Кучкин В. А. Дмитрий Донской

   (0 отзывов)

Saygo

Кучкин В. А. Дмитрий Донской // Вопросы истории. - 1995. - № 5-6. - С. 62-83.

12 октября 1350 г. в семье звенигородского князя Ивана Ивановича произошло долгожданное событие: у Ивана и его жены Александры родился сын, которого окрестили Дмитрием в честь праздновавшегося 26 октября святого Дмитрия Солунского. Известие о рождении звенигородского княжича попало на страницы летописей1. Факт этот сам по себе значителен, поскольку в летописи вносили далеко не все и не о всех, но трудно сказать, сделана ли была запись о рождении Дмитрия современником события или много позднее, когда возмужавший князь проявил себя крупным политиком и полководцем, вызывавшим интерес далеко за пределами собственных владений. В жизни же Ивана Ивановича рождение Дмитрия стало вехой: до тех пор, состоя в браке с Александрой более пяти лет, князь не имел сыновей. Появление наследника означало продолжение династии.

800px-Donskoy_Kolomna.JPG

Впрочем, династия эта не была главенствующей в Московском великом княжестве. Верховная власть принадлежала старшему сыну Ивана Калиты Семену (Симеону) Гордому, у которого подрастали два сына. За ними было будущее. Дмитрию же оно не сулило ничего более удельного Звенигорода. Вскоре, однако, обстоятельства решительно переменились.

Пандемия легочной чумы - черная смерть, как называли ее современники, начавшаяся в Китае, захватившая Индию, перекинувшаяся на Кавказ, Ближний Восток, Северную Африку перевезенная оттуда на генуэзских кораблях в Италию, поразившая все страны Европы, в начале 50-х годов XIV в. достигла пределов русских земель. В 1352 г. она опустошила Псков и Псковскую землю2. 11 марта 1353 г. в Москве от чумной болезни скончался глава русской церкви митрополит Феогност. Вслед за ним умерли маленькие сыновья великого князя Семена Ивановича Иван и Семен, а 26 апреля скончался и он сам. 6 июня не стало младшего из сыновей Ивана Калиты серпуховского князя Андрея. Властвующий дом московских князей Даниловичей превратился в дом вдовых княгинь и малолетних детей. В живых оставались вдова Ивана Калиты Ульяна с дочерьми Марией и Феодосией, вдова Семена Гордого Мария Александровна с пятилетним Даниилом и трехлетним Михаилом, вдова Андрея Ивановича Мария Ивановна с сыновьями Иваном и Владимиром, родившимся 15 июня 1353 г. уже после смерти отца3. Единственным взрослым мужчиной в династии оказался отец Дмитрия Иван - второй сын Ивана Калиты.

Хотя перед смертью Симеон Гордый завещал все свои земельные владения и богатства жене в расчете на то, что Мария Александровна сумеет взрастить его двух сыновей и со временем передать им верховную власть в Московском княжестве4, планам старшего из Калитовичей не суждено было сбыться. После его кончины власть захватил Иван Иванович. Судьба малолетних сыновей Семена, Даниила и Михаила, неизвестна. Судя по всему, их не стало. Ясно только, что Иван Иванович лишил вдову Семена Марию ее главных владений, перешедших к ней по завещанию мужа. У нее были отняты города Коломна и Можайск, все можайские волости, три коломенские, а также право на сбор тамги (торгового налога) с населения Московского княжества5. Став великим князем Московским, Иван Иванович после поездки в Орду и получения там ханского ярлыка был торжественно возведен 25 марта 1355 г. на стол великого княжения во Владимире6. Перед маленьким Дмитрием теперь открылись совсем иные перспективы. Как старший сын он должен был стать преемником отца на московском великокняжеском столе.

Дмитрию исполнилось 9 лет, когда 13 ноября 1359 г. умер его отец7. Перед смертью великий князь Иван написал завещание, согласно которому большую часть его владений наследовал Дмитрий. Ему передавались город Можайск с волостями, которых к концу жизни Дмитрия насчитывалось 12, город Коломна без волостей, часть отошедших к Москве рязанских земель, треть доходов и повинностей с жителей Москвы и ее уезда и село Романовское на р. Рокше (в пределах территории великого княжества Владимирского)8. Если учесть, что остальные московские династы (два княжича-ребенка и три вдовы - великие княгини) владели в общей сложности 60 московскими волостями, станет ясной сравнительная малочисленность великокняжеских владений Дмитрия. В будущем при наличии внутренних конфликтов это могло грозить политической нестабильностью в Московском княжестве. Но оставалось великое княжество Владимирское, власть над которым в течение почти трех десятков лет беспрерывно удерживали за собой князья московской династии и обладание которым укрепляло положение московского великого князя как внутри собственного княжеского дома, так и среди русских князей других династий.

Правление в великом княжестве санкционировалось ханской властью. И как только наступила весна 1360 г., вскрылись реки и подсохли дороги, связывавшие русские земли с Ордой, к хану за ярлыком отправилась представительная московская делегация, формально возглавлявшаяся претендентом на владимирский стол девятилетним князем Дмитрием9. Решение добиваться ханского ярлыка принял, конечно, не маленький княжич, а его взрослые наставники. Среди них, скорее всего, была его мать, воспитатель ("дядя") московский тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов, другие крупные московские бояре, представители высшего местного духовенства.

Между тем в Орде шли смуты. Они начались еще в 1357 г., когда правивший в течение 16 лет хан Джанибек сошел, по известиям русских летописей, сума и был задушен своим сыном Бердибеком. Заодно Бердибек вырезал и собственных братьев, не пощадив даже восьмилетнего брата-младенца, что позволило ему уже без помех утвердиться на ханском столе10. Однако через два с небольшим года убили и Бердибека. Ордынским ханом в конце 1359 г. стал Кульна. Но он сумел продержаться на троне только пять месяцев. Весной 1360. г. он был убит Ноурузом, к которому и перешел ханский стол11. Именно к Ноурузу и попали москвичи. Одновременно с московским князем в Орду поехали и другие русские князья. Ноурузу предстояло выбрать одного из них на великокняжеский владимирский стол.

Хан, "видѣ... князя Дмитрея Ивановича оуна соуща и млада возрастомъ", предложил ярлык на Владимир нижегородскому князю Андрею Константиновичу. Тот, чувствуя себя неспособным управлять великим княжеством, передал ярлык своему брату Дмитрию-Фоме, княжившему в Суздале. Дмитрий Константинович ярлык принял и по возвращении на Русь был посажен 22 июня 1360 г. на владимирский стол. Московский летописец в сердцах написал, что суздальский князь стал великим князем "не по очинѣ, ни по дѣкдинѣ"12. Негодовать было из-за чего. Доходы и земельные владения москвичей во Владимирским княжестве уплывали в другие руки. К тому же в 1360 г. по ордынским ярлыкам было восстановлено самостоятельное Галицкое (Галича Мерского) княжество, до той поры находившееся под контролем Москвы, а ростовскому князю Константину были переданы московские владения в Ростове.

Московское правительство не могло смириться с таким поворотом дел. В 1361 г. в Сарай вновь отправилась московская делегация, и вновь она повезла с собой повзрослевшего на год Дмитрия. Цели были прежние: добиться для своего князя ярлыка на великое княжение Владимирское. К тому времени ситуация в Орде вновь изменилась. Ноуруз был убит Хызром, который и стал ханом. Можно было надеяться, что новый правитель не будет поддерживать тех русских князей, которым покровительствовал Ноуруз. Однако и на этот раз москвичам не удалось добиться успеха. Крупным везением можно считать лишь то, что Дмитрий вместе со своим окружением успел выехать из Орды до резкой вспышки там междоусобной борьбы. Хызр пал от руки своего брата, ханский стол перешел в руки старшего сына Хызра, но всего на две недели, поскольку убили и его; один месяц процарствовал Орду-мелик. Пламя распрей среди ордынской знати разгоралось все ярче, и русские князья, оказавшиеся в то время в Сарае, оставляли там все, вплоть до одежд, лишь бы живыми добраться до своих городов. Дмитрий успел уйти вовремя.

Когда положение в Орде, расколовшейся на несколько государств, немного стабилизировалось, в Сарае стал править хан Мюрид, из Москвы в 1362 г. были посланы к нему киличеи - полномочные послы, знавшие татарский язык, с просьбой о предоставлении московскому князю ярлыка на Владимирское великое княжение. Своих киличеев послал к Мюриду и великий князь Дмитрий Суздальский. Спор между московскими и суздальскими киличеями закончился в пользу первых. Очевидно, более богатая Москва сумела предложить хану за ярлык больше, чем пребывавший два года на великокняжеском столе суздальский князь. Тон московского летописца, увековечившего перипетии соперничества за великокняжеский стол двух Дмитриев, из негодующего стал торжественным, когда под 1362 годом он внес в летопись запись о том, что "принесоша ярлыкъ княжение великое по отчинѣ и по дѣдинѣ князю великому Дмитрею Ивановичю Московьскому"13. "Князю великому Дмитрею Ивановичю)" не исполнилось тогда и 12 лет.

Ярлык ордынского хана, впрочем, уже не имел тогда на Руси той силы, какою он обладал еще в конце 50-х годов XIV века. Дмитрий Суздальский вовсе не собирался уступать великое княжение годившемуся ему в сыновья московскому князю. Он укрепился в ближайшем к Москве городе великого княжества Владимирского Переяславле, надеясь помешать занятию владимирского стола юным соперником. Однако московское правительство собрало значительные военные силы, состоявшие не только из полков великого князя Дмитрия, но и из дружин его братьев: родного Ивана и двоюродного Владимира, которые двинулись на Переяславль. Формально рать возглавлял Дмитрий вместе с братьями. Это был первый военный поход, в котором принял участие будущий победитель Куликовской битвы.

Московское войско подошло к Переяславлю. Дмитрий Константинович не решился вступить в вооруженную борьбу, оставил город и укрылся в стольном Владимире, а оттуда бежал в отчинный Суздаль. Московские полки сначала заняли Переяславль, а перед 6 января 1363 г. Дмитрий въехал во Владимир, где был совершен обряд его посажения на великокняжеский стол14. По понятиям тех времен, он уже стал взрослым человеком. Теперь с мнением князя должны были считаться его советники, хотя роль их по-прежнему оставалась значительной. Возможно, именно они убедили Дмитрия заручиться поддержкой не только сарайского хана Мюрида, но и хана мамаевой Орды Абдуллаха. В первой половине 1363 г. Дмитрий, явившись во Владимир, принял там, через посла, ярлык на великое княжение Владимирское и от Абдуллаха.

Сношения Дмитрия Московского с враждебной Мюриду мамаевой Ордой зародили у Дмитрия Суздальского надежду на помощь в борьбе с Москвой сарайского хана. Летом 1363 г. сын белозерского князя, поддерживавшего Дмитрия Константиновича, вместе с татарским посольством привез ему ярлык на великое княжение от Мюрида. Дмитрий Суздальский в сопровождении татарского отряда въехал во Владимир. Но продержался там ровно неделю. Москвичи вновь собрали полки, и Дмитрий Московский вынудил суздальского князя покинуть Владимир. Московские войска двинулись следом за беглецом, осадили Суздаль, простояли под городом несколько дней, но дело кончилось миром. Дмитрий Константинович отказался от великого княжения Владимирского в пользу Дмитрия Московского.

Последний не удовлетворился этим успехом. Московские полки изгнали из Галича местного князя, восстановив там власть московского, на ростовский стол возвели правителя, угодного Москве, то же самое сделали в отношении Стародубского княжества15. 1363 год принес мужавшему Дмитрию большие политические достижения. Владимирское великое княжество, а также, по-видимому, Галицкое и Дмитровское княжества были объявлены отчинным, наследственным его владением. Права князей других династий на эти территории отрицались, ханские ярлыки не признавались.

Следующий год доставил князю-подростку тяжелые переживания. 23 октября 1364 г. умер его маленький брат Иван, принимавший участие во всех военных операциях Дмитрия в 1362 - 1363 гг., а 27 декабря скончалась их мать великая княгиня Александра16. Дмитрий остался без близких людей.

Но новые политические события отвлекли его от переживаний. Дмитрий Суздальский решил вернуть себе Владимир. Когда в 1364 г. хану Азизу удалось утвердиться в Сарае17, Дмитрий-Фома отправил к нему своего сына Василия с просьбой о ярлыке на великое княжение. Зимой 1364 г. князь Василий Дмитриевич вернулся на Русь с желанным ярлыком. Но ситуация в Нижегородском княжестве, составной частью которого являлся Суздальский удел, к тому времени резко изменилась.

В 1363 г. старший из суздальских Константиновичей нижегородский князь Андрей отошел от власти. Детей у него не было. Нижний Новгород по древнерусским княжеским нормам должен был перейти к следующему по возрасту брату Андрея - суздальскому князю Дмитрию-Фоме. Но когда в 1363 г. после замирения с Москвой тот вместе с матерью и суздальским епископом Алексеем приехал в Нижний Новгород, там уже властно распоряжался его младший брат городецкий князь Борис. Дмитрий-Фома вынужден был ни с чем возвратиться в свой Суздаль. Борис же укрепил Нижний, завязал сношения с Ордой и совсем не собирался уступать главный город княжества старшему брату. Когда в конце 1364 г. Дмитрий-Фома получил ярлык от хана Азиза, ему стало ясно, что если он не может смирить собственного брата, то тем более он не в состоянии заставить Дмитрия Московского вернуть великое княжение. Дмитрий Суздальский решил добровольно передать ярлык хана Азиза на великое княжение московскому князю, но одновременно выпросил у него военную помощь для борьбы с Борисом. Дмитрий Московский попробовал было уладить спор между нижегородскими князьями дипломатическим путем. Московские послы ездили от Дмитрия-Фомы к Борису и обратно, уговаривая братьев мирно решить конфликт. Но Нижним Новгородом хотели владеть оба. Тогда Дмитрий Московский дал войска старшему из Константиновичей. Тот, собрав еще и суздальские полки, выступил "в силѣ тяжцѣ" к Нижнему Новгороду. У Бережца, близ впадения Клязьмы в Оку, рать Дмитрия встретил Борис. Военное превосходство московско-суздальских полков стало для него очевидным. Он вынужден был уступить нижегородский стол Дмитрию и удалиться в Городец. Вмешательство Дмитрия Московского в нижегородские дела позволило ему недавнего соперника сделать союзником. Дмитрий-Фома вплоть до 1382 г. оставался верным сторонником московского князя. А 18 января 1366 г. их политический союз был скреплен браком: Дмитрий Московский женился на младшей дочери Дмитрия Константиновича Евдокии18 *.

Этому событию предшествовал разрыв отношений Дмитрия Московского с Новгородом Великим. Политические смуты в Орде привели к тому, что новгородцы, торговавшие по Волге с восточными купцами, начали нападать, не боясь возмездия, на речные караваны этих купцов и поволжские ордынские города и поселения. Успешные нападения вскружили головы новгородским ушкуйникам, они начали грабить заодно с ордынскими и русских купцов. В 1366 г. новгородцы организовали настоящий поход по Волге, напали на Нижний Новгород, где ограбили чужеземных и русских гостей, прошли в р. Каму и "со многымъ прибыткомъ" вернулись в Новгород. В ответ Дмитрий перехватил пути, соединявшие Новгород с подчинявшейся ему Двинской землей, и арестовал в Вологде новгородского боярина Василия Даниловича с сыном Иваном, ехавших с Двины в Новгород19.

Обострение отношений с Новгородом, неблагоприятное для московского князя развитие событий в Тверском княжестве, последствия большого пожара 1365 г., уничтожившего значительную часть Москвы и сильно повредившего дубовый Кремль, заложенный еще в 1339 г. Иваном Калитой, ускорили решение Дмитрия укрепить свою столицу новой, каменной крепостью. Вскоре после свадьбы с Евдокией "князь великыи Димитреи Ивановичь, погадавъ съ братомъ своимъ съ княземъ съ Володимеромъ Андрѣевичемъ и съ всѣми бояры старѣишими и сдоумаша ставити городъ камень Москвоу"20. В два сезона строительство закончилось. Новый каменный Кремль был обширнее старого и по размерам лишь немногим уступал Кремлю современному. Новая крепость была возведена на средства Дмитрия, его двоюродного брата, а также, вероятно, крупных бояр, оставивших свои имена в названиях некоторых кремлевских башен (Свиблова, Собакина) и ворот (Чешковы, Тимофеевские)21.

Московский Кремль представлял собой единственную каменную крепость на всем русском Северо-Востоке. Его строительство укрепило могущество Московского княжества. Дмитрий теперь с большей решимостью мог вести борьбу против своих недругов, надеясь укрыться от их ответных ударов за новыми каменными стенами. За всю историю своего существования Кремль Дмитрия Донского ни разу не был взят военным штурмом, оставшись неприступным для применявшихся в XIV - XV вв. средств нападения. Перемену ситуации, связанную с возведением в Москве каменной крепости, вскоре же подметили в Твери, где антимосковски настроенный летописец записал: "Того же лѣта на Москвѣ почали ставити городъ камень, надѣяся на свою на великую силу, князи Русьскыи начаша приводити въ свою волю, а которыи почалъ не повиноватися ихъ волѣ, на тыхъ почали посягати злобою"22. "Посяжение" коснулось прежде всего тверского великого князя.

Конфликт с Новгородом Великим завершился в 1367 г. миром. Новгородцы прислали к Дмитрию посольство "съ поклоном", т. е. с извинениями и дарами, приняли к себе наместников великого князя, а Дмитрий освободил арестованного новгородского боярина Василия Даниловича и его сына. Отношения же с Тверью обострялись. Верный Москве князь Василий Михайлович вынужден был уступить тверской стол Михаилу Александровичу, сыну казненного в 1339 г. в Орде по проискам Ивана Калиты Александра Михайловича, и удалился в свой удельный Кашин. К весне 1366 г. Михаил Александрович сосредоточил в своих руках власть над большей частью территории Тверского великого княжества.

Быстрое возвышение Михаила, действовавшего вопреки московским интересам, вызывало обеспокоенность Москвы. Поэтому в разгоревшейся междоусобной распре тверских князей из-за наследства клинского князя Семена Константиновича, передавшего свой удел Михаилу Александровичу, Дмитрий Иванович взял сторону своего союзника Василия Кашинского и другого клинского князя Еремея, претендовавшего на выморочные владения брата. Помощь Москвы летом 1367 г. Василию и Еремею заставила Михаила Александровича оставить Тверь и обратиться за содействием к Литве. Василий же Кашинский вместе с Еремеем при поддержке московской рати захватил Тверь, ограбил жителей, а присланные Дмитрием Московским полки опустошили тверские волости по правому берегу Волги.

Этот довольно обычный для средневековья эпизод положил начало событиям непредвиденного масштаба. В пустячный, как могло первоначально казаться, конфликт оказались втянутыми все государства Восточной Европы. Последовала ожесточенная многолетняя борьба, резко изменившая первоначальные планы, намерения и позиции сторон и закончившаяся, по сути дела, лишь за год до смерти Дмитрия Донского.

27 октября 1367 г. из Литвы вернулся Михаил Александрович. Восстановив с литовской помощью свою власть в Твери, он двинулся на кашинского князя. Тот вынужден был просить мира. Клинский князь Еремей, не дожидаясь наступления Михаила, сам приехал к нему с покорением. Восстановив свою власть в Тверском княжестве, Михаил Александрович направил посольство в Москву. Дмитрию Ивановичу пришлось примириться с победителем23. Но ненадолго. В конце 1367 г. князь Еремей отказался от своих обязательств перед Михаилом и отъехал от него в Москву. В этих обстоятельствах Дмитрий и его советники решились на весьма рискованный политически и явно аморальный шаг. Как сообщает тверской летописец, летом 1368 г. "князь великии Дмитреи Ивановичь да Олексѣи митрополитъ позвали князя великаго Михаила Александровича на Москву по цѣлованию любовию, а съдумавъ на него съвѣтъ золъ. Князь же великий Михаило, положа упование на бога и на крестное цѣлование, приехавъ къ нимъ на Москву, и они чересъ цѣлование яша и, да дръжали в ыстомѣ". Сопровождавшие тверского великого князя бояре были также арестованы. От владений Михаила Александровича был отторгнут бывший удел князя Семена Константиновича, контроль над которым перешел к Москве.

Вырваться на свободу Михаилу Тверскому помог случай. В Москву прибыл ордынский посол, и, боясь, что татары смогут воспользоваться распрями русских князей, Михаила освободили, заключили с ним договор и отпустили в Тверь. "Князь же великыи Михаило, - заканчивает тверской летописец описание случившегося, - съжалиси велми о томъ и негодоваше, и не любо ему бысть, и положи то въ измѣну и про то имѣаше розмирие къ князю къ великому, паче же на митрополита жаловашеся, къ нему же вѣру имѣлъ паче всѣхъ, яко по истинѣ святителю"24. Это первый яркий и показательный пример политического сотрудничества великого князя Дмитрия Ивановича и главы русской церкви митрополита всея Руси Алексея.

Много позднее, уже после смерти Алексея, в центре восточного православия Константинополе состоятся два церковных собора. Один из них проходил в июне 1380 г. при патриархе Ниле, другой - в феврале 1389 г. при патриархе Антонии. В решении первого собора констатировалось, что московский великий князь Иван Иванович "перед своей смертию не только оставил на попечение тому митрополиту (Алексею) своего сына, нынешнего великого князя всея Руси Димитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов". Далее собор отметил, что Алексей "прилагал все старания, чтобы сохранить дитя и удержать за ним страну и власть". Соборное постановление 1389 г. гласило, что "когда же великий князь московский Иоанн, умирая, возложил на него (митрополита Алексея. - В. К.) попечение, заботу и промышление о своем сыне Димитрии, то он весь предался этому делу и презрел божественные законы и постановления, приняв на себя, вместо пасения и поучения христиан, мирское начальствование, вследствие чего, призванный учить миру и согласию, увлекся в войны, брани и раздоры"25. Оценка собором 1389 г. деяний митрополита Алексея была диаметрально противоположна оценке, данной собором 1380 г., и имела в виду среди других, возможно, и поступок митрополита в отношении тверского князя в 1368 году. Но постановления обоих соборов были единодушны в том, что митрополит Алексей являлся политическим наставником великого князя Дмитрия, особенно в годы его детства и юности. Судя по событиям 1368 г., свидетельства константинопольских соборов о наставничестве митрополита Алексея достоверны. Это обстоятельство во многом объясняет последующее отношение Дмитрия Ивановича к церкви, его политику и требования к главам русской митрополии.

Пока же конфронтация с Тверью нарастала. Хотя Михаил Александрович был отпущен из Москвы, Дмитрий, собрав войско, послал его летом того же 1368 г. на Тверь. Михаил бежал к великому князю Литовскому Ольгерду, уговаривая его выступить против Москвы. У Ольгерда были широкие планы подчинения русских земель, лежавших к востоку и югу от его владений; к тому же москвичи в начале 1368 г. отняли у него Ржеву. Сетования тверского великого князя упали на благодатную почву. Собрав значительные силы литовских князей, присоединив к ним полки Михаила Тверского и Смоленского княжества, Ольгерд поздней осенью 1368 г. выступил против Дмитрия.

Появление литовских войск близ границ Московского великого княжества застало Дмитрия врасплох. Хотя из Москвы в спешном порядке им были разосланы грамоты в другие города с наказом срочно собирать полки, время было упущено. Пришлось послать против Ольгерда лишь тех воинов, которые в то время находились в самой Москве. Встречая незначительное сопротивление, грабя и убивая мирных жителей, литовский князь двигался к столице Дмитрия. На р. Тросне (к востоку от Волоколамска) 21 ноября 1368 г. Ольгерд наголову разбил наспех собранный в Москве сторожевой полк и, узнав, что сил у Дмитрия нет, устремился к Москве. Дмитрий, его двоюродный брат Владимир, митрополит Алексей закрылись в Кремле и подготовились к осаде. Были сожжены все постройки, окружавшие Кремль, чтобы Ольгерд не смог воспользоваться ими для приметов - набрасывавшегося к крепостным стенам материала, по которому легче было идти на приступ.

Три дня простоял Ольгерд у Кремля, но взять его не смог. Разорив окрестности Москвы, захватив добычу и пленных, он ушел. Кремль выдержал осаду, но урон от вторжения был велик. "А преже того толь велико зло Москвѣ отъ Литвы не бывало въ Руси", - записал московский летописец26. Политическим результатом похода Ольгерда явился отказ Москвы от владений Семена Константиновича и возвращение их тверскому великому князю Михаилу Александровичу.

Чтобы нейтрализовать Ольгерда и его русских союзников, Дмитрию Ивановичу пришлось искать союзников себе. Помощь Москвы в обороне Новгорода и Пскова от Тевтонского ордена в конце 1368 г. означала обретение их поддержки27.

Воспользовавшись тем, что Ольгерду пришлось в 1369 г. вести напряженную борьбу с Орденом, Дмитрий послал московские и волоколамские полки воевать Смоленское княжество. В 1370 г. воеводы Дмитрия совершили нападение на Брянск. В результате этих действий Дмитрий удержал за собой Ржеву и ее волости, захватил Мценск и Калугу, возможно, даже часть Брянского княжества, укрепил отношения с князьями верховских (по верхнему течению р. Оки) княжеств, резко ослабив там позиции сторонников Ольгерда28.

Большую помощь в этом оказывал ему митрополит Алексей. Если князья русских княжеств, договариваясь с Дмитрием о совместных действиях против Ольгерда, нарушали крестоцелование и переходили на сторону литовского князя, то митрополит отлучал их от церкви. Если же они нарушали крестоцелование Ольгерду и переходили на сторону Москвы, то Алексей грех их клятвопреступления брал на свою душу29. Ясно, что московский великий князь использовал русскую церковь как орудие в своей политической и военной борьбе с литовским князем.

Успешные действия Дмитрия против Литвы, связанность Ольгерда орденскими делами заставили Михаила Тверского искать мира с Москвой. Летом 1370 г. он послал к Дмитрию своего епископа "любви крѣпити", но Дмитрий не только не захотел поддерживать мирные отношения с тверским князем, а и отказался от прежнего мирного соглашения, что означало объявление войны. 23 августа 1370 г. Михаил Тверской вновь отправился за помощью к Ольгерду. Москвичи же в тот самый день начали войну. 1 сентября военные действия возглавил сам Дмитрий. Его войска осадили Зубцов, отчинный город Михаила Александровича, и 7 сентября взяли его. Зубцов был сожжен, тверские волости повоеваны, пожжены села, люди убиты или уведены в плен.

Узнав о разорении своего княжества, не получив от Ольгерда своевременной поддержки, Михаил Тверской в конце октября 1370 г. отправился в Орду к Мамаю. К тому времени могущественный темник заменил хана Абдуллаха ханом Мухаммед-Булаком, а в первой половине 1370 г. с помощью рати нижегородских князей посадил своего ставленника в бывшей Волжской Булгарии30. Привлечение Мамаем нижегородских князей означало, что после нескольких лет невмешательства в дела русских княжеств Мамай начал делать шаги к восстановлению на Руси авторитета ордынской власти. Эти тенденции в политике Мамая и решил использовать Михаил Тверской. Раздав дорогие подарки ордынским князьям и посулив еще большие, Михаил сумел получить в мамаевой Орде ярлык на великое княжение Владимирское. Вместе с послом Сары-Ходжой он вернулся на Русь, но во Владимир ему попасть так и не удалось. По словам летописи, московские сторожевые отряды "переимали его по заставамъ и многыми пути ганялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозѣ дружинѣ и прибѣжа пакы въ Литву"31. Свидетельство о наличии застав и вооруженной охраны порубежных мест показывает, что Дмитрий очень быстро извлек урок из неожиданного нападения Ольгерда осенью 1368 года. Пограничная служба была резко усилена, что означало проведение Дмитрием определенной военной реформы.

С усилившейся обороной владений московского великого князя пришлось столкнуться и Ольгерду, когда он, под нажимом Михаила Тверского, 26 ноября 1370 г. предпринял новый поход на Москву. Ольгерду и на этот раз помогали тверской и смоленский князья. Основное направление удара было тем же, что и два года назад: через Волок Ламский. Но теперь у этого города Ольгерд встретил упорное сопротивление. Два дня литовский великий князь осаждал его, однако взять так и не смог. Двинувшись на Москву, он достиг ее только 6 декабря. Дмитрий сел в осаду; она продолжалась 8 дней, но и на сей раз была для Ольгерда безуспешной. Узнав, что к югу от Москвы сосредоточены войска двоюродного брата Дмитрия Владимира Андреевича и пронского князя Владимира Дмитриевича, Ольгерд предложил Дмитрию мир. Тот согласился на перемирие до 29 июня 1371 года. Оно и было заключено, после чего Ольгерд увел свои войска.

Между тем Михаил Тверской снова отправился к Мамаю. 10 апреля 1371 г. он вернулся в Тверь с новым ярлыком на Владимирское княжение. Михаила сопровождал тот же посол Сары-Ходжа. Дмитрий принял энергичные меры против посягательств Михаила. По всем городам бояре и простые люди были приведены к крестоцелованию "не датися князю великому Михаилу". Сам Дмитрий вместе с Владимиром Андреевичем стал с полками в Переяславле, перекрывая путь из Твери во Владимир. На настойчивые просьбы ордынского посла подчиниться ханскому ярлыку и приехать во Владимир Дмитрий отвечал: "Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю, а тебѣ послу путь чистъ"32. Тогда Сары-Ходжа оставил ярлык тверскому князю, а сам отправился в Москву, где был с почетом принят и щедро одарен Дмитрием, а затем отпущен в Орду.

Несмотря на благополучный исход дела с ханским послом, Дмитрию становилось ясно, что в скором времени может назреть крупный конфликт с Мамаем. Тогда придется отбиваться одновременно от Орды, Литвы и Твери. Тверской князь уже начал опустошать принадлежавшие Москве или ее союзникам поволжские земли, примыкавшие к его княжеству. И великий князь Дмитрий принимает нелегкое решение. Не дожидаясь прибытия посольства от Ольгерда, которое должно было упрочить заключенное перемирие долгосрочным соглашением, Дмитрий 15 июня 1371 г. отправился к Мамаю. Десять лет не ездил в Орду московский великий князь, мало считался с ее требованиями и даже, скорее всего, не платил ей традиционной дани, установленной еще при Батые. Но обстоятельства менялись, и приходилось вновь изъявлять покорность Орде.

Сопровождали Дмитрия многочисленные бояре и большая вооруженная охрана. До Оки его проводил митрополит Алексей. В Орде московский великий князь "многы дары и великы посулы подавалъ Мамаю и царицамъ и княземъ, чтобы княжениа не отъняли". Те "омрачивъ сердце своя многымъ златомъ и сребромъ, отъпустили князя Дмитриа съ любовию, опять давъ ему княжение великое". Признание ордынского суверенитета над Владимирским великим княжеством дорого обошлось Дмитрию. Упал его престиж, поскольку он "прииде изъ Орды съ многыми длъжникы, и бышеть отъ него по городомъ тягость даннаа велика людемъ"33. Для простых людей наступали тяжелые времена, ведь именно на них ложились основные платежи в Орду.

Казалось бы, поддержка Мамая и отказ его помочь Михаилу Тверскому, примирение с Ольгердом, состоявшееся в отсутствие Дмитрия и скрепленное браком Владимира Андреевича и дочери Ольгерда Елены в начале 1372 г., способны были только упрочить положение Дмитрия. Однако в действительности этого не произошло. На протяжении конца 1371 - 1373 гг. не затухала борьба с Михаилом Тверским, который посадил своих наместников в ряде городов великого княжества, вроде бы контролируемого Дмитрием; летом 1371 г. новгородские ушкуйники ограбили принадлежавшую Дмитрию Кострому; в конце 1371 г. вспыхнул конфликт с Рязанью, к счастью, оказавшийся кратковременным; в начале апреля 1372 г. Михаил Тверской захватил принадлежавший Москве Дмитров, а литовская рать Кейстута и Андрея Полоцкого - Переяславль; 31 мая 1372 г. Михаил Александрович разорил Торжок, принадлежавший союзнику Москвы Новгороду; 12 июня тверской князь вместе с Ольгердом предпринял третий поход на Москву. Правда, он имел еще меньший успех, чем походы 1368 и 1370 годов. Дмитрий, собрав полки, встретил противников у Любутска, близ южных пределов Московского княжества, где и был заключен мир.

В целом Дмитрий в 1371 - 1373 гг. (в 1373 г. Михаил Тверской сумел подчинить себе кашинского князя, на которого в значительной степени опиралась Москва в своей борьбе с Тверью)34 испытывал гораздо большие трудности в столкновениях со своими противниками, чем в 1367 - 1370 годах. Объяснение этому видится в том, что слишком тесное сотрудничество Дмитрия с Ордой в 1371 г., согласие на уплату выхода отвратило от него не только низы населения. На этой волне стали заметнее успехи его соперников.

Главным из них оставался Михаил Тверской, имевший ярлык на великое княжение Владимирское, установивший контроль над некоторыми регионами этого княжества и стремившийся распространить его на всю остальную территорию. Чтобы пресечь возросшую активность тверского князя, Дмитрий после заключения соглашения под Любутском послал в Орду киличеев, которые за "тму рублевъ" (т. е. за 10000) выкупили содержавшегося у Мамая в заложниках старшего сына Михаила Тверского Ивана (тогда еще подростка) и в ноябре 1372 г. привезли его в Москву. Здесь тверского княжича "начаша... держати выстомѣ" во дворе митрополита Алексея, явно рассчитывая на политическую и финансовую уступчивость его отца35.

Разраставшаяся междоусобная борьба русских князей позволила Мамаю от дипломатического вмешательства в их дела перейти к прямому военному подавлению неугодных ему княжеств. Летом 1373 г., вероятно, в отместку за захват Рязанью некоторых ордынских владений36, Мамай двинулся на это княжество. Татары пожгли рязанские города, "а людии многое множество плѣниша и побиша". Видя, что опьяненные победой ордынцы могут в любой момент переправиться через Оку и начать грабить земли Московского и Владимирского великих княжеств, Дмитрий, "собрав всю силу княжениа великаго", стал по левому берегу Оки. К нему присоединился приехавший из Новгорода Великого двоюродный брат Владимир. Оба князя не допустили мамаевых отрядов на левобережье Оки, но избиваемых рязянцев не защитили37.

В начале 1374 г. кончилось противостояние московского и тверского князей. 16 января между ними было заключено соглашение. Тверской князь уступил занятые им территории великого княжества Владимирского Дмитрию, вносил выкуп за сына, и Дмитрий отпускал княжича Ивана к отцу38. Таким образом, Дмитрий в конце концов добился своей цели.

Примирившись с Михаилом, он резко изменил отношение к Мамаю. Летописец очень скупо осветил этот поворот в политике московского князя, записав только, что "князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ Тотары и съ Мамаемъ". Поскольку военных столкновений в 1374 г. между Дмитрием и Мамаем не было, "розмирие", скорее всего, заключалось в отказе московского князя выплачивать тяжелую дань, что могло привести к войне. Понимая это, Дмитрий принял некоторые предупредительные меры. По-видимому, не без совета Дмитрия летом 1374 г. близ Оки князем Владимиром Андреевичем была возведена новая крепость - Серпухов, усилившая оборону пограничного окского левобережья. А в конце года в Переяславле собрался "съѣздъ великъ" всех русских князей. Судя по событиям последующего времени, Дмитрию удалось на этом съезде создать внушительную коалицию против Мамая39.

Действительность союза проявилась уже в 1375 году. В начале этого года обострились отношения с мамаевой Ордой. В последний день марта замещавший на нижегородском столе Дмитрия Константиновича его сын Василий велел арестовать содержавшийся в городе остаток разбитого в 1374 г. мамаева посольства. Пленники восстали, но были перебиты. В ответ Мамай разорил южную окраину союзного Москве Нижегородского княжества40. "Розмирие" 1374 г. стало перерастать в открытую вооруженную борьбу. А к осени 1375 г. возникла новая, очень сложная и кризисная ситуация.

17 сентября 1374 г. умер воспитатель Дмитрия московский тысяцкий В. В. Вельяминов. Должность тысяцкого была очень высокой. В отсутствие князя в руках тысяцкого сосредоточивалась вся гражданская и военная власть. Должность тысяцкого передавалась в роде Вельяминовых по наследству. И когда умер "дядя" великого князя Дмитрия, старший сын Вельяминова Иван стал добиваться места отца41. Однако к середине 70-х годов XIV в. Московское княжество увеличилось более чем втрое. Замещавший Дмитрия тысяцкий становился могущественнее многих князей. Это представляло опасность и для московской великокняжеской власти. Дмитрий решил упразднить должность тысяцкого, что надо расценивать как крупную гражданскую реформу. Разобиженный Иван Вельяминов вместе с неким Некоматом сурожанином (сурожане - купцы, торговавшие в Ордой и итальянскими колониями в Крыму и на Азовском море) в феврале 1375 г. бежал из Москвы в Тверь. Михаил Тверской решил воспользоваться конфликтом Дмитрия с его боярином. Он отправил перебежчиков в Орду просить для себя ярлык на Владимирское княжение, а сам съездил в Литву, чтобы там договориться о совместных действиях против Москвы. 13 июля из Орды вернулся Некомат, привезя Михаилу желанный ярлык. Тверской князь тут же отправил послов к Дмитрию с уведомлением о расторжении мира и одновременно послал войска, чтобы захватить Торжок и Углич. Для Дмитрия угроза совместных действий Твери, Орды и Литвы приобрела самые реальные очертания.

Московский князь действовал решительно и быстро. Менее чем через две недели после разрыва отношений с Тверью Дмитрий собрал в Волоколамске огромную рать. В походе против тверского князя приняли участие 13 из 16 князей Северо-Восточной Руси (три не участвовавших князя владели второстепенными уделами в своих княжествах), князья оболенский, тарусский, брянский, новосильский и один из смоленских, а также Новгород Великий. 1 августа эта соединенная армия взяла Микулин - отчинный город Михаила Тверского и опустошила микулинские волости. Утром 5 августа войска подошли к Твери. Соорудив примет к деревянным стенам тверского кремля и изготовив туры, полки Дмитрия и союзных ему князей 8 августа пошли на приступ. Отчаянная вылазка Михаила Александровича, уничтожившего туры и побившего многих из атаковавших город, спасла Тверь от немедленного взятия. Тогда Дмитрий перешел к осаде. Чтобы не дать осажденным выбраться из города рекою, на Волге были наведены мосты, а параллельно стенам тверского кремля осаждавшие возвели деревянные укрепления, через которые нельзя было пробиться ни к городу, ни из города.

Три недели осады закончились капитуляцией Михаила42. Согласно подписанному 1 сентября 1375 г. договору, он навечно отказывался от Владимирского великого княжения, признавал свою вассальную зависимость от Дмитрия, обязывался не выступать против других русских князей, которые были с московским князем "один человек", разорвать мир с Ольгердом и воевать с Литвой, если та начнет наступление на русские земли. Устанавливалась полная независимость от Твери Кашинского княжества, на которую неоднократно посягал Михаил. Ничего захваченного во время войны Дмитрием и его союзниками Твери не возвращалось. Особенно интересна и важна статья договора, относящаяся к Орде: "А с татары оже будет нам миръ, по думѣ. А будет нам дати выход, по думѣ же, а будет не дати, по думѣ же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобѣ с нами с одиного всѣм противу их. Или мы пойдем на них, и тобѣ с нами с одиного пойти на них"43. Отсюда становится очевидным, что к сентябрю 1375 г. отношения Дмитрия с Мамаем были разорваны, выход Орде не уплачивался, существовал союз русских князей, направленный против нее, разрабатывались планы не только оборонительной, но и наступательной войны с Мамаем.

Консолидация сил русских княжеств, сокрушительное поражение, нанесенное ими Твери, принятие Михаилом Тверским унизительных условий договора от 1 сентября 1375 г. означали крупнейший дипломатический, военный и политический успех Дмитрия. Ответные действия Орды и Литвы, повоевавших осенью 1375 г. запьянские волости Нижегородского княжества, Смоленское княжество и даже захвативших Новосиль, лишь в малой степени поколебали достижения московского великого князя44.

Летом 1376 г. Дмитрий "ходилъ за Оку ратию, стерегася рати Тотарьское", но она так и не появилась. В том же году от решил отобрать у Ольгерда уступленную тому по соглашению 1372 г. Ржеву, но поход на нее Владимира Серпуховского закончился неудачей. Зато большой удачей начался 1377 год. В марте соединенная московско- нижегородская рать осадила подчинявшийся Мамаю город Булгар и заставила его капитулировать. В Булгаре были поставлены верные русским князьям наместник (даруга) и таможенник, а войска с контрибуцией в 5000 рублей и добычей возвратились домой45.

К лету 1377 г. в Нижнем Новгороде было получено сообщение о движении на русские земли из заволжской Синей Орды хана Араб-шаха. Дмитрий Константинович сразу же сообщил об этом в Москву. Дмитрий с большим войском выступил на помощь тестю, но Араб-шаха так и не дождался. Покинув полки, он возвратился домой. Дмитрий же Константинович направил их, присоединив к ним свои, к юго-восточным границам Нижегородского княжества. Узнав, что Араб-шах задержался где-то у Волчьих Вод, ратники повели себя беспечно: оружия к бою не готовили, упивались отнятым у местного населения медом, князья и бояре развлекались охотой. О лагере русских войск у р. Пары, правого притока р. Пьяны, стало известно в Орде. В воскресенье 2 августа 1377 г. большие силы Мамая, подведенные мордовскими князьями по тайным тропам к русскому стану, внезапно напали на него. Не ожидавшие удара русские полки пришли в полное смятение и пытались спастись бегством; князья, возглавлявшие полки, погибли, было множество убитых, утонувших в р. Пьяне, попавших в плен. Татары торжествовали победу. Не довольствуясь ею, они стремительным броском захватили Нижний Новгород.

Тесть Дмитрия Московского бежал в Суздаль. Нижний и его уезд были опустошены, сам город подожжен. Разгром довершили позднее подошедший Араб-шах, ограбивший западные волости княжества, и мордовские князья, напавшие на нижегородские села близ р. Пьяны. Только зимой 1377/78 гг. нижегородский князь, дождавшись московской помощи под командованием Федора Андреевича Свибла, отомстил мордовским князьям, повоевав их землю и жестоко расправившись с пленными46.

На западных границах русских земель было спокойнее. В Литве в 1377 г. умер великий князь Ольгерд, начались трения между его преемником (сыном) Ягайло и другими родичами, и только еще велись поиски союзников в борьбе с Москвой47. В 1377 г. псковичи приняли у себя отъехавшего от Ягайло его брата Андрея Ольгердовича Полоцкого. "Прия его" и великий князь Дмитрий48. Переход полоцкого князя под руку Москвы ослаблял позиции Ягайло. Активность Литвы в отношении Московского великого княжества временно снизилась. Военные действия охватили тогда восток русских земель, а крупный успех здесь Мамая означал, что в ближайшем будущем Дмитрию и его союзникам следует ожидать удара Орды уже по центральным областям Северо-Восточной Руси. Подготовка к его отражению велась Дмитрием, о чем свидетельствует одно из посланий митрополита Киприана, который в июне 1378 г. отмечал, что на подходах к Москве Дмитрий "заставилъ заставы, рати сбивъ и воеводы поставивъ"49.

Появление этого послания было вызвано обстоятельствами необычными. 12 февраля 1378 г. скончался митрополит всея Руси Алексей. Трудно решить, был ли он твердым сторонником политики Дмитрия, или великий князь последовательно проводил в жизнь политику митрополита. Но одно ясно: в разного рода политических акциях Дмитрий и Алексей действовали с редким единодушием. Дмитрий свыкся с такой позицией главы русской церкви и не мыслил, что она может быть иной. Теснейшая связь митрополита с московским великим князем, столь ярко проявившаяся в московско-тверских и московско-литовских столкновениях 1368 - 1370 гг., привела к тому, что западные епархии русской митрополии, расположенные на землях, контролировавшихся Литвой, оказались вне забот и попечения Алексея, который боялся их посещать из-за вполне возможной расправы с ним Ольгерда. Поэтому Константинопольский патриархат принял в 1375 г. решение о поставлении на эти епархии другого митрополита. Им стал болгарин Киприан, а его резиденцией - Киев. После смерти Алексея Киприан рассчитывал занять его кафедру.

Но великий князь Московский думал иначе. Ему нужен был преданный человек на митрополичьем столе, который в различных политических коллизиях поступал бы так же, как митрополит Алексей. И такой человек был Дмитрием найден. Им оказался священник Михаил (Митяй) из Коломны - удельного города Дмитрия, где, кстати говоря, в 1367 г. он сыграл свою свадьбу. Митяй был высок, красив, с окладистой бородой, звучным голосом, а главное - хорошо образован: "грамотѣ гораздъ, пѣти гораздъ, чести гораздъ, книгами говорити гораздъ, всѣми дѣлы поповьскими изященъ". Образованность Митяя производила особенно большое впечатление на великого князя, который, увы, не умел ни читать, ни писать. Митяй стал духовником Дмитрия, а в начале 1376 г. в одночасье был произведен в настоятели придворного Спасского монастыря в Кремле. Его-то и прочил великий князь в преемники Алексею. Престарелый митрополит дал на это согласие, константинопольского патриарха известили о желании Москвы. После смерти Алексея собор русских епископов сделал Митяя местоблюстителем митрополичьей кафедры, и любимец Дмитрия начал готовиться к поездке в Константинополь для утверждения в сане митрополита50.

Однако среди русских церковных иерархов были люди, которые на роль и значение митрополии всея Руси смотрели иными глазами, чем великий князь. Они полагали, что поддержка митрополией всех акций московского князя может привести к расколу русской церкви. Ведь многие епископы из-за распрей" светских властителей вынуждены были ориентироваться на них, а не сохранять целостность церковной организации, дававшей возможность получать доходы с гораздо большего числа верующих. Поэтому некоторые иерархи (пребывавший в Киеве митрополит Киприан, епископ суздальский и нижегородский Дионисий, настоятели монастырей Сергий Радонежский и Федор Симоновский) поддерживали идеи целостности митрополии всея Руси, большей независимости церкви от светской власти и выступали против Митяя, как креатуры Дмитрия.

Киприан предпринял практические шаги, чтобы объединить западные и восточные епархии, естественно, под своею властью. В мае 1378 г. он в сопровождении многочисленных слуг выехал из Киева в Москву. Ему удалось миновать военные заставы и "инымъ путем" добраться до столицы Дмитрия. Но там он и его свита по приказу великого князя были арестованы. У них отняли все, вплоть до одежды. Сам митрополит промерз ночь в холодной избе под стражею и без еды. В сумерках следующего дня его освободили из заточения и куда-то повели. Киприан решил, что люди Дмитрия хотят лишить его жизни. Но его вывели из Москвы, дали ему форменных кляч и с тем отправили назад в Киев. Заточение князьями церковных иерархов в средние века было делом довольно обыденным. Так, митрополит Алексей, первый раз посетивший Литву в 1359 г., был схвачен Ольгердом и брошен в темницу51. Во дворах митрополитов нередко томились в заточении светские лица, например, в 1372 - 1374 гг. тверской княжич Ивашка. По сравнению с некоторыми его современниками Киприану просто повезло, так быстро он был отпущен. Но потрясение от пережитого было столь велико, что вылилось в целое послание, адресованное духовным отцам великого князя Сергию Радонежскому и Федору Симоновскому. В нем Киприан горько сетовал на свои злоключения и осыпал упреками обоих настоятелей, побоявшихся хоть как-то воздействовать на своего духовного сына. Тот последовательно вел свою линию в отношении церкви и ни на какие компромиссы не шел. Быстрейшей отправке Митяя на поставление в Константинополь помешал, однако, предпринятый Ордой поход на русские земли.

Летом 1378 г. Мамай, "собравъ воя многы", под командой темника Бегича послал их на московского великого князя "и на всю землю Русскую". Вовремя узнав о начавшемся движении Бегича, Дмитрий "въ силѣ тяжцѣ", не допуская ордынцев на левый московский берег, перешел Оку и встал у Вожи, правого окского притока, недалеко от столицы Рязанского княжества. Для Бегича появление полков Дмитрия в рязанских пределах было, видимо, неожиданным. Простояв несколько дней у Вожи, 11 августа 1378 г. он решился перейти ее. Однако когда татарская конница вышла на другой берег Вожи, она оказалась в ловушке: "удари на нихъ с одину сторону Тимофѣи околничии (брат тысяцкого В. В. Вельяминова. - В. К.), а с другою сторону князь Данилеи Проньскы (один из рязанских князей. - В. К.), а князь великий удари въ лице". Удары с флангов, в затем в лоб смешали строй ордынской конницы. Началось ее беспорядочное отступление. При бегстве многие воины Бегича утонули в реке. В Вожской битве пало пять ордынских князей, что свидетельствует как о значительных размерах войска Бегича, так и о масштабе нанесенного ему Дмитрием поражения52. Это была первая в истории битва, выигранная русскими у ордынцев.

Узнав о поражении Бегича, Мамай пришел в ярость. Разгром, учиненный Дмитрием на территории Рязанского княжества, подсказывал темнику, что без оповещения Дмитрия рязанским князем здесь не обошлось. Собрав осенью 1378 г. новые силы, Мамай "безъ вѣсти изгономъ" обрушился на Рязанское княжество. Олег Рязанский оказался не готов к отпору и бежал за Оку. Татары взяли стольный Переяславль Рязанский, разграбили его и подожгли. Опустошив волости и села, захватив множество пленных, они ушли, отомстив за поражение на Воже.

Кровопролитные столкновения 1377 - 1378 гг. между союзом русских княжеств, возглавлявшимся Дмитрием Московским, и мамаевой Ордой ослабили их силы. И та и другая сторона нуждались в передышке. В 1379 г. Мамай не предпринимал никаких действий против Руси. Он даже пропустил летом 1379 г. через свои владения Митяя, отправившегося в Константинополь. Дмитрий не оказал материальной поддержки Митяю, справедливо полагая, что ордынцы могут отнять у него ценности, но дал Митяю незаполненные листы пергамента, скрепленные великокняжескими печатями, чтобы он, исходя из обстоятельств, мог заполнить их сам, превратив в долговые обязательства.

В начале же декабря 1379 г. Дмитрий, желая укрепить свой авторитет в приокских княжествах, поколебленный разгромом Рязани Мамаем, послал свои полки на Брянское княжество. Ими были взяты города Трубчевск и Стародуб Северский, а также многие волости и села. Правивший в Трубчевске брат великого князя Литовского Ягайло Дмитрий Ольгердович вместе со своим двором перешел на службу к московскому князю. Тот пожаловал ему в кормление город Переяславль (Залесский). В марте 1380 г. Дмитрий уладил конфликт с Новгородом Великим, начавшим было устанавливать связи с Ягайло. Прибывшее в Москву большое новгородское посольство признало Дмитрия новгородским князем, а Дмитрий принес присягу соблюдать новгородскую старину.

В конце июля- начале августа 1380 г. в Москву стали поступать сведения о начавшемся походе Мамая на русские земли. Для этого он собрал крупные силы, к собственным присоединив наемные отряды осетин, черкесов, а также итальянцев (скорее всего, венецианцев), живших в колониях по берегам Азовского и Черного морей. В 20-х числах сентября Мамай намеревался соединиться с Ягайло и вместе идти на Москву. На свою сторону Мамай пытался привлечь и рязанского князя. Олег Рязанский, напуганный татарским нападением 1378 г. и связанный договором с Ягайло, не хотел нарушать и добрых отношений с Дмитрием. Поэтому он занял выжидательную позицию, не оказывая реальной военной помощи Мамаю, но не помогая и Дмитрию. Московского князя он, по- видимому, только известил о планах Орды и Литвы53.

Получив эти известия, Дмитрий к середине августа сосредоточил в Москве большую рать. Оставив часть войск в столице, с остальными он выступил к Коломне. Здесь его нашел посол от Мамая, но переговоры не дали никаких результатов. Стало, однако, ясно, что в ближайшие дни Мамай не собирается предпринимать активных действий. Дмитрий же 20 августа вывел войска из Коломны и направился с ними на запад вдоль Оки. Став лагерем у устья Лопастны, Дмитрий начал собирать сведения о противнике. Мамай расположился лагерем на р. Мече, правом притоке Дона, близ литовских владений и ожидал там Ягайло. На владения Дмитрия и его союзников он пока не нападал. Тогда, вызвав часть полков из Москвы, но, оставив там достаточные силы для защиты города, укрепив оборону по левому берегу Оки, Дмитрий 26 - 27 августа переправился через нее. План Дмитрия был точно рассчитанным и смелым. Обезопасив Москву и подходы к ней, он решил разбить Мамая до подхода к нему литовских сил.

Перейдя Оку, Дмитрий повел войска на юго-восток, к левому берегу Дона. Прикрываясь Доном от вероятных налетов ордынской конницы, русские полки медленно продвигались на юг. 6 сентября 1380 г. близ впадения в Дон Непрядвы передовые отряды Дмитрия столкнулись с конной разведкой Мамая и разгромили ее. За разведкой должны были бы последовать основные силы татар, но они не появились ни во второй половине дня 6 сентября, ни 7 сентября. Дмитрий собрал военный совет. Положение было неясным. Дон хорошо защищал русскую рать от наступления Мамая. Но будет ли оно? Пассивное ожидание давало Мамаю возможность в обход русского войска ударить на Москву и соединиться с Ягайло. На совете решено было перейти Дон. В ночь на 8 сентября русские войска переправились на правый его берег и расположились выше устья Непрядвы, прикрываясь от возможного нападения Мамая Непрядвой и ее левым притоком Буйцей. Вверх по Дону на правый фланг в засаду был послан полк во главе с Владимиром Серпуховским и зятем Дмитрия Дмитрием Михайловичем Боброком- Волынским.

Ордынская конница появилась на горизонте примерно в 10 часов утра 8 сентября. Построившись в боевые порядки, она ринулась на русский сторожевой полк. В первой же схватке принял участие и сам Дмитрий. Хотя по обычаю тех времен он должен был находиться в стороне и следить за общим ходом битвы, в данной обстановке требовалось личным примером показать ратникам из северных и некоторых центральных русских княжеств, редко видевшим татар, как сражаться с противников. Первый натиск мамаевой конницы был мощным. Сторожевой полк не выдержал напора и отошел к главным силам. В дело вступил великий полк. Это была наиболее боеспособная часть русского войска, представлявшая "двор" великого князя Дмитрия, опытная в военном деле, закаленная в сражениях 70-х годов. На великий полк и пришелся главный удар Мамая.

Ожесточенная битва шла в течение двух часов, распавшись на отдельные единоборства, когда каждый, по словам летописи, "своего супротивника искааше побѣдити". Постепенно стал вырисовываться перевес ордынцев, от сабель и стрел которых пало много не только рядовых русских воинов, но и воевод. В этот критический момент в левый фланг атаковавшего мамаева войска ударил засадный полк. Натиск татар на великий полк был приостановлен. Это дало возможность главным силам русских перестроиться и перейти в контрнаступление. Татары еще целый час после вступления в бой засадного полка отчаянно дрались, но, в конце концов, не выдержали и обратились в бегство. Русские преследовали их до станов на р. Мече, захватив там богатую добычу. К вечеру 8 сентября 1380 г. все было кончено.

Донское побоище, как называли Куликовскую битву современники, изменило всю обстановку в Восточной Европе. Осенью 1380 г. Орда Мамая перестала существовать, будучи окончательно поверженной пришедшим из-за Волги Тохтамышем. Через год произошел переворот в Литве. К власти пришел Кейстут, дядя Ягайло. Он опирался на поддержку сил, заинтересованных в союзе с московским великим князем. Сам Дмитрий по возвращении с Куликова поля установил контроль над многими волостями Рязанского княжества, оставленного Олегом из-за боязни возмездия со стороны Москвы за отказ от поддержки ее в борьбе с Мамаем. По московско-рязанскому договору 1381 г. Олег признавал, что все его отношения с Ордой и Литвой должны регулироваться Дмитрием. Вскоре после 1380 г. Дмитрий присоединил к своим владениям обширное Белозерское княжество, старшие князья которого пали в Куликовской битве54.

Между тем возникновение на месте мамаевой Орды более обширного государства Тохтамыша таило в себе опасность для Дмитрия и других русских князей. Победа на Куликовом поле далась нелегкой ценой, она стоила жизни многим тысячам людей, восполнение потерь требовало времени. Поэтому, когда Тохтамыш известил Дмитрия и его союзников о своем воцарении, все русские князья, признавая его власть, послали к нему своих послов с подарками. С новой Ордой были установлены мирные отношения.

К концу 1380 г. Дмитрию стали поступать сведения из Константинополя о миссии Митяя. С ней произошли удивительные вещи. На пути из Кафы (современная Феодосия) в Константинополь Митяй внезапно заболел и, не сойдя с корабля на берег, скончался. Среди сопровождавших его лиц начались распри. Борьба шла за то, кого теперь предлагать в русские митрополиты. Верх взяли сторонники переяславского архимандрита Пимена. Разбирая бумаги Митяя, Пимен обнаружил грамоты великого князя Дмитрия, текст на которых отсутствовал. В одну из этих грамот и было вписано обращение к византийскому императору и константинопольскому патриарху якобы от имени московского великого князя с просьбой поставить в митрополиты Пимена. Византийские власти отнеслись к посланию с сомнением, поскольку в Константинополе было известно, что кандидатурой Дмитрия являлся Митяй. Тогда, заполнив другие княжеские грамоты как долговые расписки, русское посольство сумело под них занять у мусульманских и итальянских купцов за высокие проценты большие деньги и щедро одарить сомневающихся. Сомнения исчезли. В результате состоявшийся в июне 1380 г. священный собор поставил в русские митрополиты Пимена. За ним был признан титул - Киевского и всея Руси, но сам Киев и все западные епархии пожизненно были оставлены за Киприаном. Реально Пимен мог распоряжаться только восточными епархиями.

Такое решение не удовлетворяло Дмитрия. Ему было важно, чтобы послушный митрополит мог контролировать все русские епархии и прибегать к интердиктам в случае, если светские правители в этих епархиях выйдут из повиновения московскому великому князю. Ко всему прочему сам Пимен в глазах Дмитрия выглядел самозванцем, обманом занявшим место, предназначавшееся княжескому любимцу Митяю. Поэтому, не дожидаясь возвращения из Константинополя Пимена, Дмитрий решил примириться с Киприаном. В начале 1381 г. великий князь направил к нему в Киев своего духовника Федора Симоновского. Киприан, положение которого сделалось двусмысленным ввиду поставления Пимена, постарался забыть прежние обиды и 23 мая 1381 г. прибыл в Москву. Он был торжественно встречен Дмитрием, приглашен на княжеский пир, где все, по словам летописца, радовались "светло". Не так светло сложилась судьба прибывшего на Русь в самом конце 1381 г. митрополита Пимена. Люди Дмитрия встретили его в Коломне, сняли с него митрополичье облачение и, минуя Москву, отправили в ссылку в глухую Чухлому55.

Между тем севший на ханском престоле в Орде Тохтамыш начал проявлять интерес к делам русского улуса. Готовясь к борьбе с Тамерланом, Тохтамыш нуждался в значительных средствах. Однако возобновить получение дани с русских земель, рати которых только что разгромили Мамая, было не так-то просто. Тохтамыш летом 1381 г. послал большое, в 700 человек, посольство на Русь, но возглавлявший его царевич Акходжа, дойдя до Нижнего Новгорода, не рискнул идти на Москву, видимо, остро почувствовав антиордынские настроения населения. Изменить положение Тохтамыш решил силой.

Летом 1382 г. он прислал своих людей в город Булгар с приказом задержать русских купцов и отнять у них все речные суда, необходимые ему для переправы. С большим войском Тохтамыш перешел Волгу и быстрым маршем двинулся вдоль нее на русские земли. У границ Нижегородского княжества он свернул на запад и пошел к Рязани. Нижегородский князь Дмитрий Константинович, напуганный появлением огромной заволжской орды, послал к Тохтамышу с изъявлением покорности двух своих сыновей. Рязанский князь Олег, в княжество которого вступил Тохтамыш, также вынужден был смириться перед ханом. Он указал Тохтамышу броды через Оку. Беспрепятственно переправившись на левый ее берег, Тохтамыш сжег Серпухов и устремился к Москве.

Дмитрий не ожидал нападения Тохтамыша. Быстро собрать войска ему не удалось. Да и собрать их было труднее, чем в 1380 году. Тогда борьба шла против Мамая, могущественного, но темника. Теперь требовалось биться с чингизидом, законным ханом, которому русские князья приносили вассальную присягу и которую они и по правовым, и по моральным нормам тех времен обязаны были соблюдать. Уже в силу этих обстоятельств не все князья смогли бы откликнуться на призыв Дмитрия. В семье великого князя только что родился очередной сын56, Евдокия еще не оправилась от родов, оставить в таком состоянии жену и ребенка в Москве, в кольце вражеской осады, Дмитрий не мог. Думается, и в настроении его после 1380 г. произошел перелом. Одно из посланий начала 80-х годов XIV в. содержит совет Дмитрию "искати ползы своему спасению, иже и здравию"57, Свидетельствуя, что у Дмитрия со здоровьем было не вполне благополучно. Очевидно, во время Куликовской битвы князь был сильно контужен58. Не отважившись сесть в осаду, как это было в 1368 и 1370 гг., Дмитрий вместе с семьей оставил Москву и укрылся в заволжской Костроме. Оборона Москвы была возложена на внука литовского великого князя Ольгерда Остея и митрополита Киприана. 23 августа Тохтамыш подошел к Кремлю. Тем временем расчетливый Киприан покинул Москву и укрылся в Твери. Во главе осажденных остался один Остей.

Тохтамыш окружил Кремль и, убедившись в надежности его оборонительных сооружений, начал переговоры с Остеем. Ордынские вельможи убеждали москвичей, что Тохтамыш пришел не на них, а на великого князя Дмитрия, а раз его нет в Москве, хан удовольствуется принятием подарков и осмотром города. К голосу ордынцев присоединили свои голоса и нижегородские княжичи - шурины Дмитрия. Москвичи собрали подношения хану, и 26 августа большая делегация, состоявшая из бояр и духовенства, во главе с Остеем вышла из городских ворот. Татары тотчас напали на нее, убили Остея и ворвались в город. Запылали разграбленные кремлевские церкви, было убито более 10 тысяч москвичей и окрестных жителей, пытавшихся спастись в Москве, многие попали в плен. Взяв Москву, Тохтамыш разослал отряды воевать другие города, принадлежавшие Дмитрию. Татары взяли и сожгли Переяславль, опустошили окрестности Юрьева и Владимира, ходили к Звенигороду, Можайску, Дмитрову. У Волоколамска ордынский отряд встретил Владимир Серпуховской и разгромил его. Боясь удара со стороны князя Владимира и находившегося в Костроме великого князя, Тохтамыш, простояв некоторое время у Москвы, начал отход. На обратном пути ордынцы захватили Коломну, а, ступив на Рязанскую землю, ограбили и ее, уведя с собой множество пленных59.

Взятие Москвы Тохтамышем ободрило давних недругов Дмитрия. Осенью 1382 г. в Орду, нарушив договор 1375 г., отправился тверской великий князь Михаил Александрович, надеясь получить там ярлык на великое княжение Владимирское. Тогда же поехал к Тохтамышу и городецкий князь Борис Константинович, рассчитывая наконец-то завладеть Нижним Новгородом. В 1382 г. изменилась обстановка и в Литве. Ягайло сумел заманить своего дядю великого князя литовского Кейстута в ловушку, арестовать его, а через несколько дней слуги Ягайло задушили его. Ягайло вновь стал великим князем Литовским. Через год, в конце 1383 г., вернулись из Орды на Русь тверской и городецкий князья. Михаил Александрович ярлыка на Владимир так и не получил. Похоже, единственным следствием его длительного пребывания у Тохтамыша было восстановление тверского суверенитета над Кашинским княжеством. Борис Константинович преуспел больше. Узнав, что 5 июля 1383 г. скончался нижегородский князь Дмитрий-Фома, Тохтамыш дал Борису ярлык на Нижний Новгород. Обострились отношения Москвы с Рязанью. Осенью 1382 г. Дмитрий в отместку за содействие Олега Рязанского Тохтамышу наслал на Рязанское княжество войска, которые учинили там погром "пуще... Татарськые рати".

Возник конфликт и с церковью. Прошло больше месяца после ухода Тохтамыша, а митрополит Киприан все еще оставался в Твери. Дмитрий специально послал за ним двух бояр, призывая к себе митрополита, и тот только тогда тронулся в путь. Вскоре, однако, он покинул Москву и уехал в Киев. Поздние летописи объясняют его отъезд гневом Дмитрия, негодовавшего на Киприана из-за его бегства от Тохтамыша60. Но причина, по-видимому, заключалась в ином. Когда Киприан находился в Твери, в Орду за великокняжеским ярлыком отправился тверской князь. Едва ли эта поездка не была согласована с митрополитом. Киприан был просто заинтересован в том, чтобы великим князем стал близкий родственник литовских князей Михаил Александрович, а не враждебный им Дмитрий Иванович. Участие Киприана в политической интриге и вынудило, вероятно, московского великого князя отказаться от сотрудничества с ним. На митрополичий стол был поставлен возвращенный из ссылки Пимен61.

Августовский военный успех 1382 г., последовавшее за ним обострение отношений между русскими князьями Орда постаралась использовать для упрочения своей власти над русскими землями. К Дмитрию зачастили ордынские послы. Уже осенью 1382 г. Тохтамыш направил к нему посла Карача. Через год во Владимир приехал "лютый", по выражению летописи, посол Адаш. Цель этих приездов, вероятнее всего, состояла в требовании дани. В 1384 г. "великая дань тяжкаа" была собрана со всех владений Дмитрия. Платить пришлось не только серебром, но и золотом62. Признание верховенства Орды проявилось даже в оформлении первых московских монет, которые начали чеканиться при Дмитрии Донском. На оборотной стороне этих монет помещалась арабская надпись с благопожеланием Тохтамышу63.

Тем не менее положение Дмитрия оставалось устойчивым. Уже сам факт чеканки монеты свидетельствует как о развивавшихся в 80-е годы XIV в. торговых связях в подвластных московскому князю землях, так и о наличии необходимого для чеканки количества серебра в великокняжеской казне. Несмотря на происки тверского князя, великое княжение Владимирское осталось за Дмитрием. Возможно, этому способствовала посылка Дмитрием к Тохтамышу в качестве заложника своего старшего сына Василия весной 1383 года64.

В описи архива Посольского приказа 1626 г. приведено краткое содержание одного несохранившегося документа: "Грамота великого князя Дмитрея Ивановича и великие княини Ульяны Ольгердовы - доконьчанье о женитве великого князя Ягайла Ольгердовича, женитися ему у великого князя Дмитрея Ивановича на дочери, а великому князю Дмитрею Ивановичю дочь свою за него дати, а ему, великому князю Ягайлу, быти в их воле и креститися в православную веру и крестьянство свое объявити во все люди"65. Обративший первым внимание на этот текст Л. В. Черепнин оценил его как чрезвычайно важное свидетельство о предполагаемом браке старшей дочери Дмитрия Софьи и Ягайло с обязательством последнего перейти в православие и быть в "воле" московского князя. Сохранившееся в пересказе 1626 г. соглашение было заключено до женитьбы литовского великого князя на наследнице польского трона Ядвиге в 1386 году66. Сам факт появления такого соглашения показывает, насколько высок был престиж Дмитрия в Восточной Европе даже после тохтамышева нашествия 1382 года. Договор с Ульяной Александровной, матерью Ягайло, был заключен, скорее всего, в первой половине 1383 г., когда Ягайло убедился, что ему невозможно организовать антимосковскую коалицию и главной задачей является удержание за собой великокняжеского стола в Вильно.

В связи с наметившимся сближением с Литвой Дмитрий предпринял еще одну попытку реорганизовать управление русской митрополии. В самом конце июня 1383 г. он отправил в Константинополь суздальского архиепископа Дионисия, прося поставить его на митрополичью кафедру всея Руси. Вместе с ним было послано доверенное лицо великого князя, его духовник Федор Симоновский. В начале 1384 г. Дионисий, получивший от константинопольского патриарха сан митрополита, прибыл на Русь. Отправился он не в Москву, а в Киев, намереваясь уже оттуда ехать к Дмитрию. Такой маршрут Дионисия свидетельствует о том, что Дмитрий заручился согласием литовской стороны на одновременное смещение Пимена и Киприана и объединение в руках Дионисия всех епархий русской митрополии.

Однако к началу 1384 г. ситуация в Литве изменилась. Ягайло стал ориентироваться на Польшу67. Киевский князь Владимир Ольгердович заточил Дионисия в темницу, где он и скончался 15 октября 1385 года. В связи с арестом Дионисия Дмитрий вынужден был хлопотать в Константинополе о возвращении на кафедру Пимена. Тот отправился за море в начале мая 1385 г. Волгою. Дорога через Оку была перерезана. За полтора месяца до отъезда Пимена Олег Рязанский неожиданно напал на Коломну и взял ее. Дмитрий в ответ послал Владимира Андреевича на Рязань, но тот, кажется, преуспел мало. Состояние войны поддерживалось до глубокой осени 1385 г., пока специально посланный к Олегу Дмитрием Сергий Радонежский не уговорил рязанского князя заключить мир. Мирные отношения были подкреплены браком дочери Дмитрия Софьи и сына рязанского князя Федора в 1387 году68.

Мир на юге нужен был Дмитрию для организации военных действий на севере. Еще в конце 1383 г. митрополит Пимен поставил Стефана Храпа епископом в Пермскую землю. Прибыв туда, Стефан начал обращать пермяков (коми) в христианство. Часть местного населения крещение приняла, а часть ударилась в бега. Пермская земля принадлежала Новгороду Великому. Организация там особой епархии ущемляла права новгородского владыки, а действия Стефана уменьшали число плательщиков дани Новгороду. В 1385 г. новгородский архиепископ послал дружинников против Стефана. В ответ пермский владыка призвал на помощь устюжан, и те побили новгородцев. Тогда новгородцы уже большими силами опустошили устюжские и вычегодские волости, среди которых были владения и московского великого князя, а перед этим воевали по Волге. Дмитрий решил наказать новгородцев. В январе 1387 г. он подступил к Новгороду, остановившись от него в одном переходе. Новгородцы биться не стали. Уплатив 8000 рублей, приняв и другие требования Дмитрия, они помирились с ним69.

Положение московского великого князя становилось все прочнее. В феврале 1388 г., воспользовавшись тем, что против нижегородского князя Бориса Константиновича выступили его племянники, Дмитрий дал им войска, с помощью которых Василий и Семен Дмитриевичи изгнали Бориса из Нижнего Новгорода. Он вынужден был вновь довольствоваться своим отчинным Городцом. Влияние московской великокняжеской власти в самом восточном русском княжестве медленно, но верно укреплялось.

Власть Дмитрия упрочивалась и внутри московского княжеского дома. В феврале 1389 г. Дмитрий отнял у своего двоюродного брата Владимира Дмитров и Галич, уступленные ему во владение еще по соглашению 1372 года. Владимир вздумал протестовать. Тогда Дмитрий арестовал его старейших бояр, и серпуховской князь вынужден был смириться. 25 марта 1389 г. между родичами было заключено новое соглашение, в котором определялся состав владений Владимира. Ни Дмитрова, ни Галича среди них уже не было70.

Весной 1389 г. Дмитрий сильно заболел. Между 13 апреля и 16 мая он составил завещание, в котором определил, какие земля, доходы и драгоценности должны получить его наследники - пять сыновей и жена. Если говорить только о владениях, подвластных Дмитрию, то они в несколько раз превысили ту территорию Московского княжества, часть которой получил Дмитрий по завещанию отца в 1359 году. В состав этих владений кроме Москвы, Коломны, Можайска и Звенигорода входили бывшее Владимирское великое княжество с половиной Ростова, Юрьевом, великокняжескими землями в Вологде, Торжке и Волоколамске, а также Дмитров, Галич, Углич, Белоозеро, Калуга, Медынь, Ржева и другие земли, отвоеванные Дмитрием у Литвы и ее союзников в 1368 - 1370 годах. Большую часть перечисленных земель Дмитрий завещал старшему сыну Василию, вернувшемуся в Москву 19 января 1388 г. после почти пятилетнего пребывания в Орде, Валахии и Литве71. Василий получил помимо различных доходов с Москвы и ее уезда 8 подмосковных сел, город Коломну с 18 коломенскими волостями, 3 села в Юрьеве, одно село в Ростове, но главное - все земли бывшего великого княжества Владимирского с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Ярополчем, а также Юрьевом, половиной Ростова, великокняжеские волости в Вологде, Торжке и Волоколамске и кроме того - Ржеву72. Если сравнить это с тем, что получил Дмитрий 30 лет назад, то налицо громадное приращение.

Своим завещанием Дмитрий устанавливал и качественную градацию между владением старшего сына - великого князя и его братьями - удельными князьями. В случае смерти одного из младших сыновей Дмитрия его удел должен был делиться на части между оставшимися в живых наследниками. Но если умирал старший сын, то его удел не дробился. Он должен был целиком передаваться следующему по возрасту сыну Дмитрию, а удел последнего шел в раздачу братьям. Таким образом, определялась приоритетность великокняжеских владений, их неделимость и большие по сравнению с другими уделами размеры. Это был крупный шаг в сторону увеличения и незыблемости материальной основы единовластия в московском княжеском доме73.

Дмитрий Донской скончался вскоре после составления своего завещания, примерно в половине девятого вечера (по современному часосчислению) 19 мая 1389 года. Умер он сравнительно молодым: ко дню смерти ему не исполнилось и 39 лет. Но правление его продолжалось более 29 лет. Большую часть этого времени Дмитрий провел в войнах. Они заняли 16 лет, не считая тех годов, которые ушли на подготовку к ним. Лично Дмитрий участвовал в семи походах и сражениях. Куликовская битва - как правило, единственное указываемое в различных справочниках и энциклопедиях военное деяние Дмитрия Донского - на самом деле стоит в ряду многих операций, проведенных московским великим князем. Но несомненно, что эта битва - самое блестящее по замыслу и исполнению достижение русского полководца XIV века.

К сожалению, ослепительный блеск победы на Куликовском поле даже историкам затмевает смысл и значение всей деятельности Дмитрия Донского. В лучшем случае итоги ее сводятся к антитезе: победа 1380 г. - поражение 1382 года. "Великодушный Димитрий победил Мамая, но видел пепел столицы и раболепствовал Тохтамышу", - так кратко оценивал Донского Н. М. Карамзин74. Между тем многочисленные и крупные войны, которые вел Дмитрий, заставляют по-иному характеризовать место этого князя в истории. Войны ставили в напряженнейшие условия существования как само великое княжество Московское, так и другие русские земли. В таких условиях, особенно когда речь шла об освободительной борьбе с господствовавшей над Русью Ордой, необходимо было укрепление личной власти.

На протяжении многих лет Дмитрий добивался упрочения своей власти. Пути достижения этой цели были различны: и упразднение высшей боярской должности тысяцкого, и подчинение и использование в политических целях церкви, и конфискация в свою пользу земель у ближайших родственников. Укрепление единовластия, ведение победоносных войн было невозможно без сильной и многочисленной армии. Очевидно уже в конце 60-х годов XIV в. Дмитрий провел реорганизацию военной службы. Возросшее военное значение "двора" великого князя, состоявшего из бояр и слуг вольных, указывает на изменение положения этой общественной прослойки. Увеличение требований к служилым людям, ужесточение санкций за переход бояр к другим сюзеренам (отъезд в 1375 г. в Тверь И. В. Вельяминова позднее стоил ему головы) прослеживаются в договорных грамотах Дмитрия с другими князьями75.

Условия дня выполнения своих требований великий князь создавал традиционным путем передачи городов и волостей в кормления. Летописный свод 1423 г. отмечал, что боярами Дмитрий держал "градъ... и волости великиа"76. Другой, не столь традиционный путь заключался в распространении вотчинной системы. Вотчинное землевладение служивших московскому великому князю бояр и слуг внедрялось, прежде всего, в присоединенных к Московскому княжеству землях77. Таким образом, создавалась социальная база, опираясь на которую могла развиваться и крепнуть московская великокняжеская власть.

Это был повседневный, не бросающийся в глаза процесс, который полностью проявил себя лишь столетие спустя, когда правнук Дмитрия Донского Иван III сумел подчинить своей власти остальные русские княжества и земли и сбросить иго Орды. Русское государство стало независимым и суверенным. Единодержавие превратилось тогда в самодержавие, выполнив свою главнейшую историческую миссию: освободив русские земли от чужеземного гнета. После этого начался отсчет нового времени в истории страны, когда сама форма правления и созданные ею социальные структуры стали медленно, но верно приходить во все большее противоречие с интересами подавляющей массы населения. Таков был диалектический ход процесса, у истоков которого стоял Дмитрий Донской, заложивший основы превращения правителя средневекового княжества в монарха всея Руси.

 

* К сожалению, средневековые источники не содержат достоверного изображения Дмитрия Донского. Его портреты XVI - XVII вв. изготовлены по шаблону и не передают реальных индивидуальных черт облика знаменитого деятеля XIV века.

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. Вып. 1. Пг. 1922, стб. 60.

2. Псковские летописи. Вып. 1. М. -Л. 1941, с. 21 - 22.

3. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, с. 21 - 22.

4. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV - XVI вв. (ДДГ). М. - Л. 1950, N 3, с. 13 - 14.

5. Там же, N 4, с. 15 - 16.

6. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 63; ДДГ, N 12, с. 34.

7. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

8. ДДГ, N 12, с. 34; N 4, с. 15, 16.

9. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

10. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 66; НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь. М. - Л. 1940, с. 117, примеч. 4; ЕГОРОВ В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде. - Вопросы истории, 1974, N 8, с. 45.

11. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 68.

12. Там же, стб. 69.

13. Там же, стб. 72.

14. Там же, стб. 72 - 73.

15. Там же, стб. 74; ПСРЛ. Т. 27, с. 243, 327.

16. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 76, 78.

17. ЕГОРОВ В. Л. Ук. соч., с. 47.

18. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 74, 77 - 78, 83.

19. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 83; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Троицкая летопись. М. - Л. 1950, с. 382 и примеч. 2.

20. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 51, 83.

21. БАРТЕНЕВ С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 1. М. 1912, с. 20, 195, 201, 213, 218.

22. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 84.

23. Там же, стб. 84 - 85.

24. Там же, стб. 87.

25. Русская историческая библиотека (РИБ). Изд. 2-е. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908, приложения, стб. 166, 198.

26. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 87, 90.

27. Там же; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (НПЛ). М. - Л. 1950, с. 370, под 6876 годом.

28. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 138, 140.

29. РИБ. Т. 6, ч. 1, приложения, стб. 118, 120, 122, 124, 136, 138.

30. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 92.

31. Там же, стб. 93.

32. Там же, стб. 95.

33. Там же, стб. 98.

34. Там же, стб. 105.

35. Там же, стб. 104; ПСРЛ. Т. 18. Спб. 1913, с. 111.

36. Ср. ДДГ, N 10, с. 29, где упоминаются татарские места, отнятые Олегом у татар до 1381 года.

37. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 104.

38. ВОДОВ И. А. Зарождение канцелярии московских великих князей. - Исторические записки. Т. 103, с. 331, N 34; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 105; т. 18, с. 111.

39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 106, 108.

40. Там же, стб. 108 - 109.

41. Там же; ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследование по истории класса служилых землевладельцев. М. 1969, с. 212 - 215.

42. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 110 - 112.

43. ДДГ, N 9, с. 26.

44. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 112 - 113.

45. Там же, стб. 116.

46. Там же, стб. 118 - 120.

47. ФЛОРЯ Б. Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле. В кн.: Куликовская битва. М. 1980, с. 156 - 158.

48. НПЛ. С. 375.

49. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 174.

50. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 125 - 128, 136; т. 4, ч. 1, вып. 2. Л. 1925, с. 355; т. 6. Спб. 1853, с. 106; ПРОХОРОВ Г. М. Повесть о Митяе. Л. 1978, с. 50, примеч. 35; РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 180; приложения, стб. 206.

51. РИБ, т. 6, ч. 1, стб. 173 - 186; приложения, стб. 168; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 47; т. 18, с. 100.

52. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 134 - 135. Об окольничем Тимофее см.: ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Ук. соч., с. 216.

53. ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1, с. 312; т. 6, с. 91.

54. Подробнее о Куликовской битве см.: Вопросы истории, 1980, N 8.

55. РИБ, т. 6, ч. 1, приложения, стб. 166 - 184; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 129 - 132,142 - 143.

56. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 143 (14 августа, сын Андрей).

57. ПРОХОРОВ Г. М. Ук. соч., с. 202.

58. Сказания и повести о Куликовской битве. Л. 1982, с. 22, 46.

59. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 144 - 146; НПЛ, с. 378.

60. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 146 - 149; ср. стб. 164; т. 35. М. 1980, с. 69, 87, 117; т. 25, с. 210.

61. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 147.

62. Там же, стб. 147, 149.

63. ФЕДОРОВ-ДАВЫДОВ Г. А. Монеты Московской Руси. М. 1981, с. 266.

64. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 148.

65. Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1. М. 1977, с. 34.

66. ЧЕРЕПНИН Л. В. Русские феодальные архивы XIV - XV веков. Ч. 1. М. -Л. 1948, с. 50, 207 - 208.

67. История Польши. Т. 1. М. 1954, с. 119.

68. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152.

69. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 149 - 152; т. 27, с. 256, 334; Историко-филологический сборник. Вып. 1. Сыктывкар. 1958, с. 259 - 260 (Вычегодско-Вымская летопись).

70. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 155; ДДГ, N 11, с. 30 - 33; ЧЕРЕПНИН Л. В. Ук. соч. Ч. 1, с. 40 - 41. О договоре 1372 г. см.: ДДГ, N 7, с. 23 - 24.

71. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 151 - 153.

72. ДДГ, N 12, с. 33, 34, 37.

73. ДДГ, N 12, с. 35; ПРЕСНЯКОВ А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 329 и примеч. 4; NITSCHE P. Grossfurst und Thronfolger. Koln - Wien. 1972, S. 17 - 18.

74. КАРАМЗИН Н. М. История государства Российского. Кн. 2, т. 6. СПб. Изд. И. Эйнерлинга. СПб. 1842, стб. 212.

75. ДДГ, N 5, с. 20, 21; N 9, с. 27; N 11, с. 32.

76. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2, с. 357; т. 6, с. 107, здесь правильно читается "городы" вместо "градъ" Новгородской четвертой летописи.

77. ДДГ, N 5, С. 21; N 11, с. 32; КАШТАНОВ С. М. Очерки русской дипломатики. М. 1970, с. 361.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана // XIV Сулеймановские чтения: материалы Всероссийской научно-практической конференции (Тюмень, 13-14 мая 2011 года) / А. П. Ярков [отв. ред.]. – Тюмень, Универсальная Тирография «Альфа Принт», 2011. – С. 72-77.
    • Парунин А. В. Походы Сибирских Шибанидов на Казань в конце XV в.
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Походы Сибирских Шибанидов на Казань в конце XV в. // Вопросы истории и археологии средневековых кочевников и Золотой Орды: сборник научных статей, посвященных памяти В. П. Костюкова / Д. В. Марыксин, Д. В. Васильев [отв. ред. и сост.] – Астрахань: Астраханский государственный университет, Издательский дом «Астраханский университет», 2011. - C. 102-109.
    • Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е - начало 1490-х гг.
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е – начало 1490-х гг. // Средневековые тюрко-татарские государства. Сборник статей. Выпуск 2. - Казань: Из-до "Ихлас", 2010. - С. 266-274.
    • Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский
      Автор: Saygo
      Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.
      В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

      Александр Петрович Извольский

      Маргарита Карловна Извольская

      Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола
      Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.
      Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.
      Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.
      Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.
      По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.
      Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.
      Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.
      Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.
      Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.
      Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.
      Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.
      В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.
      Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.
      В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.
      Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.
      В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.
      Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.
      Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.
      Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.
      В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.
      Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.
      Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.
      Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.
      Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.
      К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.
      На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.
      Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.
      С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.
      В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.
      Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.
      Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.
      Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.
      Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.
      Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.
      В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.
      Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.
      В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.
      На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84
      В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.
      Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.
      План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.
      Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.
      Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.
      В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.
      Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.
      Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.
      В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.
      В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.
      Примечания
      1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.
      2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.
      3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.
      4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.
      5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.
      6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.
      7. Там же, с. 96.
      8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.
      9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.
      10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.
      11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.
      13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.
      14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.
      15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.
      16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.
      17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.
      18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).
      19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.
      20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.
      21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.
      22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.
      23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.
      24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.
      25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.
      26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.
      27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.
      28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.
      29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.
      30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.
      31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.
      32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.
      33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.
      34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.
      35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.
      36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).
      37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.
      38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.
      39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.
      40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.
      41. Там же, с. 13, 53 - 55.
      42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.
      43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.
      44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.
      45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.
      46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.
      47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.
      48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.
      49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.
      50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.
      51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.
      52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.
      53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.
      54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.
      55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.
      56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.
      57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.
      58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.
      60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.
      61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.
      62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.
      63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.
      64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.
      65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.
      66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.
      68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.
      69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.
      70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.
      71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.
      72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.
      73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.
      74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.
      75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.
      76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.
      77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.
      78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.
      79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.
      80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.
      81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.
      82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.
      83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.
      84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.
      85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.
      86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.
      87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.
      88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.
      89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.
      90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.
      91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.
      92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.
      93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.
      94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.
      95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.
      96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.
      97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.
      98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.
      99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.
      100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.