планы подчинения русских земель, лежавших к востоку и югу от его владений; к тому же москвичи в начале 1368 г. отняли у него Ржеву. Сетования тверского великого князя упали на благодатную почву. Собрав значительные силы литовских князей, присоединив к ним полки Михаила Тверского и Смоленского княжества, Ольгерд поздней осенью 1368 г. выступил против Дмитрия.

Появление литовских войск близ границ Московского великого княжества застало Дмитрия врасплох. Хотя из Москвы в спешном порядке им были разосланы грамоты в другие города с наказом срочно собирать полки, время было упущено. Пришлось послать против Ольгерда лишь тех воинов, которые в то время находились в самой Москве. Встречая незначительное сопротивление, грабя и убивая мирных жителей, литовский князь двигался к столице Дмитрия. На р. Тросне (к востоку от Волоколамска) 21 ноября 1368 г. Ольгерд наголову разбил наспех собранный в Москве сторожевой полк и, узнав, что сил у Дмитрия нет, устремился к Москве. Дмитрий, его двоюродный брат Владимир, митрополит Алексей закрылись в Кремле и подготовились к осаде. Были сожжены все постройки, окружавшие Кремль, чтобы Ольгерд не смог воспользоваться ими для приметов - набрасывавшегося к крепостным стенам материала, по которому легче было идти на приступ.

Три дня простоял Ольгерд у Кремля, но взять его не смог. Разорив окрестности Москвы, захватив добычу и пленных, он ушел. Кремль выдержал осаду, но урон от вторжения был велик. "А преже того толь велико зло Москвѣ отъ Литвы не бывало въ Руси", - записал московский летописец26. Политическим результатом похода Ольгерда явился отказ Москвы от владений Семена Константиновича и возвращение их тверскому великому князю Михаилу Александровичу.

Чтобы нейтрализовать Ольгерда и его русских союзников, Дмитрию Ивановичу пришлось искать союзников себе. Помощь Москвы в обороне Новгорода и Пскова от Тевтонского ордена в конце 1368 г. означала обретение их поддержки27.

Воспользовавшись тем, что Ольгерду пришлось в 1369 г. вести напряженную борьбу с Орденом, Дмитрий послал московские и волоколамские полки воевать Смоленское княжество. В 1370 г. воеводы Дмитрия совершили нападение на Брянск. В результате этих действий Дмитрий удержал за собой Ржеву и ее волости, захватил Мценск и Калугу, возможно, даже часть Брянского княжества, укрепил отношения с князьями верховских (по верхнему течению р. Оки) княжеств, резко ослабив там позиции сторонников Ольгерда28.

Большую помощь в этом оказывал ему митрополит Алексей. Если князья русских княжеств, договариваясь с Дмитрием о совместных действиях против Ольгерда, нарушали крестоцелование и переходили на сторону литовского князя, то митрополит отлучал их от церкви. Если же они нарушали крестоцелование Ольгерду и переходили на сторону Москвы, то Алексей грех их клятвопреступления брал на свою душу29. Ясно, что московский великий князь использовал русскую церковь как орудие в своей политической и военной борьбе с литовским князем.

Успешные действия Дмитрия против Литвы, связанность Ольгерда орденскими делами заставили Михаила Тверского искать мира с Москвой. Летом 1370 г. он послал к Дмитрию своего епископа "любви крѣпити", но Дмитрий не только не захотел поддерживать мирные отношения с тверским князем, а и отказался от прежнего мирного соглашения, что означало объявление войны. 23 августа 1370 г. Михаил Тверской вновь отправился за помощью к Ольгерду. Москвичи же в тот самый день начали войну. 1 сентября военные действия возглавил сам Дмитрий. Его войска осадили Зубцов, отчинный город Михаила Александровича, и 7 сентября взяли его. Зубцов был сожжен, тверские волости повоеваны, пожжены села, люди убиты или уведены в плен.

Узнав о разорении своего княжества, не получив от Ольгерда своевременной поддержки, Михаил Тверской в конце октября 1370 г. отправился в Орду к Мамаю. К тому времени могущественный темник заменил хана Абдуллаха ханом Мухаммед-Булаком, а в первой половине 1370 г. с помощью рати нижегородских князей посадил своего ставленника в бывшей Волжской Булгарии30. Привлечение Мамаем нижегородских князей означало, что после нескольких лет невмешательства в дела русских княжеств Мамай начал делать шаги к восстановлению на Руси авторитета ордынской власти. Эти тенденции в политике Мамая и решил использовать Михаил Тверской. Раздав дорогие подарки ордынским князьям и посулив еще большие, Михаил сумел получить в мамаевой Орде ярлык на великое княжение Владимирское. Вместе с послом Сары-Ходжой он вернулся на Русь, но во Владимир ему попасть так и не удалось. По словам летописи, московские сторожевые отряды "переимали его по заставамъ и многыми пути ганялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозѣ дружинѣ и прибѣжа пакы въ Литву"31. Свидетельство о наличии застав и вооруженной охраны порубежных мест показывает, что Дмитрий очень быстро извлек урок из неожиданного нападения Ольгерда осенью 1368 года. Пограничная служба была резко усилена, что означало проведение Дмитрием определенной военной реформы.

С усилившейся обороной владений московского великого князя пришлось столкнуться и Ольгерду, когда он, под нажимом Михаила Тверского, 26 ноября 1370 г. предпринял новый поход на Москву. Ольгерду и на этот раз помогали тверской и смоленский князья. Основное направление удара было тем же, что и два года назад: через Волок Ламский. Но теперь у этого города Ольгерд встретил упорное сопротивление. Два дня литовский великий князь осаждал его, однако взять так и не смог. Двинувшись на Москву, он достиг ее только 6 декабря. Дмитрий сел в осаду; она продолжалась 8 дней, но и на сей раз была для Ольгерда безуспешной. Узнав, что к югу от Москвы сосредоточены войска двоюродного брата Дмитрия Владимира Андреевича и пронского князя Владимира Дмитриевича, Ольгерд предложил Дмитрию мир. Тот согласился на перемирие до 29 июня 1371 года. Оно и было заключено, после чего Ольгерд увел свои войска.

Между тем Михаил Тверской снова отправился к Мамаю. 10 апреля 1371 г. он вернулся в Тверь с новым ярлыком на Владимирское княжение. Михаила сопровождал тот же посол Сары-Ходжа. Дмитрий принял энергичные меры против посягательств Михаила. По всем городам бояре и простые люди были приведены к крестоцелованию "не датися князю великому Михаилу". Сам Дмитрий вместе с Владимиром Андреевичем стал с полками в Переяславле, перекрывая путь из Твери во Владимир. На настойчивые просьбы ордынского посла подчиниться ханскому ярлыку и приехать во Владимир Дмитрий отвечал: "Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю, а тебѣ послу путь чистъ"32. Тогда Сары-Ходжа оставил ярлык тверскому князю, а сам отправился в Москву, где был с почетом принят и щедро одарен Дмитрием, а затем отпущен в Орду.

Несмотря на благополучный исход дела с ханским послом, Дмитрию становилось ясно, что в скором времени может назреть крупный конфликт с Мамаем. Тогда придется отбиваться одновременно от Орды, Литвы и Твери. Тверской князь уже начал опустошать принадлежавшие Москве или ее союзникам поволжские земли, примыкавшие к его княжеству. И великий князь Дмитрий принимает нелегкое решение. Не дожидаясь прибытия посольства от Ольгерда, которое должно было упрочить заключенное перемирие долгосрочным соглашением, Дмитрий 15 июня 1371 г. отправился к Мамаю. Десять лет не ездил в Орду московский великий князь, мало считался с ее требованиями и даже, скорее всего, не платил ей традиционной дани, установленной еще при Батые. Но обстоятельства менялись, и приходилось вновь изъявлять покорность Орде.

Сопровождали Дмитрия многочисленные бояре и большая вооруженная охрана. До Оки его проводил митрополит Алексей. В Орде московский великий князь "многы дары и великы посулы подавалъ Мамаю и царицамъ и княземъ, чтобы княжениа не отъняли". Те "омрачивъ сердце своя многымъ златомъ и сребромъ, отъпустили князя Дмитриа съ любовию, опять давъ ему княжение великое". Признание ордынского суверенитета над Владимирским великим княжеством дорого обошлось Дмитрию. Упал его престиж, поскольку он "прииде изъ Орды съ многыми длъжникы, и бышеть отъ него по городомъ тягость даннаа велика людемъ"33. Для простых людей наступали тяжелые времена, ведь именно на них ложились основные платежи в Орду.

Казалось бы, поддержка Мамая и отказ его помочь Михаилу Тверскому, примирение с Ольгердом, состоявшееся в отсутствие Дмитрия и скрепленное браком Владимира Андреевича и дочери Ольгерда Елены в начале 1372 г., способны были только упрочить положение Дмитрия. Однако в действительности этого не произошло. На протяжении конца 1371 - 1373 гг. не затухала борьба с Михаилом Тверским, который посадил своих наместников в ряде городов великого княжества, вроде бы контролируемого Дмитрием; летом 1371 г. новгородские ушкуйники ограбили принадлежавшую Дмитрию Кострому; в конце 1371 г. вспыхнул конфликт с Рязанью, к счастью, оказавшийся кратковременным; в начале апреля 1372 г. Михаил Тверской захватил принадлежавший Москве Дмитров, а литовская рать Кейстута и Андрея Полоцкого - Переяславль; 31 мая 1372 г. Михаил Александрович разорил Торжок, принадлежавший союзнику Москвы Новгороду; 12 июня тверской князь вместе с Ольгердом предпринял третий поход на Москву. Правда, он имел еще меньший успех, чем походы 1368 и 1370 годов. Дмитрий, собрав полки, встретил противников у Любутска, близ южных пределов Московского княжества, где и был заключен мир.

В целом Дмитрий в 1371 - 1373 гг. (в 1373 г. Михаил Тверской сумел подчинить себе кашинского князя, на которого в значительной степени опиралась Москва в своей борьбе с Тверью)34 испытывал гораздо большие трудности в столкновениях со своими противниками, чем в 1367 - 1370 годах. Объяснение этому видится в том, что слишком тесное сотрудничество Дмитрия с Ордой в 1371 г., согласие на уплату выхода отвратило от него не только низы населения. На этой волне стали заметнее успехи его соперников.

Главным из них оставался Михаил Тверской, имевший ярлык на великое княжение Владимирское, установивший контроль над некоторыми регионами этого княжества и стремившийся распространить его на всю остальную территорию. Чтобы пресечь возросшую активность тверского князя, Дмитрий после заключения соглашения под Любутском послал в Орду киличеев, которые за "тму рублевъ" (т. е. за 10000) выкупили содержавшегося у Мамая в заложниках старшего сына Михаила Тверского Ивана (тогда еще подростка) и в ноябре 1372 г. привезли его в Москву. Здесь тверского княжича "начаша... держати выстомѣ" во дворе митрополита Алексея, явно рассчитывая на политическую и финансовую уступчивость его отца35.

Разраставшаяся междоусобная борьба русских князей позволила Мамаю от дипломатического вмешательства в их дела перейти к прямому военному подавлению неугодных ему княжеств. Летом 1373 г., вероятно, в отместку за захват Рязанью некоторых ордынских владений36, Мамай двинулся на это княжество. Татары пожгли рязанские города, "а людии многое множество плѣниша и побиша". Видя, что опьяненные победой ордынцы могут в любой момент переправиться через Оку и начать грабить земли Московского и Владимирского великих княжеств, Дмитрий, "собрав всю силу княжениа великаго", стал по левому берегу Оки. К нему присоединился приехавший из Новгорода Великого двоюродный брат Владимир. Оба князя не допустили мамаевых отрядов на левобережье Оки, но избиваемых рязянцев не защитили37.

В начале 1374 г. кончилось противостояние московского и тверского князей. 16 января между ними было заключено соглашение. Тверской князь уступил занятые им территории великого княжества Владимирского Дмитрию, вносил выкуп за сына, и Дмитрий отпускал княжича Ивана к отцу38. Таким образом, Дмитрий в конце концов добился своей цели.

Примирившись с Михаилом, он резко изменил отношение к Мамаю. Летописец очень скупо осветил этот поворот в политике московского князя, записав только, что "князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ Тотары и съ Мамаемъ". Поскольку военных столкновений в 1374 г. между Дмитрием и Мамаем не было, "розмирие", скорее всего, заключалось в отказе московского князя выплачивать тяжелую дань, что могло привести к войне. Понимая это, Дмитрий принял некоторые предупредительные меры. По-видимому, не без совета Дмитрия летом 1374 г. близ Оки князем Владимиром Андреевичем была возведена новая крепость - Серпухов, усилившая оборону пограничного окского левобережья. А в конце года в Переяславле собрался "съѣздъ великъ" всех русских князей. Судя по событиям последующего времени, Дмитрию удалось на этом съезде создать внушительную коалицию против Мамая39.

Действительность союза проявилась уже в 1375 году. В начале этого года обострились отношения с мамаевой Ордой. В последний день марта замещавший на нижегородском столе Дмитрия Константиновича его сын Василий велел арестовать содержавшийся в городе остаток разбитого в 1374 г. мамаева посольства. Пленники восстали, но были перебиты. В ответ Мамай разорил южную окраину союзного Москве Нижегородского княжества40. "Розмирие" 1374 г. стало перерастать в открытую вооруженную борьбу. А к осени 1375 г. возникла новая, очень сложная и кризисная ситуация.

17 сентября 1374 г. умер воспитатель Дмитрия московский тысяцкий В. В. Вельяминов. Должность тысяцкого была очень высокой. В отсутствие князя в руках тысяцкого сосредоточивалась вся гражданская и военная власть. Должность тысяцкого передавалась в роде Вельяминовых по наследству. И когда умер "дядя" великого князя Дмитрия, старший сын Вельяминова Иван стал добиваться места отца41. Однако к середине 70-х годов XIV в. Московское княжество увеличилось более чем втрое. Замещавший Дмитрия тысяцкий становился могущественнее многих князей. Это представляло опасность и для московской великокняжеской власти. Дмитрий решил упразднить должность тысяцкого, что надо расценивать как крупную гражданскую реформу. Разобиженный Иван Вельяминов вместе с неким Некоматом сурожанином (сурожане - купцы, торговавшие в Ордой и итальянскими колониями в Крыму и на Азовском море) в феврале 1375 г. бежал из Москвы в Тверь. Михаил Тверской решил воспользоваться конфликтом Дмитрия с его боярином. Он отправил перебежчиков в Орду просить для себя ярлык на Владимирское княжение, а сам съездил в Литву, чтобы там договориться о совместных действиях против Москвы. 13 июля из Орды вернулся Некомат, привезя Михаилу желанный ярлык. Тверской князь тут же отправил послов к Дмитрию с уведомлением о расторжении мира и одновременно послал войска, чтобы захватить Торжок и Углич. Для Дмитрия угроза совместных действий Твери, Орды и Литвы приобрела самые реальные очертания.

Московский князь действовал решительно и быстро. Менее чем через две недели после разрыва отношений с Тверью Дмитрий собрал в Волоколамске огромную рать. В походе против тверского князя приняли участие 13 из 16 князей Северо-Восточной Руси (три не участвовавших князя владели второстепенными уделами в своих княжествах), князья оболенский, тарусский, брянский, новосильский и один из смоленских, а также Новгород Великий. 1 августа эта соединенная армия взяла Микулин - отчинный город Михаила Тверского и опустошила микулинские волости. Утром 5 августа войска подошли к Твери. Соорудив примет к деревянным стенам тверского кремля и изготовив туры, полки Дмитрия и союзных ему князей 8 августа пошли на приступ. Отчаянная вылазка Михаила Александровича, уничтожившего туры и побившего многих из атаковавших город, спасла Тверь от немедленного взятия. Тогда Дмитрий перешел к осаде. Чтобы не дать осажденным выбраться из города рекою, на Волге были наведены мосты, а параллельно стенам тверского кремля осаждавшие возвели деревянные укрепления, через которые нельзя было пробиться ни к городу, ни из города.

Три недели осады закончились капитуляцией Михаила42. Согласно подписанному 1 сентября 1375 г. договору, он навечно отказывался от Владимирского великого княжения, признавал свою вассальную зависимость от Дмитрия, обязывался не выступать против других русских князей, которые были с московским князем "один человек", разорвать мир с Ольгердом и воевать с Литвой, если та начнет наступление на русские земли. Устанавливалась полная независимость от Твери Кашинского княжества, на которую неоднократно посягал Михаил. Ничего захваченного во время войны Дмитрием и его союзниками Твери не возвращалось. Особенно интересна и важна статья договора, относящаяся к Орде: "А с татары оже будет нам миръ, по думѣ. А будет нам дати выход, по думѣ же, а будет не дати, по думѣ же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобѣ с нами с одиного всѣм противу их. Или мы пойдем на них, и тобѣ с нами с одиного пойти на них"43. Отсюда становится очевидным, что к сентябрю 1375 г. отношения Дмитрия с Мамаем были разорваны, выход Орде не уплачивался, существовал союз русских князей, направленный против нее, разрабатывались планы не только оборонительной, но и наступательной войны с Мамаем.

Консолидация сил русских княжеств, сокрушительное поражение, нанесенное ими Твери, принятие Михаилом Тверским унизительных условий договора от 1 сентября 1375 г. означали крупнейший дипломатический, военный и политический успех Дмитрия. Ответные действия Орды и Литвы, повоевавших осенью 1375 г. запьянские волости Нижегородского княжества, Смоленское княжество и даже захвативших Новосиль, лишь в малой степени поколебали достижения московского великого князя44.

Летом 1376 г. Дмитрий "ходилъ за Оку ратию, стерегася рати Тотарьское", но она так и не появилась. В том же году от решил отобрать у Ольгерда уступленную тому по соглашению 1372 г. Ржеву, но поход на нее Владимира Серпуховского закончился неудачей. Зато большой удачей начался 1377 год. В марте соединенная московско- нижегородская рать осадила подчинявшийся Мамаю город Булгар и заставила его капитулировать. В Булгаре были поставлены верные русским князьям наместник (даруга) и таможенник, а войска с контрибуцией в 5000 рублей и добычей возвратились домой45.

К лету 1377 г. в Нижнем Новгороде было получено сообщение о движении на русские земли из заволжской Синей Орды хана Араб-шаха. Дмитрий Константинович сразу же сообщил об этом в Москву. Дмитрий с большим войском выступил на помощь тестю, но Араб-шаха так и не дождался. Покинув полки, он возвратился домой. Дмитрий же Константинович направил их, присоединив к ним свои, к юго-восточным границам Нижегородского княжества. Узнав, что Араб-шах задержался где-то у Волчьих Вод, ратники повели себя беспечно: оружия к бою не готовили, упивались отнятым у местного населения медом, князья и бояре развлекались охотой. О лагере русских войск у р. Пары, правого притока р. Пьяны, стало известно в Орде. В воскресенье 2 августа 1377 г. большие силы Мамая, подведенные мордовскими князьями по тайным тропам к русскому стану, внезапно напали на него. Не ожидавшие удара русские полки пришли в полное смятение и пытались спастись бегством; князья, возглавлявшие полки, погибли, было множество убитых, утонувших в р. Пьяне, попавших в плен. Татары торжествовали победу. Не довольствуясь ею, они стремительным броском захватили Нижний Новгород.

Тесть Дмитрия Московского бежал в Суздаль. Нижний и его уезд были опустошены, сам город подожжен. Разгром довершили позднее подошедший Араб-шах, ограбивший западные волости княжества, и мордовские князья, напавшие на нижегородские села близ р. Пьяны. Только зимой 1377/78 гг. нижегородский князь, дождавшись московской помощи под командованием Федора Андреевича Свибла, отомстил мордовским князьям, повоевав их землю и жестоко расправившись с пленными46.

На западных границах русских земель было спокойнее. В Литве в 1377 г. умер великий князь Ольгерд, начались трения между его преемником (сыном) Ягайло и другими родичами, и только еще велись поиски союзников в борьбе с Москвой47. В 1377 г. псковичи приняли у себя отъехавшего от Ягайло его брата Андрея Ольгердовича Полоцкого. "Прия его" и великий князь Дмитрий48. Переход полоцкого князя под руку Москвы ослаблял позиции Ягайло. Активность Литвы в отношении Московского великого княжества временно снизилась. Военные действия охватили тогда восток русских земель, а крупный успех здесь Мамая означал, что в ближайшем будущем Дмитрию и его союзникам следует ожидать удара Орды уже по центральным областям Северо-Восточной Руси. Подготовка к его отражению велась Дмитрием, о чем свидетельствует одно из посланий митрополита Киприана, который в июне 1378 г. отмечал, что на подходах к Москве Дмитрий "заставилъ заставы, рати сбивъ и воеводы поставивъ"49.

Появление этого послания было вызвано обстоятельствами необычными. 12 февраля 1378 г. скончался митрополит всея Руси Алексей. Трудно решить, был ли он твердым сторонником политики Дмитрия, или великий князь последовательно проводил в жизнь политику митрополита. Но одно ясно: в разного рода политических акциях Дмитрий и Алексей действовали с редким единодушием. Дмитрий свыкся с такой позицией главы русской церкви и не мыслил, что она может быть иной. Теснейшая связь митрополита с московским великим князем, столь ярко проявившаяся в московско-тверских и московско-литовских столкновениях 1368 - 1370 гг., привела к тому, что западные епархии русской митрополии, расположенные на землях, контролировавшихся Литвой, оказались вне забот и попечения Алексея, который боялся их посещать из-за вполне возможной расправы с ним Ольгерда. Поэтому Константинопольский патриархат принял в 1375 г. решение о поставлении на эти епархии другого митрополита. Им стал болгарин Киприан, а его резиденцией - Киев. После смерти Алексея Киприан рассчитывал занять его кафедру.

Но великий князь Московский думал иначе. Ему нужен был преданный человек на митрополичьем столе, который в различных политических коллизиях поступал бы так же, как митрополит Алексей. И такой человек был Дмитрием найден. Им оказался священник Михаил (Митяй) из Коломны - удельного города Дмитрия, где, кстати говоря, в 1367 г. он сыграл свою свадьбу. Митяй был высок, красив, с окладистой бородой, звучным голосом, а главное - хорошо образован: "грамотѣ гораздъ, пѣти гораздъ, чести гораздъ, книгами говорити гораздъ, всѣми дѣлы поповьскими изященъ". Образованность Митяя производила особенно большое впечатление на великого князя, который, увы, не умел ни читать, ни писать. Митяй стал духовником Дмитрия, а в начале 1376 г. в одночасье был произведен в настоятели придворного Спасского монастыря в Кремле. Его-то и прочил великий князь в преемники Алексею. Престарелый митрополит дал на это согласие, константинопольского патриарха известили о желании Москвы. После смерти Алексея собор русских епископов сделал Митяя местоблюстителем митрополичьей кафедры, и любимец Дмитрия начал готовиться к поездке в Константинополь для утверждения в сане митрополита50.

Однако среди русских церковных иерархов были люди, которые на роль и значение митрополии всея Руси смотрели иными глазами, чем великий князь. Они полагали, что поддержка митрополией всех акций московского князя может привести к расколу русской церкви. Ведь многие епископы из-за распрей" светских властителей вынуждены были ориентироваться на них, а не сохранять целостность церковной организации, дававшей возможность получать доходы с гораздо большего числа верующих. Поэтому некоторые иерархи (пребывавший в Киеве митрополит Киприан, епископ суздальский и нижегородский Дионисий, настоятели монастырей Сергий Радонежский и Федор Симоновский) поддерживали идеи целостности митрополии всея Руси, большей независимости церкви от светской власти и выступали против Митяя, как креатуры Дмитрия.

Киприан предпринял практические шаги, чтобы объединить западные и восточные епархии, естественно, под своею властью. В мае 1378 г. он в сопровождении многочисленных слуг выехал из Киева в Москву. Ему удалось миновать военные заставы и "инымъ путем" добраться до столицы Дмитрия. Но там он и его свита по приказу великого князя были арестованы. У них отняли все, вплоть до одежды. Сам митрополит промерз ночь в холодной избе под стражею и без еды. В сумерках следующего дня его освободили из заточения и куда-то повели. Киприан решил, что люди Дмитрия хотят лишить его жизни. Но его вывели из Москвы, дали ему форменных кляч и с тем отправили назад в Киев. Заточение князьями церковных иерархов в средние века было делом довольно обыденным. Так, митрополит Алексей, первый раз посетивший Литву в 1359 г., был схвачен Ольгердом и брошен в темницу51. Во дворах митрополитов нередко томились в заточении светские лица, например, в 1372 - 1374 гг. тверской княжич Ивашка. По сравнению с некоторыми его современниками Киприану просто повезло, так быстро он был отпущен. Но потрясение от пережитого было столь велико, что вылилось в целое послание, адресованное духовным отцам великого князя Сергию Радонежскому и Федору Симоновскому. В нем Киприан горько сетовал на свои злоключения и осыпал упреками обоих настоятелей, побоявшихся хоть как-то воздействовать на своего духовного сына. Тот последовательно вел свою линию в отношении церкви и ни на какие компромиссы не шел. Быстрейшей отправке Митяя на поставление в Константинополь помешал, однако, предпринятый Ордой поход на русские земли.

Летом 1378 г. Мамай, "собравъ воя многы", под командой темника Бегича послал их на московского великого князя "и на всю землю Русскую". Вовремя узнав о начавшемся движении Бегича, Дмитрий "въ силѣ тяжцѣ", не допуская ордынцев на левый московский берег, перешел Оку и встал у Вожи, правого окского притока, недалеко от столицы Рязанского княжества. Для Бегича появление полков Дмитрия в рязанских пределах было, видимо, неожиданным. Простояв несколько дней у Вожи, 11 августа 1378 г. он решился перейти ее. Однако когда татарская конница вышла на другой берег Вожи, она оказалась в ловушке: "удари на нихъ с одину сторону Тимофѣи околничии (брат тысяцкого В. В. Вельяминова. - В. К.), а с другою сторону князь Данилеи Проньскы (один из рязанских князей. - В. К.), а князь великий удари въ лице". Удары с флангов, в затем в лоб смешали строй ордынской конницы. Началось ее беспорядочное отступление. При бегстве многие воины Бегича утонули в реке. В Вожской битве пало пять ордынских князей, что свидетельствует как о значительных размерах войска Бегича, так и о масштабе нанесенного ему Дмитрием поражения52. Это была первая в истории битва, выигранная русскими у ордынцев.

Узнав о поражении Бегича, Мамай пришел в ярость. Разгром, учиненный Дмитрием на территории Рязанского княжества, подсказывал темнику, что без оповещения Дмитрия рязанским князем здесь не обошлось. Собрав осенью 1378 г. новые силы, Мамай "безъ вѣсти изгономъ" обрушился на Рязанское княжество. Олег Рязанский оказался не готов к отпору и бежал за Оку. Татары взяли стольный Переяславль Рязанский, разграбили его и подожгли. Опустошив волости и села, захватив множество пленных, они ушли, отомстив за поражение на Воже.

Кровопролитные столкновения 1377 - 1378 гг. между союзом русских княжеств, возглавлявшимся Дмитрием Московским, и мамаевой Ордой ослабили их силы. И та и другая сторона нуждались в передышке. В 1379 г. Мамай не предпринимал никаких действий против Руси. Он даже пропустил летом 1379 г. через свои владения Митяя, отправившегося в Константинополь. Дмитрий не оказал материальной поддержки Митяю, справедливо полагая, что ордынцы могут отнять у него ценности, но дал Митяю незаполненные листы пергамента, скрепленные великокняжескими печатями, чтобы он, исходя из обстоятельств, мог заполнить их сам, превратив в долговые обязательства.

В начале же декабря 1379 г. Дмитрий, желая укрепить свой авторитет в приокских княжествах, поколебленный разгромом Рязани Мамаем, послал свои полки на Брянское княжество. Ими были взяты города Трубчевск и Стародуб Северский, а также многие волости и села. Правивший в Трубчевске брат великого князя Литовского Ягайло Дмитрий Ольгердович вместе со своим двором перешел на службу к московскому князю. Тот пожаловал ему в кормление город Переяславль (Залесский). В марте 1380 г. Дмитрий уладил конфликт с Новгородом Великим, начавшим было устанавливать связи с Ягайло. Прибывшее в Москву большое новгородское посольство признало Дмитрия новгородским князем, а Дмитрий принес присягу соблюдать новгородскую старину.

В конце июля- начале августа 1380 г. в Москву стали поступать сведения о начавшемся походе Мамая на русские земли. Для этого он собрал крупные силы, к собственным присоединив наемные отряды осетин, черкесов, а также итальянцев (скорее всего, венецианцев), живших в колониях по берегам Азовского и Черного морей. В 20-х числах сентября Мамай намеревался соединиться с Ягайло и вместе идти на Москву. На свою сторону Мамай пытался привлечь и рязанского князя. Олег Рязанский, напуганный татарским нападением 1378 г. и связанный договором с Ягайло, не хотел нарушать и добрых отношений с Дмитрием. Поэтому он занял выжидательную позицию, не оказывая реальной военной помощи Мамаю, но не помогая и Дмитрию. Московского князя он, по- видимому, только известил о планах Орды и Литвы53.

Получив эти известия, Дмитрий к середине августа сосредоточил в Москве большую рать. Оставив часть войск в столице, с остальными он выступил к Коломне. Здесь его нашел посол от Мамая, но переговоры не дали никаких результатов. Стало, однако, ясно, что в ближайшие дни Мамай не собирается предпринимать активных действий. Дмитрий же 20 августа вывел войска из Коломны и направился с ними на запад вдоль Оки. Став лагерем у устья Лопастны, Дмитрий начал собирать сведения о противнике. Мамай расположился лагерем на р. Мече, правом притоке Дона, близ литовских владений и ожидал там Ягайло. На владения Дмитрия и его союзников он пока не нападал. Тогда, вызвав часть полков из Москвы, но, оставив там достаточные силы для защиты города, укрепив оборону по левому берегу Оки, Дмитрий 26 - 27 августа переправился через нее. План Дмитрия был точно рассчитанным и смелым. Обезопасив Москву и подходы к ней, он решил разбить Мамая до подхода к нему литовских сил.

Перейдя Оку, Дмитрий повел войска на юго-восток, к левому берегу Дона. Прикрываясь Доном от вероятных налетов ордынской конницы, русские полки медленно продвигались на юг. 6 сентября 1380 г. близ впадения в Дон Непрядвы передовые отряды Дмитрия столкнулись с конной разведкой Мамая и разгромили ее. За разведкой должны были бы последовать основные силы татар, но они не появились ни во второй половине дня 6 сентября, ни 7 сентября. Дмитрий собрал военный совет. Положение было неясным. Дон хорошо защищал русскую рать от наступления Мамая. Но будет ли оно? Пассивное ожидание давало Мамаю возможность в обход русского войска ударить на Москву и соединиться с Ягайло. На совете решено было перейти Дон. В ночь на 8 сентября русские войска переправились на правый его берег и расположились выше устья Непрядвы, прикрываясь от возможного нападения Мамая Непрядвой и ее левым притоком Буйцей. Вверх по Дону на правый фланг в засаду был послан полк во главе с Владимиром Серпуховским и зятем Дмитрия Дмитрием Михайловичем Боброком- Волынским.

Ордынская конница появилась на горизонте примерно в 10 часов утра 8 сентября. Построившись в боевые порядки, она ринулась на русский сторожевой полк. В первой же схватке принял участие и сам Дмитрий. Хотя по обычаю тех времен он должен был находиться в стороне и следить за общим ходом битвы, в данной обстановке требовалось личным примером показать ратникам из северных и некоторых центральных русских княжеств, редко видевшим татар, как сражаться с противников. Первый натиск мамаевой конницы был мощным. Сторожевой полк не выдержал напора и отошел к главным силам. В дело вступил великий полк. Это была наиболее боеспособная часть русского войска, представлявшая "двор" великого князя Дмитрия, опытная в военном деле, закаленная в сражениях 70-х годов. На великий полк и пришелся главный удар Мамая.

Ожесточенная битва шла в течение двух часов, распавшись на отдельные единоборства, когда каждый, по словам летописи, "своего супротивника искааше побѣдити". Постепенно стал вырисовываться перевес ордынцев, от сабель и стрел которых пало много не только рядовых русских воинов, но и воевод. В этот критический момент в левый фланг атаковавшего мамаева войска ударил засадный полк. Натиск татар на великий полк был приостановлен. Это дало возможность главным силам русских перестроиться и перейти в контрнаступление. Татары еще целый час после вступления в бой засадного полка отчаянно дрались, но, в конце концов, не выдержали и обратились в бегство. Русские преследовали их до станов на р. Мече, захватив там богатую добычу. К вечеру 8 сентября 1380 г. все было кончено.

Донское побоище, как называли Куликовскую битву современники, изменило всю обстановку в Восточной Европе. Осенью 1380 г. Орда Мамая перестала существовать, будучи окончательно поверженной пришедшим из-за Волги Тохтамышем. Через год произошел переворот в Литве. К власти пришел Кейстут, дядя Ягайло. Он опирался на поддержку сил, заинтересованных в союзе с московским великим князем. Сам Дмитрий по возвращении с Куликова поля установил контроль над многими волостями Рязанского княжества, оставленного Олегом из-за боязни возмездия со стороны Москвы за отказ от поддержки ее в борьбе с Мамаем. По московско-рязанскому договору 1381 г. Олег признавал, что все его отношения с Ордой и Литвой должны регулироваться Дмитрием. Вскоре после 1380 г. Дмитрий присоединил к своим владениям обширное Белозерское княжество, старшие князья которого пали в Куликовской битве54.

Между тем возникновение на месте мамаевой Орды более обширного государства Тохтамыша таило в себе опасность для Дмитрия и других русских князей. Победа на Куликовом поле далась нелегкой ценой, она стоила жизни многим тысячам людей, восполнение потерь требовало времени. Поэтому, когда Тохтамыш известил Дмитрия и его союзников о своем воцарении, все русские князья, признавая его власть, послали к нему своих послов с подарками. С новой Ордой были установлены мирные отношения.

К концу 1380 г. Дмитрию стали поступать сведения из Константинополя о миссии Митяя. С ней произошли удивительные вещи. На пути из Кафы (современная Феодосия) в Константинополь Митяй внезапно заболел и, не сойдя с корабля на берег, скончался. Среди сопровождавших его лиц начались распри. Борьба шла за то, кого теперь предлагать в русские митрополиты. Верх взяли сторонники переяславского архимандрита Пимена. Разбирая бумаги Митяя, Пимен обнаружил грамоты великого князя Дмитрия, текст на которых отсутствовал. В одну из этих грамот и было вписано обращение к византийскому императору и константинопольскому патриарху якобы от имени московского великого князя с просьбой поставить в митрополиты Пимена. Византийские власти отнеслись к посланию с сомнением, поскольку в Константинополе было известно, что кандидатурой Дмитрия являлся Митяй. Тогда, заполнив другие княжеские грамоты как долговые расписки, русское посольство сумело под них занять у мусульманских и итальянских купцов за высокие проценты большие деньги и щедро одарить сомневающихся. Сомнения исчезли. В результате состоявшийся в июне 1380 г. священный собор поставил в русские митрополиты Пимена. За ним был признан титул - Киевского и всея Руси, но сам Киев и все западные епархии пожизненно были оставлены за Киприаном. Реально Пимен мог распоряжаться только восточными епархиями.

Такое решение не удовлетворяло Дмитрия. Ему было важно, чтобы послушный митрополит мог контролировать все русские епархии и прибегать к интердиктам в случае, если светские правители в этих епархиях выйдут из повиновения московскому великому князю. Ко всему прочему сам Пимен в глазах Дмитрия выглядел самозванцем, обманом занявшим место, предназначавшееся княжескому любимцу Митяю. Поэтому, не дожидаясь возвращения из Константинополя Пимена, Дмитрий решил примириться с Киприаном. В начале 1381 г. великий князь направил к нему в Киев своего духовника Федора Симоновского. Киприан, положение которого сделалось двусмысленным ввиду поставления Пимена, постарался забыть прежние обиды и 23 мая 1381 г. прибыл в Москву. Он был торжественно встречен Дмитрием, приглашен на княжеский пир, где все, по словам летописца, радовались "светло". Не так светло сложилась судьба прибывшего на Русь в самом конце 1381 г. митрополита Пимена. Люди Дмитрия встретили его в Коломне, сняли с него митрополичье облачение и, минуя Москву, отправили в ссылку в глухую Чухлому55.

Между тем севший на ханском престоле в Орде Тохтамыш начал проявлять интерес к делам русского улуса. Готовясь к борьбе с Тамерланом, Тохтамыш нуждался в значительных средствах. Однако возобновить получение дани с русских земель, рати которых только что разгромили Мамая, было не так-то просто. Тохтамыш летом 1381 г. послал большое, в 700 человек, посольство на Русь, но возглавлявший его царевич Акходжа, дойдя до Нижнего Новгорода, не рискнул идти на Москву, видимо, остро почувствовав антиордынские настроения населения. Изменить положение Тохтамыш решил силой.

Летом 1382 г. он прислал своих людей в город Булгар с приказом задержать русских купцов и отнять у них все речные суда, необходимые ему для переправы. С большим войском Тохтамыш перешел Волгу и быстрым маршем двинулся вдоль нее на русские земли. У границ Нижегородского княжества он свернул на запад и пошел к Рязани. Нижегородский князь Дмитрий Константинович, напуганный появлением огромной заволжской орды, послал к Тохтамышу с изъявлением покорности двух своих сыновей. Рязанский князь Олег, в княжество которого вступил Тохтамыш, также вынужден был смириться перед ханом. Он указал Тохтамышу броды через Оку. Беспрепятственно переправившись на левый ее берег, Тохтамыш сжег Серпухов и устремился к Москве.

Дмитрий не ожидал нападения Тохтамыша. Быстро собрать войска ему не удалось. Да и собрать их было труднее, чем в 1380 году. Тогда борьба шла против Мамая, могущественного, но темника. Теперь требовалось биться с чингизидом, законным ханом, которому русские князья приносили вассальную присягу и которую они и по правовым, и по моральным нормам тех времен обязаны были соблюдать. Уже в силу этих обстоятельств не все князья смогли бы откликнуться на призыв Дмитрия. В семье великого князя только что родился очередной сын56, Евдокия еще не оправилась от родов, оставить в таком состоянии жену и ребенка в Москве, в кольце вражеской осады, Дмитрий не мог. Думается, и в настроении его после 1380 г. произошел перелом. Одно из посланий начала 80-х годов XIV в. содержит совет Дмитрию "искати ползы своему спасению, иже и здравию"57, Свидетельствуя, что у Дмитрия со здоровьем было не вполне благополучно. Очевидно, во время Куликовской битвы князь был сильно контужен58. Не отважившись сесть в осаду, как это было в 1368 и 1370 гг., Дмитрий вместе с семьей оставил Москву и укрылся в заволжской Костроме. Оборона Москвы была возложена на внука литовского великого князя Ольгерда Остея и митрополита Киприана. 23 августа Тохтамыш подошел к Кремлю. Тем временем расчетливый Киприан покинул Москву и укрылся в Твери. Во главе осажденных остался один Остей.

Тохтамыш окружил Кремль и, убедившись в надежности его оборонительных сооружений, начал переговоры с Остеем. Ордынские вельможи убеждали москвичей, что Тохтамыш пришел не на них, а на великого князя Дмитрия, а раз его нет в Москве, хан удовольствуется принятием подарков и осмотром города. К голосу ордынцев присоединили свои голоса и нижегородские княжичи - шурины Дмитрия. Москвичи собрали подношения хану, и 26 августа большая делегация, состоявшая из бояр и духовенства, во главе с Остеем вышла из городских ворот. Татары тотчас напали на нее, убили Остея и ворвались в город. Запылали разграбленные кремлевские церкви, было убито более 10 тысяч москвичей и окрестных жителей, пытавшихся спастись в Москве, многие попали в плен. Взяв Москву, Тохтамыш разослал отряды воевать другие города, принадлежавшие Дмитрию. Татары взяли и сожгли Переяславль, опустошили окрестности Юрьева и Владимира, ходили к Звенигороду, Можайску, Дмитрову. У Волоколамска ордынский отряд встретил Владимир Серпуховской и разгромил его. Боясь удара со стороны князя Владимира и находившегося в Костроме великого князя, Тохтамыш, простояв некоторое время у Москвы, начал отход. На обратном пути ордынцы захватили Коломну, а, ступив на Рязанскую землю, ограбили и ее, уведя с собой множество пленных59.

Взятие Москвы Тохтамышем ободрило давних недругов Дмитрия. Осенью 1382 г. в Орду, нарушив договор 1375 г., отправился тверской великий князь Михаил Александрович, надеясь получить там ярлык на великое княжение Владимирское. Тогда же поехал к Тохтамышу и городецкий князь Борис Константинович, рассчитывая наконец-то завладеть Нижним Новгородом. В 1382 г. изменилась обстановка и в Литве. Ягайло сумел заманить своего дядю великого князя литовского Кейстута в ловушку, арестовать его, а через несколько дней слуги Ягайло задушили его. Ягайло вновь стал великим князем Литовским. Через год, в конце 1383 г., вернулись из Орды на Русь тверской и городецкий князья. Михаил Александрович ярлыка на Владимир так и не получил. Похоже, единственным следствием его длительного пребывания у Тохтамыша было восстановление тверского суверенитета над Кашинским княжеством. Борис Константинович преуспел больше. Узнав, что 5 июля 1383 г. скончался нижегородский князь Дмитрий-Фома, Тохтамыш дал Борису ярлык на Нижний Новгород. Обострились отношения Москвы с Рязанью. Осенью 1382 г. Дмитрий в отместку за содействие Олега Рязанского Тохтамышу наслал на Рязанское княжество войска, которые учинили там погром "пуще... Татарськые рати".

Возник конфликт и с церковью. Прошло больше месяца после ухода Тохтамыша, а митрополит Киприан все еще оставался в Твери. Дмитрий специально послал за ним двух бояр, призывая к себе митрополита, и тот только тогда тронулся в путь. Вскоре, однако, он покинул Москву и уехал в Киев. Поздние летописи объясняют его отъезд гневом Дмитрия, негодовавшего на Киприана из-за его бегства от Тохтамыша60. Но причина, по-видимому, заключалась в ином. Когда Киприан находился в Твери, в Орду за великокняжеским ярлыком отправился тверской князь. Едва ли эта поездка не была согласована с митрополитом. Киприан был просто заинтересован в том, чтобы великим князем стал близкий родственник литовских князей Михаил Александрович, а не враждебный им Дмитрий Иванович. Участие Киприана в политической интриге и вынудило, вероятно, московского великого князя отказаться от сотрудничества с ним. На митрополичий стол был поставлен возвращенный из ссылки Пимен61.

Августовский военный успех 1382 г., последовавшее за ним обострение отношений между русскими князьями Орда постаралась использовать для упрочения своей власти над русскими землями. К Дмитрию зачастили ордынские послы. Уже осенью 1382 г. Тохтамыш направил к нему посла Карача. Через год во Владимир приехал "лютый", по выражению летописи, посол Адаш. Цель этих приездов, вероятнее всего, состояла в требовании дани. В 1384 г. "великая дань тяжкаа" была собрана со всех владений Дмитрия. Платить пришлось не только серебром, но и золотом62. Признание верховенства Орды проявилось даже в оформлении первых московских монет, которые начали чеканиться при Дмитрии Донском. На оборотной стороне этих монет помещалась арабская надпись с благопожеланием Тохтамышу63.

Тем не менее положение Дмитрия оставалось устойчивым. Уже сам факт чеканки монеты свидетельствует как о развивавшихся в 80-е годы XIV в. торговых связях в подвластных московскому князю землях, так и о наличии необходимого для чеканки количества серебра в великокняжеской казне. Несмотря на происки тверского князя, великое княжение Владимирское осталось за Дмитрием. Возможно, этому способствовала посылка Дмитрием к Тохтамышу в качестве заложника своего старшего сына Василия весной 1383 года64.

В описи архива Посольского приказа 1626 г. приведено краткое содержание одного несохранившегося документа: "Грамота великого князя Дмитрея Ивановича и великие княини Ульяны Ольгердовы - доконьчанье о женитве великого князя Ягайла Ольгердовича, женитися ему у великого князя Дмитрея Ивановича на дочери, а великому князю Дмитрею Ивановичю дочь свою за него дати, а ему, великому князю Ягайлу, быти в их воле и креститися в православную веру и крестьянство свое объявити во все люди"65. Обративший первым внимание на этот текст Л. В. Черепнин оценил его как чрезвычайно важное свидетельство о предполагаемом браке старшей дочери Дмитрия Софьи и Ягайло с обязательством последнего перейти в православие и быть в "воле" московского князя. Сохранившееся в пересказе 1626 г. соглашение было заключено до женитьбы литовского великого князя на наследнице польского трона Ядвиге в 1386 году66. Сам факт появления такого соглашения показывает, насколько высок был престиж Дмитрия в Восточной Европе даже после тохтамышева нашествия 1382 года. Договор с Ульяной Александровной, матерью Ягайло, был заключен, скорее всего, в первой половине 1383 г., когда Ягайло убедился, что ему невозможно организовать антимосковскую коалицию и главной задачей является удержание за собой великокняжеского стола в Вильно.

В связи с наметившимся сближением с Литвой Дмитрий предпринял еще одну попытку реорганизовать управление русской митрополии. В самом конце июня 1383 г. он отправил в Константинополь суздальского архиепископа Дионисия, прося поставить его на митрополичью кафедру всея Руси. Вместе с ним было послано доверенное лицо великого князя, его духовник Федор Симоновский. В начале 1384 г. Дионисий, получивший от константинопольского патриарха сан митрополита, прибыл на Русь. Отправился он не в Москву, а в Киев, намереваясь уже оттуда ехать к Дмитрию. Такой маршрут Дионисия свидетельствует о том, что Дмитрий заручился согласием литовской стороны на одновременное смещение Пимена и Киприана и объединение в руках Дионисия всех епархий русской митрополии.

Однако к началу 1384 г. ситуация в Литве изменилась. Ягайло стал ориентироваться на Польшу67. Киевский князь Владимир Ольгердович заточил Дионисия в темницу, где он и скончался 15 октября 1385 года. В связи с арестом Дионисия Дмитрий вынужден был хлопотать в Константинополе о возвращении на кафедру Пимена. Тот отправился за море в начале мая 1385 г. Волгою. Дорога через Оку была перерезана. За полтора месяца до отъезда Пимена Олег Рязанский неожиданно напал на Коломну и взял ее. Дмитрий в ответ послал Владимира Андреевича на Рязань, но тот, кажется, преуспел мало. Состояние войны поддерживалось до глубокой осени 1385 г., пока специально посланный к Олегу Дмитрием Сергий Радонежский не уговорил рязанского князя заключить мир. Мирные отношения были подкреплены браком дочери Дмитрия Софьи и сына рязанского князя Федора в 1387 году68.

Мир на юге нужен был Дмитрию для организации военных действий на севере. Еще в конце 1383 г. митрополит Пимен поставил Стефана Храпа епископом в Пермскую землю. Прибыв туда, Стефан начал обращать пермяков (коми) в христианство. Часть местного населения крещение приняла, а часть ударилась в бега. Пермская земля принадлежала Новгороду Великому. Организация там особой епархии ущемляла права новгородского владыки, а действия Стефана уменьшали число плательщиков дани Новгороду. В 1385 г. новгородский архиепископ послал дружинников против Стефана. В ответ пермский владыка призвал на помощь устюжан, и те побили новгородцев. Тогда новгородцы уже большими силами опустошили устюжские и вычегодские волости, среди которых были владения и московского великого князя, а перед этим воевали по Волге. Дмитрий решил наказать новгородцев. В январе 1387 г. он подступил к Новгороду, остановившись от него в одном переходе. Новгородцы биться не стали. Уплатив 8000 рублей, приняв и другие требования Дмитрия, они помирились с ним69.

Положение московского великого князя становилось все прочнее. В феврале 1388 г., воспользовавшись тем, что против нижегородского князя Бориса Константиновича выступили его племянники, Дмитрий дал им войска, с помощью которых Василий и Семен Дмитриевичи изгнали Бориса из Нижнего Новгорода. Он вынужден был вновь довольствоваться своим отчинным Городцом. Влияние московской великокняжеской власти в самом восточном русском княжестве медленно, но верно укреплялось.

Власть Дмитрия упрочивалась и внутри московского княжеского дома. В феврале 1389 г. Дмитрий отнял у своего двоюродного брата Владимира Дмитров и Галич, уступленные ему во владение еще по соглашению 1372 года. Владимир вздумал протестовать. Тогда Дмитрий арестовал его старейших бояр, и серпуховской князь вынужден был смириться. 25 марта 1389 г. между родичами было заключено новое соглашение, в котором определялся состав владений Владимира. Ни Дмитрова, ни Галича среди них уже не было70.

Весной 1389 г. Дмитрий сильно заболел. Между 13 апреля и 16 мая он составил завещание, в котором определил, какие земля, доходы и драгоценности должны получить его наследники - пять сыновей и жена. Если говорить только о владениях, подвластных Дмитрию, то они в несколько раз превысили ту территорию Московского княжества, часть которой получил Дмитрий по завещанию отца в 1359 году. В состав этих владений кроме Москвы, Коломны, Можайска и Звенигорода входили бывшее Владимирское великое княжество с половиной Ростова, Юрьевом, великокняжескими землями в Вологде, Торжке и Волоколамске, а также Дмитров, Галич, Углич, Белоозеро, Калуга, Медынь, Ржева и другие земли, отвоеванные Дмитрием у Литвы и ее союзников в 1368 - 1370 годах. Большую часть перечисленных земель Дмитрий завещал старшему сыну Василию, вернувшемуся в Москву 19 января 1388 г. после почти пятилетнего пребывания в Орде, Валахии и Литве71. Василий получил помимо различных доходов с Москвы и ее уезда 8 подмосковных сел, город Коломну с 18 коломенскими волостями, 3 села в Юрьеве, одно село в Ростове, но главное - все земли бывшего великого княжества Владимирского с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Ярополчем, а также Юрьевом, половиной Ростова, великокняжеские волости в Вологде, Торжке и Волоколамске и кроме того - Ржеву72. Если сравнить это с тем, что получил Дмитрий 30 лет назад, то налицо громадное приращение.

Своим завещанием Дмитрий устанавливал и качественную градацию между владением старшего сына - великого князя и его братьями - удельными князьями. В случае смерти одного из младших сыновей Дмитрия его удел должен был делиться на части между оставшимися в живых наследниками. Но если умирал старший сын, то его удел не дробился. Он должен был целиком передаваться следующему по возрасту сыну Дмитрию, а удел последнего шел в раздачу братьям. Таким образом, определялась приоритетность великокняжеских владений, их неделимость и большие по сравнению с другими уделами размеры. Это был крупный шаг в сторону увеличения и незыблемости материальной основы единовластия в московском княжеском доме73.

Дмитрий Донской скончался вскоре после составления своего завещания, примерно в половине девятого вечера (по современному часосчислению) 19 мая 1389 года. Умер он сравнительно молодым: ко дню смерти ему не исполнилось и 39 лет. Но правление его продолжалось более 29 лет. Большую часть этого времени Дмитрий провел в войнах. Они заняли 16 лет, не считая тех годов, которые ушли на подготовку к ним. Лично Дмитрий участвовал в семи походах и сражениях. Куликовская битва - как правило, единственное указываемое в различных справочниках и энциклопедиях военное деяние Дмитрия Донского - на самом деле стоит в ряду многих операций, проведенных московским великим князем. Но несомненно, что эта битва - самое блестящее по замыслу и исполнению достижение русского полководца XIV века.

К сожалению, ослепительный блеск победы на Куликовском поле даже историкам затмевает смысл и значение всей деятельности Дмитрия Донского. В лучшем случае итоги ее сводятся к антитезе: победа 1380 г. - поражение 1382 года. "Великодушный Димитрий победил Мамая, но видел пепел столицы и раболепствовал Тохтамышу", - так кратко оценивал Донского Н. М. Карамзин74. Между тем многочисленные и крупные войны, которые вел Дмитрий, заставляют по-иному характеризовать место этого князя в истории. Войны ставили в напряженнейшие условия существования как само великое княжество Московское, так и другие русские земли. В таких условиях, особенно когда речь шла об освободительной борьбе с господствовавшей над Русью Ордой, необходимо было укрепление личной власти.

На протяжении многих лет Дмитрий добивался упрочения своей власти. Пути достижения этой цели были различны: и упразднение высшей боярской должности тысяцкого, и подчинение и использование в политических целях церкви, и конфискация в свою пользу земель у ближайших родственников. Укрепление единовластия, ведение победоносных войн было невозможно без сильной и многочисленной армии. Очевидно уже в конце 60-х годов XIV в. Дмитрий провел реорганизацию военной службы. Возросшее военное значение "двора" великого князя, состоявшего из бояр и слуг вольных, указывает на изменение положения этой общественной прослойки. Увеличение требований к служилым людям, ужесточение санкций за переход бояр к другим сюзеренам (отъезд в 1375 г. в Тверь И. В. Вельяминова позднее стоил ему головы) прослеживаются в договорных грамотах Дмитрия с другими князьями75.

Условия дня выполнения своих требований великий князь создавал традиционным путем передачи городов и волостей в кормления. Летописный свод 1423 г. отмечал, что боярами Дмитрий держал "градъ... и волости великиа"76. Другой, не столь традиционный путь заключался в распространении вотчинной системы. Вотчинное землевладение служивших московскому великому князю бояр и слуг внедрялось, прежде всего, в присоединенных к Московскому княжеству землях77. Таким образом, создавалась социальная база, опираясь на которую могла развиваться и крепнуть московская великокняжеская власть.

Это был повседневный, не бросающийся в глаза процесс, который полностью проявил себя лишь столетие спустя, когда правнук Дмитрия Донского Иван III сумел подчинить своей власти остальные русские княжества и земли и сбросить иго Орды. Русское государство стало независимым и суверенным. Единодержавие превратилось тогда в самодержавие, выполнив свою главнейшую историческую миссию: освободив русские земли от чужеземного гнета. После этого начался отсчет нового времени в истории страны, когда сама форма правления и созданные ею социальные структуры стали медленно, но верно приходить во все большее противоречие с интересами подавляющей массы населения. Таков был диалектический ход процесса, у истоков которого стоял Дмитрий Донской, заложивший основы превращения правителя средневекового княжества в монарха всея Руси.

 

* К сожалению, средневековые источники не содержат достоверного изображения Дмитрия Донского. Его портреты XVI - XVII вв. изготовлены по шаблону и не передают реальных индивидуальных черт облика знаменитого деятеля XIV века.

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. Вып. 1. Пг. 1922, стб. 60.

2. Псковские летописи. Вып. 1. М. -Л. 1941, с. 21 - 22.

3. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, с. 21 - 22.

4. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV - XVI вв. (ДДГ). М. - Л. 1950, N 3, с. 13 - 14.

5. Там же, N 4, с. 15 - 16.

6. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 63; ДДГ, N 12, с. 34.

7. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

8. ДДГ, N 12, с. 34; N 4, с. 15, 16.

9. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

10. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 66; НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь. М. - Л. 1940, с. 117, примеч. 4; ЕГОРОВ В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде. - Вопросы истории, 1974, N 8, с. 45.

11. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

12. Там же, стб. 69.

13. Там же, стб. 72.

14. Там же, стб. 72 - 73.

15. Там же, стб. 74; ПСРЛ. Т. 27, с. 243, 327.

16. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 76, 78.

17. ЕГОРОВ В. Л. Ук. соч., с. 47.

18. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 74, 77 - 78, 83.

19. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 83; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Троицкая летопись. М. - Л. 1950, с. 382 и примеч. 2.

20. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 51, 83.

21. БАРТЕНЕВ С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 1. М. 1912, с. 20, 195, 201, 213, 218.

22. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 84.

23. Там же, стб. 84 - 85.

24. Там же, стб. 87.

25. Русская историческая библиотека (РИБ). Изд. 2-е. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908, приложения, стб. 166, 198.

26. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 87, 90.

27. Там же; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (НПЛ). М. - Л. 1950, с. 370, под 6876 годом.

28. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 138, 140.

29. РИБ. Т. 6, ч. 1, приложения, стб. 118, 120, 122, 124, 136, 138.

30. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 92.

31. Там же, стб. 93.

32. Там же, стб. 95.

33. Там же, стб. 98.

34. Там же, стб. 105.

35. Там же, стб. 104; ПСРЛ. Т. 18. Спб. 1913, с. 111.

36. Ср. ДДГ, N 10, с. 29, где упоминаются татарские места, отнятые Олегом у татар до 1381 года.

37. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 104.

38. ВОДОВ И. А. Зарождение канцелярии московских великих князей. - Исторические записки. Т. 103, с. 331, N 34; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 105; т. 18, с. 111.

39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 106, 108.

40. Там же, стб. 108 - 109.

41. Там же; ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследование по истории класса служилых землевладельцев. М. 1969, с. 212 - 215.

42. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 110 - 112.

43. ДДГ, N 9, с. 26.

44. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 112 - 113.

45. Там же, стб. 116.

46. Там же, стб. 118 - 120.

47. ФЛОРЯ Б. Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле. В кн.: Куликовская битва. М. 1980, с. 156 - 158.

48. НПЛ. С. 375.

49. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 174.

50. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 125 - 128, 136; т. 4, ч. 1, вып. 2. Л. 1925, с. 355; т. 6. Спб. 1853, с. 106; ПРОХОРОВ Г. М. Повесть о Митяе. Л. 1978, с. 50, примеч. 35; РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 180; приложения, стб. 206.

51. РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 173 - 186; приложения, стб. 168; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 47; т. 18, с. 100.

52. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 134 - 135. Об окольничем Тимофее см.: ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Ук. соч., с. 216.

53. ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1, с. 312; т. 6, с. 91.

54. Подробнее о Куликовской битве см.: Вопросы истории, 1980, N 8.

55. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 166 - 184; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 129 - 132,142 - 143.

56. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 143 (14 августа, сын Андрей).

57. ПРОХОРОВ Г. М. Ук. соч., с. 202.

58. Сказания и повести о Куликовской битве. Л. 1982, с. 22, 46.

59. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 144 - 146; НПЛ, с. 378.

60. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 146 - 149; ср. стб. 164; т. 35. М. 1980, с. 69, 87, 117; т. 25, с. 210.

61. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 147.

62. Там же, стб. 147, 149.

63. ФЕДОРОВ-ДАВЫДОВ Г. А. Монеты Московской Руси. М. 1981, с. 266.

64. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 148.

65. Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1. М. 1977, с. 34.

66. ЧЕРЕПНИН Л. В. Русские феодальные архивы XIV - XV веков. Ч. 1. М. -Л. 1948, с. 50, 207 - 208.

67. История Польши. Т. 1. М. 1954, с. 119.

68. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152.

69. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152; т. 27, с. 256, 334; Историко-филологический сборник. Вып. 1. Сыктывкар. 1958, с. 259 - 260 (Вычегодско-Вымская летопись).

70. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 155; ДДГ, N 11, с. 30 - 33; ЧЕРЕПНИН Л. В. Ук. соч. Ч. 1, с. 40 - 41. О договоре 1372 г. см.: ДДГ, N 7, с. 23 - 24.

71. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 151 - 153.

72. ДДГ, N 12, с. 33, 34, 37.

73. ДДГ, N 12, с. 35; ПРЕСНЯКОВ А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 329 и примеч. 4; NITSCHE P. Grossfurst und Thronfolger. Koln - Wien. 1972, S. 17 - 18.

74. КАРАМЗИН Н. М. История государства Российского. Кн. 2, т. 6. СПб. Изд. И. Эйнерлинга. СПб. 1842, стб. 212.

75. ДДГ, N 5, с. 20, 21; N 9, с. 27; N 11, с. 32.

76. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2, с. 357; т. 6, с. 107, здесь правильно читается "городы" вместо "градъ" Новгородской четвертой летописи.

77. ДДГ, N 5, С. 21; N 11, с. 32; КАШТАНОВ С. М. Очерки русской дипломатики. М. 1970, с. 361.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Зырянов П. Н. Николай Николаевич Муравьёв-Амурский
      Автор: Saygo
      Зырянов П. Н. Николай Николаевич Муравьёв-Амурский / Вопросы истории. - 2008. - № 1. - С. 22-46.
      В анналах русской истории Муравьёвы появляются при Петре I, но видной роли не играют. Более ранние сведения о них достаточно легендарны. Считается, что основатель их рода - крещеный татарский мурза Василий Аляповский. Внуки его Иван и Осип получили прозвания Муравей и Пуща. От них произошли известные дворянские роды Муравьёвых и Пущиных. Около 1500 г. великий князь Иван III переселил их из Рязанской земли в Новгородскую1.
      "Эра Муравьёвых" начинается с Екатерины II. У правнука легендарного Ивана Муравья, Федора Максимовича Муравьёва, были сыновья Феоктист и Пимен. К роду Пимена Федоровича принадлежал, среди прочих, Степан Воинович Муравьёв, флотский лейтенант, первый среди русских моряков прошедший от Архангельска к Обской губе. Его сын Назарий Степанович был гражданским губернатором в Архангельске, а внук, Николай Назарьевич (1775 - 1845), отец будущего графа Амурского, был человеком многосторонних интересов и необыкновенной судьбы. Свою службу Николай Назарьевич начинал в Горном корпусе и, словно предвосхищая судьбу своего старшего сына, побывал на заводах в Нерчинске. Затем перешел во флот, где прослужил 10 лет. С 1803 г. Николай Назарьевич на службе в Министерстве народного просвещения, а через несколько лет вышел в отставку и поселился в новгородском имении. Не усидев долго в родовом имении, Николай Назарьевич, по предложению новгородского губернатора Н. И. Сумарокова, занял у него должность вице-губернатора. В Крестецком уезде той губернии находилось село Грузино - имение графа А. А. Аракчеева, с которым не поладил Сумароков, а новый вице-губернатор, напротив, быстро с ним подружился, став вскоре губернатором. Николай Назарьевич после 4-летнего губернаторства в царствование Николая I пошел еще выше: сенатор, статс-секретарь и управляющий Собственной его императорского величества канцелярией.
      Николай Назарьевич был дважды женат - на Е. Н. Мордвиновой и Е. А. Моллер (обе - дочери морских министров) и имел в общей сложности 17 детей. Многие из них умерли малолетними, так что осталось шестеро: три сына от первого брака и три дочери от второго2.
      Первая жена, Екатерина Николаевна, была дочерью адмирала Н. С. Мордвинова, известного государственного деятеля. Уважаемый в обществе человек, он отличался независимостью мнений. Среди членов Верховного уголовного суда он был единственным, кто отказался подписать смертный приговор декабристам. Известно адресованное ему стихотворение А. С. Пушкина, который сравнивал старого адмирала с седым утесом, недвижно стоящим среди волнующегося моря3. 11 августа 1809 г. у Николая Назарьевича и Екатерины Николаевны родился первенец, которого назвали в честь отца и деда - Николаем.
      "Доблестный воин, прошедший строгую школу николаевского времени, мудрый администратор и патриот, Муравьёв является лицом выдающимся, как по своим заслугам, так и свойствам своего чисто русского самобытного характера. Неутомимый труженик, одаренный умом государственным, необыкновенной энергией и предприимчивостью, он постоянно руководился мыслью быть полезным государю и Отечеству", - так он характеризуется в Русском биографическом словаре4.
      Среди биографических работ о Муравьёве-Амурском (список их невелик) выделяется двухтомный труд И. П. Барсукова, вышедший в 1891 году. Барсуков, историк правого направления, был приглашен группой друзей и родственников покойного уже тогда графа написать (вернее - составить) его биографию по имеющимся у них материалам. Биография действительно выдержана в строго правом духе. Свидетельства со стороны либералов и демократов почти не используются. Видимо, автор и не вел самостоятельных поисков. Однако личность Муравьёва-Амурского явно не втискивается в заданные рамки, и между авторским текстом и обильно цитируемыми документами, вышедшими из-под пера его героя, нередко возникают несоответствия и скрытая полемика. Второй том биографии состоит из писем и записок Муравьёва, посылавшихся на "высочайшее" имя или же министрам и другим видным государственным деятелям.
      В советское время о Муравьёве-Амурском вспомнили лишь однажды. В 1946 г. в Хабаровске вышла брошюра М. Г. Штейна, в коей он характеризовался как "талантливый государственный деятель", входивший в число "тех русских патриотов, которые своим трудом и энергией прокладывали для России новые пути"5.
      Изменение приоритетов в постсоветские времена позволило Муравьёву-Амурскому лишь отчасти выйти из забвения. Почему-то укоренилось мнение, что он был "местным деятелем", а потому им должны заниматься местные историки. Кое-что они делают. В 1997 г. во Владивостоке вышла научно-популярная книга М. А. Кутузова "Дело жизни", основанная на материалах Барсукова и сохранившая его антилиберальные тенденции.
      Гораздо более основательный и глубокий биографический труд о Муравьёве-Амурском принадлежит Н. П. Матхановой, автору книги о генерал-губернаторах Восточной Сибири середины XIX века. Центральное место в монографии занимает глава о Муравьёве-Амурском, написанная на основе широкого круга источников, в том числе архивных. Основное внимание в ней уделяется сибирскому периоду жизненного пути Николая Николаевича.
      Каждый, кто пишет о Муравьёве-Амурском, неизбежно сталкивается с главным вопросом: почему так неожиданно рано оборвалась его карьера? Отвечая на этот вопрос, Матханова указывает прежде всего на утрату Муравьёвым-Амурским доверия в верхах. А далее она пишет: "Начав свою деятельность в Сибири как представитель центральной власти в ее постоянном противостоянии поползновениям к самостоятельности со стороны провинциальной элиты, Муравьёв к концу своего управления превратился в представителя интересов региона. Возможно, именно это и предопределило неизбежность его ухода с политической сцены". В то же время автор справедливо отвергает домыслы, будто Муравьёв задумывал отделение или какое-то серьезное обособление Сибири от России6.
      Разумеется, отстаивание интересов Сибири как региона - это вовсе не сепаратизм. Но существует ли столь резкая грань между "ранним" генерал-губернаторством Муравьёва и "поздним", чтобы можно было их противопоставлять? Матхановой не удалось найти такую грань, и думается, что подобная постановка вопроса носит искусственный характер.
      Н. П. Матханова, кроме того, подготовила сборник воспоминаний о Муравьёве-Амурском, состоящий из опубликованных и отчасти ранее неопубликованных архивных источников7. При этом автор сборника испытывает острый недостаток архивных документов, так как иркутский пожар 1879 г. уничтожил многие материалы, хранившиеся по месту последней службы Муравьёва-Амурского. Позднейший его архив, судьба которого неизвестна, остался за рубежом. Так что основным источником к биографии графа остаются печатные материалы: воспоминания, письма, статьи в периодической печати и, не в последнюю очередь, - Полное собрание законов Российской империи.


      Н. Н. Муравьев с женой Екатериной Николаевной (Катрин де Ришемон до принятия православия)


      Михаил Семенович Корсаков

      Геннадий иванович Невельской

      Территории, которые принес России сначала Айгунский договор 1858 года, затем Пекинский договор 1860 года

      Памятник Н. Н. Муравьеву-Амурскому в Хабаровске
      В письме матери Николая Николаевича, Екатерины Николаевны, к свекрови, описывается ее жизнь в усадьбе с малыми детьми: "Детушки наши гуляют в саду. Николушка роется лопаточкою и что-то садит, а Валерочку8 возят в колясочке... Валерочка говорит "мама" и "баба" и страх как брата своего любит, который его точно бережет и забавляет; я растаю всегда, когда вижу их вместе". И впоследствии, во взрослой жизни, Николай и Валериан старались держаться вместе. Служить, правда, пришлось в разных местах, но они постоянно переписывались и были заодно. Младший брат, Александр, переживший обоих, был с ними не столь близок. Екатерина Николаевна, истощенная частыми родами, умерла, когда старшему сыну не было и 10 лет9.
      После смерти матери братья были отданы в частный пансион Годениуса для подготовки к поступлению в университет. Маленький Николушка не выделялся среди сверстников ни ростом, ни силой. Однако он должен был чем-то выделиться - недаром же он родился под созвездием Льва. И способ был найден. Много лет спустя, уже в отставке, Муравьёв-Амурский рассказывал племяннику, что не раз и не два проделывал он одно и то же: в прихожей, где учителя оставляли свои зонтики, выбирал самый большой из них, залезал на крышу одноэтажного здания пансиона и прыгал вниз с зонтиком, как с парашютом, на виду у своих товарищей10. Никто из них не решился повторить эту опасную проделку.
      Учение в пансионе продолжалось бы и далее, а впереди маячил университет. Но вмешался Александр I. В 1802 г. он преобразовал Пажеский корпус в учебное заведение, оставив на пажах церемониальные обязанности при дворе. Первое время государь очень заботился о новом учебном заведении. Подыскал для него отличное здание - бывший дворец графа М. И. Воронцова. В 1811 г. император сам экзаменовал камер-пажей11, но потом вдруг невзлюбил Пажеский корпус. Тогда-то он и посоветовал Николаю Назарьевичу отдать в корпус двух его сыновей. "Высочайшими" советами пренебрегать не следовало. Впереди для братьев теперь вместо учебы в университете вырисовывалась военная карьера. Считалось, что выпускник Пажеского корпуса может по своему желанию идти в любой гвардейский полк.
      В 14 или 15 лет Муравьёв был произведен в камер-пажи и назначен к великой княгине Елене Павловне, жене Михаила Павловича, младшего брата царя. Своего пажа она была старше всего на 2 - 3 года, и между ними сложились дружеские отношения. Покровительство Елены Павловны сыграло в жизни Муравьёва большую роль. Но оно не означало покровительства ее мужа. Братья царя, Николай и Михаил, считали пажей избалованными мальчишками и неохотно принимали в полки12, состоявшие под их началом13. Много лет спустя, уже в Сибири, декабрист Г. С. Батеньков говорил в частной беседе, что Н. Н. Муравьёв знал о готовящемся выступлении на Сенатской площади14. Впрочем, в дни междуцарствия, накануне выступления, в Петербурге об этом не знал разве что глухой. После разгрома декабристов Муравьёв испытывал постоянную тревогу и чувствовал себя неуверенно - среди заговорщиков было много его родственников. Однажды, по его словам, во время фамильного обеда он, как обычно, стоял за стулом Елены Павловны. По другую сторону стола сидел Николай, ставший уже царем. Ему принесли бумагу, которую он прочитав, передал императрице Александре Федоровне. Она воскликнула: "Опять Муравьёв!" Николай предостерегающе показал ей глазами на пажа, стоявшего за стулом его невестки. Юный Муравьёв перехватил этот взгляд и понял, что в бумаге сообщалось об аресте еще одного его родственника15. Елена Павловна, несомненно, тоже поняла, на кого указывал государь, но от своего пажа не отказалась.
      Выпуск 1827 г. в Пажеском корпусе состоял из 33 человек. Среди них было пять князей, два графа и один барон. Возникает вопрос, не с пажеских ли лет появилась у Муравьёва отмечавшаяся мемуаристами глубокая неприязнь к аристократам, всячески подчеркивающим свою знатность, к богачам, кичащимся своим состоянием? Если это так, то он мог быть доволен: заняв в списке первое место, он, выходец из небогатой дворянской семьи, утер нос этим зазнайкам. Кстати говоря, никто из выпуска, кроме него, в дальнейшем ничем не отметился16.
      Н. Н. Муравьёв был произведен в прапорщики и направлен в лейб-гвардии Финляндский полк. Туда же назначили еще трех его товарищей из верхней части списка. В Преображенский, Семеновский и Измайловский полки не попал никто. Видимо, для пажей вход туда был по-прежнему закрыт, и для Михаила Павловича не имело значения то, что Муравьёв состоял при его жене. В 1828 г. был выпущен из корпуса и Валериан.
      Жизнь гвардейского офицера в столице была связана с большими расходами, а как раз в это время материальное положение Николая Назарьевича сильно пошатнулось. В мае 1827 г., в связи с производством старшего сына в офицеры, он выслал ему 100 руб. "на штиблеты и в запас" и письмо с наставлениями, в коем, между прочим, говорилось: "Не стыдись показаться недостаточным в кармане. Ничего нет возвышеннее, как сердцем быть богатее своего кармана!"17. На какое-то время от проблем, связанных с денежными затруднениями, юного Муравьёва освободила начавшаяся в апреле 1828 г. война с Турцией.
      Финляндский полк выступил в поход 3 апреля. Манифест об объявлении войны (14 апреля) застал его в пути. Когда подошли к Дунаю, русская армия была уже на другом его берегу. 27 июня Финляндский полк переправился через реку в нижнем ее течении, близ крепости Исакчи, и вдоль берега Черного моря двинулся к осажденной крепости Варна.
      16 сентября прапорщик Муравьёв первый раз в жизни принял участие в "жарком деле" - на высотах Южной стороны крепости. День был действительно жаркий - до 40 градусов. Отряд генерала К. И. Бистрома должен был отразить наступление 25-тысячного турецкого корпуса под начальством паши Омер-Врионе, который хотел прорваться на выручку Варне. Запомнилась первая граната, которая, шипя, разорвалась перед строем, никого не задев. Впереди гарцевала неприятельская кавалерия, осторожно приближаясь. И когда стали уже различимы отдельные всадники, генерал скомандовал: "Начинай, ребята!" Затрещали ружья, грохнула артиллерия. Сражение продолжалось семь часов. Турецкие атаки были отбиты и неприятель не прорвался к крепости18. Варна сдалась 29 сентября. Русские войска, во главе с Николаем I, под звуки марша, с распущенными знаменами, вошли в город через проломы в крепостных стенах. Болгары становились на колени перед русским царем и его войском и кричали: "Братья, братья!".
      После взятия Варны Финляндский полк был отправлен на родину. Муравьёв в это время заболел, а когда выздоровел, то не захотел возвращаться в Россию до окончания войны. Причин, как видно, было две: желание военных подвигов и нежелание жить в столице с пустым карманом. Произведенный в подпоручики, он был назначен адъютантом к генерал-лейтенанту Е. А. Головину, военному губернатору Варны. Евгений Александрович нового своего адъютанта отправил на эскадру к десантным войскам.
      По возвращении в Варну он был вновь отослан - теперь в действующую армию. 30 мая участвовал в генеральном сражении близ деревни Кулевичи, между Варной и Шумлой. 40-тысячная армия великого визиря Решид-паши была разбита. На следующий день сражение продолжилось под стенами Шумлы, были взяты три редута, причем во время штурма последнего из них Муравьёв был в числе первых, бросившихся в ров и взбежавших на вал. Он был награжден за это орденом св. Анны 3-й степени.
      Шумлу, однако, тогда взять не удалось. Оставив около нее блокирующий отряд, главные силы русской армии двинулись за Балканы. Муравьёв вернулся в Варну, где заболел "валахской язвой" (разновидность тифа). Пока лежал в лазарете, Головин был назначен военным губернатором Румелии с резиденцией в Бургасе. Муравьёва, явившегося к нему, он больше никуда не отсылал19. Видимо, генерал убедился, что его адъютант - юноша отважный и трудностей не боится. В апреле 1830 г. они вместе вернулись в Петербург, причем Муравьёв - уже в чине поручика.
      Пребывание в столице оказалось недолгим. В Польше началось восстание, и 26 декабря Финляндский полк отправился в новый поход. В феврале 1831 г. он вступил в пределы Польши. Несколько месяцев прошло в преследовании отдельных отрядов мятежников и в мелких стычках, а 15 мая Муравьёв был вновь назначен адъютантом к генералу Головину. Поручик Муравьёв в ходе боевых действий выполнял разнообразные задания: выезжал на дальние рекогносцировки, несколько раз отвозил к неприятелю письма пленных - это тоже был вид разведки. Однажды, когда фельдмаршал И. Ф. Паскевич уже начал штурмовать Варшаву, он съездил парламентером в штаб вышедшего из польской столицы корпуса. По существу это была обоюдная разведка - обе стороны пытались "прощупать" друг друга. И неслучайно Головин послал в польский штаб именно Муравьёва, хотя он был легко ранен в недавнем бою. Муравьёв уже имел опыт общения с польскими генералами, некоторые из коих воевали еще под знаменами Наполеона. Во время беседы Муравьёв заметил немногословного господина с проседью в курчавых волосах, холодным взглядом и надменным выражением лица. По той предупредительности, с коей все к нему обращались, Муравьёв понял, что это Адам Чарторыйский, бывший когда-то близким другом и соратником Александра I, а совсем недавно - главой польского Национального правительства. Эта встреча происходила 26 августа, а вечером Варшава пала. Разрозненные части польских войск поспешили к австрийской и прусской границам, чтобы за их чертой сложить оружие20.
      В ходе кампании Муравьёв ни разу не побывал ни в Варшаве, ни в других крупных польских городах. Зато, постоянно находясь в движении по большим и малым польским дорогам, он достаточно насмотрелся на сельскую, "проселочную" Польшу, выучил польский язык и на всю жизнь сохранил убеждение, что "народ польский ... никогда не был и не будет нам враждебен"21.
      В конце 1832 г. Муравьёв получил чин штабс-капитана, а в феврале 1833 г. вышел в отставку. Николай Назарьевич, чьи дела совсем пришли в упадок, выхлопотал в аренду казенное имение Стоклишки в Виленской губернии, и молодой отставник взялся его наладить. "Похозяйничай, - сказал Головин, с сожалением отпуская адъютанта, - узнай из опыта, что и в частном быту не всегда покоятся на розах и что безгорестное состояние не есть доля человека на земном поприще"22.
      Много лет спустя местные жители еще помнили недолгого арендатора, который ездил верхом по полям, не считаясь с дорогой, а как ему ближе. Муравьёва всегда сопровождала большая собака. Если встречалась речка, он не искал брода, а прямо в нее въезжал - правда, до другого берега всем троим иногда приходилось добираться вплавь - хозяину, лошади и собаке. В Стоклишках Николай Николаевич нашел родник, которым потом пользовались местные жители. Подружился Муравьёв и с окрестными польскими помещиками23. Однако, поднять имение не удалось, и Николай Николаевич весной 1838 г. вернулся к Головину, став офицером для особых поручений в чине майора.
      Как и многих других русских офицеров того времени, Муравьёва не обошла Кавказская война. Головина назначили командующим Отдельным Кавказским корпусом, и Николай Николаевич, выполняя его поручения, уходил вместе с военными экспедициями далеко в горы Дагестана, участвовал в боях, тактично и умело вел переговоры со старейшинами аулов24. 16 июля 1839 г. Муравьёв, уже в чине подполковника, участвовал в штурме аула Ахульго, где укрывался Шамиль. Штурм окончился неудачей и стоил больших жертв - 156 убитых и 719 раненых, в числе коих оказался и Муравьёв. Пуля попала в правую руку, раздробила одну кость и повредила другую. Несколько месяцев он провел в лазарете в Тифлисе. Но и после выписки рана сильно беспокоила. Тремя средними пальцами правой руки Муравьёв в это времени не владел - пришлось учиться писать левой рукой25.
      Осенью 1839 г. Д. А. Милютин, в будущем военный министр, а тогда - штабс-капитан, побывал в Тифлисе. В свободное время встречался он со старыми своими друзьями. "Чаще всего бывал я у Н. Н. Муравьёва, - вспоминал он, - человека развитого, живого, вместе с тем честолюбивого, с некоторым влиянием на генерала Головина, у которого он был в большой милости"26. Другой сослуживец Муравьёва, Г. И. Филипсон, утверждал, что Муравьёв, будучи искренне предан Головину, "служил ему пером и головою", был у него правой рукой и имел на него "огромное влияние". "Между товарищами он казался добрым малым, - вспоминал Филипсон, - любил дружескую беседу за бутылкою вина; но, проведши так всю ночь, он мог целый день работать пером".
      Филипсон был с Муравьёвым в неровных отношениях, но в воспоминаниях старался быть объективным. "Господствующими страстями Н. Н. Муравьёва, - писал он, - были честолюбие и самолюбие. Для их удовлетворения он был не всегда разборчив на средства. Малого роста, юркий, с чертами лица некрасивыми, но оригинальными, он имел бойкие умственные способности, хорошо владел пером и был хорошо светски образован". Кем-то было замечено, что выходцы из старинных дворянских родов удивительным порой образом напоминают свою фамилию. Если Булыгин - то флегматичный и малоподвижный. Если Муравьёв - то маленький, юркий, неутомимый. Хотя наиболее характерная черта Муравьёвых - это их множественность.
      "У него были какие-то кошачьи манеры... - продолжал Филипсон. - Улыбка и глаза у него были фальшивые. Под влиянием огорчения он не умел сдерживать своего раздражения и легко решался на крайние меры. В беседе, особливо за бутылкой вина, он высказывал довольно резко либеральные убеждения, но на деле легко от них отступался. Он умел узнавать и выбирать людей, стоял за своих подчиненных и особенно любил приближать к себе молодежь, выдающуюся над невысоким уровнем общего образования. Со всеми разжалованными он был очень ласков и внимателен; но, как он сам говорил, это не помешало бы ему каждого из них повесить или расстрелять, если бы это было нужно". На Кавказе служили рядовыми многие декабристы. Видимо, уже тогда Муравьёв, кое с кем давно знакомый, запросто с ними встречался. Надо сказать, что он так-таки никого не расстрелял и не повесил, а говорил эти слова скорее всего для того, чтобы подстраховать себя от возможных последствий таких встреч.
      "К делам своего управления он был очень усерден, - заканчивал Филипсон, - работал скоро, хорошо и с какой-то лихорадочной деятельностью. Он был хороший администратор, особливо для края нового, в котором личные качества начальника ничем не заменимы". Эти последние слова написаны, видимо, под влиянием известий о последующей деятельности Муравьёва - уже в Сибири, где Филипсон с ним не был.
      Добавляя штрихи к своей развернутой характеристике, Филипсон писал, что на Кавказе Муравьёв был еще холост, у него жила какая-то особа, которую он никому не показывал и называл родственницей. "Образ жизни его был прост, но приличен. Состояния он не имел и был всегда выше всякого подозрения в стяжании"27.
      С конца 1839 г. Головин добивался производства Муравьёва в полковники. Николай I не соглашался, указывая на то, что он не более года, как подполковник. Головин не отступал и в начале 1840 г., оказавшись в Петербурге, лично выпросил у государя производство28.
      После этого Муравьёв был переведен на место начальника Абхазского отделения Черноморской береговой линии, состоявшей из цепи укреплений, тянувшихся по побережью от устья Кубани до Гагр. Под началом Муравьёва оказалось 9 таких укреплений. Все они в фортификационном отношении были недостаточно обустроены, а у Муравьёва в распоряжении не было никаких мореходных средств, чтобы в случае надобности быстро прийти к ним на помощь. Да и войск у него было немного. Все это заставило его вступить в длительную и бесплодную переписку с ближайшим начальством. Между тем, в феврале 1840 г., горцы уже захватили форты Вельяминовский, Лазаревский и Михайловский севернее абхазского побережья.
      Обезопасить растянутые по побережью укрепления можно было одним способом: не допускать скопления повстанцев на прилегающей горной местности. Для этого предпринимались большие и малые экспедиции вдоль побережья. Участвуя в них, Муравьёв порою бывал очень азартен. Однажды, когда отправилась большая экспедиция во главе с начальником береговой линии генералом И. Р. Анрепом, Муравьёву было поручено командовать авангардом. Он ушел с ним настолько далеко и так оторвался от основной части, что Анрепу пришлось выставить новый авангард. Потом, объясняясь с командующим, он дерзко ответил, что "ходит не немецким, а Муравьёвским шагом". Так же он держал себя и с другим кавказским начальством, исключая, разумеется, Головина. Дерзость и слишком быстрое продвижение по службе Муравьёва стали причиной недолюбливания его старшими офицерами.
      При этом с местной аристократией и прежде всего - с владетельным князем в Абхазии он наладил дружеские отношения. Муравьёв завоевал в Абхазии большое уважение. Здесь его именовали не иначе, как "джигит"29. Муравьёв пытался также завязать отношения с горскими старейшинами и князьями. Но время для таких контактов было неподходящее. В начале 1840-х годов горцы нанесли русским войскам ряд поражений, перехватив инициативу. Предложения о переговорах воспринимались как признак слабости, достигнутые соглашения нарушались. Особенно тяжелым для Муравьёва был 1841 год. Нападения горского племени убыхов на Сочи и Сухум отражались с большим трудом. В октябре Муравьёву удалось вынудить к отступлению 5-тысячное горское войско, значительно превосходившее собственные его силы30. В конце года он получил чин генерал-майора, путь до котрого от майора был преодолен всего за три с небольшим года.
      В начале 1842 г. Муравьёва стала донимать лихорадка, заболела старая рана. Он отпросился в отпуск и провел весь год частью в Петербурге, а частью в Стоклишках. К месту службы вернулся в 1843 г. - и вновь бои с неуемными убыхами. Только в 1844 г. накал сражений пошел на убыль, стала заметна усталость горцев. Некогда многочисленные их войска превращались в небольшие отряды, отражать их нападения становилось все легче.
      Старая рана время от времени давала о себе знать. Вновь и вновь возвращалась лихорадка. В 1844 г. Головин оставил свой пост. Решил покинуть Кавказ и Муравьёв. В 1844 - 1845 гг. он в первый раз съездил за границу. Вернувшись, схоронил отца, не оставившего ему почти никакого наследства. Обосновался Николай Николаевич на некоторое время в имении своего родственника в Богородицком уезде Тульской губернии, по преимуществу же проживал в Богородицке. Жизнь в Петербурге ему по-прежнему была не по карману. В конце 1845 г. его причислили к Министерству внутренних дел (МВД) с сохранением военного чина31.
      Новую свою службу Муравьёв начал с ревизии Тихвинского полицейского стана Новгородской губернии. После этого, 16 июня 1846 г., он был назначен исправляющим должность тульского военного и гражданского губернатора. В Тулу Николай Николаевич прибыл в начале июля, предупредив, чтобы не устраивали пышной встречи.
      Первым делом новый губернатор совершил поездку по губернии, которую, впрочем, немного уже знал. Свои впечатления, наблюдения и конкретные предложения он изложил в записке, отправленной в МВД. Кроме того, Муравьёв в том же году представил государю записку "Опыт возможности приблизительного уравнения состояний и уничтожения крепостного права в Русском царстве, без потрясений в государстве"32. Он изложил план социальных преобразований, концептуальным положением которых являлся тезис о том, что "главный источник богатства России составляет земледелие". Исходя из этого, Муравьёв отрицательно оценивал деятельность ушедшего в отставку министра финансов Е. Ф. Канкрина. Особое недовольство вызывала проводившаяся Канкриным таможенная политика, направленная на поддержание русской промышленности. В противовес этому, Муравьёв настаивал на том, чтобы свободный ввоз в Россию иностранных промышленных изделий уравновешивался столь же свободным вывозом из нее хлеба и сырья.
      Государственных крестьян Муравьёв предлагал переименовать в вольные хлебопашцы, передав им в собственность их надел (по две десятины на ревизскую душу). "Право собственности, - подчеркивал он, - есть главный рычаг деятельности человека". За этот надел государственные крестьяне должны были выплачивать выкуп из расчета половины стоимости десятины земли в данной губернии. Рекрутскую повинность следовало сократить до 10 лет. "Крепостное состояние, - писал Муравьёв, - постыдное, унизительное для человечества, не должно быть терпимо в государстве, ставшем наряду со всеми европейскими государствами, заслуживающее справедливый упрек всего образованного мира". Отмену его Муравьёв предполагал провести путем предоставления помещикам права переводить своих крестьян в вольные хлебопашцы без их согласия, передавая в собственность надел по 1,5 дес. на ревизскую душу, причем временнообязанные отношения не должны были продолжаться более 15 лет.
      В целом же Муравьёв выглядит в этой записке как очень ревностный защитник взглядов и интересов аграриев, вплоть до предложений о частичном расселении городов. И это несколько удивительно, ибо сам он помещиком не был, хотя и мечтал "осесть" на землю: 2 ноября 1846 г. он просил в письме брата Валериана выбрать ему имение33.
      Отправив записку, Муравьёв составил и адрес на высочайшее имя об освобождении крестьян. Его подписали 9 тульских помещиков, в том числе один из князей Голицыных и один из Норовых (возможно, товарищ по Пажескому корпусу). Император отнесся к инициативе благосклонно, но передал, чтобы дело продолжали с осторожностью и постарались умножить число подписей. Но больше никто из тульских помещиков не пожелал подписаться, и дело остановилось.
      Назначение на губернаторскую должность упрочило материальное положение Николая Николаевича, повысило его общественный статус, и он решил, что настал момент распрощаться с холостой жизнью. Будучи за границей, он познакомился с французской дворянкой де Ришемон. Теперь он написал ей письмо, предлагая руку и сердце. Предложение было принято, и вскоре молодая француженка приехала в Петербург, встреченная его братом и сестрой. Капитан В. Н. Зарин, бывший адъютант Николая Николаевича, проводил ее в Богородицк. Здесь она крестилась по православному обряду и, нареченная Екатериной Николаевной, 19 января 1847 г. сочеталась браком с Николаем Николаевичем. Любящий муж в письмах именовал ее не иначе, как Катенькой, и, как говорят, со временем она приобрела на него большое влияние, умеряя его крутой и вспыльчивый нрав. Сразу после свадьбы она взялась за изучение русского языка, а Муравьёв отправился в очередную поездку по губернии34.
      Летом в Туле случился пожар, затронувший и губернаторский дом. С помощью Валериана погоревший губернатор частично возместил свои потери. В Туле он, видимо, собирался оставаться надолго и беспокоился лишь тем, почему он все еще исправляет должность, а губернатором не назначен.
      До него дошли вести, что по результатам сенаторской ревизии отрешен от должности генерал-губернатор Восточной Сибири В. Я. Руперт. Говорили, что Комитет министров хотел отдать его под суд, а государь распорядился уволить по прошению. В письме к Валериану, служившему в Сенате, Николай Николаевич полюбопытствовал: "Кого назначают вместо Руперта в Восточную Сибирь?"
      В августе стало известно, что, направляясь в южные губернии, через Тулу проедет Николай I. У Муравьёва сразу прибавилось хлопот: надо было срочно привести в порядок только что погоревший город, перемостить во многих местах улицы и проверить дорогу от границы с Московской губернией до границы с Орловской. Суетились, однако, зря, потому что император проехал через Тулу ночью. Муравьёву было приказано встречать высочайшего гостя на первой станции за Тулой. Но государь проспал эту станцию, так что губернатору пришлось последовать вслед за ним. Он продолжал спать и на следующей станции. И лишь на третьей, в 7 часов утра, Муравьёв смог ему представиться.
      Николай I сразу же объявил Муравьёву, что назначает его генерал-губернатором Восточной Сибири. Это было настолько неожиданно, что Муравьёв прослезился. Николаю это понравилось. Он любил такое трепетное к себе отношение35. Беседа была недолгой. Николай расспросил о Туле, похвалил его деятельность на посту губернатора. Коснувшись Восточной Сибири, он упомянул о состоянии золотопромышленности, о непорядках в пограничной торговле с Китаем (в Кяхте). "Что же касается до русской реки Амур, то об этом речь впереди", - многозначительно сказал император и велел явиться к нему в Петербурге по окончании его поездки на Юг. Государь поехал дальше, оставив губернатора в состоянии счастливой растерянности. "Таким образом, исполнились все мои живейшие желания, - писал он брату, - я на поприще огромном и вдали от всех интриг и пересуд вашего общества и света, убежден в неизменности благосклонного ко мне расположения государя, которое сохранить сумею, если только Бог даст здоровья"36. 5 сентября 1847 г. вышел указ о назначении Н. Н. Муравьёва исправляющим должность иркутского и енисейского генерал-губернатора и командующего войсками в Восточной Сибири. Это назначение стало сенсацией в Петербурге. В высших же административных сферах эта новость приобрела даже скандальный характер.
      Вскоре выяснилось, что инициатива в выдвижении Муравьёва принадлежала министру внутренних дел Л. А. Перовскому. Когда-то он участвовал в декабристских кружках, но потом от них отошел, а на посту министра составил записку об отмене крепостного права - примерно в то же время, что и Муравьёв. Перовский продвигал его кандидатуру через великую княгиню Елену Павловну, которая, конечно же, помнила бывшего своего пажа37. Николай I во многом прислушивался к ее голосу, а кроме того он видел, что Муравьёв - губернатор дельный, но затрагивает такие вопросы, которых, как он считал, касаться еще не время, а потому лучше послать его туда, где поприще широкое, но этот вопрос отсутствует.
      В конце сентября Муравьёв прибыл в Петербург и в ожидании аудиенции занялся изучением положения дел в Восточной Сибири. В те времена она напоминала темный чулан на задворках Российской империи. Правительство засылало туда всех, кто ему был неугоден, начиная от уголовников и кончая политическими противниками. Товарообмен с Европейской Россией осуществлялся медленно и с великими трудами. Выхода к Тихому океану Восточная Сибирь фактически не имела. Для того чтобы попасть из Восточной Сибири в порт Аян на берегу Охотского моря надо было проделать трудную и полную опасностей экспедицию. Сообщение с Русской Америкой и Камчаткой поддерживалось в основном при помощи кругосветных экспедиций вокруг мыса Доброй Надежды или мыса Горн. Интересы России, Восточной Сибири в том числе, требовали "прорубить окно" в Азиатско-Тихоокеанский регион через Амур и Тихий океан, подобно тому, как Петр "прорубил" его в Европу через Балтику.
      Беглый взгляд на географическую карту говорил о том, что сделать это легче всего по реке Амур. Но действовал договор, заключенный с Китаем в 1689 г., во времена Софьи Алексеевны. Русская сторона вынуждена была оставить обширную территорию Албазинского воеводства и вывести поселенцев с левого берега Амура. Но пограничная линия была четко определена только по р. Аргуни. К северу от Амура четкого юридического закрепления границы не произошло ввиду того, что географические названия не были унифицированы в русском, латинском и маньчжурском экземплярах договора. Вопрос долгие годы оставался неурегулированным. Земли, откуда были изгнаны русские поселенцы, китайцами почти не осваивались, там не было и китайской администрации38.
      Устье Амура, открывавшее выход в Тихий океан, в то время было еще совсем не исследовано. Муравьёв обратился за помощью и советами к морякам, и ему указали на капитан-лейтенанта Г. И. Невельского, который в это время находился в Гельсингфорсе, где строился транспорт "Байкал" для регулярной доставки на Камчатку грузов. Предполагалось, что Невельской будет назначен его командиром. Они познакомились, и оказалось, что Невельской тоже очень интересуется вопросом об Амуре. Предварительным образом договорились, что по прибытии в Петропавловск и перед обратным рейсом Невельской постарается, с разрешения командования, выделить время для обследования устья Амура.
      Перед отъездом в Сибирь Муравьёв представился государю. Они говорили примерно о том же, что и на станции. Николай I спросил, собирается ли он побывать на Камчатке, куда до сих пор не заезжал ни один восточносибирский генерал-губернатор. Муравьёв ответил: "Я постараюсь и туда добраться". В свою очередь он попросил позволения в нужных случаях писать обо всем без утайки прямо в собственные его руки - государь разрешил39. Пребывание в Петербурге несколько затянулось - видимо, ждали, когда установится санный путь. В Сибирь Николай Николаевич вместе с Екатериной Николаевной выехал в январе 1848 года.
      27 февраля 1848 г. Муравьёв прибыл в Красноярск. Енисейская губерния входила в Восточносибирское генерал-губернаторство, и здесь Муравьёву пришлось на несколько дней задержаться. До Иркутска он добрался поздно вечером 12 марта40 и въехал в свою резиденцию - "Белый дом" на берегу Ангары, построенный в строгом стиле классицизма и когда-то принадлежавший купцам Сибиряковым. Нового генерал-губернатора давно уже ждали. Говорили, что он человек еще молодой, но очень деятельный, справедливый и строгий. Народ, как обычно, возлагал на нового правителя преувеличенные надежды, а чиновники сильно беспокоились за свои места.
      На следующий день после приезда генерал-губернатор устроил общий прием. В "Белом доме" собрались военные и гражданские чины, представители купечества, ремесленных цехов и городской думы. "Растворились двери, - вспоминал очевидец, - и появился человек невысокого роста, с красным и моложавым лицом, с курчавыми светло-русыми, слегка рыжеватыми волосами. На нем был общий армейский мундир, правая рука... висела на перевязи". Прием длился всего около получаса. Генерал сдержанно, порой даже холодно отвечал на приветствия представлявшихся чиновников. Видимо, по дороге в Иркутск он наслышался о порядках во вверенном ему крае. Одному чиновнику тут же предложил подать в отставку. Впоследствии, однако, выяснилось, что в горном ведомстве отставки не принимались: можно было уйти лишь по старости или болезни, но этот человек не был стар и не имел болезней. Тогда по приказанию Муравьёва ему было выдано ложное свидетельство о болезни41. Только так удалось избавиться от известного взяточника.
      Муравьёв установил твердый распорядок работы для себя и подчиненных. В шесть утра он начинал трудовой день. К этому времени должен был прийти дежурный чиновник. Составлялось расписание докладов - каждый на определенный час. Опоздания допускались, но не более, чем на четверть часа. Если докладчик являлся позднее, генерал-губернатор его уже не принимал, а последствия были очень неприятны. Работа шла целый день, а когда она заканчивалась - мемуаристы точно сказать затрудняются.
      Вскоре новому генерал-губернатору посыпались жалобы на произвол властей. Буряты целыми толпами приходили в город, чтобы искать правды и защиты. Муравьёв пытался разобраться со всеми жалобами. И вскоре среди народа прошел слух, что новый генерал-губернатор не такой, как прежние. Он оказался доступен для простого народа. В его приемной всегда можно было увидеть и крестьян, и ремесленников, и бурятов. По их просьбам и жалобам быстро составлялись справки, и Муравьёв решал дела - чаще всего так, что простой человек не уходил от него разочарованным и обиженным42. Правда, порой генерал-губернатор действовал очень круто. В ответ пошли жалобы в Петербург - от обиженных чиновников.
      Наиболее коррумпированным делом в Восточной Сибири была золотопромышленность. Муравьёв послал записку царю, где подробно изложил положение дел в этой области. Говорят, в Петербурге это вызвало бурю страстей43. Но число искателей "монаршей милости" заметно уменьшилось44. При новом царствовании Муравьёв смог добиться расширения возможностей для частной золотопромышленности. 27 июля 1856 г. был издан закон о разрешении частным лицам заниматься этим промыслом в Верхнеудинском округе, т.е. в Забайкалье45.
      Муравьёв обратил внимание на откупа. В Сибири существовала казенная монополия производства крепких напитков. Торговля же ими периодически сдавалась с торгов на откуп. Откупщик вносил в казну определенную на торгах сумму, а все, что он затем выручал от продажи водки сверх того, шло в его доход, величина которого не разглашалась. В качестве откупщика часто выступал золотопромышленник, который, торгуя водкой, фактически возвращал себе деньги, выданные рабочим. Эта система приобретала совсем замкнутый характер, если в нее включалась полиция, которая, получив мзду, с полным равнодушием смотрела на то, что откупщик бессовестно разбавлял водку водой.
      Муравьёв считал, что казенное винокурение и солеварение следует упразднить - вместе с откупами. Но пока время для такой решительной реформы еще не пришло, он принимал иные меры. По выходе рабочих с приисков их встречала полиция и сопровождала до родных деревень "в том предположении, что они, по прибытии в места их водворения с немалыми средствами, употребят таковые на домообзаведение и на устройство своего быта". Неизвестно, как отнеслись рабочие к такому о них попечению, но откупщики были недовольны. В Петербург вновь потекли жалобы. Чувствуя поддержку в верхах, откупщики вступили в "стачку" и в 1851 г. не явились на торги. Тогда Муравьёв сдал откуп от себя купцу Ф. П. Соловьеву, не вошедшему в "стачку"46.
      Еще одной проблемой для Муравьёва была торговля с Китаем, производившаяся только в одном месте - забайкальском городе Кяхте. В 1800 г. для кяхтинской торговли были введены специальные правила. Она носила строго обменный характер, цены ежегодно назначались по соглашению с местным купечеством. Муравьёв настаивал на введении свободной торговли в Кяхте, вновь столкнувшись здесь с министерскими интересами, которые не желали утечки в Китай золота и боялись расстроить отечественную промышленность. Рассмотрение вопроса тянулось с 1848 по 1851 год, когда Государственный совет несколько изменил правила кяхтинского торга, введя их в виде опыта на 3 года. Точка зрения Муравьёва в основном победила. В 1855 г. было решено допустить в Кяхте свободную торговлю, в том числе и на звонкую монету, с некоторым, правда, ограничением ее отпуска за границу.
      Во время поездок по Восточной Сибири Муравьёв обратил внимание на крайне тяжелое положение крестьян, приписанных к Нерчинским сереброплавительным заводам. Помимо оброков, они должны были подвозить на заводы руду, дрова и уголь, получая за это ничтожную плату.
      И рекрутская повинность была у них неслыханно тяжелой. Забирали 12-летних ребят, которые 35 - 40 лет работали на заводах или в рудниках наравне с каторжниками, имевшими перед ними то преимущество, что не позднее, чем через 20 лет, их переводили на поселение. И не раз поэтому бывало, что призванные из деревень рабочие совершали тяжкие преступления только затем, чтобы попасть на каторгу47.
      Освободить этих людей от каторжной неволи было нелегко, когда в стране существовало крепостное право. Но Муравьёв нашел выход. В 1851 г. по его инициативе, в связи с необходимостью укрепления границы, было образовано Забайкальское казачье войско48. А три месяца спустя, 21 июня 1851 г., ему удалось провести и другой закон - "Положение о пеших батальонах Забайкальского казачьего войска"49. В пункте первом Положения говорилось: "Крестьяне, приписанные к Нерчинским горным заводам, составляющим частную собственность его императорского величества, отчисляются от сих заводов и присоединяются к Забайкальскому казачьему войску". В другом пункте устанавливалось, что вместе с ними поступают во владение Забайкальского казачьего войска земли, которые состояли в их пользовании.
      Тогда же, в 1851 г., была образована Забайкальская область с центром в Чите. Губернатором стал родственник и ближайший сподвижник Муравьёва М. С. Корсаков (в письмах Муравьёва и книге Барсукова он упоминается как Карсаков). В дальнейшем Муравьёв попытался перевести Нерчинские заводы из Кабинета его императорского величества в казенное ведомство, сделать их общегосударственным достоянием. Но не смог преодолеть сопротивления в петербургских верхах. Не сочувствовал этому и Александр II50.
      С самого начала пребывания в Сибири на столь ответственном посту Муравьёв чувствовал недостаток в знающих и добросовестных помощниках. Он приглашал к себе тех, кто служил с ним в Туле и на Кавказе. Едва ли не с самого начала его взоры обращались в сторону ссыльных декабристов. Они не были связаны с этими верхами сибирского общества и в то же время хорошо знали Сибирь, притом - с самых низов. Ко времени приезда Муравьёва в селениях близ Иркутска проживало несколько декабристов: С. Г. Волконский, С. П. Трубецкой, А. А. Быстрицкий, А. В. Поджио, П. А. Муханов, В. А. Бечаснов, А. В. Веденяпин и др. Муравьёв отменил стеснения для передвижения декабристов внутри губернии. Отныне они свободно посещали друг друга и ездили в город. Более того, они были приняты в доме генерал-губернатора. Екатерина Николаевна быстро подружилась с княгинями М. И. Волконской и Е. И. Трубецкой. Николай Николаевич ближе всего сошелся с Волконским. Губернатор прислушивался к мнениям декабристов, но не мог никого из них назначить на классную должность.
      Иркутский губернатор А. В. Пятницкий, замешанный в "золотых" делах, по настоятельному совету Муравьёва должен был уйти в отставку, но решил сыграть на близости генерал-губернатора к "государственным преступникам", отправив донос в Петербург. Николай I велел переслать его Муравьёву для объяснений. Николай Николаевич отвечал, что эти люди уже искупили "заблуждения юности" тяжелым наказанием и теперь принадлежат к числу "лучших подданных русского царя" и что никакое наказание не должно быть пожизненным, так как его цель есть исправление. Император написал на Муравьёвском ответе "Благодарю" и, как говорят, прибавил при этом: "Нашелся человек, который понял меня, понял, что я не ищу личной мести этим людям, а исполняю только государственную необходимость и, удалив преступников отсюда, вовсе не хочу отравлять их участь там". Пятницкий был уволен без прошения51.
      В 1850 г. в Иркутск прибыли члены кружка М. В. Петрашевского, в том числе сам Петрашевский и Н. А. Спешнев, дальний родственник Муравьёва. Петрашевский некоторое время жил в доме генерал-губернатора. Спешнева, сосланного в Нерчинск, Муравьёв при первой возможности перевел в Иркутск и в 1857 г. назначил редактором "Иркутских губернских ведомостей". При содействии Муравьёва и участии Спешнева и Петрашевского в Иркутске была создана библиотека52.
      При Муравьёве Иркутск стал превращаться в научный центр Сибири. В 1851 г. здесь был открыт Сибирский отдел Русского географического общества (первый отдел этого общества, основанного в 1845 году). В этих культурнических и научных начинаниях участвовал и переехавший в 1859 г. из Томска в Иркутск еще один дальний родственник Муравьёва - М. А. Бакунин.
      В апреле 1853 г., отвечая на запрос министра народного просвещения П. А. Ширинского-Шихматова, Муравьёв писал, что народных училищ, низших школ для крестьян в крае не хватает и местная администрация изыскивает средства для увеличения их числа. Что же касается гимназий и уездных училищ, то генерал-губернатор считал преждевременным расширение их сети, ибо гораздо полезнее, писал он, "присутственные места в Сибири наполнить благонамеренными людьми, рожденными и получившими надлежащее образование во внутренних губерниях России" и свободными от той "заразы", которая распространилась среди "местных купцов и чиновников"53. Что за "зараза", Муравьёв в этом документе не пояснил, но, как с очевидностью следует из его же высказываний, имелись в виду, во-первых, упоминавшиеся уже родственные и прочие связи, а во-вторых, областничество, т.е. стремление к сибирской автономии, которое Муравьёв уже тогда заметил и которое считал вредным.
      В донесениях Николаю I Муравьёв упорно, как когда-то древний Катон насчет Карфагена, проводил одну и ту же мысль: если не занять устья Амура, его займут англичане, и их пароходы пойдут по Амуру до Нерчинска или даже до Читы. Между тем в министерствах боялись возбудить недовольство китайцев, не давали денег, утверждая, что Амур для России - лишнее54. В конце концов император повелел создать особый Комитет по Амуру в составе нескольких министров, которые к началу февраля 1849 г. выработали Положение о морской экспедиции для исследования устья Амура. Капитан-лейтенанту Г. И. Невельскому было поручено по прибытии в Петропавловск и сдаче грузов "без шума и с должною осторожностью сделать осмотр берегов от Шантарских островов до устья Амура, а также северных берегов Сахалина"55. В Петропавловск была послана соответствующая бумага. Она задержалась в пути и, кажется, так и не дошла по адресу.
      Транспорт "Байкал" в мае пришел в Петропавловск, и там Невельскому вручили письмо Муравьёва, где говорилось, что скоро придет распоряжение из Петербурга, так что лучше, не теряя времени, отправляться к устью Амура. 31 мая "Байкал" вышел из Петропавловска и направился к Сахалину56.
      В апреле 1849 г. вышел высочайший указ о производстве Муравьёва в генерал-лейтенанты, а 15 мая он отправился в большую поездку по обозрению восточных областей вверенного ему края. Екатерина Николаевна, героическая женщина, уговорила мужа взять ее с собой и вместе с ним проделала весь этот трудный и опасный путь. На берегу Охотского моря, южнее Охотска, Муравьёв встретился с Невельским, который сообщил ему ошеломляющие известия. "Байкал" вошел с моря в устье Амура и после многодневных поисков нащупал-таки фарватер, позволяющий входить в реку судам с осадкой до 15 футов. Но и это еще не все. Оказалось, что неправы были великие мореплаватели Ж. Ф. Лаперуз и И. Ф. Крузенштерн, утверждавшие, что Сахалин - полуостров. Оставив "Байкал" в Амурском лимане, Невельской на шлюпке прошел самое узкое место между островом и материком. Глубина здесь оказалась 5 сажень (10,7 метра)57. Окрыленный увиденным и услышанным, Николай Николаевич отправился в обратный путь. В Якутске пришлось задержаться в ожидании санного пути. В Иркутск генерал-губернатор вернулся в конце ноября58.
      Зимой 1849/1850 гг. Невельской доставил в Петербург отчеты, карты и планы, составленные на основании летних экспедиций. Серьезность сделанных открытий оценили очень многие, в том числе Николай I. По предложению Муравьёва была учреждена Амурская экспедиция. Действуя под флагом Российско-Американской компании, формально она считалась частным предприятием, имеющим целью установить торговые сношения с гиляками (нивхами), обитающими в устье Амура и не считавшимися китайскими подданными. Предполагалось основать зимовье на морском берегу близ Амурского лимана. Руководство экспедицией было поручено Невельскому. Ближайшим его начальником стал Муравьёв. Было также утверждено предложение Муравьёва о строительстве Аянского тракта. По-видимому, в то время Муравьёв полагал, что пробиться в Тихий океан будет легче все же через Аян, а не по Амуру. И некоторые мероприятия по подготовке к сооружению дороги от Якутска на Аян начали осуществляться. Их прекратили лишь при следующем генерал-губернаторе, когда выяснилось, что строить тракт на Аян не будут из-за неблагоприятного климата59.
      "Байкал" под командованием капитана 1 ранга Невельского вновь отправился к устью Амура, вошел в него, и здесь, на левом берегу, 1 августа 1850 г. Невельской основал Николаевский пост (ныне Николаевск-на-Амуре) и поднял русский флаг. Этого, кажется, никто не ожидал. В правительстве негодовали. Муравьёв, тоже немало озадаченный самоуправством Невельского, срочно выехал в Петербург, чтобы постараться все уладить. Ему удалось получить аудиенцию у императора, и Николай I повелел создать очередной Комитет, на этот раз - по гиляцким делам. Обстановка в нем сложилась для генерал-губернатора трудная, и решение было не в его пользу. Его попросили подписать постановление Комитета. Вместо этого Муравьёв написал особое свое мнение. Николай I приказал созвать новое заседание Комитета - на этот раз под председательством наследника престола Александра Николаевича. Посоветовавшись с Муравьёвым, наследник встал на его сторону, но в правительстве продолжали возражать. Последнее слово осталось за Николаем I. Он решил военный пост на Амуре оставить и даже усилить еще одним кораблем, но представить это мероприятие, как устройство лавки Российско-Американской компании; с Китаем же император указал лишь обменяться мнениями о защите Амура от проникновения судов третьих стран.
      В Петербурге Муравьёв задержался на семь месяцев, попутно решив вопросы об устройстве Забайкальской области и казачьего войска и ряд других вопросов. Кроме того он получил ордена Св. Анны 1-й степени и Св. Георгия 4-й степени60.
      В 1852 г. сменилось руководство Министерства внутренних дел и несколько проектов Муравьёва застряли в бюрократических лабиринтах. В 1853 г. его вызвали в Петербург. Тогда, не чувствуя для себя прочной опоры, он впервые заговорил об отставке: "Лучше уйти, другому, может быть, поверят".
      Вопреки опасениям, Николай I с пониманием воспринял доклад Муравьёва и в целом одобрил намеченные в нем действия: предложить Российско-Американской компании устроить новые посты близ устья Амура, а также занять Сахалин и основать там несколько постов. В заключение беседы Николай I взглянул на карту и ткнул пальцем в устье Амура: "Все это хорошо, но ведь я должен посылать защищать это из Кронштадта". - "Кажется, нет надобности, государь, так издалека, можно и поближе подкрепить, - ответил Муравьёв. - Государь! Сами обстоятельства указывают этот путь", - он провел пальцем по течению Амура. - "Ну, так пусть же обстоятельства к этому и приведут, подождем", - закончил разговор Николай I, возможно, подозревая, что обстоятельства эти наступят очень скоро.
      Уладив дела, Муравьёв выхлопотал 4-месячный отпуск и отправился вместе с Екатериной Николаевной сначала на воды в Мариенбад, а затем в путешествие по Европе (Франция, Италия, Испания, Бельгия).
      Когда вернулись в Петербург, уже началась русско-турецкая война - пролог Крымской. Муравьёв представил записку, спрашивая разрешения сплавить по Амуру некоторое число войск для защиты устья, а также и Камчатки. Расходы на это он предложил взять из остаточных сумм всех ведомств по Восточной Сибири. В январе 1854 г. царь утвердил его решение, предоставив Муравьёву право вести переговоры о разграничении восточной окраины государства. Было также решено "плыть по Амуру", даже если не будет получено ответа от китайского правительства на сделанный запрос. Подписав эти распоряжения, Николай I прибавил твердо и определенно: "Но чтобы при этом не пахло порохом". Это было последнее свидание Муравьёва с Николаем I.
      В апреле было послано уведомление китайскому правительству о том, что для защиты владений России в Тихом океане вниз по Амуру пройдет караван судов с войсками и боеприпасами. Одновременно генерал-губернатор приглашал китайских уполномоченных для окончательного определения границ между двумя державами.
      14 мая флотилия во главе с генерал-губернатором отплыла вниз по Шилке. С флотилией переправлялись: тысяча человек пехоты, сотня казаков и два орудия. 18 мая флотилия вошла в Амур. Муравьёв зачерпнул стаканом амурской воды и поздравил всех с началом великого пути. Могучее "ура" нарушило тишину амурских вод. Местные жители в ужасе разбегались, завидев нечто небывалое. 14 июня флотилия прибыла на Мариинский пост, основанный Невельским. Здесь воинский отряд разделился: часть осталась, часть переправилась на Николаевский пост, а часть продолжила переход в Петропавловск61.
      Подкрепления в Петропавловск пришли кстати. 18 августа 1854 г. англо-французская эскадра из шести кораблей бросила якоря в Авачинской губе. Через два дня начался артиллерийский бой. Благодаря огню трех батарей, прикрывавших вход во внутреннюю гавань, неприятельские корабли не смогли войти туда: союзники отмечали превосходное устройство батареи из 11 орудий большого калибра. Их десант, высаженный на полуострове, образующем бухту, был отброшен в тот же день. 24 августа союзники зашли в тыл Петропавловска и, разгромив две слабые батареи, высадили два десанта общей численностью около тысячи человек. Но руководители обороны генерал-майор В. С. Завойко и капитан-лейтенант И. И. Изыльметьев, разгадав этот маневр, перебросили к месту высадки подкрепления, которые сбросили неприятельский десант в море. Союзники понесли большие потери (около 450 человек) - особенно при эвакуации с полуострова. Русские потеряли более 100 человек. 27 августа неприятельские корабли покинули Авачинскую губу62.
      Было очевидно, что англичане и французы могут повторить экспедицию. Муравьёв решил стянуть все силы в устье Амура и приказал эвакуировать Петропавловск. 3 марта 1855 г. военный губернатор Петропавловска Завойко получил соответствующее предписание. 5 апреля эскадра покинула Петропавловск и 1 мая прибыла в залив Де Кастри (вблизи устья Амура). Через неделю в тот же залив вошли три английских корабля, в том числе большой 60-пушечный фрегат. Неприятель заметил русскую эскадру, но, к досаде своей, упустил ее - англичане еще не знали об открытии Невельским сквозного прохода между Сахалином и материком63.
      Муравьёв, вернувшись после сплава домой, начал готовить новый. На этот раз он ехал вместе с Екатериной Николаевной. В мае 1855 г. этот сплав отправился к низовьям Амура. Всего было отправлено 104 больших и 50 малых судов. На них разместились 8 тыс. войска, экспедиция Сибирского отдела Русского географического общества и первые русские переселенцы, набранные из штрафованных солдат и казаков Забайкальского войска. В жены штрафованным солдатам Муравьёв определил, на правах отца-командира, выявленных в Иркутске путан64.
      Еще до окончания Крымской войны у Муравьёва возник конфликт с Невельским и Завойко, и он отправил их в Петербург. С последним, как говорят, у него возникли принципиальные расхождения: генерал-губернатор стремился к первоочередному развитию левого берега Амура, а также приглядывался к Уссурийскому краю, а Завойко первое место по-прежнему отводил Петропавловску и Камчатке. С Невельским же, как говорят, просто не поделили славу, и Муравьёв стал называть его сумасшедшим65. К сожалению, нежелание видеть в своем окружении крупных и ярких личностей - отличительная черта многих руководителей.
      Но судьба редко бывает милостива к тем, кого она избрала орудием преследования других людей. В 1856 г. Муравьёв, присутствуя на коронации Александра II, заметил весьма сдержанное к себе отношение лиц из ближайшего окружения нового царя. Очень поразило его производство в полные генералы князя А. И. Барятинского, личного друга Александра II, только что назначенного наместником на Кавказе. Князь, моложе Муравьёва на шесть лет, был выхвачен откуда-то из середины списка генерал-лейтенантов и обошел многих лиц. Но только двое из них подали в отставку - Муравьёв и А. А. Суворов, генерал-губернатор Прибалтийского края. Император не принял ни ту, ни другую отставку. Николай Николаевич удовлетворился подтверждением его полномочий на ведение переговоров с Китаем66.
      Первая встреча Муравьёва с китайской делегацией произошла 9 сентября 1855 г. на Мариинском посту. Генерал-губернатор заявил, что Амур является естественной и бесспорной границей между двумя государствами, так что земли по левому его берегу должны быть возвращены России. За ней, добавил он, должен остаться и Приморский край, где уже созданы русские поселения. На этом переговоры пока закончились67. Следующий год не принес успеха в переговорах, что дало повод близкому к Константину Николаевичу контр-адмиралу и дипломату графу Е. В. Путятину предложить свою кандидатуру для ведения переговоров. Путятин ссылался на свое "испытанное наделе умение общаться с народами крайнего Востока"68. В апреле 1857 г. Путятин прибыл в Кяхту, но китайское правительство заявило, что у него "нет никаких особо важных дел с Россией", чтобы принимать русского посланника. Раздосадованный Путятин предложил занять Айгунь. Муравьёв холодно отнесся к этой инициативе. Путятин ни с чем отправился далее на восток. По пути, в Чите, он познакомился с Завалишиным. Морские офицеры быстро нашли общий язык и в дальнейшем составили коалицию против Муравьёва. Муравьёв же, получив "высочайшую" санкцию, продолжал устройство на левом берегу Амура казачьих станиц69.
      В 1858 г., когда началось судоходство по Амуру, Муравьёв произвел очередной сплав с войсками и переселенцами, а на обратном пути, в начале мая, встретился в Айгуне (ныне Хэйхэ) с китайскими представителями. 11 мая начались заседания, происходившие ежедневно и длившиеся часами. Когда по тексту была достигнута полная договоренность, китайские уполномоченные заявили, что должны согласовать его в Пекине. Муравьёв решительно ответил, что никаких изменений он более не допустит и что китайцы должны будут пенять на себя, если с этой стороны у них возникнут неприятности от англичан. Этот аргумент подействовал. 16 мая 1858 г. трактат был подписан70 (2 июня утвержден указом китайского императора, 8 июля ратифицирован Александром II71).
      Впоследствии Муравьёв говорил, что нарочно подгадал так, чтобы договор был подписан 16-го числа, которое он считал своим заветным. Дважды, в Польше и на Кавказе, он счастливо избежал смерти именно в такой день, хотя и был ранен72.
      Переправившись из Айгуня через реку на присоединенную к России территорию, в Усть-Зейск, Муравьёв издал приказ: "Товарищи, поздравляю вас! Не тщетно трудились мы: Амур сделался достоянием России! Св. Церковь молит за вас, Россия благодарит! Да здравствует Император Александр и да процветает под кровом его вновь приобретенная страна!"
      21 мая на Усть-Зейском посту архиепископ камчатский Иннокентий (Вениаминов) заложил храм во имя Благовещенья Пресвятой Богородицы. После молебна архиепископ произнес речь, в которой, в частности, сказал, обращаясь к Муравьёву: "Но если бы, паче чаяния, когда-нибудь и забыло тебя потомство, и даже те самые, которые будут наслаждаться плодами твоих подвигов, то никогда, никогда не забудет тебя наша православная церковь". Торжества завершились переименованием Усть-Зейского поста в город Благовещенск73. 30 мая был основан военный пост Хабаровка (ныне г. Хабаровск). По распоряжению Муравьёва в Уссурийский край вскоре было отправлено несколько исследовательских экспедиций74.
      26 августа был объявлен высочайший рескрипт на имя Муравьёва. Высоко оценивая государственную его деятельность, император сообщал, что он возведен в графское достоинство с присоединением к фамилии его именования Амурский. Одновременно он получил чин генерала от инфантерии75.
      Весть о заключении Айгунского договора получила большой общественный резонанс. Произошло, действительно, важное историческое событие. Россия вернулась на берега Амура и "прорубила окно" в Тихий океан. С тех пор Амур, о котором прежде мало кто знал и слышал, прочно вошел в русские судьбы, в русскую жизнь, в русское творчество.
      П. И. Пахолков, нерчинский коммерсант и пароходовладелец, вспоминал: "Помнится мне, что Муравьёв вернулся из Петербурга в Иркутск еще до начала зимы 1858/59 гг. Вернулся он с титулом графа Амурского, довольный, веселый. И эта зима была самая веселая в Иркутске из всей эпохи его генерал-губернаторства; на время он отбросил от себя и врожденные деспотические замашки и явился добрым, либеральным, гуманным генерал-губернатором; помнится, в это время он сделал множество визитов купцам (даже второстепенным) в Иркутске и всех настолько обворожил своей любезностью, что все прежние дерзкие деспотические выходки были забыты и все в восторге восхваляли его добрые качества"76.
      В 1859 г. Муравьёв вновь выехал на Амур, побывал в Японии на Хоккайдо, где вел переговоры относительно Сахалина. И не подозревал, какие неприятности скоро на него обрушатся.
      При Николае I происки завистников мало смущали Муравьёва. Он имел прямой выход на императора, который, получая на него жалобы, обычно налагал такого рода резолюции: "Будем иметь в виду по приезде генерал-губернатора Муравьёва"77. С воцарением Александра II Муравьёв лишился прямого выхода на императора минуя министров и Сибирский комитет. Муравьёв пытался действовать через Константина Николаевича, но тщетно: посланные таким образом письма и представления все равно шли через министров и Сибирский комитет. "Посылаю тебе два письма на твое имя Муравьёва-Амурского, врученные мне по его приказанию прибывшим сюда генерал-майором Корсаковым, - писал Александр II брату 16 ноября 1858 года. - Я их никому не показывал, ибо они бы его окончательно рассорили со всеми министрами, но сообщил выписки тем, до которых упоминаемые в них дела касаются... Все представления его к наградам я сам рассматривал, но должен был многое изменить, ибо они выходили из всякой меры. Жаль, что при всех его достоинствах, которые никто более меня не умеет ценить, он постоянно стремится к достижению такой власти, которая сделала бы его независимым от центрального управления, чего я никак допустить не могу"78. Императора, видимо, начинало беспокоить стремительное возвышение Муравьёва, хотя он невольно сам этому способствовал.
      В свою очередь генерал-губернатора раздражали медленность и бюрократический характер работы министерств. Поэтому он настаивал, чтобы дела по Восточной Сибири не гуляли по министерствам и департаментам, а рассматривались в Сибирском комитете, который работал в том же Петербурге и в который входили те же министры. На великого князя Константина Николаевича Муравьёв, зная, что начавшаяся против него газетно-журнальная кампания - во многом дело рук великого князя, возлагал надежды до конца своих дней. К нему, генерал-адмиралу флота, побежали жаловаться все недовольные Муравьёвым морские офицеры - Путятин, Невельской, Завойко и др. "А, Муравьёв! - сказал великий князь. - Он любит рядить всех в шуты: пусть-ка попробует сам побывать в этой роли"79. Санкция была дана, и в дело включили Завалишина, который вскоре настрочил целый ряд статей, обнаружив незаурядный талант публициста-разоблачителя, не стесняющегося перегибов. Все это исходило из глубокого его убеждения, что Муравьёв - зло, исчадие ада, с которым надо бороться, не покладая рук и до последнего дыхания. Даже воспоминания Завалишина, написанные уже не по заказу, поражают пылкой ненавистью к бывшему генерал-губернатору80.
      Статьи Завалишина, начиная с 1859 г., печатались в "Морском сборнике" и "Вестнике промышленности". Главное обвинение, выдвинутое против Муравьёва, сводилось к тому, что амурские переселенцы влачат жалкое существование и гибнут и что край фактически не заселяется, а устилается русскими косточками. "Колокол", оставшийся в общем-то верным Муравьёву, впоследствии писал, что Завалишину нельзя во всем верить, что сам он на Амуре не бывал, а собирал слухи в Чите81.
      Критику в свой адрес Муравьёв воспринимал с большим возмущением, негодуя, что позволяется порицать действия высшего должностного лица в крае, назначенного императором - да еще в издаваемом правительством органе печати. Приехав в Петербург, он не постеснялся спросить великого князя, почему в "Морском сборнике" печатаются против него статьи. Константин Николаевич с невинным видом ответил, что это было во время его отсутствия82.
      В середине февраля Муравьёв прибыл в Петербург, получил аудиенцию у императора и представил проект выделения из Восточно-Сибирского генерал-губернаторства Приморской области, с установлением там управления по образцу генерал-губернаторского вместе с запиской, где в деликатной форме изложил те условия, при которых он мог бы еще на год вернуться в Сибирь. Государь отправил все это на рассмотрение в Сибирский комитет. Дело затянулось, потому что министр иностранных дел А. М. Горчаков сильно болел. Тогда Муравьёв попросил 6-недельный отпуск за границу. Екатерина Николаевна, которой врачи запретили проживание в Сибири, уехала в Париж еще в 1857 г., и Николай Николаевич, видимо, подумывал об отставке и о совместной с ней жизни.
      Комитет, в присутствии государя, собрался 11 мая. Проект о выделении из Восточносибирского генерал-губернаторства Приморской области отклонили, но для облегчения службы генерал-губернатора создали должность его помощника, на которую был назначен Корсаков. Муравьёв запросился было в отставку, но Александр II счел необходимым его пребывание на прежнем посту вплоть до окончания переговоров в Пекине о новом трактате. Крайне разочарованный и с большой неохотой в конце мая Муравьёв отправился обратно. "Обязанность перед Россиею заставляет меня еще раз съездить в Иркутск, и уже возвратившись сюда в конце года, я окончательно попрошу моего увольнения", - писал он Валериану83.
      Муравьёв вернулся в Иркутск около 15 июня. Последние свои месяцы здесь он провел деятельно и с пользой. Прежде всего ему пришлось вновь начать пререкания с Министерством финансов, которое прилагало усилия, чтобы отнять один очень богатый прииск у его владельца и передать другому - разумеется, по своему выбору. Летом Муравьёв ездил в Кяхту, Петровский завод и Верхнеудинск - главным образом для того, чтобы привести в норму отношения между местным бурятским населением, исповедующим буддизм, и православными миссионерами, которые, как иронически он отмечал, желали бы "обратить в нашу веру и самого китайского императора". Продолжалось переселение на Амур и в Уссурийский край, владеемый совместно с Китаем. В 1860 г. в Приморскую область из Европейской России прибыло 1806 душ обоего пола. Судя по письмам, Муравьёв теперь больше вникал в нужды и заботы переселенцев. Силами флота исследовалась береговая линия. 20 июня 1860 г. на южной оконечности полуострова Муравьёва-Амурского, вокруг бухты Золотой Рог, был основан пост Владивосток. В это же время под руководством Муравьёва была окончена работа над тремя законопроектами: о землях по Амуру и о городовом положении амурских городов, о ссыльных в Восточной Сибири и о преобразовании губерний Иркутской и Енисейской по образцу Забайкальской области, т.е. с некоторым упрощением административной схемы. Все они были отосланы в Сибирский комитет84.
      Прикидывая свои шансы на будущее, он отдавал отчет, что в окружении Александра II ему не найти поддержки. Разве только у Елены Павловны. Тем более, что Муравьёва нельзя было назначить губернатором даже в столичную губернию - это было бы понижение. Ему можно было предложить пост наместника какого-либо края или министра, но о последнем он вряд ли мечтал.
      2 (14) ноября 1860 г. завершились длительные и трудные переговоры, которые вел молодой дипломат, русский посланник в Китае Н. П. Игнатьев. Согласно подписанному в этот день трактату, к России окончательно отошел Уссурийский край. В Иркутске Игнатьеву устроили торжественную встречу. Сам генерал-губернатор встретил его на перевозе через Ангару.
      В начале января 1861 г. Корсаков вернулся из Петербурга, и Муравьёв сдал ему дела. В день отъезда, в середине января, граф отстоял напутственный молебен в соборе, прошел через площадь, заполненную народом, в Собрание, прощаясь со знакомыми и незнакомыми, в Собрании попрощался с депутациями и поехал в Вознесенский монастырь. Здесь тоже был молебен, а затем завтрак у настоятеля. После этого, по сибирскому обычаю, чиновники вынесли генерал-губернатора на руках. Затем его перехватили крестьяне, а потом - бурятская делегация. "Мы тебя, граф, не забудем, - сказали буряты, усаживая его в возок, - не забудь и ты нас". "Не забудь нас!" - подхватили собравшиеся. Повозки тронулись, все обнажили головы. И еще долго стояли без шапок, когда уже скрылись повозки. И это были искренние проводы, с настоящей горечью расставания. Муравьёв ведь поссорился с иркутским обществом, а не с народом.
      Муравьёв-Амурский прибыл в Петербург в дни отмены крепостного права. Он был принят государем в день своего приезда, 11 февраля, подав прошение об увольнении его от должности и о дозволении продолжительного заграничного отпуска. В исторический день 19 февраля 1861 г., наряду с Манифестом об отмене крепостного права, был подписан и высочайший указ об увольнении Муравьёва-Амурского от должности восточносибирского генерал-губернатора, с рескриптом на его имя, награждением орденом Св. Владимира 1-й степени с мечами, назначением в члены Государственного совета и определением содержания в 15 тыс. рублей серебром ежегодно. На место генерал-губернатора Восточной Сибири, по рекомендации Муравьёва, был назначен М. С. Корсаков85.
      Затем пошли слухи о назначении Муравьёва наместником в Варшаву, где старый и больной М. Д. Горчаков явно не справлялся с ситуацией. Потом распространился другой слух - о назначении наместником в Тифлис. "Меня уговаривают ехать наместником на Кавказ, а не в Варшаву, - писал Муравьёв Корсакову 21 февраля, - вероятно, не будет ни того, ни другого; но я все-таки предпочел бы Варшаву, а всего лучше мой милый Государственный совет, где я, как у Христа за пазухой". Однажды в каком-то "интимном кружке" его прямо спросили: принял бы он должность наместника в Польше? "Пусть мне скажут сначала, - отвечал Муравьёв, - чего хочет правительство в Варшаве: искреннего мира или полицейского спокойствия? Уступок полякам или усмирения их? Тогда я пойду. А вилять - не в моем характере". Но у правительства тогда не было определенной политики, и Муравьёв в Польшу не поехал. Позднее он говорил, что Варшавы ему никто и не предлагал. Наместник на Кавказе князь А. И. Барятинский, переломивший ход Кавказской войны и пленивший Шамиля, находился на вершине славы. Но его сильно подвело здоровье, и еще в апреле 1860 г. князь должен был оставить Кавказ. Барятинский рвался назад, к месту службы, но болезнь цепко его удерживала. Так что государь, наконец, предложил товарищу военного министра Д. А. Милютину переговорить с Муравьёвым о замещении должности наместника. Однако Муравьёв от предложения отказался, ответив, что после князя Барятинского самостоятельным правителем Кавказа может быть только член императорской фамилии. Князь Барятинский принял и свои меры, чтобы назначение Муравьёва не состоялось. "Мое нетерпение вернуться на Кавказ становится непреодолимым, - писал он императору, - я вижу, как мне необходимо, во что бы то ни стало, быть там к будущей весне... Многие надеются и желают заместить меня, и это обстоятельство может породить беспорядки в делах. Муравьёв-Амурский, как говорят, имеет более всех прав на это место; но смею просить Ваше величество на случай, если бы Вы не пожелали оставить меня, постараться выбрать личность хотя, быть может, и менее просвещенную, но зато более преданную..."86. На Кавказ впоследствии был назначен великий князь Михаил Николаевич.
      20 февраля 1861 г. Н. Н. Муравьёв впервые присутствовал на заседании Государственного совета, и в тот же день ему пришлось там выступать по вопросу о кяхтинской торговле. По словам очевидцев, он говорил твердо, с большим знанием дела, не смущаясь маститых сановников. Не дождавшись нового назначения, Муравьёв собрался к жене в Париж, запросив бессрочный отпуск и заверив, что в случае надобности он явится по первому зову. Если вызова не будет, он предполагал вернуться через год. 24 марта он выехал за границу. Николай Николаевич поселился на Елисейских Полях, в аристократическом квартале Парижа, в доме жены на рю Миромесниль. На зиму он предпочитал уезжать в городок По, на юге Франции, где было имение жены. Летом 1861 г. Муравьёв ездил на воды в Пиренеи и в Баден (Германия). В Бадене он виделся с великой княгиней Еленой Павловной. Она по-прежнему готова была назначить его на самый высокий пост, но уже не имела такого влияния при дворе. Николай Николаевич все же оценил то, что великая княгиня нисколько не изменила своего к нему отношения, несмотря на, как он выразился, "настоящее мое политическое положение"87.
      В письмах Муравьёва не упомянут его визит в Лондон в сентябре 1861 г., когда там находился Константин Николаевич. 21 сентября его семейство отмечало именины одного из младших своих членов - Дмитрия Константиновича. За завтраком и обедом присутствовали Муравьёв-Амурский и А. В. Головнин, сын прославленного мореплавателя. Константин Николаевич много общался с Головниным88, который через три месяца стал министром народного просвещения. С Муравьёвым потолковать было не о чем, и он уехал из Лондона ни с чем. Такие мелкие обиды постепенно начинали отравлять жизнь.
      В Париже Николай Николаевич подружился с русским послом графом П. Д. Киселевым. Здесь Муравьёв часто встречался с С. Г. Волконским, с другими декабристами и петрашевцами. С Герценом он не встречался, так как обиделся на него, когда "Колокол" задел Валериана, ставшего псковским губернатором89. Нападки на брата Николай Николаевич воспринимал, как на самого себя. В письмах к брату и к Корсакову Муравьёв затрагивал и политические вопросы: ругал, по обыкновению, министерства; сожалел об отставке Милютина; в конце 1861 г. с тревогой отмечал, что у Александра II стала заметно ослабевать воля к преобразованиям, и они замедлились.
      Многие годы, начиная с конца своего генерал-губернаторства, Муравьёв был убежден, что Завалишин и Петрашевский пишут на него доносы в III Отделение90. Такое же мнение высказывал и Бакунин91. Н. П. Матханова разыскала в архиве записку Д. И. Завалишина на имя министра внутренних дел П. А. Валуева от 30 декабря 1861 г. о состоянии экономики и административного управления Читы. В записке, между прочим, написано и такое: "Ведь и Муравьёв - революционер, да еще какой! Боже упаси!"92. Петрашевский тоже писал министру, упоминая о "неудовлетворительности многих "блистательных" административных мер Муравьёва-Амурского"93. В архиве III Отделения доносов Завалишина и Петрашевского обнаружить не удалось.
      В 1863 г., когда над Россией сгустились тучи военной угрозы в связи с польскими событиями, Муравьёв, не дождавшись вызова, поспешил на родину. Но тучи быстро, к счастью, рассеялись. В высших сферах Муравьёвым по-прежнему не интересовались. Поприсутствовав некоторое время в Государственном совете, он снова уехал в Париж94.
      В конце 1864 г. Муравьёв был вызван в Государственный совет для консультаций. Приехал он нездоровым и задержался, потому что нашел подходящего, понимающего доктора (лечение теперь составляло одно из главных его занятий). Поселился Николай Николаевич в гостинице - так сложилось, что он никогда в жизни не имел своего дома. Запоем читал русские газеты, окунулся в русские дела. В письмах к брату (в это время - московскому сенатору) он ругал безобразную русскую цензуру, от коей за границей порядочно отвык. Муравьёв приветствовал судебную реформу, начавшуюся в 1864 году. Ему, однако, казалось, что мировые судьи наделены чрезмерно широкими полномочиями95.
      Весной 1865 г. Екатерине Николаевне делали глазную операцию в Берлине, и Николай Николаевич ездил туда. Встречался он и с Отто Бисмарком, с которым был уже знаком. О чем говорили "два Бисмарка" - один настоящий, а другой не состоявшийся - остается неизвестным. Однажды, как говорят, Муравьёв привез Бисмарку дальневосточной икры, а так как дело происходило на масленице, то Бисмарк распорядился испечь к икре блинов. В июле супруги приехали в Москву, а затем в имение брата Валериана, где оставались до начала августа. Потом они сняли квартиру в Царском Селе, недалеко от дворца. Тихий и тенистый городок, с прекрасным парком, им очень понравился, и Николай Николаевич размечтался о том, что они купят в Царском Селе домик с садом и навсегда здесь поселятся96.
      В этом году он было увлекся службой в Государственном совете. Но постепенно ему становилось здесь не по себе. Голос Николая Николаевича чаще всего оставался в меньшинстве. Чувствуя себя еще достаточно живым человеком, он вновь запросился в отпуск, ссылаясь на болезни. Тем более, что в конце октября Екатерина Николаевна уехала в Париж: после операции ей пока еще нельзя было смотреть на снег. Николай Николаевич задержался, чтобы уладить дело с графским титулом. У них с Екатериной Николаевной не было детей. Пришлось подавать на "высочайшее" имя прошение о передаче, после смерти, титула графа Амурского брату Валериану с его потомством. В начале 1866 г. Муравьёв-Амурский вновь выехал в Париж97, где день за днем, уходил остаток жизни.
      В начале 1868 г. Корсаков был на аудиенции у Александра II, и во время разговора император очень тепло отозвался о Муравьёве, высказав надежду, что ему еще придется послужить Отечеству. В апреле Муравьёв вновь приехал в Россию и снял квартиру в Царском Селе. Николай Николаевич получил аудиенцию у государя, но тот ограничился словами, что рад его видеть. В Царском Селе Муравьёв оказался соседом Барятинского, который теперь тоже был в отставке. Он начал было возлагать на него какие-то надежды, забыв, что в "той жизни" друзьями они не были. Надежды эти, конечно же, не оправдались. Князь и фельдмаршал был неразговорчив и ссылался на занятость98. Ему явно не хотелось, чтобы давний его соперник вернулся "на тот берег", куда сам он возвратиться был уже не в силах.
      Николаю Николаевичу иногда доводилось слышать упреки в том, что он отказывается от деятельности, не желает служить Отечеству и тому подобное. Это его обижало и раздражало. Он решительно отвечал, что слишком ценит государевы милости и пожалованные ему чины, чтобы подчиняться младшему в чине. "Довольно сказать, - писал он Корсакову, - что я не в силах исполнять приказаний ничьих, кроме государевых: так я был 13 лет в Восточной Сибири - и лицом в грязь не ударил; не на старости же лет мне учиться ждать по передним благосклонного приема"99. На этот раз Муравьёв уезжал из России с тяжелым чувством. В Петербурге его забыли и не желали вспоминать. Он получил отпуск "до излечения болезни", по сути дела - навсегда. Ни на что почти уже не надеясь, он мечтал лишь о том, чтобы поселиться где-нибудь на юге России.
      Вскоре Муравьёва постигли две большие утраты. В 1869 г. умер Валериан. Вновь встал вопрос о передаче титула. Муравьёв был очень недоволен старшим своим племянником, Николаем, будущим министром юстиции (1894 - 1905), который затеял судебную тяжбу со своей матерью из-за наследства, а потому предпочел передать графский титул младшему сыну брата, Валериану. Вопрос этот рассматривался в Государственном совете, который утвердил волю завещателя100. Корсаков в 1870 г. оставил пост генерал-губернатора Восточной Сибири, приехал в Петербург, получил место в Государственном совете, а затем вдруг заболел тифом и в начале 1871 г. скончался. Так, почти одновременно, порвалась переписка с Валерианой и Корсаковым - основной источник сведений о жизни Муравьёва-Амурского в период его отставки. Дальнейшая его жизнь освещена в источниках недостаточно подробно.
      Конечно, Муравьёв был не из тех людей, которые могут долго предаваться унынию. В его привычку вошли ежедневные и длительные прогулки по городу - иногда до шести часов. Париж менялся на его глазах. Третья республика воспринималась им более положительно, чем рухнувшая империя. Во Франции он вообще был республиканцем и всегда подчеркивал, что Россия с Французской республикой никогда не воевала. Англию, с ее аристократическими традициями, он не любил101. В новые времена менялись и некоторые его взгляды относительно России. В 1871 г. русским послом в Париже был назначен князь Н. А. Орлов. Несмотря на разницу в возрасте, Муравьёв и Орлов быстро подружились. Близкие отношения у Николая Николаевича сложились и с настоятелем православного храма в Париже отцом Василием Прилежаевым102. В 1877 г. в письме к министру народного просвещения А. В. Головнину он поддержал проект создания первого университета в Сибири - в Томске или Иркутске103.
      Долгое пребывание не у дел наложило отпечаток на Николая Николаевича. Он отвык от систематической работы, особенно кабинетной, к которой и прежде не был особенно склонен. В 1869 г., по договоренности с Муравьёвым, был командирован из Иркутска чиновник особых поручений П. В. Шумахер с рукописью "О приобретении и занятии Приамурской страны и о всех экспедициях, которые для этой цели были совершены в тот край". Предполагалось, что граф прочтет и отредактирует этот труд. Через некоторое время Шумахер писал в Иркутск: "Занятия мои с графом Николаем Николаевичем, хотя и медленно, но продвигаются. Настала Страстная неделя; граф говел; на Святой множество визитов не позволили ему заняться со мною, и до настоящего времени он мог мне посвятить только несколько утренних часов... Теперь опять препятствие: ему велел доктор утром ездить в Анген брать ванны. Это снова задержит занятия..."104. Работа с Шумахером была все же выполнена. Но воспоминаний Николай Николаевич не оставил.
      В последний раз Муравьёв приезжал в Петербург весной 1877 г., чтобы предложить свои услуги, как военного человека, в связи с началом русско-турецкой войны105. На него вновь не обратили внимания. Уезжая, он прощался со всеми со слезами на глазах, говорил, что больше уж не приедет.
      Из воспоминаний журналиста Югорского (возможно, это псевдоним, расшифровать который не удалось), побывавшего в Париже примерно в эти годы, мы знаем, что в кабинете у Николая Николаевича по-прежнему собирались русские жители французской столицы и гости из России. Граф говорил задумчиво, тихо и плавно: "Русский народ представляется мне в виде огромного, сильного слона. Идет себе этот слон по своей дороге, тихо, спокойно, медленно продвигаясь вперед и все вперед. А у головы его, вокруг ушей кишат кучи мошек, мух и комаров. Все они жужжат ему в уши, садятся ему на голову и вообще беспокоят его. Но слон идет себе все вперед и помахивает хоботом направо и налево от беспокойных мошек. Так и Россия наша; сколько бы над нею ни жужжали разные деятели с общественного или частного почина, а ей они в поступательном движении нисколько не помешают. Все она идет себе вперед, как мощная, хотя и тяжелая на подъем слоновая натура"106. Возможно, это последнее, что дошло до нас от графа Н. Н. Муравьёва-Амурского.
      В последний год жизни Николай Николаевич почти никого уже не принимал. Он всегда боялся за сердце и печень, а погубила его болезнь, с ними не связанная. Возможно, дала о себе знать старая кавказская рана. Умирал он долго и тяжело. 18 ноября 1881 г. в метрической книге Свято-Троицкой Александро-Невской церкви в Париже появилась запись: "Скончался от гангрены член Государственного совета, генерал от инфантерии граф Н. Н. Муравьёв-Амурский 72-х лет от роду". Перед смертью его исповедал и приобщил Святых Тайн протоиерей В. Прилежаев107. На отпевание собралось много русских, присутствовал великий князь Константин Николаевич108. Похоронили Н. Н. Муравьёва-Амурского на Монмартрском кладбище, в усыпальнице семейства де Ришемон.
      По словам одного из мемуаристов, А. М. Линдена, Муравьёва всегда побуждали к действию два главных стимула - чувство патриотизма и желание славы и почестей109. Это неплохое сочетание, и надо отличать честолюбие от тщеславия. Но Муравьёв не окончился тогда, когда оборвалась его карьера. В вынужденном бездействии он стал зорким наблюдателем русской жизни, конструктивным ее критиком и воспитателем тех русских людей, которые хотели у него научиться пониманию своего Отечества и его нужд. Как Сократ, он предпочитал устное воспитание письменной педагогике.
      Через 10 лет после смерти Муравьёва, по собранной его друзьями и почитателями подписке, в Хабаровске был сооружен памятник основателю города работы скульптора А. М. Опекушина. Пьедесталом послужила скала на берегу Амура. Высота фигуры доходит до пяти метров. Муравьёв-Амурский стоит со скрещенными на груди руками и смотрит вдаль по течению реки. В одной руке у него бинокль, в другой - свиток с Айгунским договором110.
      Примечания
      1. БАРСУКОВ И. П. Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам. М. 1891. Кн. 1, с. 1 - 2, 598; КРОПОТОВ Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьёва, в связи с событиями его времени, до назначения его губернатором в Гродно. СПб. 1874, с. 3 - 4.
      2. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 5 - 6.
      3. ПУШКИН А. С. Полн. собр. соч. в 10 т. Т. 3. Л. 1977, с. 16.
      4. Русский биографический словарь (РБС). Маак - Мятлева. М. 1999, с. 234.
      5. ШТЕЙН М. Г. Н. Н. Муравьёв-Амурский, 1809 - 1881. Историко-биографический очерк. Хабаровск. 1946, с. 3, 42.
      6. МАТХАНОВА Н. П. Генерал-губернаторы Восточной Сибири середины XIX в. Новосибирск. 1998, с. 217, 223.
      7. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников. Новосибирск, 1998.
      8. Средний из трех братьев Муравьёвых - Валериан Николаевич.
      9. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 8 - 9.
      10. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский. 1809 - 1909. Варшава. 1909, с. 7.
      11. МИЛОРАДОВИЧ Г. А. Материалы для истории Пажеского е.и.в. корпуса, 1711 - 1875. Киев. 1876, с. 42 - 43.
      12. В бригаде Николая Павловича состояли Измайловский и Лейб-Егерский полки, а у Михаила Павловича - Преображенский и Семеновский.
      13. ГАНГЕБЛОВ А. С. Воспоминания декабриста. М. 1888, с. 10 - 11.
      14. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 109, 1 экспедиция, 1870, д. 17, ч. 3, л. 12.
      15. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 8.
      16. МИЛОРАДОВИЧ Г. А. Ук соч., с. 172 - 173; ЛИНДЕН А. М. Записки. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 145.
      17. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 8.
      18. Там же, с. 13 - 14.
      19. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 294.
      20. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 15 - 32; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 294, 370.
      21. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 630.
      22. РБС, с. 248.
      23. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 6.
      24. РБС, с. 248.
      25. Там же, с. 235; МИЛЮТИН Д. А. Воспоминания, 1816 - 1843. М. 1997, с. 250 - 252.
      26. Там же, с. 276.
      27. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 33 - 34.
      28. Там же, с. 33.
      29. Там же, с. 37.
      30. РБС, с. 250.
      31. Там же, с. 251.
      32. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 17 - 27.
      33. Там же, с. 162.
      34. Там же, с. 162 - 163.
      35. СОЛОВЬЕВ С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Пгр. Б.г., с. 118.
      36. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 164 - 168, 170 - 171.
      37. Там же, с. 166, 170.
      38. Русско-китайские отношения, 1689 - 1916. Сб. док. М. 1958, с. 9 - 11; История Китая. М. 2004, с. 276 - 277.
      39. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 172, 181.
      40. ВАГИН В. И. К биографии Н. Н. Муравьёва-Амурского. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 266.
      41. Там же, с. 178, 179.
      42. Там же, с. 267.
      43. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 183 - 184.
      44. Колокол, 1861, вып. 3, с. 615.
      45. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ), собр. 2, т. 31, N 30779.
      46. РБС, с. 238, 255.
      47. Там же, с. 239, 240.
      48. ПСЗ, собр. 2, т. 26, N 25039.
      49. Там же, N 25324.
      50. МАТХАНОВА Н. П. Ук. соч., с. 212 - 213.
      51. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 185 - 188; ЛИНДЕН А. М. Ук. соч., с. 144 - 145.
      52. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 226; РБС, с. 267.
      53. Колокол, 1861, вып. 4, с. 910 - 912.
      54. РБС, с. 256 - 257.
      55. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 196.
      56. Там же, с. 197 - 198.
      57. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 198 - 199; РБС, с. 258.
      58. РБС, с. 258.
      59. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 142.
      60. РБС, с. 259.
      61. Там же, с. 242, 243, 260.
      62. СЕРГЕЕВ М. А. Оборона Петропавловска на Камчатке. М. 1954, с. 47 - 68; Морской сборник, 1855, N 1, с. 88.
      63. Морской сборник, 1856, N 1, с. 174 - 178.
      64. Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огарёву. С биографическим введением и объяснительными примечаниями М. П. Драгоманова. СПб. 1906, с. 133.
      65. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 146.
      66. ВЕНЮКОВ М. И. Из воспоминаний. 1881 - 1884 годы. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 282; РБС, с. 237, 262.
      67. РБС, с. 262.
      68. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. М. 1994, с. 130.
      69. Там же, с. 23, 130.
      70. РБС, с. 244.
      71. ПСЗ, собр. 2, т. 36, N 36787.
      72. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 12.
      73. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 513 - 514.
      74. История внешней политики России. Вторая половина XIX в. М. 1997, с. 138 - 139.
      75. РБС, с. 244, 263 - 264.
      76. ПАХОЛКОВ П. И. Записки об Амуре, за первые годы занятия его Россией в 1854 г. // Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 285.
      77. РБС, с. 241, 257.
      78. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем, с. 73.
      79. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 219.
      80. ЗАВАЛИШИН Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 84 - 113.
      81. Колокол, 1867, 1 августа, с. 2.
      82. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 582.
      83. Там же, с. 578 - 580, 587, 591.
      84. Там же, с. 597, 605.
      85. Там же, с. 612 - 613, 618 - 619.
      86. Там же, с. 619, 622, 627; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 282.
      87. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 619, 623 - 625, 629.
      88. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем, с. 340.
      89. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 628 - 629; Колокол, 1861, вып. 4, с. 817 - 819, 915.
      90. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 586, 598.
      91. Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву, с. 117.
      92. МАТХАНОВА Н. П. Ук. соч., с. 218 - 219.
      93. Колокол, 1861, вып. 4, с. 775.
      94. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 639.
      95. Там же, с. 642, 650, 652 - 653.
      96. Там же, с. 646 - 648.
      97. Там же, с. 650 - 653.
      98. Там же, с. 657, 659, 661, 664.
      99. Там же, с. 665.
      100. Там же, с. 652; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. М. 1960. Т. 2, с. 263.
      101. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 145.
      102. Московские ведомости, 1891, 18 января.
      103. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 363.
      104. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 667.
      105. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 34.
      106. Московские ведомости, 1891, 18 января.
      107. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 671.
      108. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 281.
      109. Там же, с. 144.
      110. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 671.
    • Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
      Тема здоровья будущей императрицы впервые возникает в переписке Николая и Аликс сразу после помолвки, с весны 1894 года. К обсуждению этой проблемы активно привлекается и английская королева Виктория. Неблестящее состояние здоровья принцессы Алисы не только не скрывалось накануне замужества ее родственниками, но наоборот, подчеркивалось ими. Дело в том, что королева Виктория была поначалу категорически против самой возможности этого брака1.
      В письме, написанном 25 мая 1894 г. в резиденции Балморал, королева Виктория подчеркивала запущенный характер болезни - "то, что она делает сейчас, надо было сделать прошлой осенью и зимой". Особый интерес представляет упоминание о том, что смерть отца и беспокойство за брата, споры о ее будущем "очень сильно подорвали ее нервную систему. Надеюсь, ты это поймешь и не будешь спешить со свадьбой, ведь ради твоего и своего блага она сначала должна выздороветь и окрепнуть"2. Королева была достаточно откровенна со своим родственником, т. к. особенности болезненной психики Гессенского дома были широко известны среди владетельных дворов Европы.

      Семья великого герцога Гессенского Людвига IV

      Дети Гессен-Дармштадского дома. 1978

      Королева Виктория и её родня. Кобург, апрель 1894 г. Рядом с королевой сидит её дочь Вики со своей внучкой Фео. Шарлотта, мать Фео, стоит правее центра, третья справа от своего дяди принца Уэльского (он в белом кителе). Слева от королевы Виктории — её внук кайзер Вильгельм II, непосредственно за ними — цесаревич Николай Александрович и его невеста, урождённая Алиса Гессен-Дармштадтская (полгода спустя они станут российскими императором и императрицей).

      Помолвка Николая и Аликс


      Царская семья. 1913
      После того, как к осени 1894 г. стало очевидно, что состояние здоровья Александра III безнадежно, был окончательно решен вопрос о невесте наследника. Алису Гессенскую срочно вызывают в Ливадию, прервав ее лечение. 20 октября 1894 г. Александр III умирает и принцесса Алиса Гессенская становится невестой русского императора.
      Говоря о здоровье русской императрицы Александры Федоровны, нельзя пройти мимо вопроса, связанного с проблемой гемофилии. О том, что родственники королевы Виктории несут в себе гены гемофилии, было известно. Эта болезнь была даже названа "викторианской". Механизм ее действия на генном уровне, конечно, не был тогда известен, однако, ее страшные последствия были известны хорошо. При заключении династических браков, носящих по большей части политический характер, чувства, как правило, не принимались во внимание. Естественно, возникает вопрос, что заставило согласиться на этот брак, последствия которого были очевидны, Александра III и, прекрасно знавшую все династические хитросплетения, его жену императрицу Марию Федоровну.
      Впоследствии, современники много писали об этом. А. Ф. Керенский упоминает в мемуарах: "Царь Александр, зная, что гемофилия из поколения в поколение поражала членов Гессенского дома, решительно воспротивился планам брачного союза, но, в конце концов, вынужден был уступить"3. Великий князь Александр Михайлович считал, что роковую роль сыграла небрежность, "которую проявил царский двор в выборе невесты Николая II"4. С ним был солидарен С. Ю. Витте, утверждавший, что цесаревичу невесту "серьезно и не искали, что было большой политической ошибкой"5. Весьма информированный английский посол в России Дж. Бьюкенен считал, что "Женитьба императора на принцессе Алисе Гессенской не была вызвана государственными соображениями"6. Балерина М. Кшесинская писала: "Государь и Императрица были оба против этого брака по причинам, которые остались до сих пор неизвестными. Но другой подходящей невесты не было, а времени терять было нельзя, и Государь и Императрица были вынуждены дать согласие, хотя чрезвычайно неохотно"7. Переписка за май-июнь 1894 г. между Марией Федоровной и Александром III свидетельствует, что императрица была больше озабочена состоянием здоровья второго сына Георгия Александровича, чем состоянием здоровья невестки. Сам же Александр III в это время боролся с развивавшейся болезнью.
      Уже после Февральской революции этот вопрос неоднократно обсуждался в самых различных периодических изданиях, причем в плоскости политической. В "Историческом вестнике" в апреле 1917 г. было напечатано: "Знал ли Николай II, что в роду Алисы Гессенской имеются гемофилики, - неизвестно. Но об этом хорошо знала сама Александра Федоровна и особенно князь Бисмарк. Существует предположение, что железный канцлер из вполне понятных политических расчетов умышленно подсунул наследнику русского престола Алису Гессенскую, кровь которой была заражена страшным ядом"8.
      Таким образом, во-первых, о гемофилии родственников королевы Виктории было известно всем заинтересованным лицам. Во-вторых, женитьба цесаревича на Алисе Гессенской не была вызвана серьезными династическими соображениями. В-третьих, вероятность заболевания гемофилией наследника русского престола принималась во внимание германской и европейской дипломатией, т. к. это объективно ослабляло персонифицированную самодержавную власть в России. В-четвертых, медики не имели никакого отношения к решению династических проблем и никаких консультаций с ними не проводилось.
      Возникает вопрос: почему император и императрица все-таки дали согласие на этот брак. Мемуаристы об этом умалчивают. Видимо, во второй половине 1894 г. сплелось воедино несколько факторов, которые роковым образом отразились на судьбах российской монархии. Прежде всего, это фактор времени. Александр III не ожидал, что в возрасте 49 лет перед ним может серьезно встать вопрос о престолонаследии и упустил время для спокойного решения этой проблемы. Кроме того цесаревич был увлечен Алисой Гессенской, а у больного императора и императрицы не оставалось ни времени, ни сил, для того чтобы переломить упрямство своего сына. Маловероятен, но возможен вариант, что "фактор гемофилии" был просчитан родителями цесаревича, которые были не просто родителями, но самодержцами. Александр III не считал, что его старший сын наделен волей и государственными талантами и поэтому проблематичность появления у него сына-наследника давала шанс на занятие трона третьему сыну императора - Михаилу Александровичу, который был любимцем отца и чертами характера, по его мнению, больше подходил на роль самодержца всероссийского. Второй сын императора - Георгий Александрович на этот момент был уже фактически приговорен медиками, которые еще в 1892 г. констатировали у него туберкулез. При таком раскладе, Александр III мог, хотя и неохотно, согласиться на данный брак. Это утверждение косвенно подтверждается А. А. Вырубовой: "Говорили, что Государыня Мария Федоровна жалела, что долго не было наследиика; впоследствии же сожалела, что больной Алексей Николаевич занял место ее здорового сына, великого князя Михаила Александровича"9.
      Алиса Гессенская достаточно долго не соглашалась на брак с наследником Российской короны по религиозным соображениям. Биограф Николая II А. Боханов высказывает предположение, что главной причиной, заставлявшей столь долго колебаться немецкую принцессу, была причина "медицинского свойства". "Сыновья ее старшей сестры Ирэны, вышедшей замуж за Генриха Прусского в 1888 г., были гемофиликами. Известно, что она читала труды австрийского естествоиспытателя Менделя, где анализировались важнейшие факторы наследственности. Она боялась"10.
      Впоследствии, за полгода до рождения наследника Алексея Николаевича, она узнала о смерти одного из своих племянников. Великая княгиня и сестра царя Ксения Александровна записала в дневнике 13 февраля 1904 г.: "Аликс вся в слезах, получила известие о смерти маленького племянника, младшего сына Irene! У него была ужасная болезнь английского семейства, и недавно бедный маленький упал со стула на голову - с тех пор он все болел и надежды на его выздоровление не было с самого начала!"11 Таким образом, к 1904 г. царская семья была вполне осведомлена о наследственной болезни среди потомков королевы Виктории мужского пола - гемофилии.
      Проблема престолонаследия во все времена тесно переплеталась с закулисными интригами. Особенно остро с этим вопросом столкнулась семья последнего российского императора. Главной династической задачей любой императрицы является рождение наследника престола. Однако, рождение четырех дочерей (1895 г., 1897 г., 1899 г., 1901 г.) подряд не только подорвало ее физические силы, но и сформировало предпосылки для развития проблем, связанных с психическим здоровьем.
      Череда дочерей в царской семье вызвала разочарование в обществе. В. П. Обнинский писал в 1913 г.: "свет встречал бедных малюток хохотом ... Оба родителя становились суеверны". При рождении Анастасии в 1901 г. в дневнике Ксении Александровны появляется запись: "Аликс чувствует себя отлично - но, боже мой! Какое разочарование!.. 4-ая девочка!". Дядя Императора, - великий князь Константин Константинович записал 6 июня того же года в дневнике: "Прости Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника и вот - четвертая дочь..."12.
      В ноябре 1900 г. в Ливадии Николай II тяжело переболел брюшным тифом, и в газетах начали регулярно печатать бюллетени о состоянии здоровья императора. Царская чета и, прежде всего, императрица, пытались зондировать возможность передачи трона, в случае смерти Николая II старшей дочери - великой княжне Ольге Николаевне. Таким образом, впервые вопрос о престолонаследии серьезно встал перед царской четой в конце 1900 года.
      Рождение подряд четырех дочерей, интриги, связанные с престолонаследием, страх от ожидания рождения больного наследника привели к формированию специфического отношения к медикам, связанным с императорской семьей.
      В ноябре 1903 г. во время пребывания царской семьи в Скреневицах императрица заболела настолько серьезно, что в газетах начали появляться бюллетени о состоянии ее здоровья. Заболевание было связано с воспалительными процессами в ухе, которые потребовали прокола перепонки. В дневнике А. Н. Куропаткина упоминается, что во время болезни императрица стремилась оставаться одна и даже приход в комнату фрейлин раздражал ее13. Это одно из первых мемуарных упоминаний о "раздражениях" императрицы, которые выплескивались на окружающих. Эти постоянные "раздражения" начали вызывать самые разнообразные слухи в аристократической и чиновной среде.
      Слухи о психическом нездоровье императрицы циркулируют в столице в период первой русской революции. В дневнике Е. А. Святополк-Мирской в феврале 1906 г. появляется запись о том, что "Александра Федоровна имеет дурное влияние, что она злая и ужасный характер, на нее нападают ражи, и тогда она не помнит, что делает"14. Рождение наследника и русская революция послужили отправными точками движения императрицы из семьи в политику. А. Ф. Керенский пишет, что "После рождения престолонаследника она стала уделять внимание делам государственным"15. Характерно, что начало широкого распространения этих слухов приходится на период острого политического кризиса.
      В 1907 г. во время обычного августовского круиза по финским шхерам императорская яхта "Штандарт" налетела на камень, не указанный в лоциях. Удар был столь сильным, что котлы сдвинулись с фундаментов, и яхту удалось снять только через 10 дней. На борту яхты находилась вся царская семья. Императрица была сильно испугана, прежде всего за детей, особенно за наследника, поскольку существовала реальная угроза взрыва котлов яхты. Видимо, произошедшее подтолкнуло процессы, которые впоследствии позволяли говорить недоброжелателям о ее психическом нездоровье.
      Осенью 1907 г. к императрице вновь начинаются визиты врачей. Судя по их количеству, медицинские проблемы были серьезными. С 11 по 30 ноября 1907 г. врач Царскосельского Дворцового госпиталя Фишер посетил императрицу 29 раз, с 1 по 21 декабря 13 раз16. То есть, всего 42 визита за полтора месяца. Видимо эти визиты продолжались и далее, поскольку сама императрица писала своей дочери Татьяне 30 декабря 1907 г.: "Доктор сейчас опять сделал укол - сегодня в правую ногу. Сегодня 49 день моей болезни, завтра пойдет 8-я неделя"17. Поскольку императрица писала дочери записки, то можно предположить, что она была изолирована от детей.
      В 1908 г. лечение императрицы было продолжено на водах в Наугейме, известном германском курорте. Это был второй визит императрицы на европейские курорты с 1899 года. Негативно относившийся к ней С. Ю. Витте в "Воспоминаниях" утверждает, что болезнь была "нервно-психического" характера, "отражающегося на сердце". Он подчеркивает, что Александра Федоровна болела ею "уже много лет". Характер лечения, по словам С. Ю. Витте, был связан с приемом лечебных ванн. Болезнь императрицы старались не афишировать, поэтому ванны она принимала в замке, принадлежащем Дармштатскому дому. По сведениям Витте, которого информировали "франфуртские профессора и знаменитости", лечение ее шло недостаточно рационально и "по этой причине Наугейм не принес ее величеству надлежащей пользы"18.
      В конце 1907 - начале 1908 гг. коренным образом меняется характер оказания медицинской помощи императрице. Если до 1907 г. медиков, занимавшихся ее здоровьем, было достаточно много, и число их визитов исчислялось сотнями, то в 1908 г. около императрицы появляется ее новый личный врач Е. С Боткин, сын знаменитого ученого лейб-медика С. П. Боткина. Императорской семье он был известен с русско-японской войны, когда в ходе боевых действий проявил себя с самой лучшей стороны. После его назначения визиты "посторонних" врачей были сокращены до минимума.
      Заболевание императрицы, начавшееся осенью 1907 г., которое обычно связывали с "сердечными припадками", продолжало развиваться, и весьма информированная А. В. Богданович в дневнике записывает (24 февраля 1909 г.): "Про царицу Штюрмер сказал, что у нее страшная неврастения, что у нее на ногах появились язвы, что она может кончить сумашедствием". Плохое состояние здоровья императрицы не было секретом и сплетни поступали к Богданович со всех сторон. В сентябре 1909 г. она записала: "Сегодня Каульбарс сказал, что царица совсем больна - у нее удушье, ноги опухли"19. Таким образом, ухудшение состояния здоровья императрицы в 1907 - 1909 гг. ее недоброжелатели начали связывать с "сумасшествием", а те, кто ей симпатизировал, с заболеванием сердца.
      А. А. Вырубова пишет о проблемах с сердцем: в Ливадии "все чаще и чаще повторялись сердечные припадки, но она их скрывала и была недовольна, когда я замечала ей, что у нее постоянно синеют руки и она задыхается. - Я не хочу, чтоб об этом знали, - говорила она"20. О проблемах с сердцем упоминается и в дневнике Ксении Александровны. 11 января 1910 г. она записала: "Бедный Ники озабочен и расстроен здоровьем Аликс. У нее опять были сильные боли в сердце, и она очень ослабела. Говорят, что это на нервной подкладке, нервы сердечной сумки. По-видимому это гораздо серьезнее, чем думают"21. Великий князь Константин Константинович записал в дневнике 26 января 1910 г.: "Между завтраком и приемом Царь провел меня к Императрице, все не поправляющейся. Уже больше года у нее боли в сердце, слабость, неврастения"22. Для лечения императрицы активно применяют успокаивающий массаж. Александра Федоровна писала Николаю из Царского села: "Была массажистка, голова лучше, но все тело очень болит, влияет и погода... идет доктор, я должна остановиться, кончу позже"23. Таким образом, в аристократической среде, начиная с 1907 г., широкое распространение получают слухи о психическом нездоровье императрицы, а близкие к ней люди пишут о больном сердце.
      В июле 1910 г. царская семья, как и в 1908 г., уезжает в Наугейм, где изолированно живет в замке Фридберг. Как следует из письма царя к Марии Федоровне (11 ноября 1910 г.) Александру Федоровну в это время снова беспокоят "боли в спине и в ногах, а по временам и в сердце"24. Царская семья старалась не предавать огласке личные проблемы, в том числе и связанные со здоровьем, и поэтому оказывалась совершенно безоружной против великосветских сплетен. Так, А. А. Бобринский в дневнике (26 ноября 1910 г.) без всяких сомнений констатировал, что "Ее психическая болезнь - факт"25.
      О том, каково было психическое состояние императрицы в действительности можно судить в основном по мемуарам. Никаких документов медицинского характера в архивном фонде личной канцелярии Александры Федоровны не обнаружено. При этом необходимо иметь в виду, что мемуаристика того периода в основном негативна по отношению к императрице. Со всей определенностью можно сказать, что проблемы, связанные с сердцем, продолжали сохраняться, но при этом нарастали и психологические нагрузки, связанные с периодическими кризисами в состоянии здоровья цесаревича Алексея.
      Осень, проведенная в Спале в октябре 1912 г., тяжелейшим образом отразилась на физическом и душевном здоровье императрицы. Цесаревич Алексей был при смерти и медики фактически заявили о своем бессилии. Но после вмешательства Г. Е. Распутина (как искренне считала императрица) ребенок был спасен и она впервые за несколько недель позволила себе расслабиться после неимоверного напряжения. Император в письме к матери (20 октября 1912 г.) подчеркивал, что "Она лучше меня выдерживала это испытание".
      Новое испытание для здоровья императрицы было связанно с празднованиями, посвященными 300-летию династии Романовых. Еще не оправившаяся от ужаса осени 1912 г. в феврале 1913 г. она выглядела не лучшим образом. Бывший министр народного просвещения гр. И. И. Толстой записал в дневнике (21 февраля 1913 г.): "молодая императрица в кресле, в изможденной позе, вся красная, как пион, с почти сумашедшими глазами, а рядом с нею, сидя тоже на стуле, несомненно усталый наследник... Эта группа имела положительно трагический вид"26.
      В 1914 г. началась первая мировая война. Это заставило Александру Федоровну отвлечься от личных проблем, в том числе и от проблем, связанных с состоянием ее здоровья. Большинство современников в один голос утверждают, что она стала гораздо более энергичной, ее внешний вид изменился в лучшую сторону. После серьезных неудач на фронте весной 1915 г. у императора начинает вызревать решение занять пост Верховного главнокомандующего. В этом намерении Александра Федоровна горячо поддержала мужа. Генерал Ставки Ю. Н. Данилов утверждает: "Несомненно одно: решение было принято не только с одобрения императрицы, но и под ее настойчивым давлением"27. Собственно с этого момента начинается прямое участие императрицы в политической жизни страны.
      Поскольку с весны 1915 г. Александра Федоровна все плотнее втягивается в хитросплетения политической жизни России, состояние ее здоровья перестает быть делом только царской семьи, а становится объектом интереса публичной политики. А поскольку политика во все времена была достаточно грязной, то именно с этого времени все активнее муссируется в обществе тема психического нездоровья царицы. В эту уязвимую точку и для императора и для императрицы оппозиция без устали била на протяжении почти двух лет.
      Разность политических убеждений, в том числе и обращенных в прошлое, порождает множественность мнений. То, что Александра Федоровна была политическим деятелем, как по своему положению, так и фактически со второй половины 1915 г., в этом нет сомнений. Как у любого политика у нее были как противники, так и соратники. Поэтому приводимые ниже мнения уместно разделить как по временному признаку, так и по признаку политических предпочтений или человеческих симпатий.
      Уже в 1915 - 1916 гг. современники отчетливо понимали мифологизированность облика императрицы. Великий князь Андрей Владимирович писал в сентябре 1915 г.: "Почти вся ее жизнь у нас была окутана каким-то туманом непонятной атмосферы. Сквозь эту завесу фигура Аликс оставалась совершенно загадочной. Никто ее в сущности не знал, не понимал, а потому и создавали догадки, предположения, перешедшие впоследствии в целый ряд легенд самого разнообразного характера"28. Кшесинская писала о ней как о женщине больших душевных качеств и долга29. Сын Вильгельма II, наносивший визит царской чете в январе 1903 г., упоминает о ее нервности, подчеркивая, что она не могла "исправить" этого недостатка и при этом "казалась тоже недовольной и даже мрачной"30. Дочь П. А. Столыпина - М. П. Бок подчеркивает скованность Александры Федоровны в общении с малознакомыми людьми: "Красные пятна появились на ее щеках, и видно было, как она ищет тему, не находит ее, и отойти, поговорив лишь минуты две не хочет"31. О подобном же пишет в дневнике и посол Франции в России М. Палеолог. В июле 1914 г. он записал: "Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы ... До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина видимо борется с истерическим припадком". Через месяц, в августе 1914 г., он вновь фиксирует внешний облик царицы: "Она едва отвечает, но ее судорожная улыбка и странный блеск ее взгляда, пристального, магнетического, блистающего, обнаруживает ее внутренний восторг"32.
      С чувством глубокого уважения и симпатии об Александре Федоровне отзывался председатель Совета министров в 1911 - 1914 гг. В. Н. Коковцов, подчеркивая, что "Это была в лучшем смысле слова, безупречная жена и мать"33. Вместе с тем, Палеолог, ссылаясь на Коковцова, упоминает, что в августе 1916 г. он говорил об Александре Федоровне как о больной, страдающей неврозом, галлюцинациями, "которая кончит мистическим образом и меланхолией"34. Великая княгиня Ольга Александровна добавляет, что "Аликс наиболее часто была объектом клеветы. С навешанными на нее ярлыками она так и вошла в историю"35. Подруга императрицы Лили Ден категорически заявляла: "я не замечала в ней ни малейших признаков истерии. Иногда Ее Величество охватывал внезапный гнев, но она обычно умела сдерживать свои чувства"36. Палеолог, собиравший слухи по великосветским гостиным, и сам распространявший их, во время обеда с великой княгиней Марией Павловной в октябре 1916 г. охарактеризовал императрицу следующим образом: "если не считать мистических заблуждений, более закаленный характер, чем у царя, более сильный ум, более авторитетная добродетель, душа более воинствующая, более властная"37.
      Среди мемуаристов были авторы, которые пытались объективно охарактеризовать то место и роль, которую сыграла Александра Федоровна в политической истории России. Английский посол Дж. Бьюкенен четко разделял ее личностные качества и политическую деятельность. Он писал: "Касаясь роли императрицы, я показал, что она, хоть и была хорошей женщиной, действовавшей по самым лучшим мотивам, послужила орудием ускорившим наступление окончательной катастрофы"38.
      В распространении негативных слухов об императрице немалую роль играли ее ближайшие родственники. Великая княгиня Мария Павловна в 1916 г. писала: "бывали дни, когда казалось, что ее состояние безнадежно ... она постепенно теряла психическое равновесие"39. Монархист В. М. Пуришкевич, считавший, что именно Александра Федоровна, приблизив к себе Распутина, подорвала престиж самодержавной власти в глазах народа, писал, что "царица страдала припадками в крайне тяжелой форме; эти припадки, по заключению профессора Бехтерева, были на нервной почве, как следствие тяжелого душевного состояния; услуги врачей были тщетны. Государь был в отчаянии. Ожидал, что императрица сойдет с ума. У нее появились на этой почве фантастическая религиозность и непонятная склонность к "странникам"40.
      Ф. Ф. Юсупов писал, что Александра Федоровна "страдала болезнью нервной системы и тяжелым неврозом сердца: это действовало на ее душевное состояние и часто омрачало атмосферу в царской семье"41. M. B. Родзянко пытался объективно разобраться в трагедии императрицы: "Причины такого ее душевного состояния объяснить, конечно, трудно. Было ли это последствием частого деторождения, упорной мысли о желании иметь наследника, когда у нее рождались все дочери, или крылось ли это настроение в самом ее душевном существе - определить я не берусь. Но факт ее болезненного мистического и склонного к вере в сверхъестественное настроения, даже к оккультному, - вне всякого сомнения". Он добавляет, что "по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерическими припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания... Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета Министров И. Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: "Это клинический вопрос""42. Одним из самых последовательных недоброжелателей императрицы был С. Ю. Витте. Свои воспоминания он написал еще при ее жизни, они пристрастны и субъективны, как всякие мемуары, но Витте и не стремился к объективности, он прямо высказывал свою негативную оценку личности и деятельности царицы. "Только ненормальность "истеричной" особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на императора"; "Он женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей его в руки, что было нетрудно, при его безволии"43.
      Есть одно свидетельство самого Николая II, которое часто цитируется. Об этих словах, сказанных царем П. А. Столыпину, мы узнаем из книги его дочери, то есть фактически через третьи руки. Бок передает слова отца: "Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот, что он мне недавно ответил: "Я с Вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы". Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна"44. Современники отмечали, что к распространению этих слухов причастно окружение Столыпина. Так, в 1911 г. А. А. Бобринский в дневнике писал: "не так императрица Александра Федоровна больна, как говорят. Столыпину выгодно раздувать ее неспособность и болезни, благо неприятна ему. Правые теперь будут демонстративно выставлять императрицу, а то, в угоду, как оказывается, Столыпину, ее бойкотировали и замалчивали и заменяли Марией Федоровной"45.
      Подогревало слухи о психическом нездоровье императрицы влияние на императрицу Распутина. В связи с этим в великокняжеской среде обсуждались различные прожекты - от заточения императрицы в монастырь, до отстранения царя от власти. В ноябре 1916 г. великий князь Николай Михайлович писал вдовствующей императрице Марии Федоровне: "Есть только один способ, каким бы неприятным он ни казался Сандро и Павлу, - самые близкие, т. е. Вы и Ваши дети, должны проявить инициативу, пригласить лучшие медицинские светила для врачебной консультации и отправить Ее в удаленный санаторий - с Вырубовой или без нее - для серьезного лечения. В противном случае будьте готовы ко всяким случайностям". После убийства Распутина в конце декабря 1916 г. он же писал: "Я ставлю перед Вами всю ту же дилемму. Покончив с гипнотизером, нужно постараться обезвредить А. Ф., т. е. загипнотизированную. Во чтобы то ни стало надо отправить ее как можно дальше - или в санаторий, или в монастырь. Речь идет о спасении трона - не династии, которая пока прочна, но царствование нынешнего Государя. Иначе будет поздно"46. За неделю до февральской революции Юсупов в письме к великому князю Николаю Михайловичу утверждал, что "с сумасшедшими рассуждать невозможно" и предлагал отправить Александру Федоровну в Ливадию47.
      Александра Федоровна в силу своего характера была не способна на компромиссы, неизбежные в политической жизни. Более того, она не понимала и не принимала их. По мнению современников,она была в большей степени проникнута духом абсолютной самодержавной власти, чем сам император. Что касается "сумасшествия", о котором постоянно твердили ее недоброжелатели, то можно утверждать, что его не было. Были неизбежные стрессы, от которых не застрахован ни один человек. Многочисленные слухи, окружавшие императрицу, были следствием напряженной политической борьбы вокруг первых лиц Империи и надо признать, что психологическое давление на императорскую чету было эффективным и принесло политические дивиденды в феврале 1917 года.
      Примечания
      1. БОХАНОВ А. Романовы и английский королевский дом: династические узы и политические интересы. - Отечественная история, 2000, N 3.
      2. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Николай и Александра. История любви. М. 1998, с. 86.
      3. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Россия на историческом повороте. М. 1993, с. 108.
      4. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М. 1991, с. 151.
      5. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. I960, с. 285.
      6. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 216.
      7. КШЕСИНСКАЯ М. Воспоминания. М. 1992, с. 48.
      8. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф.7б, д. 248, л. 5.
      9. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Страницы из моей жизни. Берлин. 1923, с. 41.
      10. БОХАНОВ А. Император Николай II. М. 1998, с. 116.
      11. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 242.
      12. ОБНИНСКИЙ В. П. Последний самодержец. М. 1992, с. 61; МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 211.
      13. КУРОПАТКИН А. Н. Дневник. Н. Новгород. 1923, с. 103.
      14. СВЯТОПОЛК-МИРСКАЯ Е. А. Дневник. Август 1904 - октябрь 1905 г. Исторические записки. Т. 77. М. 1965, с. 284.
      15. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Ук. соч., с. 109.
      16. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 525, оп. 1, д. 58, л. 1.
      17. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 304.
      18. ВИТТЕ СЮ. Воспоминания. Т. З, с. 533, 534.
      19. БОГДАНОВИЧ А. В. Дневник. Три последних самодержца. М. 1924, с. 457, 466.
      20. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Ук. соч., с. 20.
      21. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 323.
      22. Великий князь Константин Константинович Романов. Дневники. Воспоминания. М. 1998, с. 323.
      23. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 330.
      24. Из переписки Николая и Марии Романовых в 1907 - 1910 гг. Красный архив. Т. 1 - 2(50- 51). М. 1932, с. 193.
      25. БОБРИНСКИЙ А. А. Дневник. 1910 - 1911. Красный архив. Т. 1. М. 1928, с. 140.
      26. ТОЛСТОЙ И. И. Дневник. 1906 - 1916. СПб. 1997, с. 428.
      27. ДАНИЛОВ Ю. Н. На пути к крушению. М. 1992, с. 22.
      28. Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. 1915 г. Л. 1925, с. 82.
      29. КШЕСИНСКАЯ М. Ук. соч., с. 38.
      30. Записки германского кронпринца. М. 1923, с. 61.
      31. БОК М. П. Воспоминания о моем отце П. А Столыпине. Нью-Йорк. 1953, с. 265.
      32. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время мировой войны. Пг. 1923, с. 30, 111.
      33. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911 - 1919. М. 1991, с. 404.
      34. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин. Воспоминания. М. 1923, с. 87.
      35. ВОРРЕС Й. Последняя великая княгиня. М. 1998, с. 224.
      36. ДЕН ЛИЛИ. Подлинная царица. М. 1998, с. 26.
      37. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин, с. 94.
      38. БЬЮКЕНЕН Дж. Ук. соч., с. 23.
      39. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 455.
      40. ПУРИШКЕВИЧ В. Дневник. М. 1990, с. 130.
      41. Там же, с. 6.
      42. РОДЗЯНКО М. В. Крушение империи. Л. 1929, с. И, 18.
      43. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2, с. 474, 332.
      44. БОК М. П. Ук. соч., с. 331.
      45. БОБРИНСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 144.
      46. Письма Великого князя Николая Михайловича вдовствующей Императрице Марии Федоровне. - Источник. 1998, N 4, с. 17, 21.
      47. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 526.
    • Александра Федоровна Гессен-Дармштадтская
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
    • Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность
      Автор: Saygo
      Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. - 2001. - № 4. - С. 42-70.
      История про то, как граф Павел Александрович Строганов во время Французской революции конца XVIII в. под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, - популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах жизни юного русского аристократа в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим впоследствии видным монтаньяром, писали А. И. Герцен, Ю. Н. Тынянов и М. А. Алданов1. Часто к судьбе Строганова обращались и историки, посвятившие ему ряд статей и глав монографий2. Однако до сих пор еще никому из ученых не удавалось использовать все источники по теме исследования, рассеянные по архивам Франции, Италии и России3.
      Наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак4, купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Но де Виссак ввел в научный оборот лишь небольшую часть этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив работу над книгой, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова5. Помимо упомянутых документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Однако значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, много неточностей и искажений текста оригинала.
      После Октябрьской революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Они-то и легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне6. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789-1790 гг., этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто.
      В. М. Далин, посвятивший пребыванию П. А. Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось как на русском, так и на французском языках7, был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), которая не была доступна западным специалистам.
      И только совсем недавно благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма автор этих строк получил счастливую возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по интересующей нас теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я ниже и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания П. А. Строганова в революционной Франции.

      Александр Сергеевич Строганов с женой Екатериной Петровной и детьми. 1778

      Павел Строганов. 1795

      Шарль-Жильбер Ромм

      Теруань де Мерикур

      Последние монтаньяры. Шарль Роно, 1882
      * * *
      Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видную роль в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, "цареубийцей", проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних якобинцев, осужденным на смерть после прериальского восстания в 1795 г. Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец, отличившийся в кампаниях 1808-1809 и 1811-1814 гг.
      С конца 1779 г. и до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали - от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Швейцарии, Франции. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем - великий архитектор, зодчий Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем - видный русский дипломат, и его француз-гувернер Ж. Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.
      О том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга взгляды. По словам великого князя Николая Михайловича, "в первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу. Они отправились через Лион сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж"8. По мнению же Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение он ссылался на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: "Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях"9. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.10
      В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10 (21) мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней, как отбыл в Овернь, добавил: "Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна"11. А в конце мая, как отмечалось в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе12. Но уже 3 (14) июня Павел написал отцу из Риома13.
      Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической - из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку14. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.
      По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершила письмо: "Во дворе происходит что-то необычное... Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма. - А. Ч.) - все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом"15. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником - "русским принцем". Так жители Жимо окрестили молодого Строганова.
      Миет донесла до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова. "Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы.
      Иностранного в нем - только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния"16.
      В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на "уроках" присутствуют племянники Ромма - Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: "Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы - все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности"17.
      Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг нее потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Но и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня 1788 г. стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.
      Обо всем этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник ("журнал") Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем свидетельствует первая же фраза: "19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись"18. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нем сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого "журнала" составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.
      В первом из писем Павел рассказывал о религиозном празднике в Риоме: "Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжает к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, который весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный"19.
      Второе послание отцу содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: "Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cure (кюре. - А. Ч.) им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей"20.
      Третье из писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем. Судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, которую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785-1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России21. Не удивительно, что ко времени отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем, "особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные произведения, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет"22.
      В литературе нередко встречается мнение, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Так, советская исследовательница К. И. Раткевич писала: "Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей"23.
      В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и подчас омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого "естественного человека", которого Руссо изобразил в знаменитом трактате "Эмиль, или о воспитании". Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: "Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук"24. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: "Выходя из моих рук... он будет прежде всего человеком"25.
      Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Руссо Эмиля, особенно когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жаловался то на "излишнюю живость" Попо, то на его "инертность и лень". Учитель и ученик ссорились, не разговаривали порою по много дней. Тогда Ромм переходил на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, вроде следующего: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! Если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом"26. К концу пребывания в России Ромм даже обращался к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: "Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании"27.
      Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже просил у отца разрешения покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт28. Однако ссоры с воспитателем, как правило, заканчивались раскаянием юноши. Так, уже через три дня после этой отчаянной просьбы Павел писал родителю: "Вы знаете, что мой величайший порок до сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне его простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость". После чего Ромм добавлял: "Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно"29.
      Внешне же отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны невозможно было догадаться о существовавшем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: "Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того, чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он (Ромм. - А. Ч.) взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворять. Он был обузой для него (Ромма. - А. Ч.) и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков: характер его улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой Дядя прав"30. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с которым Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществлявшейся им системы воспитания.
      Обладая почти неограниченной властью над подопечным, Ромм охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образом поведения. О нескольких таких случаях Миет сообщала в письмах: "Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино - никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он (Ромм - А. Ч.) подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. [...] Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.
      Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он (Ромм - А. Ч.) на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат, и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: "Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю". Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель"31.
      И все же покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в это время дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Он весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако конфликты не прекращались. "Милостивой государь и почтенный отец мой, - писал Павел. - Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца нехотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я, узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться"32.
      Но, как свидетельствовала Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе33.
      * * *
      Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю в упоминавшемся выше письме без даты: "Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов"34. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.
      В отправленном из Лиона письме от 27 августа (7 сентября) 1788 г. Павел так рассказывал отцу о первом этапе их вояжа: "Мы выехали из Риома августа 9-го дня (правильно: 19-го. - А. Ч.) и были потом в Сент-Этиене, в Форе, где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале"35. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии - заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. "Семь лет назад, - пометил в блокноте Ромм, - Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей"36.
      В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября (1 ноября) молодой человек сообщал отцу: "Брат (Г. А. Строганов. - А. Ч.) поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца"37. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?
      8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать 4 мая следующего года Генеральные штаты. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоявших выборах, не остался незамеченным. Ну, а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого 10 лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Очевидно, желание своими глазами увидеть подготовку к этому историческому событию и заставило Ромма направиться с учеником в Париж. Он так объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: "Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше"38. По наблюдению Галанте-Гарроне, о возникшем тогда у Ромма интересе к общественным делам свидетельствовало и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появилась политическая брошюра "Письма о нынешних волнениях в Париже"39.
      Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября (1 ноября) о ближайших планах, также связывал свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: "Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинции Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента"40. Последняя фраза относилась к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминалось. Такое умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре революционных событий. Кстати, о них Павел в дальнейшем информировал отца весьма подробно и регулярно. Осенью же 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.
      И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появлялись в его корреспонденции наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: "Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось и привлекло великое множество приезжих"41.
      В исторической литературе высказывались разные суждения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и Далин: "Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь"42. А по утверждению Галанте-Гарроне, "Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г."43 Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещал отца: "Уже три дня тому назад как мы в Париже"44. Ну, а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16-3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу Строганову45 датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.
      Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: "Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что "мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ". Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение"46. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: "Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности"47.
      Возражая великому князю Николаю Михайловичу, Галанте-Гарроне полагал, что Ромм, изменив намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Однако итальянский исследователь считал, что такое образование состояло прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, "не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого русского, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки"48. Но перемену фамилии Строгановым Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: "Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в то время, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой"49. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, но датировал это несколько более поздним временем:
      "Вскоре, 7 августа (1790 г. - А. Ч.), он получил диплом члена Якобинского клуба... Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)"50.
      Изучение всей совокупности известных к настоящему времени документов позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. Все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоце- нивали влияние политического фактора на его планы того времени. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности? В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря 1788 г. Ромм делился с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: "Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти"51. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствовало и его письмо А. С. Строганову от 12 (23) февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо52. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии Павла. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему решение о перемене имени было принято одновременно с принятием решения о поездке в Париж - в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: "Я счел уместным изменить имя Попо. Барон (Г. А. Строганов. - А. Ч.) также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя "Очер" по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно"53. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября (1 ноября): "Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе (Париже. - А. Ч.), то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер - имя вашего завода"54.
      В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно записям в книге расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а позже Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства55. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 (23) февраля Павел отмечал: "Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири"56. В письме от 31 марта (11 апреля) он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом де Соссюром57, с которым познакомился еще в Женеве. Письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Другой источник, а именно - переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками58.
      В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта (11 апреля), которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца, весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели, с одной стороны, мы оскорблены чем-нибудь, можем, с другой, нас утешать тем, что противное тому хуже б было"59.
      * * *
      В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпел серьезные изменения. Ромм и его подопечный начали регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдали за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования ученика. В мае он направил А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем60. По мнению Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. - накануне отъезда на родину Г. А. Строганова, т.е. до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания61. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая62 - неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы в отношении своего питомца: "К концу года мы намереваемся проехать в южные провинции, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам [...]. Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучанию права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он (Павел. - А. Ч.) освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта"63.
      Столь замечательным прожектам суждено было остаться только на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для Павла более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она стала регулярно появляться в его письмах к отцу. Так, 15 (26) июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден"64.
      А Ромм в посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касался политических тем, рассказывая преимущественно об успехах юноши в учебе. Так, в письме от 16 (27) июня он сообщал: "Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте"65. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, т.е. 3 (14) июля, Ромм в письме, ни словом не упомянув о происходившем на улице, ограничился обсуждением исключительно учебы: "Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но оная для нас важна, а именно - прислать нам те предметы, которые уже давно собираете для нас и которые могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании"66.
      Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 (20) июля известил отца о случившемся:
      "Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и Вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно"67, - Ромм от себя добавил: "Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии"68.
      С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. 24 июля (4 августа) Попо рассказывал о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии69. Сам Ромм в тот же день направил А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: "Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции"70. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и вся остальная Франция, "великим страхом". Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудорожена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику71.
      Между тем "политическое образование" Ромма и Строганова продолжалось, поглощая почти все их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали едва ли не ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинули лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж72. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика "предмета": "В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным"73.
      В какой степени эти "уроки" были усвоены Павлом Строгановым? Политика действительно стала наиболее подробно освещавшейся в его корреспонденции темой. Особое внимание он уделял положению с продовольствием, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 (20) сентября 1789 г. - "Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают, к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)"74; 23 сентября (4 октября) - "Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется"75. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. И в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 (22) ноября 1789 г. - "Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок"76, 2 (13) декабря - "Здесь все мирно и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму"77. Письмо от 17 (28) декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавлял: "Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах"78. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторил то же самое: "Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире"79.
      И это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября (6 декабря) Ромм описывал ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: "Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош"80. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи81. Так же отзывается о роли Лафайета в событиях 5-6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4 (15) октября как собственное мнение, так и мнение наставника ("я с господином Ромом думаю"). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводил ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно - "заговор" противников реформ: "Теперь Париж весьма спокоен, меры, которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но, на против, кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренней войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю, что это совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l' assemblee nationale (Национального собрания. - А. Ч.) и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружали против себя около пятнадцати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries (Тюильри. - А. Ч), охраняем гражданским войском, а не лейб- гвардиями; с тех пор все в Париже в современном мире. L'assemblee nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо я уверен, что нечего бояться"82.
      Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным являются свидетельством значительного влияния на Павла Строганова взглядов наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходившее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш- Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию83, то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19 (30) августа Павел писал в Петербург: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени, как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что, имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить, ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь"84.
      Ромм же в письмах старому графу не раз жаловался на "моральную инертность" своего воспитанника85. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел все больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?86 Во всяком случае она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. уже являлся одним из наиболее активных вдохновителей "левых" своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершавшиеся в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5-6 октября он, например, писал: "Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех"87. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность этой операции, мимоходом дал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: "При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piete (ломбарды. - А. Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой. - А. Ч.)"88. В письме тому же адресату от 14 (25) января Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль89.
      Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах к отцу, составляли удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них доброжелательно, но все же с позиции стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходившего и в какой-то степени даже испытывая от него душевный дискомфорт. Что у него вызывало действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми тогда столкнулась Россия, - войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. - это повторявшееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздиравших Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. (10 января 1790 г.) он сообщал: "Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились"90. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружавшей действительности ярко проявились в их совместном письме от 14 (25) января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России: "Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире"91.
      Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января (8 февраля), где он восхищался действиями французского монарха по умиротворению общества и выражал тревогу из-за возможной болезни русской государыни: "Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием a 1'assemblee nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля 1'assemblee nationale приметили особливо сии слова: "се bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aime quand on veut me consoler de mes peines" ("этот добрый народ, который мне так дорог и которым, как говорят мне, когда хотят утешить меня в моих печалях, я любим". - А. Ч.). Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем"92.
      К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12 (23) марта в пользу внешнего и внутреннего мира: "Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренней мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире"93.
      Думаю, нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который опасался неодобрения старым графом своих методов "гражданского воспитания" его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей, если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка. С отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходившее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Более того, не ограничиваясь этим, он высылал отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал Галанте-Гарроне94, свидетельствует тот факт, что именно Павел сообщал в письмах отцу о таких посылках95. Ромм же - никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправлявшихся в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо96. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.
      Такое постоянство во мнениях свидетельствует об уже сложившейся и устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее не смогло поколебать никакое влияние революционной среды, которое существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник стали одними из завсегдатаев трибуны, отведенной для зрителей. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов "левой" и ошикать "правых". О царившей в их среде атмосфере экзальтации можно судить по зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма: "11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева. - А. Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание. П. Очер, очевидец "97.
      Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали "Общество друзей закона". Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и "гражданина Очера", в члены клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боек и еще около 20 их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, была Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26 лет, она прославилась своим активным участием в походе парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибунах Национального собрания. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания "Друзей закона" проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур - архивистом.
      История этого клуба детально исследована Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах "Друзей закона", охватывающих время с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба; 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручено формальное задание - собрать сведения о кандидатах на вступление в общество98. Как видим, деятельность Строганова в рядах "Друзей закона" отнюдь не отличалась активностью; он выглядел на заседаниях молчаливым статистом. Зато Ромм был подлинной душой и лидером общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.
      И все же участие Павла в политическом клубе должно было производить на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил в изоляции, ведя, в соответствии с учением Руссо, существование "простое и уединенное". Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему "дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве"99. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ100. Теперь же, среди "Друзей закона", Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в это время ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщил де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: "Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов"101. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак не делал подстрочных ссылок, из-за чего сегодня трудно судить, на чем основано это утверждение.
      Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено так: "У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции [...]. Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некоего господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки. [...] И наконец он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова102. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение"103. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось неприятным сюрпризом: "Визит полицейского агента, - написал он 12 марта, - мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что Вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В нашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут"104.
      Более чем прозрачную рекомендацию А.С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал выполнять. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции - празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч105, которую принесли 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания, пообещав не расходиться, пока не примут конституцию. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая (1 июня) посвящено встрече с де Мейсом106, обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоявшей поездке в провинцию: "Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию"107. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9-10 июня ответа А. С. Строганова, о коем известно из письма Павла от 13 июня: "Милостивый государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять, мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан"108.
      Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только такой уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигался предлог, позволявший отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: "Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте - нет"109.
      В действительности Ромм не был заинтересован в отъезде. Подготовка к выше упомянутому празднеству, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов "Общества Клятвы в Зале для игры в мяч", созданного для подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись среди других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальном собрание обращением "Общества клятвы в Зале для игры в мяч"110.
      Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день - о чем есть пометка в записной книжке Ромма111 - пришло письмо А. С. Строганова от 10 июня, теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: "Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось, и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие и не пожить в Вене? [...] Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг"112.
      На какие обстоятельства намекал старый граф? Входивший в ближнее окружение Екатерины II, он видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3 (14) мая 1790 г.: "Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций; умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество"113. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным "не медля покинуть эту страну"114. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.
      Письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщил Остерману: "Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство"115. И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: "Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным"116.
      Из текста донесения Симолина видно, что к тому времени русское посольство в Париже уже пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами, а также о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имевшуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в частности, связанные с разведкой117. На него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.
      Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, что от него вскоре официально потребовали российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил наставника сына всякой возможности и далее откладывать отъезд. Ромм был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в то время, когда его революционная карьера обретала весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают его сильнейшее раздражение. 17 июля он жаловался графине д' Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: "Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей всеми правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу?"118.
      Столь же откровенное недовольство сквозило и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Однако на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах "воспитания свободного человека" и лишь излил обиду на якобы выраженное ему недоверие: "Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете".
      Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: "Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном - и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому". Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не поехал с учеником в Вену, а сообщил, что будет в Жимо "дожидаться окончательного решения" старого графа119.
      И вот, когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно - вступление "гражданина Очера" в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату общества, это произошло 7 августа120. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом121. Спустя еще три дня они отправилась в путь122. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости этого шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса "политического воспитания" юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в "свободные люди". С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая волю старого графа. Это предположение подтверждается тем, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей123, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла. Однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.
      В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19 (30) августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: "Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю. - А. Ч.); мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня [...]. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu (лье. - А. Ч.) от сюда"124. Напротив, Ромм почти не скрывал раздражения и писал едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: "Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей - величайшим уроком"125.
      Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5 (16) сентября он писал старшему Строганову: "Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына"126.
      Но от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16 (27) июля с известием о "неподобающем" поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н.ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: "Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда (sic), учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение"127. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: "Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Александра [Сергеевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propagand Libertate (пропаганды свободы. - А. Ч.)"128.
      Из Франции же и далее продолжали поступать компрометировавшие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14 (25) августа, в которой посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации "представителей народов мира" (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: "Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи"129.
      Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: "Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева"130.
      Пока Ромм не узнал - это произошло лишь два месяца спустя - о неблагоприятном для себя решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и оставаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: "Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему Вашего сына"131.
      И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о "политическом образовании". Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались почти полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который "поддерживает народное дело", Миет продолжала: "Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка (мать Ромма. - А. Ч.) смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство - естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все - братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом"132. Очевидно, эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.
      Наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, он вел активную революционную пропаганду и среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные российскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября (5 октября) и 18 (29) октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывал о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо "архипатриотические проповеди", публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть "принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности"133. По словам Гильерми, Ромм учил крестьян: "Все, что им (крестьянам. - А. Ч.) говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием"134. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь российское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: "Этот г-н Ромм связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе"135.
      Политические разговоры, очевидно, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию, Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисовала перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: "Я убеждена, что он (Попо. - А. Ч.) никогда бы Вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из Ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в Вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока Ваши мудрые советы принесут свои плоды (курсив мой. - А. Ч.), Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов"136.
      В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли это, что Ромм сумел превратить своего ученика в "деятельного" революционера, в "первого русского якобинца" не по форме, а по убеждению?137 Для такого вывода у нас оснований нет. Якобинизм русского графа - парадокс, оказавшийся столь привлекательным для литераторов, - в действительности лишь красивая романтическая легенда. Последние месяцы пребывания "гражданина Очера" во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой был занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября - и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдал за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Загруженность же Ромма общественными делами позволяла Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика: "Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того времени, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.
      Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий"138.
      Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: "Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика [...]. Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское "событие" вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено"139. Де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации140. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну, а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма141. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790-1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного таким образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, "Поля Очера", А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек142. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.
      Существовала, однако, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5 (16) сентября он писал: "Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтобы она также помирилась с турками"143. А вот строки из его послания от 4 ноября (н. ст.):
      "Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно (sic) примирения. Я его больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большей части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно"144.
      В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции российских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: "Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно - подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора"!145.
      Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением своих политических взглядов. Этот документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем146. Послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против "деспотизма", и прославление "народа, поднявшего знамя свободы". И все же ключевой для характеристики его воззрений в целом является следующая фраза: "В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России" (курсив мой. - А. Ч.).
      12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию147. Получив эту весть, Ромм и его подопечный направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те 12 лет, что воспитатель и воспитанник провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: "Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления"148. И Ромм поддержал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами149. Однако их дороги уже разошлись навсегда.
      Отколе Телемак к нам юный вновь явился
      Прекрасен столько же и взором и душей?
      Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,
      Из нежных отческих Улиссовых очей!
      Се юный Строганов, полсвета обозревший,
      В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;
      Граф юный, трудности путей своих презревший,
      Родителя в дому во здравии обрел.
      А что же Мантор с ним уже более не зрится?
      Как Фенелонова Минерва он исчез,
      Так баснь сия во яве совершится,
      Он Телемаковых достоин будет слез150.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Исследовательский грант 98-01-00089.
      1. См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые. - Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т., т. 20, кн. 2. М., 1960, с. 520-555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер. - Прометей, вып. 1. М., 1966; Алданов М. Юность Павла Строганова. - Алданов М. Очерки. М., 1995.
      2. Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. "Русский принц" и француз-"цареубийца" (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе). - Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.
      3. Подробнее см.: Tchoudinov A. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. - Gilbert Romme (1750-1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1996, p. 79-87; idem. Annales historiques de la Revolution francaise, 1996, N 304, p. 257-265.
      4. Vissac M. de. Romme Ie Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.
      5. Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов, т. 1-3. СПб., 1903.
      6. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959; idem. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire (1750-1795). Paris, 1971.
      7. Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор. - Вопросы истории, 1966, N 6, с. 207-213; его же. Первый русский якобинец. - его же. Люди и идеи. М., 1970, с. 9-21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Petersbourg. A propos du retourde Stroganov et Russie. - Gilbert Romme (1750-1795) et son temps. Actes du Colloque tenu a Riom et Clermont (10-11 juin 1965). Paris, 1966, p. 69-80; idem. Le premier jacobin russe. - idem. Hommes et idees. Moscou, 1983, p. 7-21.
      8. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 61.
      9. Museo del Risorgimento di Milano (далее - MRM), Romme MSS, carton 1, d. 19.
      10. Galante Canone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 149.
      11. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА), ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова на русском языке публикуются с сохранением орфографии оригинала, проставлена лишь пунктуация, отсутствующая в изначальном тексте. Послания, написанные на французском, даны в переводе.
      12. Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979, p. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в мое распоряжение это редкое издание.
      13. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 113-113об.
      14. Там же, л. 114, 116. См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др.
      15. Bouscayrol R. Op. cit., p. 31-32.
      16. Ibid., p. 32.
      17. Ibid., p. 38-39.
      18. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 345, л. 2.
      19. Там же, д. 348, л. 113-113об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 3 (14) июня 1788 г.
      20. Там же, л. 115.
      21. Там же, л. 25. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 5 октября 1785 г.
      22. Там же, л. 277об. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 5 (16) апреля 1787 г.
      23. Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР). - Ученые записки Ленинградского государственного университета. Л., 1940, N 52. Серия исторические науки, вып. 6, с. 265. Ср.: "Его моральное влияние на Строганова было огромным". - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      24. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 11.
      25. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. - Руссо Ж.- Ж. Педагогические сочинения. М., 1981, с. 30.
      26. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 49-51.
      27. Там же, с. 258.
      28. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 107-107об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 23 февраля (5 марта) 1788 г. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 353.
      29. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 108об. - 109. П. А. Строганов и Ж. Ромм - А. С. Строганову, 8(19) марта 1788 г.
      30. Bouscayrol R. Op. cit., p. 36-37.
      31. Ibid., p. 35-36.
      32. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 117.
      33. Bouscayrol R. Op. cit., p. 43.
      34. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un revolutionnaire, p. 149.
      35. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 118.
      36. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 48.
      37. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      38. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 29.
      39. См. Ibidem.; Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 156.
      40. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 120-120 об. Оригинал по-французски.
      41. Там же, л. 122-122об.
      42. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 9.
      43. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 157 (ср. р. 162).
      44. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 124.
      45. Там же, л. 299-299об.
      46. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 63.
      47. Там же, с. 64.
      48. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 155.
      49. Ibid., p. 157.
      50. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      51. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 125.
      52. Там же, л. 301-302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789-1790 гг.). - Россия и Франция XV1II-XX вв., вып. 2. М., 1998, с. 56-58.
      53. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19.
      54. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      55. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      56. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 126.
      57. Там же, л. 128. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786-1788) d' apres les archives russes. - Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumieres. Annales Benjamin Constant, v. 18-19. Lausanne, 1996.
      58. См. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162-167.
      59. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 128.
      60. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 273-275.
      61. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      62. "Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии". - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 304. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 14(25) мая 1789 г.
      63. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 274-275.
      64. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 130. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 355.
      65. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 305.
      66. Там же, л. 307.
      67. Там же, л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      68. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 131 об.
      69. Там же, л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      70. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 308.
      71. См. "Великий страх" в Оверни. Публ. К. И. Раткевич. - Красный архив, М., 1939, N 3(94), с. 255-259.
      72. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 167.
      73. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 176-177.
      74. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      75. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      76. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 142.
      77. Там же, л. 146.
      78. Там же, л. 148-148об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 58-59.
      79. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1. д. 348, л. 150.
      80. Там же, л. 144 об.
      81. С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 173.
      82. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 140-140об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 358.
      83. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 123.
      84. Там же, л. 134.
      85. Там же, л. 308, 146об. См., например, письма от 24 июля (4 августа) и от 2(13) декабря 1789 г.
      86. Ромм и ранее высказывал недовольство по поводу "чрезмерной" медлительности воспитанника, его склонности к созерцательности и долгим размышлениям. - Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 323.
      87. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20.
      88. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 135.
      89. Там же, л. 152об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 60.
      90. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 150.
      91. Там же, л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 59-60.
      92. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1,с.359.
      93. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 360.
      94. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 236.
      95. См. его письма от 24 июля (4 августа) ("мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах") и от 4(15) октября ("я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной"). - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 133-133 об., 140 об.
      96. См. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 5.
      97. Ibidem. Оригинал по-французски.
      98. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 462, 467, 469.
      99. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 301. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 12(23) февраля 1789 г.; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 56.
      100. Bouscayrol R. Op. cit., p. 54.
      101. Vissac M. de. Op. cit., p. 122.
      102. А. Машков - секретарь российской дипломатической миссии в Париже. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке. - Россия и Франция XVIII-XX вв., вып. 3. М., 2000, с. 82, 87.
      103. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36.
      104. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251.
      105. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 225.
      106. Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: "Де-Мейс - художник по миниатюре" и его парижский адрес. - MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      107. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 61-62.
      108. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 160.
      109. Там же, л. 161.
      110. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 227-234.
      111. Ibid., p. 237 note 4; MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      112. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, on. 1, т. 1, д. 312, л. 30-31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251-252.
      113. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина. - Литературное наследство, т. 29/30. М., 1937, с. 430.
      114. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 480, л. 50-50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      115. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 435.
      116. Там же, с. 436.
      117. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Указ. соч., с. 82.
      118. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 238.
      119. См. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 275-278.
      120. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 4.
      121. Ibid., d. 5.
      122. См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19(30) августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа "последними числами июля", хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10-12.
      123. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 235, note 1.
      124. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 162-162об.
      125. Там же, л. 163.
      126. Там же, л. 165.
      127. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 437.
      128. Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901, с. 202.
      129. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 441.
      130. ГАРФ, ф. 728, oп. 1, т. 1, д. 312, л. 28-29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 252-253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Op. cit., p. 133-134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750-1795). К истории русской образованности нового времени. - Русский архив, 1887, N 1, с. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 15.
      131. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 169.
      132. Bouscayrol R. Op. cit., p. 108.
      133. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 205-208об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 13-14.
      134. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 321-322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      135. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      136. Bouscayrol R. Op. cit., p. 113.
      137. Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10, 17, 21.
      138. Bouscayrol R. Op. cit., p. 110.
      139. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 73-75.
      140. Vissac M. de. Op. cit., p. 132-133.
      141. Bouscayrol R. Op. cit., p. 111-112.
      142. Municipalite de Gimeaux. Registre municipal. 1790-1781, p. 11.
      143. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 164.
      144. Там же, л. 168.
      145. Bibliotheque Nationale. Nouvelle Acquisitions Rrancais (далее - BN. NAF), 4790.
      146. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 301- 304.
      147. BN NAF, 4790. Ж. Демишель - Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г.
      148. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: "декабря с. ш. 11-го 1790 года, н. ш. 1-го". По-видимому, правильно - 1(12) декабря.
      149. Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 304-308, 311-318. См. также анализ этих документов: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 246-248.
      150. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 17. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова.
    • Успенский В. С. Павел Александрович Строганов
      Автор: Saygo
      Успенский В. С. Павел Александрович Строганов // Вопросы истории. - 2000. - № 7. - С. 85-103.
      В июле 1769 г. барон Александр Сергеевич Строганов женился на дочери сенатора князя П. Н. Трубецкого 20-летней красавице Екатерине. После свадьбы супруги решили уединиться от суеты Петербурга в приобретенном ими в парижском предместье Сен-Жермен доме. Здесь и появился на свет их единственный сын Павел 7 июня 1772 г., до него родилась дочь Наталья, скончавшаяся в раннем возрасте.
      По прошествии нескольких лет, посещая в Париже дом графа А. Г. Головкина, Строганов познакомился с преподавателем сына графа, наставником в точных науках. Это был внешне невзрачный, неуклюжий человек маленького роста, с большой головой, покрытой длинными прямыми волосами с челкой, на желтом лице - глубоко сидящие подслеповатые глаза. Но все эти недостатки вовсе не замечались при близком общении с ним. Его речь была ясной, мысли - четкими, обнаруживалась редкая эрудиция во многих областях науки, искусства и явный талант воспитателя. Это и был будущий воспитатель Павла Жан Жильбер Ромм, родившийся в маленьком французском городке Оверни и получивший у монахов солидное образование. Барон Строганов посчитал этого француза вполне достойным быть учителем своего единственного сына и 1 мая 1779 г. подписал с ним долгосрочный договор о преподавании наук и воспитании Павла до его 18-летнего возраста. Заключив этот контракт, барон с женой и сыном выехали в Петербург, а Ромм стал готовиться к отъезду в Россию1.
      Семейная жизнь Александра Сергеевича Строганова складывалась драматически. Первой его супругой была дочь государственного канцлера графа М. И. Воронцова фрейлина государыни Анны. Обручение состоялось 20 сентября 1757 г., по желанию самой императрицы Елизаветы Петровны, в Петербурге, в покоях деревянного дворца на Невском проспекте во время придворного бала в присутствии знатных особ. Свадьбу сыграли в феврале 1758 года. Невесте в ту пору было 15 лет, а жениху - 24. Однако супружество с молодой, красивой, кроткого нрава женой оказалось несчастливым. После смерти Елизаветы на престол взошел внук Петра I - Петр III, при нем канцлер Воронцов был первым человеком в государстве. Он был верен ему. Оставался верен и после того, как Петр III был низложен своей супругой и убит в Ропше. Взгляды Воронцова разделяла и его дочь Анна, в то время, как ее супруг был убежденным приверженцем деяний новой государыни Екатерины II. Эти противоречия отразились и на семейных отношениях, участились ссоры, доходившие до громких скандалов. Анна вернулась в дом родителей. Обращение к Екатерине II с просьбой разрешить расторгнуть этот брак не имело результата в течение нескольких лет. Закончилась эта тяжба только со скоропостижной смертью 27-летней бездетной Анны в феврале 1769 года.

      Павел Строганов. Жан-Батист Грёз, 1772

      Павел Строганов. Элизабет Виже-Лебрен, 1790-е

      Павел Строганов. Джордж Доу

      А. П. Строганов (сын графа). Варнек А. Г., 1812

      Софья Владимировна Голицына (урожденная Голицына) в трауре. 1820
      Александру Сергеевичу не повезло и во втором браке. Вернувшись из Парижа в Петербург, его жена, мать Павла, всерьез увлеклась фаворитом Екатерины II 24-летним красавцем, обладавшим к тому же великолепным тенором, Иваном Корсаковым, которого властительница держала при себе более полутора лет. Узнав об этой любовной связи, государыня разгневалась и отослала Корсакова в Москву. За ним, признавшись во всем мужу, отправилась и Екатерина Петровна. Глубоко переживая эту семейную драму и все еще любя жену, Строганов, в силу своего благородного характера, оставил жене дом в Москве, подмосковное имение Братцево и выделил значительную сумму денег. Таким образом, законный супруг в 46 лет сделался как бы "полувдовцом". Теперь его заботой было воспитание сына, который оставался при нем.
      Приезд гувернера Ромма в Петербург совпал с отъездом матери Павла в Москву. Отец причину этого отъезда старался, насколько это возможно, скрыть от мальчика хотя бы на время и, чтобы не травмировать сына, отправил его с новым гувернером в длительную поездку по России, по своим поместьям. Кроме этой, предложенной отцом поездки, Павел Строганов в сопровождении Ромма побывал на берегу Белого моря, в Олонецкой губернии, в Новгороде, Вологде, Москве, Туле, Киеве, Керчи, Крыму, преодолев разнообразный и длительный маршрут, и это все в каретах да колясках. До приезда из Франции Павел не знал русского языка - говорил и писал по-французски. Таким образом, Павлу и Ромму пришлось постигать русский язык вместе.
      Ромм приехал из Парижа, когда Павлу исполнилось семь лет. Французу во дворце Строганова было предоставлено несколько комнат с обширной библиотекой, физическим, минералогическим и другими кабинетами для занятий. Ромм - всегда сдержанный, подтянутый, педантичный - старался воспитывать сына вельможи в спартанском духе. Заявив себя как опытный педагог, Ромм был приглашен давать уроки и в другие дома петербургской знати. В 1781 г. он был удостоен высокой чести быть представленным Екатерине II. В память об этом дне он через барона Строганова передал императрице изготовленную им самим необыкновенную чернильницу с двигающимися Солнцем, Луной и фигурками, обозначающими месяцы и дни.
      Когда Павлу исполнилось 15 лет, он вновь покинул великолепный трехэтажный фамильный дворец, что красуется в Петербурге у Полицейского моста на углу Невского проспекта и реки Мойки. На этот раз он уезжал в Швейцарию. Несмотря на то, что он был еще совсем неопытным юношей, он, поскольку принадлежал к именитым людям, был назначен в звании поручика в Преображенский полк и зачислен адъютантом к князю Г. А. Потемкину. Отправился Павел в эту дальнюю дорогу также со своим гувернером, следившим за воспитанием сына барона вот уже почти восемь лет.
      Ромм был доволен своим воспитанником. По мнению Ромма, он умный, устремленный, незаурядный молодой человек, хотя и не лишенный некоторых недостатков. Попо (так по-домашнему, на французский манер называли Павла его родные и близкие) "по природе дик, невнимателен, не сосредоточивается ни на чем. У Попо часты минуты нетерпения, забывает о своем долге и сам собой недоволен, ему хочется сделать лучше и он ищет вдохновения. Он более горд и независим - советуется когда ему хочется, сам обсуждает и разбирает данный ему совет без уважения к собеседнику и без доверия к его здравым доводам и отвергает советы, как ему вздумается"2. Эти качества убеждают Ромма в самостоятельности Попо, в его твердом характере: "Я хочу из него сделать человека, и он будет таковым, когда я его выпущу из своих рук"3.
      Ромм, наблюдая и возмущаясь весьма предосудительным поведением матери Павла, пишет графине, что он в отсутствие отца или его не намерен допускать к ней сына, так как это может отрицательно повлиять на нравственного мальчика3.
      К отъезжающим был представлен слуга Попо швейцарец Франц-Иосиф Клеман. Вместе с ними отправлялся в путь и бывший крепостной человек барона, проявивший редкие способности в архитектуре и живописи, Андрей Воронихин. Этому любознательному самородку предоставлялась возможность познать новое не только в архитектуре и живописи, но и в механике, математике, в естественных науках. Андрей был почти на 13 лет старше Павла, но эта, казалось бы, значительная разница в возрасте не была особенно ощутимой, так как их многолетнее общение в семье барона и обоюдное влечение к наукам обнаруживали немало схожих интересов.
      Когда барону Строганову, тяготевшему к гуманитарным наукам, любившему искусство, живопись, скульптуру, литературу и театр, стало известно о 18-летнем сыне дворового человека, проявившем незаурядные способности в рисовании, он отправил юношу в Москву учиться живописи и архитектуре. Андрею повезло - ему удалось получить знания у таких видных архитекторов, как Василий Баженов и Михаил Казаков. Через два года Андрей вернулся в Петербург, показал Строганову свои рисунки и эскизы, и тот без колебаний поручил ему некоторые работы в пострадавших от пожара интерьерах своего дворца на Невском проспекте, построенного самим Варфоломеем Растрелли, В 1786 г. Воронихину исполнилось 27 лет. По совету и настоянию Ромма, осуждавшего крепостничество, Строганов вручает Воронихину вольную. И в этот же год он с сыном барона отправляется в Швейцарию.
      Около двух лет они пробыли в этой стране. Местом постоянного их пребывания была Женева. Здесь они посещали занятия в аудиториях университета и школы изящных и прикладных искусств, слушали лекции, которые читали самые лучшие ученые. Изучали химию, физику, ботанику, знакомились с производством на заводах и фабриках, свободное время отдавали развлечениям, фехтованию, верховой езде. В эти дни юный Павел, переживая ход событий объявленной Турцией войны с Россией, преисполненный патриотических чувств, писал отцу из Женевы: "Я вам сделаю просьбу, которая верно вас удивит. Я с тех пор как услышал, что война с турками началась, чрезвычайно желаю ехать в Россию, дабы мне соединиться с полком, и вас покорно прошу мне оное дозволить. Во Франции один 12-летний юноша был удостоен ордена святого Людовика, а мне уже скоро будет 16 лет. Война в моем отечестве, а я не еду служить в моем месте; мне стыдно здесь мундир носить... Ежели вы будете согласны на мое желание, то прошу купить 3 или 4 лошади; я бы желал, чтобы они не были стары, к огню привычны, а особливо, чтобы они были крепки в голове и послушны. Когда мы были в Украине, у графа Петра Александровича Румянцева, то он обещал взять меня адъютантом; ежели бы я смел чаять это, я бы весьма был счастлив. Я вас покорно прошу рассмотреть мою просьбу, которую я вам делающие как шутку. Вы не можете вообразить, какую радость вы мне учините, позволивши ехать". Ясно, что отец отказался удовлетворить благородный порыв юного сына.
      Пополнив запас знаний, Павел и Ромм вернулись в Петербург, но ненадолго. Уже весной 1789 г. они уезжают вновь, на этот раз - во Францию, в Париж. Для Попо этот город особенно знаменателен, ибо именно здесь он появился на свет и провел семь первых лет своей жизни.
      Итак, молодой Строганов после десятилетнего перерыва снова в Париже. Теперь ему 17 лет. Его приезд во Францию совпал с тревожными событиями, повлиявшими на дальнейшую историю этой страны. Еще в 1788 г. начались волнения крестьян, выступления обнищавших горожан, протесты буржуазии - все это так называемое третье сословие объединилось в желании свергнуть феодально-абсолютистский строй Франции. Теперь же обстановка получила наибольший накал - усилился конфликт между королевским двором, привилегированным обществом и третьим сословием. Была создана Нижняя палата Национального собрания. В письме к отцу 15 июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великого голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже премножество войск собрано, чтобы от возмущения удерживать народ, который везде ужасно беден"4.
      Оказавшись в водовороте этих событий, Ромм принял в них самое деятельное участие на стороне недовольных властью - это соответствовало его убеждениям. К нему без колебаний присоединились и его русский воспитанник, и Андрей Воронихин. Лавина вооруженного народа направилась в Сент-Антуанское предместье на штурм крепости-тюрьмы Бастилии. Грозная мрачная крепость казалась неприступной. Но несмотря на то, что комендант крепости велел стрелять в осаждавших, они, преодолев рвы, в нелегком сражении 14 июля 1789 г. взяли Бастилию. Строганов, Воронихин и Ромм были свидетелями штурма этой цитадели. В письме к отцу Павел сообщал: "Мы недавно ходили смотреть Бастилию, которая, как вы знаете, была последним возмущением парижанами приступом взята, и по взятии оной теми же парижанами решено, чтобы ее сломать, что теперь и исполняют; всем позволено туда входить, когда работников нет; то есть ежедневно, после семи часов вечера и по воскресеньям; мы видели там несколько тюрем, снабженных одним камельком, стулом, столиком, одной постелью и одним судном в той же самой комнате; они освещены одним окном сквозь стену шести футов толщины, имеющую три больших железных решетки. Между прочим, видели одну тюрьму, которая длины имеет только, чтобы одному человеку лечь, и не имеет более трех футов ширины; в углу имеет нужник и один столик без стула и без постели, но в одном месте с укрепленною в стене железной цепью; сия маленькая комната очень темна; на стене оной много очень написано, но я не мог ничего разобрать по причине темноты. Я вам не скажу ничего больше о Бастилии, ибо мы вам сделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пришлю о нынешних делах, где найдете об оной описано"5.
      При штурме крепости и в другие дни этих событий среди толпы выделялась чрезвычайно экзальтированная, красивая, молодая, стройная женщина в яркой красной амазонке, в большой шляпе, украшенной перьями, за широкий пояс были заткнуты сабля и два пистолета. То там, то здесь она появлялась перед толпой и произносила зажигательные речи. Ее знали многие парижане. Это была Теруань де Мерикур - актриса и певица, родившаяся в бедной деревушке близ Льежа. 17-летний Павел с восторгом следил за этой необычной воительницей.
      Бастилия пала - это послужило началом Великой французской революции. В Париже за продовольствием стояли огромные очереди - наступал голод. В начале октября большие толпы обнищавших парижан, в основном женщин - работниц бедных кварталов, вооруженных пиками, саблями, тянущих за собой пушки, двинулись к королю в Версаль, решив, что если король будет находиться в Париже, тогда он и его сторонники будут лишены возможности осуществить контрреволюционный переворот. Группа женщин сумела проникнуть во дворец, и некоторые из них были допущены к Людовику XVI. Ему были переданы требования о его немедленном переезде в столицу. Король был вынужден пойти на это. Таким образом, переехав в парижский дворец Тюильри, он оказался пленником французского народа. Переехало из Версаля и Национальное собрание.
      Это событие было отражено в письме Павла к отцу 4 октября 1789 г.: "Недавно, что было еще в Париже великое сметение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в присутствии короля и королевы многие ругательства против L'Assamblee Nationale и народного банта, который есть синего, красного и белого цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около 15.000 человек из парижского гражданского войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette. Сии последние их просьбами принудили короля со всею его фамилию переехать в Париж, где они прибывают в Tuileries, охраняем гражданским войском, а не лейб-гвардиями. С тех пор в Париже все в совершенном мире. L'Assamblee Nationale так же отныне прибудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо уверен, что нечего бояться"6.
      Всегда степенный, сосредоточенный, молчаливый, даже не пьющий вина, рано лысеющий Жильбер Ромм теперь словно переродился - появилась быстрота в движениях, открылся взрывной темперамент. Ему теперь было не до наук, которыми он всегда жил, - отныне он озабочен идеями революции во имя свержения монархии. В январе 1790 г. Ромм вместе с единомышленниками основывает "Общество друзей закона". Не отстает от него и молодой Строганов - пример воспитателя заразителен, он с юношеским азартом следует за Роммом. Почти каждый день ездит с ним в Национальное собрание, где порой и сам принимает участие в жарких дискуссиях. Павел восхищен деятельностью наиболее активных вождей революции, ему нравится Жан Поль Марат - видный ученый-физик, естествоиспытатель, доктор медицины, исследователь в области оптики, который так же, как и Ромм, оставил науку и целиком отдался политической борьбе.
      Казалось немыслимым, чтобы молодой российский аристократ - барон, числящийся офицером гвардии императрицы, сын сенатора, предводителя санкт-петербургского дворянства, богатейшего человека России, владельца поместий, крепостных, хозяина над наемными рабочими своих предприятий, будет захвачен идеями революционно настроенных французов. Видимо, Павел Строганов несмотря на молодой возраст объективно сравнивал истинное положение французов всех сословий при монархическом правлении, с тем, что видел в России.
      Строганов вступает в "Общество друзей закона", где ему поручают обязанности библиотекаря. В списках общества не значится фамилия Воронихина. Надо полагать, что его деятельность в революционных событиях не была столь активной, он старается уделять больше времени своим профессиональным занятиям - изучению древней и новейшей архитектуры, живописи, ботаники, физики и истории Парижа.
      Поскольку Павел прекрасно владел французским языком, то никто и предположить не мог, что он русский. Но на всякий случай, чтобы скрыть его истинную принадлежность к российской аристократии, Ромм предложил Павлу изменить имя. Теперь его знали как Поля Очера. Очер - это название места и реки под Пермью, где отец Павла имел заводы.
      Членом "Общества друзей закона" становится и Теруань де Мерикур, которой доверено заведовать архивом этого общества. Молодой россиянин счастлив соседству с красивой француженкой - это, кажется, его первое по-настоящему страстное увлечение. Те, кто видят вместе Очера и Теруань, недвусмысленно намекают на более интимные отношения между ними.
      Россия сведения о тревожных революционных событиях во Франции получает через свое посольство в Париже, которое возглавляет И. М. Симолин. Вице-канцлер гр. Остерман 4 июня 1790 г. в зашифрованном письме писал из Петербурга в Париж: "Русские подданные, находящиеся в Париже, со времен беспорядков, потрясающих это королевство, не остались спокойными наблюдателями: одних побудили к выступлению в Национальную гвардию, другие оказались так или иначе вовлеченными в это всеобщее брожение умов". Более подробные сообщения содержатся в газетах "Петербургские ведомости" и "Московские ведомости". Екатерина Вторая чрезвычайно озабочена происходящим во Франции. По ее указанию отправляется зашифрованное распоряжение о немедленном возвращении всех русских, находящихся в этой стране. Ее тревожит возможность русских попасть под влияние антимонархических настроений. Она отчетливо помнит волнительные переживания в дни пугачевского бунта, находящегося в ссылке грозного писаку Александра Радищева, автора крамольного, с ее точки зрения, сочинения "Путешествие из Петербурга в Москву". Известны ей и другие настроения, которых надо опасаться. Так что нечего делать россиянам во взбунтовавшейся Франции.
      В эти дни Жильбер Ромм вступает в политический клуб, именовавшийся "Якобинским", поскольку его заседания проходили в помещении церкви монашеского ордена, именовавшегося "Jacobins". Был принят в клуб, конечно, и Поль Очер. Ему вручили диплом за подписью президента этого клуба Антуана Барнава и с печатью из красного воска, на которой значилось: "Vivre libre on mourir!" ("Жить свободным или умереть!").
      Теперь Очер, первый и, пожалуй, единственный русский якобинец разгуливает в костюме, ставшим модным для якобинцев: широкие холщовые штаны, короткая куртка, свободная рубашка без жабо с небрежно повязанным галстуком, деревянные башмаки, а на голове красный фригийский колпак с трехцветной кокардой. Порой Очеру и Ромму не хватает средств на жизнь, но их выручают наиболее бережливые и экономные Андрей Воронихин и слуга Клеман.
      Под влиянием бурных парижских событий и идей своего воспитателя Очер с волнением размышляет о будущем России: "Лучшим днем в моей жизни будет день, когда я увижу Россию, обновленную такой же революцией. Может быть, я буду играть там ту же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо"7. Это - о графе Оноре Габриеле Мирабо, который, обладая выдающимся даром оратора, в начале революции смело обличал абсолютизм.
      Посол Симолин, стараясь как можно точнее выполнить приказ императрицы, составляет список россиян, находящихся во Франции. В этот список попадает и Павел Строганов, о деятельности которого догадывалась королевская полиция и донесла в русское посольство. В июльском 1790г. очередном донесении в Петербург Симолин извещал о сообщенной ему фамилии Строганов: "Я его никогда не видел, и он не сообщал о себе никому из своих земляков... Говорят, что он изменил фамилию"8.
      Екатерина II, получив донесение, в котором сообщалось о нежелательной деятельности отпрыска барона Строганова и о пагубном влиянии на него француза Ромма, разгневалась: мало того, что во Франции революция, так там еще подвизается российский дворянин, активно поддерживающий эту революцию. И она велит отцу немедленно отозвать сына-якобинца. На доносе о Павле Строганове имеется карандашная надпись рукой Екатерины II: "Покажите Строганову, дабы знал, как и к чему сына его готовят"9.
      Александру Сергеевичу очень не хотелось идти на разрыв с Роммом, но гнев государыни и беспокойство за будущее сына, вынудили его решиться на это. В июне он написал письмо Ромму в мягких уважительных тонах, где объяснял причину отзыва сына и сопровождавшего его Воронихина: "Я долго сопротивлялся, мой дорогой Ромм, грозе, которая на днях разразилась... и я вынужден отозвать своего сына, лишить его уважаемого воспитателя как раз в то самое время, когда сын мой наиболее нуждается в его советах"10.
      В ответном письме Ромм успокаивал отца, уверяя, что Павел правильно воспитывается в духе свободы и независимости. Еще пытаясь задержать отъезд Павла в Воронихина, Ромм, в угоду барону, увозит их подальше от революционного Парижа. Все четверо, вместе со слугой, тайно покидают дом в предместье Сен-Жермен, где они обитали. Чтобы не быть узнанными, они надели матросские одежды и с минимумом багажа, в августовскую жару пешком отправились в неблизкий путь на родину Ромма в Оверни. По дороге в Эрменовиле они посещают могилу французского просветителя Жан Жака Руссо.
      В Жим о Ромм продолжает активную деятельность: проводит беседы с населением, пропагандируя те идеи, к которым он привержен, убеждает, что теперь власть принадлежит не королю, а Национальному собранию. В этом городке неожиданно умирает Клеман, прослуживший при Павле 15 лет. Его похороны вылились в демонстрацию, над могилою звучали революционные речи Ромма и Очера. На памятнике усопшего значилось: "Франц-Иосиф Клеман, служил Полю Очеру - графу Строганову". Текст этот появился в газетах. Таким образом, псевдоним Павла был раскрыт. Об этом стало известно послу Симолину, который спешно послал донесение в Петербург, после чего последовало более строгое указание немедленно вернуть Павла Строганова в Россию.
      Александр Сергеевич отправляет за сыном своего племянника полковника Н. Н. Новосильцева, который прибывает в Париж 1 декабря, узнает о местонахождении Павла и дает о себе знать в Оверни. Ромму приходится с тяжелым сердцем выдать своего воспитанника, ставшего теперь его близким соратником и единомышленником.
      В первых числах декабря 1790 г. Поль Очер, а теперь снова Павел Строганов, готовится покинуть Париж. Новосильцев торопит. После прощального обеда в ресторане Ришье, Строганов и Воронихин расстаются с Роммом навсегда. На следующий день после их отъезда Ромм писал одному из друзей: "Он уехал вчера вечером... не требуйте от меня никаких подробностей об этом горестном расставании. Я сейчас слишком ошеломлен тем горем, которое все это мне причинило"11. Ромм долго хранил при себе портрет Попо, где он был запечатлен мальчиком.
      Удрученный своим отъездом 18-летний Павел на пути в Россию писал 12 декабря 1790 г. отцу: "Сколь скоро, что господин Ромм и я, быв в Оверни, узнали, что вы послали Николая Николаевича Новосильцева с письмами для нас, то мы и поехали на его встречу в Париж, где я получил ваше письмо и не без печали в нем читал, что мне надобно расстаться с господином Роммом, после двенадцати годового сожития; но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сомневаться в моем повиновении и будьте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления.
      Ежели я вам не писал из Парижа, это для того, что суеты очень скорого отъезда мне не дали времени. Мы приехали сюда сего утра, в добром здравии; наша коляска в таком худом состоянии, что мы принуждены ее здесь оставить и другую купить. Мы думаем ехать отсюда в Вену столь скоро, сколь нам можно будет, и что может случиться 4-го сего месяца по старому штилю; я вам буду писать из Вены"12.
      Прибыв в Страсбург, Строганов 14 декабря отправил письмо Ромму, в котором искренне сожалел об отъезде из Парижа: "Я вспоминаю об этой прекрасной революции, свидетелями которой мы были... и с ужасом приподнимаю край завесы, скрывающей от меня будущее, страшный призрак деспотизма. Это зрелище мне ненавистно, и тем не менее я должен к нему приблизиться... Я видел целый народ, восставший под знаменем свободы, и я никогда не забуду этого мгновения"13.
      По возвращении Павла в Петербург случилось то, чего он опасался, - ему запрещено жить в столице. Его отправили под присмотром того же Новосильцева на постоянное жительство в подмосковное имение Братцево, которое принадлежало его матери, проживающей теперь в Москве.
      Немного известно о периоде пребывания Павла Александровича в Братцево. Известно только, что жил он там более пяти лет, сблизился с домом княгини Н. П. Голициной, увлекся ее дочерью Софьей и просил ее руки. По поводу невесты Г. Р. Державин сочинил такие стихи: "О, сколь, Софья! Ты приятна. // В невинной красоте своей, // Как чистая вода прекрасна, // Блистая розовой зарей!" Богатую свадьбу справили в Братцево. От этого брака в 1795 г. родились сын, названный в честь деда Александром и через год - дочь Наталья.
      Счастливый год рождения первого ребенка омрачился сообщением из Парижа о необычной смерти Жильбера Ромма. Находясь далеко от Франции, Строганов постоянно и внимательно следил за всеми событиями, происходившими в этой стране. К тому времени Франция, переживавшая бурные революционные события, оказалась еще и в состоянии войны с Австрией.
      В эти дни Ромм - деятельный якобинец - ратует за обучение народных масс, а став членом Законодательного собрания, решает вопросы законодательства, кроме того, нередко председательствует в Национальном Конвенте. В истории Великой французской революции он оставил значительный след, предъявив в Конвент тщательно разработанный им вместо существующего григорианского календаря совершенно новый - республиканский с иным названием месяцев и дней. Особенность этого календаря состояла в том, что он делился на 12 месяцев по 30 дней в каждом. Оставшиеся в конце года пять или шесть дней были посвящены какому-либо особенному празднику. Введение календаря с 22 сентября 1792 г. сопровождалось торжественными церемониями и карнавалами. Календарь французской революции действовал более 13 лет. Пользовались им, после отмены, вновь через 65 лет в дни Парижской коммуны.
      Когда власть в Конвенте захватили так называемые термидорианцы - контрреволюционная буржуазия, это вызвало новое возмущение народных масс и возникновение одно за другим двух восстаний, названных жерминальским и прериальским (по названию месяцев революционного календаря). Восставшие требовали возврата якобинской конституции, работы, хлеба, борьбы с продовольственной спекуляцией. Якобинцев преследовали, арестовывали. Оба восстания были жестоко подавлены - правители Франции приступили к новому терроту. Группа арестованных якобинцев, в которую попал и Ромм, была отправлена подальше от Парижа под усиленным экскортом и заключена в крепость Торо в департаменте Финистер. Буквально за несколько дней до ареста вечный холостяк Ромм, которому уже было под 45 лет, женился на вдове, оказавшейся беременной. Что теперь ждало жену арестованного якобинца и будущего приемного ребенка?
      Когда члены Конвента решили, что новых волнений ожидать не следует, арестованных вернули в Париж и предали суду. Шестерых главных обвиняемых приговорили к смертной казни - к гильотине. Такую казнь все осужденные посчитали постыдной. После того как их вывели из зала суда и оставили в помещении для арестантов, приговоренный Гужон достал из одежды добытый невесть каким способом кинжал и закололся. Вынув кинжал из тела товарища, закололся и Ромм. Так же поступили остальные четверо. Ромм, Гужон и Дюкенуа скончались сразу, трое других - Дюруа, Бурботт и Субрани еще были живы, когда их тела взвалили на телегу, привезли к эшафоту на площади Революции и уложили под нож гильотины. Это свершилось 17 июня 1795 года. Узнав о такой самоотверженной смерти всех шестерых, Павел Строганов был потрясен14.
      В 1796 г., незадолго до кончины Екатерины II, Павлу Строганову разрешено было покинуть Братцево. Закончился этот принудительный "карантин", надо полагать, потому, что утихла опасность новых революционных волнений во Франции. "Провинившийся" с женой переезжает в Петербург, во дворец отца на Невском проспекте. В эти дни ему присваивается, пока еще низшее, придворное звание камер-юнкера.
      Взошедший на престол после смерти матери Павел I в 1798 г. жалует Александра Сергеевича Строганова титулом графа. Должно заметить, что этот титул он уже имел, но не русского происхождения. Еще в 1761 г., будучи в Вене по случаю бракосочетания эрцгерцога Иосифа, австрийская императрица Мария Терезия одарила его титулом графа Священной Римской империи. Теперь Строганов стал российским графом. Соответственно становится графом и его сын Павел, получивший к тому времени звание действительного камергера с правом носить парадный мундир, на фалдах которого изображены были золотые ключи15.
      Его неистовый отец - любитель искусств - еще интенсивнее занимается пополнением своих и без того богатых коллекций. Им собрано множество картин, скульптур, эстампов, медалей, камней, монет. Его как одного из виднейших знатоков в этой области и крупного мецената Павел I назначает президентом Академии художеств. С 1800 г. граф с достоинством занимает эту должность. При нем деятельность Академии ожила, были привлечены лучшие художественные силы России, виднейшие профессора живописи, светила отечественного зодчества. Это был взлет русского классицизма. Период президентства Строганова называют "Золотым веком" Академии. В этом же году он получает еще одну не менее важную должность - директора Императорской библиотеки. Обе эти должности Строганов занимает до конца своих дней.
      Значительные изменения произошли и в жизни Андрея Воронихина Проявив себя как зрелый архитектор во многих работах, он в год вступления графа Строганова в Академию художеств получает звание архитектора и право преподавать в Академии. Устроилась и его семейная жизнь Женой его стала дочь пастора в Петербурге англичанка Мери Лонд - художница чертежница, достаточно сведущая в архитектуре. Супруги получили жилье в здании Академии художеств. В это же время за картину "Вид на строгановскую дачу" Воронихин удостоился звания академика перспективной и миниатюрной живописи.
      Пребывание Павла Строганова в Петербурге ознаменовалось близким общением со старшим сыном Павла I Александром. Во время их разговоров выявилась общность их взглядов - оба они осуждали положение России, в котором она находится при Павле I. В беседах нередко затрагивались вопросы государственных преобразований. Строганов охотно без опаски, делился теми революционными идеями, которые были близки ему и которые он лично защищал будучи во Франции. Наследник сочувственно относился к этим взглядам, что видно из писем Александра к своему воспитателю в детстве Фредерику Сезару Лагарпу: "Мне думалось, что если когда-либо придет и мои черед царствовать, то, вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятить себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкой в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль. Я поделился ею с людьми просвещенными, со своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов и молодой князь Чарторийский, мой адъютант, выдающийся молодой человек"16.
      Правление Павла I с его полицейским режимом, армейской муштрой, строжайшей цензурой, нервозности, доходящей порой до самодурства, было неугодно многим. Большая группа дворян, гвардейских офицеров, чиновников составила заговор, чтобы убрать императора и заменить его другим. Наследник знал об этом заговоре и не противился тому. Не было ли тут некоторого влияния революционно настроенного Павла Строганова и примера свержения Людовика XVI?
      И когда в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в покоях Михайловского замка, окруженного каналами с подъемными мостами, был задушен российский император, его наследник, названный теперь Александром I, скрыв истину, сообщил в официальном манифесте: "Судьбою Всевышнего угодно было прекратить жизнь Любезного Родителя Нашего государя императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апопликсическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца"17. Коронование Александра I состоялось в сентября.
      Новому государю было 24 года. Молодой правитель благоволил к Павлу Строганову, часто посещал его дом. В дружбе с женой Павла состояла и супруга императора. Появились завистники. Так, некто Ф. Ф. Вигель замечал о Строганове: "Приятное лицо и любезный ум жены его сблизили с ним императора Александра, а его добродетель не могла после разлучить с ним. Ума самого посредственного, он мог только именем и фортуной усилить свою партию". Суждение явно предвзятое, ибо знавшие его были совсем противоположного мнения: очарователен, благороден внешне, прост в отношении с другими, без зазнайства - человек дела. Его девиз на личной печати "пес timeo, пес spero" (не боюсь, не надеюсь) можно расценивать так: "Не боюсь трудностей, преград, не надеюсь ни на кого, все должен осуществлять только сам". На сохранившихся портретах его лицо и осанка вдохновенны, взгляд открытый.
      В беседах император и молодой граф, увлеченные прекрасными идеями, обсуждали возможности новых реформ на пользу государства. Одна из идей Строганова была изложена в записке императору от 9 мая 1801 года. В ней предлагалось учредить "Негласный комитет" сторонников этих реформ, в котором обсуждались бы возможности государственных преобразований. Делать этот комитет негласным, с секретными заседаниями надлежало для того, чтобы не возбуждать у деятелей прошлых лет - противников нового - преждевременных кривотолков и нежелательного сопротивления.
      Приводим выдержку из довольно пространной записки Строганова императору, написанную по-французски: "В последнем разговоре, который я имел с Вашим Величеством, я старался уяснить себе некоторые из высказанных Вами мыслей по поводу важного вопроса о государственных преобразованиях; а так как раньше, прежде чем приступить к постройке этого сооружения, необходимо привести в порядок накопившиеся соображения и собрать в одно целое, я полагал, если только я верно понял Ваши намерения, что не будет излишним представить Вашему Величеству общий вывод переданных мне Ваших желаний относительно этого великого дела... Итак, если я верно понял мысль Вашего Величества, можно установить следующее: реформа должна быть созданием государя и тех, которых он выберет своими сотрудниками, и никому постороннему не должно быть известно, что Ваше Величество взяли на себя почин такого дела. За сим мы установили, что реформа должна коснуться всех отраслей администрации и что возможное создание конституции могло бы быть следствием этой предварительной работы... Ваше Величество, надо полагать, желаете свободу, при неприкосновенности имущества, ввести управление справедливое, на почве нужд родной страны, и этим подготовить умы, принять даруемое, без опасений и с радостью, как закон, оберегающих всех и каждого от произвола на общее благо".
      В это же время был представлен и общий вывод основных положений об организации комитета для взаимной работы по преобразовательной реформе: "Для полноты труда, первоначальное назначение которого переработать порочное управление, затем заменить его законами, долженствующими остановить действие существующего произвола, дать ряд мудрых мер, с теми изменениями, которые потребуют обстоятельства, все это имеет первенствующее значение и может быть разрешено с успехом особым комитетом, специально созданным для этой цели.
      Предстоит двойная задача: с одной стороны, щадить умы от нежелательного предубеждения против реформ, с другой - понять настолько настроение общества, чтобы не возбуждать неудовольствия напрасно. Это требует заседаний секретных... Сложность предстоящих занятий и необходимости войти во все подробности мелочей потребует усидчивого и последовательного труда со стороны Вашего Величества... Обратив внимание на опасность увлечения теорией, идущей часто в разрез с практикой, надо отдать предпочтение опытности, которая скорее разберется в злоупотреблениях. А поэтому следует пригласить людей сведущих и хорошо знающих различные отрасли управления... думаю, надо держаться следующих начал: Необходимо создать комитет. В основе своей организации и по способу работы он должен быть негласным. Для единодушной связи при занятиях необходимо руководство Вашего Величества"18.
      Понимая недостатки прошлого правления, Александр I одобрил создание "негласного комитета", этого неофициального совещательного органа. В него входили приближенные к царю, так называемые молодые друзья, помогающие ему в реформаторской деятельности: П. А. Строганов - 29 лет, А. Е. Чарторыйский - 31 год, В. П. Кочубей - 33 года, Н. Н. Новосильцев - 39 лет. Н. К. Щильдер рассказывал: "После кофе... император удалялся, но пока остальные гости разъезжались, четыре избранника вводились через особый вход в небольшую туалетную комнату, смежную с покоями их величеств. Туда приходил государь и там в его присутствии и при его участии происходили оживленные и продолжительные прения по вопросам о реформе безобразного здания"19.
      Члены комитета отстаивали новые общественные идеи, которые имели место во Франции и изменяли европейскую жизнь. Наиболее активным среди них был "самый пылкий" - Строганов. Памятуя о провозглашенной в дни Великой Французской революции "Декларации прав человека и гражданина", он ратовал за законное признание прав человека в России, заботился об улучшении жизни крестьян, доказывал необходимость отмены крепостного права, занимался вопросами народного просвещения, резко отзывался о дворянстве, замечая, что "это сословие самое невежественное, самое ничтожное и в отношении к своему духу - наиболее тупое"20. Ему же принадлежит мысль о замене устаревших петровских Коллегий Комитетом министров. Противники этих преобразований - старшее поколение - называли реформаторов вольтерьянцами и якобинцами.
      "Негласный комитет" просуществовал с 1801 по 1803 г., и с его "подачи" в правление Александра I было осуществлено немало полезных преобразований. И когда в 1802 г. произошла реформа административного управления России, был издан манифест об учреждении министерств. Министром внутренних дел стал В. П. Кочубей, а обязанности товарища этого министра были возложены на П. А. Строганова. При этом назначении он получил чин тайного советника и звание сенатора.
      Министром юстиции назначили Г. Р. Державина. Ему в ту пору было около 60 лет. Заседая в Сенате, в горячих спорах, отстаивая некоторые старые взгляды, он расходился с графом А. С. Строгановым, а что касается "дружной четверки" при Александре, так он их просто ненавидел и в своих заметках увековечил: "Тогда все окружающие государя были набиты конституционным французским и польским духом, как-то: князь Чарторыйский, Новосильцев, граф Кочубей, Строганов"21. Державин величал их "коварными и корыстными" или "якобинской шайкой". Он даже осмеял всех в басне "Жмурки"22. Павел Строганов был огорчен такой суровой оценкой поэта, который когда-то сочинил добрые стихи по поводу его бракосочетания. Он осуждал его сенаторскую деятельность, замечая: "После мнения Державина, представленного письменно в Сенат им самим, нельзя ничего ожидать от его ложных идей"23. Конечно, при новых порядках нашлось много людей, осуждающих поведение Гаврилы Романовича, и, по совету государя, ему пришлось оставить пост министра, на котором он пребывал не более одного года.
      Не всем предлагаемым реформам суждено было осуществиться. Незыблемой оставалась царская монархия и крепостное право с его обычными порядками. Даже такой либеральный политический деятель, как М. М. Сперанский, имевший близкие отношения с императором, предлагавший большую программу реформ и составивший разумный "План государственного преобразования", и тот не смог осуществить своих замыслов. Будучи несправедливо оклеветанным перед царем, он был уволен с должности и выслан из Петербурга - в Нижний Новгород. Если Александр I в начале своего правления уделял достаточно много внимания делам внутренней политики государства, то к 1803 г. он ко всему этому стал относиться прохладнее, реформаторский пыл царя поостыл. Он мог поддержать в помыслах своих сторонников, но когда дело доходило до осуществления предлагаемого, то он мог, в силу свойственной ему осторожности, нерешительности, дать задуманному, что называется, задний ход. В этом - причина незаконности некоторых реформ, которые он намечал в начале царствования. Теперь в дискуссиях с императором надлежало быть весьма осторожным и осмотрительным. Строганов замечал: "Вступив в спор с императором, следовало опасаться, чтобы не заупрямился, и благоразумнее было отложить возражение до следующего случая"24. Любопытно свидетельство современников - до конца жизни Александр I не мог о каком-нибудь сложном предмете вести разговор по-русски.
      Теперь императора больше заботила внешняя политика и, главным образом, события во Франции, где пришедший к власти корсиканец провозгласил себя в 1804 г. императором Наполеоном Первым, деятельность которого сопровождается захватническими тенденциями. К этому времени Наполеон основными противниками, согласно своим стратегическим планам, считал Англию, Австрию и Россию. Обстановка накалялась, и начались военные действия этих стран против Наполеона. Руководил этой компанией со своими советниками, главным образом, 28-летний Александр I, еще не имевший достаточного опыта в этом деле, как искушенный и талантливый 35-летний стратег Наполеон.
      Граф Павел Строганов, осознавая, в какой опасности находится отечество, свои заботы о переустройстве правления России несколько отодвигает, и все его помыслы теперь направлены к военной карьере. Он просит царя освободить его от должности товарища Министра внутренних дел. Александр дал согласие при условии, что в походах он будет находиться в штабе при его особе. С этого времени он участвует в сложных и незначительных боях под пушечными ударами противника, восхищаясь при этом мужеством отважных русских солдат.
      2 декабря 1805 г. П. А. Строганов командует отрядом в кровопролитном генеральном сражении в Моравии в районе г. Аустерлиц, кончившимся разгромом русских и австрийских войск, попавших в ловушку (английские войска в военных действиях не участвовали). Часть русских соединений была оттеснена на замерзшие пруды, под ударами ядер противника лед провалился, и много русских солдат погибло. Строганов в этих первых в жизни боях несмотря на то, что не имел специального военного образования, показал себя с самой лучшей стороны, обнаружив незаурядный талант командира. В. А. Жуковский заметил: "Наш смелый Строганов Хвала! // Он жаждет чистой славы: // Она из мира извлекла // Его на путь кровавый!"25.
      А Наполеон торжествовал победу. Объезжая свои войска после сражения, он воскликнул: "Этот вечер самый прекрасный в моей жизни!"26. По сей день в Париже, в соборе Дома инвалидов, где похоронен Наполеон, находится алтарь с прозрачными желтыми стеклами, который в память этой победы называется "Солнце Аустерлица".
      Вскоре после аустерлицкого сражения Александр I отзывает несправившегося со своей миссией полномочного посла в Великобритании графа С. Р. Воронцова и на его место направляет в Лондон П. А. Строганова с поручением объяснить английскому правительству положение Европы после Аустерлицкого боя. Новый русский посланник, не имеющий опыта дипломата, с успехом уладил много спорных вопросов. Один из них - дело барона П. Я. Убри, немца по происхождению. В свое время Екатерина II, а затем и Александр I подписали русско-английский союзный оборонительный трактат. К этому трактату присоединилась и Австрия. Наполеон, окрыленный победами, в своей дипломатической тактике пытался поссорить союзников и заключить соглашение с Англией и Австрией без России, пригласив их представителей на переговоры в Париж. Союзники отказались вести эти переговоры без России. В Париж со стороны Англии поехал лорд Ярмут, а со стороны России князь Чарторыйский, управлявший тогда Министерством иностранных дел, рекомендовал Строганову послать "со светлой головой и благородным чувством" барона Убри.
      Этот посланник, напуганный, как и многие, успехами Наполеона, особенно после Аустерлица, вопреки данным императором инструкциям, в нарушение министерских предписаний, тайком от английского уполномоченного лорда Ярмута, 8 июля 1806 г. подписал мирный трактат России с Францией.
      Через некоторое время, осмыслив ужасный промах содеянного, в письме к Строганову он сознавался в нарушении высочайших указов, надеясь, что ввиду особых обстоятельств ему будет прощен этот проступок: "Нахожу [необходимым] оправдать свое поведение, противное полученным мною инструкциям, и сегодня же еду в Петербург, куда везу свой трактат и свою голову на плаху, если я поступил дурно"27.
      По этому поводу Строганов послал сообщение Александру I, указав, какие меры он предпринял для обезвреживания последствий поступка Убри. Таким образом, в результате умелых действий Строганова трактат, подписанный Убри, был аннулирован, и тесный союз России и Англии в борьбе против Наполеона устоял. Миссия Строганова в Лондоне увенчалась полным успехом.
      Военные действия России, Англии, Австрии и присоединившейся к ним Пруссии против французской армии нарастали. Строганов, вынужденный время от времени находиться при персоне Александра I, был ущемлен в свободе действий при тех ситуациях, в которые он попадал во время военных сражений. Кроме того, ему претили интриги и каверзы среди жаждущих быть в свите императора, поэтому он подал прошение Александру и, получив разрешение, поступил волонтером, то есть добровольцем, в действующий авангардный отряд опытного воина, служившего ранее под командованием А. В. Суворова, атамана Донского казачьего войска М. И. Платова. Таким образом, в этом отряде впервые появился высокопоставленный вельможа в чине тайного советника и сенатора. Платов был польщен таким пополнением и доверил Строганову командовать одним из казачьих полков. Это доверие было полностью оправдано.
      По разработанному плану воины строгановского полка 24 мая 1807 г. неожиданно напали на обоз одного из виднейших наполеоновских маршалов Луи Даву. Французы отчаянно защищались, но были смяты, оставив на поле боя свыше 300 убитых и раненых. Много французов было взято в плен. Казаки захватили канцелярию Даву, его экипаж и несколько личных вещей: мундир маршала, шляпу, футляр маршальского жезла. Все эти вещи долго хранились в семье Строгановых, кроме футляра, который был передан в новоотстроенный Казанский собор при его освещении.
      Генерал Л. Л. Беннигсен писал в донесении: "Граф П. А. Строганов оказал вчера отличный подвиг с атаманским казачьим полком, который генерал-лейтенант Платов отдал под его начальство; перейдя вплавь реку Алле, он мгновенно атаковал неприятеля, разбил его, положил на месте по крайней мере до 1000 человек и взял в плен 4 штаб-офицера, 21 офицера и 360 рядовых"28. Он же сообщил отцу Павла в Петербург: "Мне весьма приятно уведомить Ваше сиятельство, что сын ваш, хотя и не служа в военной службе, отличился необыкновенным образом, сделав знаменитейший подвиг... Позвольте мне Ваше сиятельство поздравить вас с толико достославным сыном вашего подвигом"29.
      Как правило, Строганову в военных действиях приходилось участвовать в авангарде. Так было и при сражении под Гейльсбергом. За военные успехи он был награжден орденом Георгия 3-й степени и получил звание генерал-майора.
      26 июня 1807 г. между воюющими сторонами был заключен мир в местечке Тильзит. Этот мир был выгоден и для России и для Франции. Наполеон надеялся использовать эту передышку для подготовки нового наступления на Россию, а Александру было необходимо перевооружить армию и найти новых надежных союзников во внешней политике; кроме того, Тильзитский договор позволил укрепить российские позиции на Берегах Балтийского моря.
      Но недолгой была передышка, в 1808 г. Россия вступила в войну со Швецией. Строганов назначается командиром лейб-гренадерского полка в корпусе П. И. Багратиона. Его полк получает сложнейшее задание - перейти по льду на Аландские острова, через которые возможен путь к Стокгольму. Багратион писал Строганову: "Я согласен, что переход этот довольно труден; но я уверен, что Ваше сиятельство не пропустит случая, который принесет вам большую честь и увенчает начатую экспедицию несомненным успехом"30. Строганов оправдал доверие. В это время шведы запросили мира, и пришлось с неменьшими трудностями пройти обратный путь, покинув эти острова. Эта война завершилась присоединением провинций, населенных финнами. На этой территории было создано в составе России Великое княжество Финляндское с автономным управлением.
      Едва были улажены отношения со Швецией, как начался новый конфликт - с Турцией. Багратион был назначен командующим Молдавской армией. Следуя за ним на театр военных действий, Строганов снова оказался в отряде под командованием Платова и вместе с ним занял Кюстенджи. В одной из операций против Великого визиря, пытавшегося освободить Силистрию, отряд Строганова обратил в бегство большое соединение турок, преследуя их на протяжении 15 верст. Пытавшийся освободить Силистрию визирь в июне-июле 1810 г. был вновь разбит. За эти операции Строганов получил значительное количество наград: золотую шпагу с надписью "За храбрость", орден Святой Анны с алмазными знаками к ней и орден Владимира 2-й степени.
      После удачной компании против турок князь Багратион был отозван из Молдавской армии, и на его место назначили графа Каменского, человека сложного характера, неуживчивого, завистливого. Строганов, исполнительный, откровенный в своих мнениях, не привыкший льстить и подлаживаться даже к вышестоящему начальству, не найдя с Каменским понимания, отказался находиться под его началом.
      Багратион, наверное, знал об этой размолвке и писал 2 сентября 1811 г. Строганову из Житомира "для передачи собственноручно": "Я бы желал, чтобы вас назначили ко мне в армию. Я был всегда преисполнен моею благодарностью за службу вашу. Если вам угодно служить со мною, есть вакантныя здесь 3 дивизии, то есть и то командуют, но настоящего нет. Попросите министра, я уверен, что он не откажет; тем паче, что всякому желает он доброго"31.
      Строганов, видимо, отказался от этого предложения и уехал в Петербург. Его приезд в столицу совпал со значительным событием - закончилось строительство Казанского собора, предназначенного для перенесения в него древней иконы Казанской богоматери, считавшейся покровительницей дома Романовых и русского воинства. Архитектором собора был Андрей Воронихин. Строительству предшествовал строгий конкурс, на котором было представлено несколько проектов таких выдающихся зодчих, как Ч. Камерон, Дж. Кваренги, Н. Львов, Ж. Т. де Томон, художник П. Гонзаго. Павлу I вариант Камерона показался более совершенным, и он был склонен его утвердить, но 14 ноября 1800 г. по настоянию председателя комиссии по строительству собора, президента Академии художеств графа А. С. Строганова государь изменил свое мнение и утвердил другой проект, разработанный еще мало известным архитектором, бывшим крепостным графа Андреем Воронихиным.
      Прошло со дня закладки собора десять напряженных лет. Все это время, неустанно, вникая во все мелочи, следил за строительством А. С. Строганов. И вот на Невском проспекте воздвигнуто величественное здание с обильной колоннадой, облицованное желтым пористым известняком. Павел Строганов искреннее радовался успеху Воронихина. За многие годы общения с ним он видел, как долго и с каким упорством тот постигал искусство архитектуры. И вот теперь, по его проекту воздвигнут лучший собор в Петербурге!
      Торжественное освящение собора состоялось 15 сентября 1811 года. По окончании этой церемонии граф А. С. Строганов, приятно возбужденный и разгоряченный, в сопровождении приятелей направился пешком в свой дворец на Невском, благо это было почти рядом. Во дворце по случаю открытия собора был дан великолепный бал, на который собралась вся знать города.
      Путь графа от собора до дворца в скверную, ветреную, промозглую погоду оказался роковым, граф занемог - простудился и через несколько дней скоропостижно скончался. Ему было 78 лет. Отпевали графа под сводами нового собора. При скорбном обряде присутствовал Александр I с императрицей.
      После смерти графа в строгановском дворце хранилось обрамленное в серебряную рамку на подставке с двумя женскими фигурками, одна с крестом, другая с чашей в руках, письмо к сыну: "Павел, сын мой, я тебе повторял сто раз - и днем и ночью, во всякое время и всюду, нужна вера в единого и истинного Бога. Он на небесах, он везде, без Него все ничто и все исполнено Им. Он велик. Он добр, я верю в Него. Сверх того, будь добрым русским, подчиняйся требованиям страны, где родились все твои. Будешь ли ты начальником или подчиненным, будешь ли ты при Дворе или не будешь, имей в глубине своего сердца следующия, многократно тебе мною говоренные слова: будь добр, будь прям, будь уверен, сын мой, что когда желаешь того, что достижимо, достигнешь всего, чего пожелаешь. Мое самое большое желание, сын мой, чтобы цель твоей жизни заключалась в любви к правде, ко всему возвышенному, ко всему прекрасному"32. Сын всегда помнил строки этого письма и старался следовать наказу отца.
      Павлу Строганову досталось огромное наследство: много земель, лесов, заводов, соленых варниц, крепостных людей и прочего, не говоря о художественных ценностях. Но наряду с этим богатым наследством достались и немалые долги, и это у богача, о котором Екатерина II говорила: "Вот человек, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может".
      После ухода второй жены Александр Сергеевич вел широкую светскую жизнь, не жалея денег: покупал картины, скульптуры, другие произведения искусства, пополняя свою и без того богатую коллекцию. Долгов оказалось около 3 млн рублей. У сына покойного графа таких денег не было, пришлось искать взаимодавцев, но это оказалось непросто. Выручил Государственный Заемный банк, ссудив нужную сумму.
      Казанский собор был освещен 15 сентября 1811 г., а 19 октября состоялось не менее значительное событие- открылся Царскосельский лицей. Это событие имеет отношение к нашему повествованию, поскольку служить в этом мужском учебном заведении, предназначенном для детей дворянской знати и государственных чиновников, был приглашен опытный преподаватель французской словесности, как это ни парадоксально, брат одного из главных руководителей Великой Французской революции Жан Поля Марата, Давид Мара. Мара - такова настоящая фамилия этой многочисленной семьи выходцев из Швейцарии, состоящей из отца, матери, четырех сыновей и двух дочерей. Давид Мара, родившийся на 13 лет позже Жан Поля, по своему образованию принадлежал к числу передовых людей того времени; он встречался с Вольтером, участвовал в восстании женевских демократов. После поражения этого движения 28-летний Давид бежал в Россию, где был принят гувернером в семью русского барина В. П. Салтыкова. Когда же разгорелись события Французской революции, было довольно рискованно признавать себя братом грозы монархического строя Жан Поля Марата. Давид сменил фамилию. Это произошло, видимо, в 1793 г., когда в Париже был убит его брат. А. С. Пушкин в небольшой заметке вспомнил: "Будри, профессор французской словесности Царскосельского лицея, был родной брат Марата. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он родом из Будри. Он очень уважал память своего брата"33.
      Подобная смена фамилии произошла и с Павлом Строгановым, когда он, в свое время, стал Полем Очером.
      К сожалению, пока не обнаружено документальных данных, но, размышляя логически, можно вполне предположить, что Павел Строганов мог встречаться с Будри, братом того, с кем общался во время бурных событий в Париже, тем более, что Давид переписывался с братом вплоть до смерти последнего.
      К тому времени, когда Будри поступил на службу в Царскосельский лицей, проработав до этого в Институте благородных девиц ордена св. Екатерины и в Петербургской губернской гимназии, он стал уже располневшим господином с солидной лысиной, покрытой париком. Примерный его облик можно представить по карикатуре лицеиста Алексея Илличевского. Его приятель Александр Пушкин весьма одобрительно отзывался о своем преподавателе французского языка и, надо думать, в беседах с ним не ограничивался только учебной программой.
      В рапорте о лицейских воспитанниках в 1813 г. Будри замечает о Пушкине: "Он понятлив и даже умен. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений, сколь и прекрасной памяти, ему место среди первых в классе по французскому языку"34.
      Но вернемся к графу Павлу Строганову, который на время оставил военное поприще. Едва он упорядочил дела в своих владениях, как Россию облетело новое тревожное известие: в ночь с 23 на 24 июня 1812 г., без объявления войны, французские войска осуществили дерзкую переправу через реку Неман. У границы России сосредоточилось более половины наполеоновской армии - 640 тыс. человек. Началась Отечественная война.
      Граф Строганов, покинув поместье, немедленно выехал к западной границе в соединение под командованием генерал-лейтенанта А. А. Тучкова, где принял сводную дивизию. Под натиском войск Наполеона дивизии пришлось отступить к Смоленску. 4-6 августа французы начали штурмовать город, но русское командование, сосредоточив большое количество войск, отбило этот штурм, однако под натиском превосходящих сил противника русские войска были вынуждены оставить Смоленск. В боях за этот город наиболее сильный натиск врага пришелся на дивизию Строганова, располагавшуюся на старой Смоленской дороге у дер. Утица. Под началом Строганова солдаты этой дивизии сражались особенно самоотверженно.
      26 августа состоялось новое крупнейшее сражение неподалеку от Можайска, при селении Бородино. В распоряжении М. И. Кутузова было 120 тыс. войск, у Наполеона - 135 тысяч. Ожесточенная битва, которую впоследствии Наполеон назовет "битвой гигантов", началась в 5 часов утра. О подробностях этого беспримерного сражения написано много, мы же отметим здесь самое активное, смелое участие в нем всех подразделений, которыми командовал Строганов. Это кровопролитное сражение, продолжавшееся 15 часов, закончилось огромными потерями наполеоновской армии - в 60 тыс. человек и отступлением на исходные рубежи. Русские войска, отстояв свои позиции, потеряли 40 тыс. убитыми. Наполеону был нанесен настолько сильный удар, что он уже не смог от него оправиться, - это был переломный момент в ходе всей войны. За успешные действия в боях при Бородино граф Строганов был произведен в генерал-лейтенанты.
      После изгнания французов из Москвы Кутузовым был разработан новый план преследования наполеоновской армии. На время некоторого затишья на Калужской дороге в дер. Тарутино был создан лагерь для отдыха войск. В это время Строганов командовал 1-ой гренадерской дивизией, входящей в состав 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Тучкова. После гибели генерала командовать корпусом назначили Строганова.
      Недолгой была передышка в Тарутино. 6 октября здесь завязался ожесточенный бой, через шесть дней состоялось еще более ожесточенное 18-часовое сражение под Малоярославцем, 4 и 5 ноября в тяжелых боях под Красным селом также участвовал корпус Строганова. За длительное время без отдыха, в походах, в труднейших сражениях, особенно после боев под Красным, здоровье 40-летнего Строганова расстроилось, тревожили легкие, пришлось сделать передышку и уехать в Петербург лечиться.
      Приезд Строганова домой был радостью для близких. Он оказался в окружении семейного уюта и заботы. Супруга Павла Александровича Софья Владимировна была женщиной необыкновенного ума, разностороннего образования, причем никогда не кичилась своим высоким происхождением и положением. В своем доме она была рада принять и простых людей - литераторов, ученых, людей искусства. Она усердно занималась литературой, языками, даже перевела часть "Божественной комедии" Данте Алигьери "Ад". Преданная семье и домашним устоям, она, кроме сына Александра, родила еще четырех дочерей, вышедших замуж за состоятельных людей своего круга: Аглаида - за князя Голицина, Елизавета - за князя Салтыкова, Ольга - за графа Ферзена, а Наталья - за своего родственника барона С. Г. Строганова.
      В эту вынужденную от боев паузу Павлу Александровичу необходимо было упорядочить дела своей семьи, а их накопилось предостаточно. В составленном им майоратном акте значилось в Пермском, Оханском, Соликамском, Кунгурском и Екатеринбургском уездах Пермской губ. 45 875 душ мужского пола!35. Не говоря о Петербурге и других уездах.
      Но граф Строганов не мог заниматься своими имениями в то время, когда изгнанный с территории России Наполеон еще оставался на землях Польши и Пруссии. И он снова едет в Действующую армию, но теперь не один, а вместе с 18-летним сыном Александром. Он появляется с ним на тех участках фронта, где против Франции, кроме России, выступают Пруссия, Швеция и Австрия. Действуя в авангарде польской армии с 23 сентября по 6 октября 1813 г., П. А. Строганов успешно командовал егерской бригадой генерал-майора Глебова. С 6 октября отряды Строганова двигались к Лейпцигу. 16-18 октября под Лейпцигом произошло грандиозное сражение, названное позже "Битвой народов". Наскоро собранная французская армия потерпела сокрушительное поражение. Мужественно сражался, находясь в войсках под командованием Беннигсена, и молодой Александр Строганов, чудом оставшийся в живых,- под ним была убита лошадь. За участие в этом бою он был награжден орденом св. Александра Невского.
      В дальнейших преследованиях французской армии, командуя дивизией в войсках наследного принца шведского в компании 1813г., Строганов очищает от французов Гановер, крепость Штаде и ниже Гамбурга - устья рек Эльбы и Везера. Затем он участвует в военных действиях уже на территории Франции под Шампобером, Монмарелем и Вошаном.
      23 февраля под Крайоном началось сражение, которым руководил сам Наполеон. В этой операции французов насчитывалось до 30 тыс., а в отрядах генерал-лейтенантов Строганова и Воронцова - не более 16 тыс. человек. В этом кровопролитном сражении французы потеряли 8 тыс. убитыми и ранеными, а россияне - 1 529 убитыми и 3 256 ранеными. Во время этого свирепого боя находящемуся в отряде князя И. В. Васильчикова Александру Строганову ядром противника снесло голову. Сын был убит почти на глазах отца. В рапорте генерала барона Сакена М. Б. Барклаю-де-Толли от 27 февраля 1814 г. о количестве жертв сказано: "Юноша храбрый и милый граф Строганов тут же жизнь свою положил, и многие другие офицеры". В скорбном стихотворении писатель С. Н. Глинка замечал: "Во дни сии, средь грозных боев, // Пал юный Строганов! ... он пал, // в глазах отца, в рядах героев: // Расцвел, блеснул, погас, увял..."36.
      Несмотря на тягчайшее потрясение и горе, как бы ища своей смерти и движимый желанием отомстить за сына, Строганов нашел в себе силы вновь сразиться с неприятелем в Лаонском бою. Это сражение почти на подступах к Парижу. Оказавшись на территории Франции, он мечтал вступить в Париж вместе с сыном, с русскими войсками. Ему хотелось привести сына на то место, где он родился, показать улицы, где проходили его юные годы. Но смерть перечеркнула эти мечтания. Теперь он с прахом сына через Германию возвращался в Петербург. 19-летнего Александра Строганова с почестями похоронили в Александро-Невской Лавре.
      На этом же кладбище Строганову пришлось возложить цветы еще на одну, почти свежую могилу. За два дня до гибели его сына под Красном, в Петербурге скончался от апоплексического удара его верный спутник молодых лет, близкий ему человек - архитектор Андрей Воронихин.
      Потеря сына, болезнь легких, да ко всему этому неблагоприятный петербургский климат вконец подорвали здоровье Павла Александровича. Он переживал, что не может больше участвовать в походах. И все же, как мог, он старался быть причастным к армейским делам. В 1814 г. он стал активным членом Комитета по вспомоществованию неимущим увечным воинам. И он был очень рад, когда узнал, что в марте 1814 г. русские войска и их союзники вошли в Париж. Порадовало его и известие, что Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу.
      После покорения Парижа к многочисленным наградам графа Строганова прибавилась еще одна - орден св. Георгия 2-ой степени. Всякое событие во Франции Строганов воспринимал всем сердцем. С огорчением он узнал о побеге Наполеона с Эльбы, следил за "стодневным" его правлением и вновь радовался победе англо-голландских и прусских войск в Бельгии при Ватерлоо, где Наполеон был вконец разбит.
      20 ноября 1815 г. в Москве скончалась мать Павла Александровича, оставив сына ее и Ивана Корсакова Василия, который был сводным братом П. А. Строганова и носил фамилию Ладомирский.
      Между тем болезнь графа прогрессировала, врачи окончательно определили - чахотка. Решено было отправить больного на лечение в теплые края в Португалию, в Лиссабон. В мае 1817 г. он в сопровождении жены и племянника барона А. Г. Строганова отплывает на корабле из Кронштадта. Достигнув Копенгагена, Строганов понял, что ему становится хуже. Предчувствуя недоброе, Павел Александрович, любя жену и не желая ее огорчать своей болезнью, притворяясь, что не так уж сильно болен, настоял на том, чтобы она сошла на берег. Через некоторое время после того, как судно покинуло Копенгаген, больному стало хуже, и он скончался на руках племянника. Сухопутный воин расстался с жизнью в море.
      Графа Павла Александровича Строганова похоронили 5 июля 1817 г. в Александро-Невской лавре рядом с сыном. На похоронах присутствовали Александр I, императрица, великие князья и высокопоставленные лица. Архимандрит Филарет произнес пространное надгробное слово.
      Среди множества тесно соседствующих захоронений в настоящее время можно найти два гранитных надгробия семейства Строгановых. На одном можно с трудом разобрать, что там похоронены Сергей Григорьевич и Александр Сергеевич Строгановы. Несколько лучше разбираются буквы на другом надгробье: "С упокоением Того Который есть Воскресении живот. Преданы Здесь Земле граф Павел Александрович Строганов Его императорского Величества Генерал Адъютант Генерал Лейтенант командовавший Лейб, гвардии 2-ю пехотной Дивизии в прежней его гражданской службе. Тайный советник, Сенатор Министр внутренних дел. Товарищ и главного управления Училищ: член многих российских и разных иностранных Орденов. Кавалер. Родившийся во Франции 1774 годе июня в 7 день37. Скончавшийся близ Копенгагена в 1817 года июня в 10-й день" и "Единственный сын его граф Александр Павлович Строганов - христолюбивый воин положивший жизнь за свое отечество во Франции под Крайоном 23 февраля 1814 года в кровопролитнейшей битве между 15-ю тысячами российских войск Войск, которыми предводительствовал Его родитель и слишком 50-ти тысячною неприятельскою армией под личным начальством Наполеона Бонапарт" (грамматика надписи сохранена).
      Граф Строганов прожил всего 44 года, но его короткая жизнь вместила множество событий. С детства постоянные переезды, путешествия, военные сражения, кратковременный отдых на биваках, почти всегда - напряженные тревожные дни, но и в этой суетной жизни Павел Строганов, склонный к свободолюбию, патриот своего Отечества, сделал достаточно, чтобы оставить заметный след в истории России.
      Примечания
      1. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ вел. князь. Граф Петр Александрович Строганов. В 3-х тт. СПб. 1903. Т. 1, с. 59.
      2. Там же.
      3. Там же, с. 283.
      4. Там же, с. 60.
      5. Там же, с. 62.
      6. Там же, с. 61.
      7. PINGANT L. Les francais en Russie et les russes en France. 1886.
      8. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 231-233.
      9. ДАЛИН В. М. Люди и идеи. М. 1970, с. 14.
      10. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 75.
      11. Там же, с. 78.
      12. Там же, с. 301.
      13. Там же, с. 303.
      14. Там же, с. 88.
      15. Полное Собрание Законов. Т. XXXVI, N 19, 779.
      16. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 99.
      17. Там же, с. 92, 94.
      18. Там же, с. 95-96.
      19. Там же, с. 97.
      2. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      21. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 118.
      22. ДЕРЖАВИН Г. Р. Сочинения. Т. 3. СПб. с. 554.
      23. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 119.
      24. Там же, с. 105.
      25. Стихотворение В. А. Жуковского "Певец во стане воинов", написанное им в 1812 году.
      26. SOREL A. L'Europe et la Revolution France. Vol. VI, p. 519.
      27. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 3, с. XVI.
      28. Там же. Т. 1, с. 178.
      29. Там же, с. 179.
      30. Там же, с. 181.
      31. Там же. Т. 3, с. 258.
      32. Там же. Т. 1, с. 34.
      33. ПУШКИН А. С. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1949, с. 166.
      34. Летопись жизни и творчества Пушкина. Л. 1991, с. 68.
      35. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      36. Русский вестник, 1817, ч. 2, NN 13, 14.
      37. Дата 1774 г. считается ошибочной. Сам П. А. Строганов признавал 1772 год. См. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 37.