Sign in to follow this  
Followers 0

Кучкин В. А. Сподвижник Дмитрия Донского

   (0 reviews)

Saygo

Кучкин В. А. Сподвижник Дмитрия Донского // Вопросы истории. - 1979. ;- № 8. - С. 104-116.

...В тот год морового поветрия в Москве не ждали. Беда пришла негаданно. Эпидемия началась вместе с весенней распутицей и половодьем рек. В середине марта 1354 г. в кремлевских соборах трижды служили панихиды. 11 марта от неизвестной болезни скончался митрополит Феогност, а через несколько дней умерли два малолетних сына великого князя Симеона Гордого. 26 апреля похоронили самого великого князя. А 40 дней спустя, не дожив четырех недель до своего 27-летия, умер его младший брат, третий сын Ивана Калиты, московский удельный князь Андрей Иванович. После него остались жена и маленький сын Иван. У вдовы князя Андрея Марии, дочери галицкого (Галича Мерского) князя Ивана Федоровича, вот-вот на свет должен был появиться ребенок. 15 июля 1354 г. у нее родился сын1. Его назвали Владимиром.

Время рождения Владимира Андреевича совпало с периодом серьезных испытаний для Московского княжества. В середине XIV в. оно занимало территорию от верховьев Клязьмы на севере до Оки на юге, от р. Гжати на западе до левого притока Оки р. Цны на востоке. По современным представлениям, размер его был довольно скромным (он уступал, например, и довольно значительно, территории нынешней Московской области), но полтысячи лет назад Московское княжество считалось немалым. Его юго- западная часть, именно земли по левым притокам Оки - Лопасне и Наре, по правым притокам Пахры-Моче и Рожае, составляла удел Андрея Ивановича. Были в Московском княжестве и другие уделы, но не владение ими обеспечивало потомкам Ивана Калиты могущество и верховенство среди русских князей. В руках московского княжеского дома оказалась власть над обширными территориями великого княжества Владимирского, включавшего в свой состав, помимо стольного Владимира, еще Переяславль, Юрьев, Кострому, часть вологодских волостей, некоторые волости в Торжке и Волоке Ламском. Кроме того, московские князья управляли землями Галича и Углича. Впрочем, только Московское княжество было наследственным владением потомков Калиты. Остальными землями распоряжался ордынский хан, который по своему усмотрению мог посадить во Владимир или Галич какого-либо другого русского князя. Однако угодный Орде Иван Калита сумел добиться того, что на эти столы сажали только его самого, а позднее их занимал Симеон Гордый.

Смерть митрополита Феогноста, бывшего надежным помощником московских князей в их борьбе за подчинение себе других княжеств Северо-Восточной Руси, скоропостижная кончина великого князя Симеона, его брата Андрея потребовали от правящих кругов Москвы летом 1354 г. решения самой главной задачи: сохранения за московской династией великого княжения Владимирского. Ведь на него могли претендовать и значительно усилившийся нижегородский князь Константин Васильевич, владения которого граничили с владимирскими землями, и тверские князья, потомки уже занимавшего владимирский стол Михаила Ярославича, казненного в Орде в 1318 г. по проискам московского князя Юрия Даниловича. В союзе и тесном родстве с тверскими князьями был Ольгерд Литовский, давно зарившийся на северовосточные русские земли.

В такой ситуации важно было заручиться поддержкой церкви, отвлечь с помощью ее иерархов православных русских князей от язычника Ольгерда, но для этого надо было иметь во главе русской церкви единомышленника. Правда, в самом конце 1353 г., когда еще живы были митрополит Феогност и великий князь Симеон, они по совету с удельными князьями - братьями Симеона, большими боярами и вельможами московскими отправили в Константинополь пышное посольство просить патриарха Филофея поставить в русские митрополиты владимирского епископа Алексея. Был Алексей искушен и в догматах веры, и в хитросплетениях мирской политики. Происходил он от "славных и нарочитых (то есть знатных. - В. К.) бояр от страны Русскыя, от области Московьскыя"2, а его крестным отцом был сам Калита. Тесно связанный с московским великокняжеским домом, с верхушкой московского боярства, живший их интересами, Алексей в глазах сыновей Калиты являлся желанным кандидатом в митрополиты. Но в вопросе о преемнике Феогноста не все было просто. В конце 1352 г. константинопольский патриарх утвердил ставленника Ольгерда Романа, родом тверского боярина, митрополитом Литвы и Малой Руси. Создалась реальная опасность отторжения Киева и западных епископий от власти промосковского митрополита. Словом, и тут у московского правительства возникали заботы.

Наконец, для успешного решения общерусских задач необходимо было уладить собственные, внутримосковские дела, добиться большего единения княжеского дома. А оно оказалось под угрозой. И без того непростые отношения между членами московской княжеской фамилии усложнились после вступления в силу завещания Симеона Гордого. Потеряв в марте 1354 г. обоих сыновей-наследников, Симеон очень надеялся, что супруга вновь родит ему сына3. В предвидении такой возможности великий князь решился на шаг, который не имел прецедента и не повторялся московскими правителями позднее: весь свой великокняжеский удел он завещал жене Марии Александровне, по происхождению тверской княжне. Братьев же Ивана и Андрея Симеон заставил скрепить собственными печатями текст своей необычной духовной грамоты. Но Мария Тверская так и не принесла наследника, а через некоторое время после Симеона умер и Андрей. Положение изменилось. Московский княжеский дом стал по преимуществу домом вдовых княгинь. Единственным взрослым представителем мужского потомства Ивана Калиты оказался его второй сын Иван Красный. Но в его руках был небольшой по размерам звенигородский удел, выделенный ему еще отцом. Основными волостями Московского княжества распоряжалась вдова Симеона Гордого Мария. Значительные территории были за вдовой Ивана Калиты великой княгиней Ульяной и под управлением вдовы Андрея княгини Марии Ивановны. В этой ситуации при поддержке части крупного московского боярства4 звенигородский князь действовал весьма решительно. Он занял великокняжеский московский стол и отобрал у Марии Тверской главные объекты ее владений: Коломну, а также Можайск с относившимися к нему волостями. Изменилось и положение удела Андрея Ивановича, который должен был принадлежать его сыну Ивану и ждавшей ребенка вдове Марии Ивановне.

22 июня 1354 г. на Московское княжество напали рязанцы. Причиной нападения явились захваты во времена Симеона Гордого московскими князьями и боярами пограничных рязанских земель. Когда Симеона не стало, рязанцы решили воспользоваться этим. По наущению своих бояр малолетний и "младоумный", как выразился летописец, рязанский князь Олег Иванович захватил Лопасню, которая входила в состав удела князя Андрея и граничила с территорией Рязанского княжества. Жители Лопасни были ограблены, а лопасненский наместник попал в плен. Им был тогда Михаил Александрович. Он принадлежал к числу самых видных московских бояр, о чем говорит его подпись на договоре Симеона Гордого с братьями, заключенном в 1348 году. На его дочери был женат сын московского тысяцкого Василий Вельяминов. Все это свидетельствует о том, что Михаил Александрович являлся великокняжеским, а не удельнокняжеским боярином. Его присутствие летом 1354 г. в Лопасне в качестве наместника было признаком того, что удел умершего князя Андрея также оказался под контролем великого князя Ивана Красного, очевидно, сажавшего в Андреевых волостях своих людей.

Укрепив свое положение внутри Московского княжества, Иван Иванович в остром соперничестве с Константином Нижегородским сумел получить в Орде ярлык на великое княжение Владимирское. 25 марта 1355 г. он был торжественно посажен на великокняжеский стол. Благополучно для московского кандидата был разрешен и вопрос о вакантной кафедре русской митрополии. После больших колебаний константинопольский патриарх утвердил Алексея в сане митрополита "Киевского и всея Руси".

Все это произошло незадолго до рождения и в первый год жизни князя Владимира. Будущее не сулило ему особо радужных надежд. В землях его отца распоряжался великий князь Иван. Сам Владимир был вторым сыном в семье. Старше его был брат Иван, которому со временем и при согласии великого князя должна была отойти большая часть отцовского удела. Владимира ждала участь мелкоземельного князька. Но в 1358 г. умер его брат Иван. А 13 ноября 1359 г. скончался Иван Иванович Красный. Положение Владимира изменилось.

В написанном перед смертью завещании великий князь, стремясь сохранить политическое "единачество" московских князей, признал Владимира единственным наследником владений его отца. Взамен разграбленной рязанцами Лопасни Иван Красный передал Владимиру Новый городок в устье Протвы. Кроме того, великий князь завещал своему племяннику третью часть московских судебных и торговых пошлин, такую же часть медового оброка и т. п. Это было больше, чем имел в свое время князь Андрей. Отцу Владимира принадлежала только четвертая часть названных доходов. По завещанию Ивана Ивановича Владимир наравне с сыновьями великого князя Дмитрием (будущим Донским) и Иваном ведал так называемых численных людей в Московском княжестве. Он получил также право участвовать в разделе владений великой княгини Ульяны - вдовы Ивана Калиты, когда они станут выморочными5. Не от родственного расположения и не от душевной щедрости увеличивал владения и доходы племянника великий князь Иван. Захватив значительную часть московских земель Симеона Гордого, сделав распоряжение в завещании о переходе волостей и сел вдовы Симеона Марии Александровны после ее смерти к своему старшему сыну Дмитрию, Иван Красный понимал, что в будущем претензии на часть Симеонова удела мог предъявить и Владимир Андреевич. Последний имел на них определенные права6. Закрепив в завещании за своим потомством земли Симеона, значительно увеличив уделы сыновей, великий князь во избежание будущих осложнений передал несколько волостей и доходов племяннику.

Столкновения удельных князей между собой и с великими князьями были характерной чертой того времени. Историки прошлого усматривали в удельных князьях только разрушительную силу, а сам период феодальной раздробленности на Руси объявляли "темным", наполненным "ничтожными распрями многочисленных властителей"7. Основания для подобной характеристики есть, но внимательное ознакомление с источниками показывает, что она не всегда и не во всем справедлива. И уточняет ее изучение деятельности Владимира Андреевича Серпуховского - одного из виднейших удельных князей русского средневековья.

Абсолютно владения удельного князя Владимира выросли, но относительно великокняжеских земель они уменьшились. Домен великого князя рос быстрее. В этом проявилась одна из сторон процесса централизации в Северо-Восточной Руси в середине XIV века. На ранних его стадиях удельная система продолжала существовать, удельные князья даже расширяли свои владения с помощью великих князей, но могущество последних увеличивалось в гораздо большей степени. Только много позднее, когда Русь оказалась достаточно прочно объединенной под рукой московских князей, настала очередь удельных владетелей. Их земли ставились под контроль великокняжеской власти или вообще отбирались.

Смерть Ивана Ивановича вновь обострила проблему владимирского стола. За ярлыком на великое княжение в Орду отправился старший сын Ивана Красного Дмитрий. Но захвативший в начале 1360 г. власть в Орде хан Ноуруз, памятуя непокорство Ивана Красного ордынским послам и видя московского князя "юна суща и млада возрастом", отдал ярлык нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу. Московские князья и служившее им боярство потеряли власть над большой территорией со значительным населением. За владимирские земли предстояла борьба с Дмитрием Константиновичем. Здесь интересы всех представителей московского княжеского дома были едины. Но выступить против утвержденного ханом великого князя значило навлечь на себя гнев Орды. Однако Орда была уже далеко не та, что прежде. Внутренние смуты расшатали ее могущество. На протяжении 1360 - 1361 гг. на ордынском престоле сменилось 8(!) ханов, и в итоге монголо-татарское государство оказалось разделенным надвое. От Сарая откололась орда Абдуллаха, в которой главную политическую роль играл темник Мамай8. Междоусобицами в Орде и воспользовалось московское правительство. Летом 1362 г. послам Дмитрия Московского удалось получить у саранского хана Мюрида ярлык на Владимирское великое княжение для своего князя. Однако Дмитрий Нижегородский не уступал. Тогда зимой 1362 г. московская рать подошла к стенам Переяславля - второго по значению города Владимирского княжества. Пребывавший там Дмитрий Константинович бежал, и великокняжеский стол перешел к Москве. Вся владимирская территория была объявлена собственностью ("отчиной") московского князя.

В переяславском походе, указывает летописец, участвовали "князь великий Дмитреи Иванович с своею братнею с князем с Ываном Ивановичем и с князем Володимером Андреевичем и со всеми боляры"9. Поход 1362 г. был первым политическим актом, в котором принял участие князь Владимир. Ему исполнилось 8 лет. Конечно, не Дмитрий, Владимир и Иван столь удачно выбрали момент для борьбы за великое княжение. За их спиной стояло умудренное опытом московское боярство. Оно руководило помыслами своих князей, оно стремилось к распространению их власти на другие территории. Психология такого боярства хорошо раскрывается одной фразой XVI в.: "Послужим государю малу, а от великого честь приимем, а по нас и дети наши"10. В XIV в., когда дело шло об устранении инокняжеских линий в борьбе за верховенство на Руси, московского государя поддерживали не только его собственные бояре, но и удельное московское боярство во главе со своими князьями. К числу таких удельных князей принадлежал и Владимир Андреевич.

В 1363 г. Владимир вновь принял участие в военном походе. На сей раз его полки вместе с полками братьев ходили на окраину северо-восточных русских земель, на Галич Мерский, откуда родом была мать Владимира. Галицкий князь был изгнан из своих владений, его княгиня попала в плен, а княжество присоединено к Москве. И в дальнейшем Владимир действовал заодно со своим старшим по возрасту и положению двоюродным братом11. Когда в конце 1365 - начале 1366 г. обострились московско-тверские отношения, то, как отметил московский летописец, "князь великыи Дмитреи Ивановичу погадав с братом своим с князем с Володимером Андреевичем и со всеми бояры старейшими и сдумаша ставити город камен Москву"12. Очевидно, Владимир Андреевич, как совладелец Москвы (ему принадлежала московская треть), помог средствами и людьми возвести каменные стены города. С момента подчинения Руси монголо-татарам это был первый случай строительства каменной крепости на Северо-Востоке. Укрывшись за прочным оборонительным заслоном, московские князья почувствовали себя гораздо увереннее. Враждебно настроенный к Москве тверской летописец записывал: "Того же лета на Москве почали ставити город камен, наделся на свою на великую силу, князи Русьскыи начата приводити в свою волю, а который почал[и] не повиноватися их воле, на тых почали посягати злобою"13. Хотя здесь есть доля преувеличения, но несомненна и доля истины.

"Приведению в свою волю" русских князей предшествовало письменное оформление союза между московскими князьями. Дмитрий и Владимир заключили между собой соглашение "быти... заодин"14. Но это не был договор равноправных князей. Владимир считался младшим князем. Он должен был держать под Дмитрием "княженье мое (Дмитрия. - В. К.) великое чесно и грозно", помогать великому князю дипломатическими средствами и военной силой. Хотя братья действовали сообща, Дмитрий решительно подчеркивал принадлежность только ему великого княжества Владимирского ("княженье мое великое"). Что же получал от такого союза Владимир Андреевич? Договорная грамота перечисляет обязательства, которые брал на себя великий князь в отношении удельного. Но касаются они главным образом соблюдения отчинных прав Владимира Андреевича на его московский удел и долю в московских доходах. Однако некоторые пункты документа показывают, что Владимир был непосредственно заинтересован в сохранении великого княжества Владимирского за своим двоюродным братом. В грамоте упоминаются бояре и слуги князя Владимира, владения которых находились на территории великого княжения. Поскольку Владимир никаких привилегий на эту территорию не имел, очевидно, он не мог жаловать там земли людям своего двора. Видимо, эти бояре и слуги приобретали села и деревни в великом княжестве на собственные средства. Но, поскольку они служили удельному князю, они обязаны были выступать со своими людьми в его войске, а в случае правонарушений платить судебные издержки в его казну15. По ряду признаков можно думать, что существовала практика взноса дани удельными боярами со своих владений на великокняжеской территории удельному князю. Все это и делало Владимира Андреевича заинтересованным в сохранении владимирской территории за Дмитрием.

Вскоре, однако, обнаружилось, что эта провозглашенная отчиной Дмитрия Московского земля является предметом вожделений тверского князя. Михаил Александрович, родной брат жены Симеона Гордого Марии, добился значительных успехов в объединении тверских земель. Существование сильного Тверского княжества не входило в расчеты московских правителей. Дмитрий и Владимир, а также усердно помогавший им митрополит Алексей стремились поддержать сепаратизм тверских удельных князей - противников Михаила. В итоге это привело к резкому конфликту, в который оказались вовлечены основные государства Восточной Европы. Заметную роль сыграл в нем и князь Владимир Андреевич.

Уже весной 1368 г., реализуя общие с великим князем Дмитрием планы, Владимир напал на захваченный Литвою г. Ржеву и взял его. После этого Михаил Тверской сумел уговорить своего зятя великого князя Литовского Ольгерда организовать поход на Москву. Поздней осенью 1368 г. вместе со смоленской силой литовцы и тверичи без какого-либо объявления войны скрытно подошли к юго-западным московским рубежам. Только тогда Дмитрий и Владимир узнали о нападении. Против Ольгерда была послана рать, куда вошел и полк Владимира, но наспех собранные воины не смогли оказать серьезного сопротивления противнику. Враги прорвались к Москве. Дмитрий и Владимир укрылись в городе. Вот тут- то и сказалась надежность новых каменных укреплений. Простояв трое суток под стенами Москвы, разграбив и предав огню все, что было поблизости, Ольгерд не смог взять город и вынужден был вместе со своими союзниками вернуться восвояси.

Между тем на дальних западных границах русских земель активизировались рыцари Тевтонского ордена. Их крупные силы во главе с магистром осадили псковскую крепость Изборск. На выручку псковичам пришли новгородцы. Рыцари отступили, но положение оставалось тревожным. И тогда, только что отсидев осаду в Москве, на помощь Новгороду и Пскову поспешил Владимир Андреевич. Эта миссия 14-летнего князя также была тесно связана с великокняжеской политикой Дмитрия Ивановича. Как правило, владимирского князя новгородцы признавали и своим князем. Правда, права великого князя в Новгороде были совсем не те, что во Владимире, они были существенно ограничены в пользу местных боярско-республиканских органов власти. Зато свои обязанности великий князь должен был исполнять строго. И первой среди них была защита новгородских земель от иноземных нападений. Эту функцию и должен был выполнить в 1369 г. вместо Дмитрия князь Владимир. Благодаря его миссии укрепился союз Новгорода с Москвой, очень важный ввиду враждебных отношений последней с Литвой и Тверью.

Впрочем, уже в 1370 г. Владимир снова в Москве. В том году Ольгерд Литовский вместе со своими союзниками опять напал на Московское княжество. На этот раз литовская, смоленская и тверская рати двинулись на Москву с запада, через Волоколамск. На своем пути Ольгерд жег села и деревни, а их жителей или грабил, или уводил с собою в плен. 6 декабря Ольгерд подошел к стенам Москвы. Дмитрий снова сел в осаду. Но Владимира с ним не было. По словам летописи, "князь Володимер Андреевичь събрався [с] силою, стояше в Перемышле, оплъчився"16. Перемышль - небольшое укрепление на р. Моче - был центром одноименной волости, которая являлась частью удела князя Владимира. Из скупого известия летописи явствует, что Владимир Андреевич сосредоточил свою рать на севере собственных владений. Из Перемышля можно было в один-полтора дневных перехода достичь московского Кремля, который осаждал Ольгерд. Литовского великого князя беспокоила угроза флангового удара, но он продолжал, осаду. Между тем к Владимиру с рязанскими полками присоединился князь Владимир Пронский. А попытки Ольгерда взять Москву ни к чему не приводили. Безуспешно простояв под городом до середины декабря и узнав о соединении полков двух князей у Перемышля, литовский князь предложил мир, причем мир вечный. Дмитрий Московский согласился лишь на перемирие, которое и было заключено сроком на несколько месяцев. Чтобы подкрепить в будущем короткую передышку длительным соглашением, князья решили породниться: Владимир Андреевич должен был жениться на дочери Ольгерда Елене17. Ни жених, ни невеста ни разу не видели друг друга. В средневековье создание семьи князьями зачастую превращалось в чисто "политический акт, случай для увеличения своего могущества при помощи новых союзов"18.

Итогом, к которому пришли Ольгерд и Дмитрий Иванович, естественно, не мог быть доволен основной противник московских князей тверской великий князь Михаил. Его опора на Литву оказалась ненадежной, и он отправился за поддержкой в Орду. Там боялись усиления власти одного из русских князей. Принцип "разделяй и властвуй", хотя и не был сформулирован ордынскими правителями, на практике широко применялся ими. Весной 1371 г. Михаил Александрович вернулся на Русь с ханским послом и с ярлыком на великое княжение Владимирское. Но времена изменились. Несмотря на прямое повеление хана, Дмитрий не передал великого княжения Михаилу Тверскому. Московского князя поддержали боярство и горожане Владимирской земли. Активно содействовал Дмитрию в его споре с соперником и Владимир Андреевич. Во главе своих полков братья вместе стояли в Переяславле, пресекая всякие попытки Михаила проникнуть в города Владимирщины и закрепиться в них. В течение двух с половиной лет тверской князь тщетно пытался распространить свою власть на территорию великого княжения. Иной раз ему удавалось ограбить такие города и волости, как Бежецкий Верх, Модога, Углич, Кистьма, Дмитров, Переяславль, Торжок, но, как сокрушенно заметил тверской летописец, "ко князю к великому к Михаилу так и не почали люди из городов передаватися"19.

Однако и положение московского князя не было достаточно прочным. Хотя осенью 1371 г. ордынцы, задобренные золотом и серебром, щедро розданным Дмитрием Московским, и дали ему ярлык на великое княжение, но и у Михаила великокняжеского ярлыка они не отняли. Чтобы возместить затраченные в Орде средства, великий московский князь обложил подвластное ему население повышенной данью. "Тягость даннаа", естественно, вызывала ропот и недовольство простых людей.

В этой сложной ситуации московские князья заключили между собой новое соглашение. Оно было оформлено, по-видимому, вскоре после свадьбы Владимира Андреевича и Елены Ольгердовны, сыгранной в начале 1372 года. Этот брак в известной степени усилил позиции Владимира, и он добился от великого князя определенных уступок в свою пользу. Дмитрий добавил к уделу Владимира несколько новых волостей на юго-западе Московского княжества в районе р. Протвы, а самое главное - отдал ему во владение Дмитров и Галич со всеми относившимися к ним волостями. В XIII в. оба эти центра составляли единое политическое целое, а в XIV в. стали столицами самостоятельных княжеств. Но представления о владельческом единстве Дмитрова и Галича не были забыты. Как внук галицкого князя по материнской линии, Владимир Андреевич имел на эти города некоторые права. Дмитрий Иванович, очевидно, учитывал данное обстоятельство. Передачей Дмитрова и Галича князю Владимиру он достигал известного компромисса между обособленностью местных центров и той централизаторской политикой, которую проводили в целом все московские великие князья. Кроме того, создавался дополнительный противовес стремлениям Михаила Тверского подчинить себе территорию великого княжества Владимирского, а также Дмитров. О намерениях Михаила в отношении последнего свидетельствовала его попытка захватить этот город весной 1372 года. Со своей стороны, Владимир еще раз признавал Дмитрия старшим князем; как и прежде, обязывался не претендовать на земли великого княжения и соблюдать исключительные права на них старшего сына Дмитрия Ивановича, всеми средствами помогать "найти" великое княжение двоюродному брату. Последнее означало, по-видимому, оказание Владимиром дипломатической и военной помощи Дмитрию в борьбе с Михаилом Тверским за ликвидацию каких бы то ни было прав последнего на великое княжение. Надобность в такой помощи возникла довольно скоро. Летом 1372 г. тверской князь взял и жестоко разграбил Торжок. Город этот принадлежал Новгороду Великому. Война между тверичами и новгородцами была на руку Москве. Но после падения Торжка ответных военных действий новгородцев почему-то не последовало. Тогда ранней весной 1373 г. в Новгород отправился Владимир Андреевич. Он пробыл там три с половиной месяца20. Видимо, Владимир склонял новгородцев выступить против тверского князя, однако его уговоры не подействовали. Напуганные разгромом Торжка, новгородцы не решились начать войну. Вести о приходе Мамая на Рязанское княжество заставили Владимира вернуться в Москву.

С Рязанью у московских князей отношения складывались сложные. Повзрослевший Олег Рязанский то выступал в союзе с Дмитрием и Владимиром против Литвы, то начинал против них враждебные действия. В декабре 1371 г. очередной московско-рязанский конфликт закончился битвой у Скорнищева, в которой Олег потерпел поражение. В 1373 г. между москвичами и рязанцами царил мир. Когда же летом того года на Рязанское княжество обрушилась Мамаева орда, Дмитрий из Москвы, а Владимир из Новгорода поспешили на берега Оки. "Вся сила княжениа великаго", как выразился летописец21, расположившись вдоль реки, не допустила татар на московскую сторону. Однако рязанцам эта сила не помогла.

Разгром Рязани Мамаем напомнил русским людям о страшном Батыевом нашествии. Батый тоже начинал с Рязани. В 1373 г. полки Мамая не смогли или не решились переправиться через Оку, но такая опасность в будущем не была исключена. Очевидно, в предвидении подобной угрозы князь Владимир Андреевич строит в 1374 г. Серпухов. Город был возведен на месте старого села Серпуховского, которым владел еще отец Владимира. Древнее поселение было обнесено дубовыми стенами, а поблизости от них основан Высоцкий монастырь, который в случае военного нападения мог сыграть роль предградия. Для того, чтобы город стал многолюднее, а следовательно, и обороноспособнее, Владимир, по словам летописи, "людем приходящим и гражаном, живущим в нем, и человеком торжествующим (то есть торгующим. - В. К.) подасть великую волю и ослабу и многу льготу"22. Основание Серпухова, прикрывшего один из важнейших путей со средней Оки на север к Москве и далее - в центральные районы Северо-Восточной Руси, имело важное значение не только для безопасности владений самого князя Владимира, но и для обороны других русских земель. Эта общерусская роль Серпухова ярко проявилась в последующее время, когда многие ордынские и крымские набеги XV - XVI вв. разбивались о его стены. По основанному им городу, ставшему центром удела, Владимир Андреевич и получил прозвище Серпуховского, хотя гораздо чаще и дольше он жил в Москве, чем в приокском городе.

В конце 1374 г. Владимир Серпуховский принял участие в съезде в Переяславле, на который "отъвсюду съехашася князи и бояре"23. Этот созванный Дмитрием Ивановичем съезд русских князей (отсутствовали только князья тверского дома) был важной политической вехой в истории Северо-Восточной Руси. На съезде, по-видимому, стоял вопрос об отношениях с Ордой, которые все более обострялись24. Можно думать, что уже в 1374 г. русские князья договорились о борьбе с Мамаем. Но для успешного противоборства с ним необходимо было сначала нейтрализовать его приспешника - тверского князя Михаила, который вновь начал претендовать на Владимирское великое княжение. На новом съезде весной 1375 г. князья приняли решение о совместном походе на Тверь. Он начался в конце июля 1375 года. Активное участие в нем принял и Владимир. Полки более двух десятков русских князей, а вместе с ними и новгородская рать, опустошили Тверское княжество. Сама Тверь была осаждена. Михаил Тверской, не получив ожидаемой помощи из Литвы и Орды, вынужден был капитулировать. Московские князья продиктовали условия мира. Михаил до конца жизни отказывался от каких-либо притязаний на великое княжение. В случае войны Москвы с Литвой или Ордой он должен был выступить против них на стороне Дмитрия и Владимира. Это было крупным достижением московской дипломатии. Мамай и Ольгерд потеряли верного союзника.

Пока шла война с Тверью, ордынцы пограбили нижегородские волости, а осенью 1375 г. литовцы опустошили ставшее союзным Москве Смоленское княжество. В конце ноября - начале декабря того же года Мамаем был взят Новосиль. Но после победы над Тверью противоборствовать с Ордой и Литвой стало легче. Осенью 1376 г. Владимир по приказу великого князя Дмитрия вновь осадил Ржеву. Осада продолжалась три недели, московские войска выжгли предместья, но самой крепости взять не смогли.

Мужавший серпуховский князь все чаще стал возглавлять общемосковские военные операции. В конце 1379 г. Дмитрий снова посылает его воевать литовские земли. Предводительствуемые Владимиром полки взяли города Трубчевск, Стародуб Северский, в XIV в. входивший в состав Брянского княжества, "и ины многы страны и волости и села тяжко плениша". Важным результатом этого похода было то, что брянско-трубчевский князь Дмитрий, сын скончавшегося к тому времени Ольгерда, порвал отношения со своим братом литовским великим князем Ягайлом. С семьей и ближними боярами Дмитрий Ольгердович приехал в Москву и дал клятву служить московскому великому князю. Дмитрий Иванович принял его в свою службу и отдал ему в управление "град Переяславль и со всеми его пошлинами"25. Это случилось за несколько месяцев до Куликовской битвы.

Военные и политические успехи московских князей давно вызывали тревогу в Орде. "Русский улус" уходил из-под ханского контроля. Это особенно ярко продемонстрировала битва 11 августа 1378 г. на р. Воже, где возглавленные Дмитрием Московским полки русских князей наголову разгромили войско, посланное Мамаем на Русь26. Ответную крупную операцию Мамай сумел подготовить только к концу лета 1380 года.

Слухи о движении рати Мамая пришли на Москву в августе. Вскоре стало известно, что в сговоре с Мамаем находятся Олег Рязанский и Ягайло Литовский. В Москву по призыву великого князя Дмитрия спешно начали прибывать полки. Они шли из далекого Белоозера и Ярославля, из Суздаля и Владимира, Углича и Мурома. Весть о приближении Мамая застала Владимира Серпуховского в Боровске - одном из центров его удельных владений. Владимир со своим полком выступил к Москве. По прибытии войск в Москву Дмитрий сразу же направлял их на южный рубеж Московского княжества - к Коломне. С первой ратью отправился он сам. Несколько позже вслед за ним выступил Владимир. В Коломне был устроен смотр всем ратям и произведено "уряжение полчное", то есть собранное войско было поделено на боевые единицы. Владимир возглавил второй по значению полк правой руки. Между тем во время войны 1375 г. с Тверью Владимир в военном отношении был третьим после Дмитрия Ивановича и его тестя Дмитрия Нижегородского27. Из Коломны русские рати двинулись к р. Лопасне и некоторое время стояли близ ее устья, собирая сведения о противнике. В одном из самых поэтичных памятников, воспевших победу на Куликовом поле, - "Задонщине" - в художественной форме сохранилось известие о том, что сторожевые отряды стояли и в Серпухове: "Трубы трубят на Коломне, в бубны бьют в Серпохове"28.

Благодаря свидетельству "Задонщины" полнее раскрывается замысел русских князей. Поскольку было неясно, как скоро Мамай двинется на Москву и когда смогут соединиться с ним его союзники, русские полки с максимальной быстротой заняли ключевые позиции по Оке, предупреждая переход противника на ее левый - московский берег. Все броды через Оку от Коломны до Серпухова были перекрыты. Ока и приокские крепости, а среди них Серпухов, должны были сыграть важную оборонительную роль в отражении готовившегося нападения. Когда русские князья узнали, что кочевавший в районе р. Воронеж Мамай собирается идти на Русь только осенью (а осень, по древнерусскому представлению о временах года, начиналась 25 сентября) и еще не соединился со своими союзниками, было принято смелое решение первыми напасть на него. Переправившись у Лопасни через Оку, русские полки устремились на юг. 6 сентября 1380 г. они достигли Дона. Здесь, у его притока Непрядвы, 8 сентября и произошла битва - "Донское побоище", как называли ее современники. Грандиозное сражение закончилось неслыханным до тех пор поражением ордынцев. Мамаева орда фактически прекратила свое существование.

Источники, хотя и по-разному, отмечают роль Владимира Серпуховского в событиях, предшествовавших сражению, и в самой битве. Участие в ней, несомненно, самая значительная веха в биографии этого удельного московского князя. Если о роли Дмитрия Донского в организации защиты Русской земли от нашествия Мамая и победе на Куликовом поле достаточно известно29, то место Владимира Андреевича в этих событиях определено еще не вполне точно. Многие рассказы о битве даже XV в. затушевывают его роль30. Между тем князь Владимир был весьма заметной фигурой в историческом сражении. Об этом свидетельствует запись в документе того времени: "А что князь великий Дмитрии и братъ, князь Володимеръ, билися на Дону с татары"31. В глазах современников Владимир был вторым после Дмитрия действующим лицом в битве.

Возглавив полк правой руки (основным, "великим" полком командовал великий князь), Владимир Андреевич принял участие и в разработке плана сражения, подготовке битвы и расстановке военных сил. "Сказание о Мамаевом побоище" сообщает, что Владимир помогал Дмитрию "уряжать" войско перед битвой: "Начат князь великий Дмитрей Ивановичь з братом своим князем Владимером Андреевичем и с литовъскыми князи Андреем и Дмитреем Вольгордовичи до шестаго чяса плъци учрежати"32. А более ранняя "Задонщина", созданная, по мнению М. Н. Тихомирова, до 1393 г., приписывает "уряжение полчное" вообще одному Владимиру Андреевичу: "Что шумит, что гримит рано пред зарями? Князь Владимер Андреевич полки уставливает и пребирает и ведет к Дону великому"33. Из этих свидетельств вытекает, что Владимир участвовал, говоря современным языком, в разработке диспозиции сражения.

По решению Дмитрия Ивановича полк правой руки во главе с князем Владимиром Серпуховским и Дмитрием Михайловичем Боброком-Волынским укрылся в засаде несколько выше по Дону от места основного боя34. Именно этот засадный полк решил исход сражения, начало которого сложилось в пользу Мамая. "И нукнув князь Владимер Андреевич с правые руки на поганаго Мамая с своим князьм Волыньскым, 70-ю тысящами, гораздо скакаше по рати поганым, златым шеломом посвечиваше", - в такой поэтической форме описано в "Задонщине" решающее вступление в битву этого полка35. Видимо, на заключительной стадии боя Владимир Андреевич принял на себя командование всей русской ратью. Ведь великий князь Дмитрий, вступив в сражение36, был контужен и не мог продолжать руководить полками. Из остальных же князей старшим по своему положению был Владимир, к которому и должно было перейти "водство" воев. Впрочем, это явствует и из источников. Различные редакции "Сказания о Мамаевом побоище" сообщают, что "князь же Владимер Андреевичь ста на костех под черным знаменем" и что именно он повелел отыскать на поле битвы Дмитрия Донского37. Собирать войска после боя и отдавать распоряжения мог только командующий. Возможно, что в сложной обстановке сражения Владимир проявил нетерпение, когда пытался раньше времени ввести в бой свой засадный полк, но победа осталась за Русью, и свои прозвища "Донской" и "Храбрый" Владимир Серпуховский получил по праву.

Не раз еще вставал Владимир Андреевич на защиту Русской земли. Добивший Мамая и объединивший Орду Тохтамыш в августе 1382 г., скрытно переправившись через Оку, обрушился на Московское княжество. Появление хана близ столицы оказалось неожиданным для Дмитрия Донского и Владимира Храброго. Дмитрий вместе с семьей вынужден был искать пристанища в Костроме, надеясь в этом дальнем городе собрать силы для отпора врагу. Глава русской церкви митрополит Киприан укрылся в Твери. Князь Владимир отослал мать и жену в Торжок, а сам решил отсидеться в Волоке Дамском. Москва осталась без правительства, но население энергично готовилось к отпору. 23 августа Тохтамыш подступил к Москве, а 26 августа, дав лживые обещания оборонявшимся, захватил столицу. Город был подвергнут жесточайшему разгрому. Население было перебито или уведено в рабство. Все, что можно было разграбить, разграблено, а что нельзя, сожжено. Именно в 1382 г. в Москве сгорело громадное количество книг. Их приносили из подмосковных сел и церквей, стоявших вне Кремля. Рукописи были сложены в кремлевских соборах, и все они погибли в огне - невосполнимый урон для древнерусской культуры. Взяв Москву, Тохтамыш разослал отряды к другим русским городам. Некоторые из них также были захвачены ордынцами. Но когда последние подступили к Волоку Дамскому, то Владимир дал им отпор. "Пострашены и биты", они вернулись к хану. Узнав о проигранном бое под Волоколамском, Тохтамыш ускорил свой отход из русских земель.

На некоторое время наступил мир. Но в 1385 г. рязанский князь Олег неожиданно напал на Коломну. Захватив много золота, серебра и "товара всякого наимався", Олег ушел "в свою землю съ многою корыстию"38. Дмитрий Донской послал против Олега большое войско под командованием князя Владимира. Но рязанцы оказали сильное сопротивление. Владимир так и не смог осилить их. Лишь дипломатическое вмешательство пользовавшегося большим влиянием на Руси игумена Сергия Радонежского привело в конце 1385 г. к заключению вечного мира между Рязанью и Москвой. Примерно через год Владимир Андреевич снова "вступил в стремя": новгородцы пограбили людей великого князя на Волге, и теперь Дмитрий Донской вместе с двоюродным братом шел войной на Новгород Великий. Однако до кровопролития дело не дошло. В 30 верстах от города московские полки встретила делегация новгородских горожан во главе с архиепископом. Послы "ударили челом" великому князю Дмитрию и предложили 8 тыс. руб. в возмещение убытков. Москвичи согласились, и мир был восстановлен.

Зато серьезному испытанию подверглись в скором времени отношения между самими московскими князьями. До конца 80-х годов XIV в. Дмитрий и Владимир действовали сообща, вместе отражали врагов, делили ратные труды, вместе переживали опасности литовских, тверских, ордынских и рязанских "изгонов". В 1384 г. серпуховский князь даже "кончал за брата своего за князя Дмитрея Ивановича" договор с Андреем Ольгердовичем Полоцким39. Тем неожиданнее кажется сообщение московского летописца о том, что в начале 1389 г. "бысть розмирие князю великому Дмитрию Ивановичю с князем Володимером Андреевичем"40. Старейшие бояре князя Владимира были арестованы и сосланы в различные города. Историки долго пытались найти причину неприязни, возникшей между князьями41. И только Л. В. Черепнин сумел разрешить загадку. Выяснилось, что Дмитрий Донской отнял у Владимира Дмитров и Галич, которыми тот владел с 70-х годов XIV века42. Конфликт был улажен через несколько недель, а 19 мая 1389 г. Дмитрий Донской умер. Дмитров и Галич перешли к его сыновьям.

Судя по тексту соглашения Дмитрия с Владимиром, последний не получил компенсации за отобранные у него земли43. И когда на великое княжение вступил старший сын Дмитрия Донского Василий, серпуховский князь затеял против него интригу. В конце лета 1389 г. Владимир Андреевич вместе с семьей и старейшими боярами выехал из Москвы в Серпухов, а оттуда направился в Торжок, под защиту Новгорода Великого, с которым у него давно установились приязненные связи. Летописец сообщает, что, объехав в Торжок, князь Владимир избрал своей резиденцией с. Теребеньское44. Это село стояло на границе новоторжских волостей с Тверским княжеством. Расположившись в непосредственной близости от владений злейшего недруга московских великих князей Михаила Тверского, Владимир давал понять молодому Василию, что возможен крайне неприятный для него союз московского удельного князя с тверским. Василий Дмитриевич, посадивший было во владениях серпуховского князя своих наместников, вынужден был искать пути к примирению. В начале января 1390 г. между ним и князем Владимиром был подписан договор, согласно которому вместо Дмитрова и Галича Владимир Андреевич получал волоколамские волости и Ржеву45. Таким образом, серпуховскому князю передавались земли, граничившие с новгородским Волоком Дамским. Тут возможны были порубежные конфликты, следовательно, дружба Владимира с Новгородом могла быть нарушена. Кроме того, на Ржеву претендовали Литва и Тверь, и Владимиру, естественно, трудно было поддерживать с ними хорошие отношения. Уступки великого князя вели, следовательно, к политической изоляции удельного князя от Новгорода, Твери и Литвы. Это, видимо, понял и Владимир Андреевич. В дальнейшем его "единачество" с Василием Дмитриевичем уже не нарушалось.

Первой серьезной акцией князя Владимира при новом великом князе был поход во главе московских войск на новгородский Торжок. Новгород отказался выплатить церковные подати митрополиту Киприану, и Василий, дорожа союзом с главой русской церкви, направил в феврале 1393 г. против новгородцев полки. Общее командование было поручено Владимиру Андреевичу. Московская рать повоевала не только территорию Торжка, но и те волоколамские волости, которые принадлежали Новгороду. Военные успехи Владимира Храброго предопределили исход конфликта. Новгород был вынужден смириться. Через два года Владимир вновь облачился в доспехи. К границам русских земель приблизился Тамерлан, и на Руси готовились к отпору. Великий князь Василий занял оборону вдоль Оки. Владимир же Серпуховским остался в Москве готовить город к осаде. Однако Тамерлан, только что одолевший Тохтамыша, не решился выступить против объединенных сил русских князей и, опустошив южные окраины Рязанского княжества, ушел на восток.

После 1395 г. имя серпуховского князя надолго исчезает со страниц летописных сводов. Это не означает, однако, что Владимир Андреевич исчез с политической арены. Сохранившиеся от конца XIV и начала XV вв. договорные грамоты Москвы с Тверью и Рязанью по-прежнему упоминают князя Владимира на втором месте среди московских князей, сразу же после великого князя. И в духовной грамоте, составленной между 16 сентября 1406 и 7 июня 1407 гг., великий князь Василий на первом месте среди тех, кто в случае его смерти должен был взять на себя заботу о его семье, называет Владимира46. Все это свидетельствует о сохранении высокого положения Владимира Храброго между князьями московского дома.

Значительная роль Владимира Андреевича ярко обрисовалась в событиях 1408 года. После набега Тохтамыша в 1382 г. Орда долгое время не предпринимала крупных военных акций против русских земель. Василий Дмитриевич старался жить с ханами в мире. Мало того, воюя с литовским великим князем Витовтом, он неоднократно призывал на помощь ордынцев. Последние этим и воспользовались. Когда в сентябре 1408 г. Витовт и Василий, приведшие было рати к р. Угре, решили закончить дело миром и распустили воев, бывшие с московским князем татары сообщили об этом одному из крупных ордынских феодалов - Едигею. Узнав, что русские полки разошлись по домам, он решил использовать сложившуюся ситуацию. Собрав значительное войско, Едигей двинулся на Русь. Чтобы как-то объяснить свое неожиданное появление близ русских пределов, он отправил послов к Василию, уверяя, будто сам хан выступил походом на Литву, желая наказать ее за нападения на его союзника - московского князя. В Москве с трудом, но привыкали к ордынскому коварству. Речь послов вызвала недоумение, и князья решили проверить ее. К Едигею был послан небольшой отряд, который должен был разузнать об его истинных намерениях. Только что распущенные полки московские князья решили не собирать до получения точных вестей. Но едва русский отряд прибыл к Едигею, тот приказал взять его под стражу и ускорил движение к Москве. До города оставалось совсем немного, когда Василий Дмитриевич узнал о нависшей беде.

Не успев приготовиться к отпору, великий князь вместе с женой и детьми спешно отъехал в Кострому. Оборону Москвы возглавил Владимир Андреевич. По решению его и севших с ним в осаду князей и бояр все постройки близ наружных крепостных стен были сожжены. Этот шаг был необходим. Подошедшие к вечеру 30 ноября к Москве ордынцы увидели пепелище вокруг Кремля. В условиях наступавшей зимы осаждавшие лишались возможности укрываться в домах. Не могли они использовать их и как прикрытие при штурме крепости. Поэтому Едигей разбил свой стан в с. Коломенском. Когда ордынцы пытались приблизиться к Кремлю, оборонявшиеся встречали их стрелами и стрельбой из пушек и пищалей. Тогда Едигей решил взять Москву измором. Однако трехнедельная осада не принесла ему успеха. Получив с москвичей откуп в 3 тыс. руб., Едигей вернулся восвояси. Оборона Москвы от Едигея была последним крупным делом князя Владимира Серпуховского. В мае 1410 г. он умер47.

Видимо, незадолго до кончины Владимир Андреевич составил духовную грамоту - завещание и одновременно политический наказ своим наследникам. Этот документ показывает, как изменился удел серпуховского князя к концу его жизни. Если отец Владимира князь Андрей имел 11 волостей и 10 сел, то владения Владимира Андреевича в начале XV в. состояли из 49 волостей, 17 слобод, 44 сел и двух городов - Городца и Углича с относившимися к ним территориями48. Кроме того, Владимиру Андреевичу принадлежали в Москве двор в Кремле, а за его стенами - большой двор на берегу р. Москвы, в живописном месте "на трех горах", там, где теперь находится "Трехгорка". Видимо, этот двор был постоянной московской резиденцией серпуховского князя. Двор обслуживали жители расположенного неподалеку с. Кудрина (теперь на месте этого села - площадь Восстания). К Кудрину тянулись многочисленные деревеньки, которые стояли близ современных Никитских ворот, Новинского переулка и Ленинградского проспекта. Помимо названных дворов, сел и деревень, Владимиру принадлежали в Москве и другие дворы, а также сады, мельницы и различные угодья. По размерам своих владений Владимир Андреевич, вероятно, превосходил даже тверского великого князя.

Защитник интересов московского княжеского дома, Владимир боролся рука об руку с великими князьями за подчинение Москве других княжеств, участвуя при этом в дележе захваченных городов и волостей. До поры до времени великокняжеская власть шла на такой раздел. Ведь при создании единого Русского государства, кроме внутренних вопросов, приходилось решать и много внешнеполитических проблем. Главной из них была борьба за освобождение от ордынского ига. И Владимир Андреевич храбро сражается с полчищами Мамая на Куликовом поле, дает отпор отрядам Тохтамыша, обороняет Москву от Едигея. Что касается действий Владимира во внутрирусских событиях, то здесь он часто выступал как типичный феодальный правитель, немилостивый к побежденным, корыстный в своих устремлениях. Таким неоднозначным предстает перед нами Владимир Серпуховский, человек, сыгравший заметную роль в истории Руси второй половины XIV - начала XV века.

Примечания

1. Обычно все перечисленные выше события датируются 1353 годом. Однако указание русских летописных сводов на то, что смерть великого князя Симеона произошла вскоре после пасхи ("по Велицъ дни"), заставляет принять дату 1354 г., а не 1353 год. В 1353 г. пасха праздновалась 24 марта, то есть за месяц с лишним до 26 апреля, когда умер Симеон. В 1354 г. пасха приходилась на 13 апреля, за 13 дней до дня смерти Симеона Гордого, что и объясняет летописную пометку о "Великом дне" в сообщении о кончине этого князя (см. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I. Птгр. 1922, стб. 62; т. XVIII. Птгр. 1918, стр.98).

2. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 121. Здесь и далее цитаты из летописей и других источников даны в упрощенной орфографии.

3. М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва в XIV - XV веках. М. 1957, стр. 197 - 198.

4. О влиятельной боярской партии, поддерживавшей Ивана Ивановича, см. С. Б. Веселовский. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М. 1969, стр. 213 - 214.

5. "Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV - XVI вв." (далее - ДДГ). М. - Л. 1950, N 4, стр. 15 - 16.

6. Выморочные или конфискованные владения членов московского княжеского дома должны были перераспределяться внутри фамилии. Иван Красный поступил по-иному. Весьма показательно, что уже в первом договоре 1366 г. между Дмитрием Ивановичем и Владимиром Андреевичем было специально оговорено отсутствие прав князя Владимира на бывшие земли великого князя Симеона: "А что мя благословил отецъ мои, князь великий Иван, уделомъ дяди моего, князя великого Семеновым, того ти не искати, тобе знати своя очина, а мне знати своя очина" (ДДГ, N 5, стр. 20).

7. Н. М. Карамзин. История государства Российского. Кн. I, т. 2. СПБ. 1842, стр. 39.

8. В. Л. Егоров. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде. "Вопросы истории", 1974, N 8, стр. 45 - 49.

9. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 72; т. XVIII, стр. 101.

10. ПСРЛ. Т. VIII. СПБ. 1856, стр. 298.

11. Второй сын Ивана Ивановича Красного Иван умер 23 октября 1364 года (ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 76, 78).

12. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 83; т. XVIII, стр. 106. Необходимость в строительстве нового Кремля вызывалась также теми опустошениями, которые принес Москве грандиозный пожар летом 1365 года. Он надолго запомнился москвичам, его называли "великий пожарь" (ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 80; т. XVIII, стр. 104)

13. ПСРЛ, Т. XV. Вып. I, стб. 84.

14. Текст договора см. ДДГ, N 5, стр. 19 - 21.

15. А. Е. Пресняков. Образование Великорусского государства. Птгр. 1918, стр. 178 - 179; Л. В Черепнин. Русские феодальные архивы XIV - XV веков. Ч. I. М. - Л. 1948. стр. 43.

16. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 94; т. XVIII, стр. 110.

17. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 94 - 95; т. XVIII, стр. 110, 111.

18. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 80.

19. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 98.

20. Летописи сообщают о прибытии Владимира Андреевича в Новгород "по Зборе за неделю" и пребывании его там до Петрова дня. Все известие отнесено к 6881 г. ("Новгородская I летопись", (НПЛ), стр. 372). Соборное воскресенье приходилось в 1373 г. на 6 марта; Петров день - это 29 июня. Следовательно, Владимир находился в Новгороде с 10 марта (через неделю после "Збора") по 29 июня.

21. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 104.

22. Там же, стб. 106 - 107.

23. Там же, стб. 108; т. XVIII, стр. 115.

24. Летом 1374 г. Дмитрий Иванович, по-видимому, отказался от реализации тех денежных "великих посулов", которые он обещал Мамаю в 1371 г. (там же. Т. XV. Вып. I, стб. 96, 106); в том же 1374 г. тестем Дмитрия нижегородским князем Дмитрием Константиновичем было частью перебито, частью захвачено в плен большое вооруженное посольство Мамая.

25. Там же, стб. 138; т. XVIII, стр. 129.

26. В. Д. Назаров. Русь накануне Куликовской битвы. "Вопросы истории", 1978, N 8, стр. 112 - 114. Автор почему-то упустил свидетельство ростовского летописца о битве (ПСРЛ. Т. I. Л. 1926 - 1928, стб. 536). Неясно также, на каком основании запись в новгородском летописании В. Д. Назаров считает современной событию.

27. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 110.

28. "Повести о Куликовской битве". М. 1959, стр. 10.

29. М. Н. Тихомиров. Куликовская битва 1380 г. "Вопросы истории", 1955, N 8.

30. О приуменьшении роли Владимира в событиях 1380 г. в "Сказании о Мамаевом побоище" пишет Л. А. Дмитриев ("Повести о Куликовской битве", стр. 429 - 430). В летописных рассказах о Куликовской битве примерно с 60-х годов XV в. прослеживается тенденция опускать имя Владимира Андреевича (ПСРЛ. Т. XXIII. СПБ 1910, стр. 124 - 127; т. XXV. М. - Л. 1949, стр. 201 - 206; ср. т. VI. СПБ. 1853, стр. 90 - 98; т. IV, ч. I. Вып. I. Птгр. 1915, стр. 310 - 320; вып. 2. Л. 1925, стр. 321 - 325). Возможно, что эта тенденция существовала ранее.

31. ДДГ, N 10, стр. 30.

32. "Повести о Куликовской битве", стр. 62, 96.

33. Там же, стр. 12.

34. Об этом сообщает "Сказание о Мамаевом побоище": "И отпусти князь великий брата своего князя Владимера Андреевичя вверх по Дону в дуброву, яко да тамо утаится полък его" (там же, стр. 66, 97).

35. Там же, стр. 14.

36. Об этом сообщают "Летописная повесть о побоище на Дону" и "Сказание о Мамаевом побоище" (там же, стр. 37, 69 - 70).

37. Там же, стр. 72, 103, 150. В Забелинском списке есть интересное добавление: "под черным знаменем великого князя Дмитрия" (там же, стр. 198).

38. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 150; т. XVIII, стр. 135.

39. Л. В. Черепнин. Указ. соч. Ч. I, стр. 50 - 51.

40. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 155; т. XVIII, стр. 138.

41. Обзор их мнений см. А. В. Экземплярский. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. Т. II. СПБ. 1891, стр. 300.

42. Л. В. Черепнин. Указ. соч. Ч. I, стр. 40 - 41.

43. ДДГ, N 11, стр. 40 - 41.

44. ПСРЛ. Т. XV. Вып. I, стб. 157; т. XVIII, стр. 139.

45. ДДГ, N 13, стр. 37.

46. Там же, NN 15, 19, 20, стр. 40 - 43, 52 - 57.

47. ПСРЛ. Т. XVIII, стр. 159.

48. Городец и Углич были даны Владимиру в начале XV в. великим князем Василием вместо волоколамских волостей и Ржевы (ДДГ, N 16, стр. 43).


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское
      By Saygo
      Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 82-100.
      В публикации на основе анализа русских летописей, переписки великого князя московского Василия Васильевича II с протом (греч. — настоятель монастыря и глава всего Афона) и старцами Святой Горы Афон; посланий князя к Константинопольскому патриарху и византийскому императору с привлечением материалов духовного завещания Марка, митрополита Эфесского; обращения трех восточных патриархов против подчинения православной церкви Риму, а также записок непосредственных участников Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. (инока Фомы, Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца) и других хорошо известных специалистам источников, автор ставит вопрос об актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви, оказавших решающее влияние на процессы централизации русского государства.
      Одним из центральных событий церковно-политической истории и международной жизни средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 годов. Участие в соборе представителей Русской православной церкви было первым присутствием Руси Московской на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между православной и римско-католической церквями. Однако так называемое «объединение церквей» продлилось недолго. Уже вскоре после того, как великий князь московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси, а также во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима для Руси Московской, сила которой, благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.
      В историографии осмыслению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438— 1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования об истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли видные специалисты по истории русской церкви: Н. С. Тихонравов, И. Н. Остроумов, Е. Е. Голубинский, Макарий (Булгаков), А. В. Карташёв и другие1.
      Следующий этап научного исследования Ферраро-Флорентийского собора и его итогов связан с комплексом работ советских и зарубежных специалистов XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение2. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории Русской православной церкви, начиная с 1950-х — 1970-х и особенно с середины 1980-х гг. привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований3.
      Опираясь на достижения прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов, связанных с ходом самого Фёрраро-Флорентийского собора, его документальными источниками и литературным наследием; сутью богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу Веры об исхождении св. Духа не только от Бога отца, но «... и от Сына»); историческими персоналиями и участниками (Марк Ефесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные Н. А. Казаковой, Н. И. Прокофьевым, Н. В. Синицыной, Б. Н. Флорей и другими4. В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается5, но отдельные нюансы внешнеполитического курса великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены.
      В настоящее время интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора продолжает расти не только среди ученых, но и в богословских кругах.
      Документальной основой данного исследования стали свидетельства Московского летописного свода конца XV в., Новгородской первой летописи, Софийской второй летописи, Никоновской летописи6; материалы Русской исторической библиотеки, где опубликованы памятники древнерусского канонического права7; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв.8; записки непосредственных участников собора: Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца9, а также хорошо известное специалистам «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого — тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 годов10.
      Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных с вопросом об унии с католической церковью, утвержденной в 1439 г. на Флорентийском соборе и тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война11. Дело в том, что к концу XIV в. внутри Московского княжества в процессе вызревания предпосылок для объединения Руси образовалось несколько удельных княжеств, принадлежавших сыновьям Дмитрия Донского. Крупнейшими из них были Галицкое и Звенигородское, которые получил сын Дмитрия Донского Юрий12. Отношения между великим князем Василием I (1389—1425) и его дядей, князем Юрием, были крайне напряженными. Проблема усугублялась тем, что роль Москвы, как столицы Руси окончательно еще не была решена. В борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Рязанским, Суздальско-Нижегородским) Москве еще предстояло доказать свое лидерство. Процесс централизации государства шел сложно.
      После смерти великого князя Василия I (1389—1425) его преемником стал 10-летний сын Василий II Васильевич (1425—1462). Возведение малолетнего князя на престол впервые состоялось в Москве, а не во Владимире, который с этого времени утратил право столичного города, хотя в титуле великих князей все еще именовался прежде Москвы. Неожиданно права на великокняжеский престол предъявил младший сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, владевший Звенигородским и Галицким княжествами. Юрий Звенигородский мог стать великим князем, если у Василия I не будет сыновей, так как в духовной Дмитрия Донского именно он упоминался в качестве наследника в случае смерти старшего сына. Однако Василий II наследовал стол по духовной Василия I. Началось ожесточенное противостояние сторон. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более двадцати лет вплоть до 1453 года. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь13.
      В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а уже 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя московского Василия II: во время богомолья в Троицко-Сергиевой лавре при активном участии монастырских властей он был захвачен сторонниками Юрьевичей и также ослеплен, получив прозвище Темный. После того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия Васильевича II, он вернул себе московский трон, одержав в начале 1450-х гг. победу над своими врагами (Шемяка в 1446 г. бежал в Новгород, где и был отравлен в 1453 году). В дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441—1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443, Нижний Новгород — 1451 и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Суздальско-Нижегородского княжества, Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.
      Противникам великого князя поначалу активно помогала и церковь, в частности, рязанский епископ Иона (1448—1461). За это Дмитрий Шемяка «повеле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же так и сотвори». В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Шемяке. И лишь после его изгнания из Москвы высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом в 1448 г. по воле великого князя, став верным помощником и союзником Василия II в государственных делах. Его посвятил в митрополиты не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало началом автокефалии русской церкви от константинопольского патриархата.
      Однако в целом отношения церкви и светских властей были полны противоречий и конфликтов. Внутри церкви в XIV—XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Еще при Василии I великокняжеская власть предпринимала попытки ослабить церковь и ограничить увеличившееся к тому времени церковное землевладение. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, поскольку сама Византия, вследствие расширения агрессии турок-осман и военных успехов турецкого султана Баязида, находилась в весьма затруднительном положении. Ситуацию усугубила смерть митрополита Киприана (1406 г.), на смену которому в 1410 г. на Русь из Византии был прислан очередной митрополит — грек Фотий. В результате уже в 1413 г. между великим князем и митрополитом возник открытый конфликт. Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака — племянника митрополита Киприана, который возглавлял киевскую митрополию до 1419 года.
      При малолетнем князе Василии II митрополит Фотий занял одно из ведущих мест в московском правительстве. После смерти Фотия (1 июля 1431 г.) в условиях продолжавшейся династической войны и политической нестабильности с избранием нового митрополита правительство Василия II не спешило. Подобная медлительность, по мнению историка Н. С. Борисова, объяснялась весьма просто: «в условиях острой межкняжеской борьбы и государственной разрухи и Василий II и Юрий Звенигородский предпочитали видеть церковь обезглавленной, опасаясь, как бы новый митрополит не принял сторону соперника»14. Замешательством воспользовался литовский князь Свидригайло, который послал в 1432 г. в Константинополь ставиться митрополитом смоленского епископа Герасима. В следующем году Герасим возвратился из Константинополя митрополитом. Московский кандидат на митрополию — Рязанский епископ Иона — был отправлен в Константинополь на поставление лишь спустя четыре года, в конце 1435 — начале 1436 г., когда положение Василия II несколько упрочилось в Москве и произошла насильственная смерть Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г. по подозрению в политической измене. Однако ко времени прибытия Ионы в Константинополь патриарх Иосиф II (1416—1439) уже поставил на Русь грека — митрополита Исидора (1436—1441), с которым византийская церковь связывала далеко идущие внешнеполитические и конфессиональные планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важно сохранить в орбите своего влияния богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — должен был содействовать реализации этой задачи.
      Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385—1390 гг, в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Образование он получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261—1282)15. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказался в пользу заключения унии между церквями16. Умер он 27 апреля 1463 г. в Риме.
      Римский католицизм в течение XIV в. не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., а затем и на II Лионском соборе в 1274 году17.
      Однако на деле никакого сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как и не получила никакой помощи от Запада Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви. Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409 г.) после столетнего перерыва (с 1311 г.) положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Констанцский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем18. Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент времени были Византия и Русь.
      Осенью 1436 г., по возвращении из Базеля, константинопольский патриарх Иосиф II рукоположил Исидора в митрополиты русской церкви («Киевские и всея Руси»), рассчитывая на то, что Исидор будет активно добиваться унии католической и православной церквей и тем самым способствовать борьбе Византии и Рима против турецкой агрессии. В пути на Русь через г. Львов его сопровождали прибывший ранее в Константинополь рязанский епископ Иона, императорский посол Николай Гуделис, преданный митрополиту монах Григорий и греки-родственники нового митрополита. Второго апреля 1437 г. все они благополучно прибыли в Москву. Вот как сообщает об этом Новгородская первая летопись: «Тоя же весны прииде из Царяграда на Москву от Патриарха Иосифа митрополит Исидор Гречин на Митрополью»19. Московский князь Василий Васильевич вынужден был принять нового митрополита по ходатайству византийского императора: «Но за царского посла моление и за Святейшего Патриарха благословение, а за оного сокрушение и многое покорение и челобитие, едва приахом его. Приахом его, яко отца и учителя, с многою честию и благим усердием, по прежнему, якоже и онех предних Святейших Митрополитов наших Русскых, мнящее, яко да и сей един от них есть»20.
      Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А. А. Зимина, докончание Василия II с великим князем тверским Борисом Александровичем (1425—1461), заключенное в 1437 году21. По прибытии на Русь новый митрополит, не пробыв в Москве и полгода, стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам П. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфоа»22. Московский князь отпустил его с условием, что тот не допустит никаких изменений в православной вере: «о, Сидоре, дръзновенно дьеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынь же, аще и останешися мысли своея, но буди вьдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствьньишее прежьнее благое съединение ныныынее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»23.
      8 сентября 1437 г. русское посольство выехало из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях — и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, «прозвищем» Карл, а также греки митрополичьей свиты. Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочёк по р. Мете в Великий Новгород и Псков, далее — через территорию Дерптского епископства и г. Юрьев (современный г. Тарту) в «Володимеръ град» (г. Вольмар) к Риге, затем — к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли24.
      По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Сохранившиеся документы показывают, что в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь московский, но и великий князь тверской, проводивший политику «тверского регионализма»25. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче» со­общает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как весьма активное, а отношение к унии отрицательное, что, по мнению Я. С. Лурье, «подтверждает стремление Твери к национально-русскому объединению»26. Сохранился и текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда и провоза багажа по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г., для возвращения на Русь, косвенно указывающий на заинтересованность Рима в контактах с великим князем тверским27. Из Твери делегация направилась в Великий Новгород, где митрополит пробыл «целых семь недель». За пределами русской земли, когда митрополит со своей свитой приблизился к г. Юрьеву «живущии же в нем людие православна и вси священници съ честными кресты изыдоша срьсти его, Латыни же и Нъмци скрыжь Лятскы изнесоша протьиву ему, почьсти его ради. Онъ же преступив тяшкую свою клятву, ею же клятся о благочестии великодръжавному си государю Василью Васильевичи) всея Руси»28.
      При выборе митрополитом дальнейшего маршрута предпочтение было отдано не сухопутному пути через Литву и Пруссию, а водному маршруту вдоль южного побережья Балтийского моря в Любек, тесно связанный торговыми операциями с городами Северо-Запада Руси (Новгород, Псков) и хорошо известный русским купцам и дипломатам. При этом, часть людей с лошадьми Исидор отправил по сухопутной дороге, получив охранную грамоту для проезда через Курляндию, Жмудь, Пруссию, Померанию. Как отмечала Н. А. Казакова, описание пути митрополичьего обоза было первым в русской письменности описанием сухопутного маршрута из Ливонии в Германию через прибалтийские земли29.
      К XV в. Византия ослабела. Ее владения составляли весьма небольшую территорию, включавшую помимо Константинополя Пелопонес, где под управлением младших представителей императорской фамилии Палеологов находился Морейский деспотат, а за его пределами — лишь незначительные владения во Фракии. В этих условиях византийский император Иоанн VIII Палеолог обратился к Западу с предложением созвать очередной собор и послал посольство в Рим к папе Евгению IV (1431—1447). Уния Византии с Римом должна была стать ценой, за которую Византийский император надеялся получить военную помощь Запада для спасения страны от турок-османов, фактически уже находившихся на подступах к столице Византии. Местом проведения собора был избран г. Феррара на северо-востоке Италии, расположенный на р. По, недалеко от Адриатического побережья. Созванный в Ферраре собор был фактически параллельным Базельскому.
      Восточная церковь на соборе была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк, афонские монахи из монастырей Великая лавра, св. Павла и Ватопед (монахи Моисей и Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в богословских прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др.
      Открытие собора в Ферраре состоялось 9 апреля 1438 г. в храме св. Георгия Победоносца. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец: первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион... Первое заседание собора было 8 октября в городе Ферраре во Фряжской земле. На соборе присутствовали римский папа Евгений, и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский, и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»30. При этом Константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни. Во время работы собора 10 июня 1439 г. он скончался. Таким образом, византийская делегация лишилась своего духовного лидера. Но прежде, в августе 1438 г., в Феррару прибыл со своей свитой митрополит Исидор, проведя в дороге почти год.
      Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии31. Другие — личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (то есть вероятно, Галичины. — Е. М.)»32.
      В Ферраре до 10 января 1439 г. прошло 15 заседаний, а затем члены собора переехали во Флоренцию из-за угрозы эпидемии чумы и якобы возникших финансовых трудностей. Но если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»33. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начаша к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»34. Миниатюры Лицевого летописного свода запечатлели заседания униатского собора. Когда папа предложил подписать унию, митрополит Исидор активно поддержал его желание, но католический вариант трактовки встретил резкие возражения со стороны святителя Марка Эфесского. Некоторые греческие представители и вовсе пытались покинуть собор. Началось финансовое давление на делегацию и откровенный подкуп. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и, в конце концов, вовсе прекратил финансирование, так что греки вынуждены были терпеть крайнюю нужду и даже голод. В свою очередь, Византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»35.

      Булла Laetentur Caeli, итоговый документ Флорентийского собора
      Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его...»36 Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности. 5 июля 1439 г. были, наконец, подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»37. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую». Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую».
      Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали унию и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»38.
      Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г в кафедральном соборе Флоренции Санта Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита — кардинала Исидора — сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Ефесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Исхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и Неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк39.
      Несмотря на то, что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа Веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414—1418) о примате Вселенского Собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликса V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения... А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»40.
      В 1452 г. была предпринята попытка реанимировать итоги Ферраро-Флорентийского собора. Византийский император Константин XI из-за угроз нового турецкого султана Мехмеда II (1451—1481) утвердил Флорентийскую унию и все ее условия, но Константинополь это не спасло. 29 мая 1453 г. после почти месячной осады город был взят турками и Византийская империя окончательно пала. Таким образом, уверения в том, что «уния поднимет христианский дух», сокрушит турок и спасет Византию, оказались ложными. С этого момента наибольший дипломатический интерес для папства стала представлять Русь, где папская политика не возымела успеха.
      В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию, Загреб, Будин («город столичный Венгерского королевства»), Краков, Львов, Вильну, Вязьму, Можайск и другие города в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправил окружное послание, в котором призвал православных принять унию, написав о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Пребыв на русские земли в 1441 г. Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович — внук Ольгерда и зять Василия I — дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.
      Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.
      19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединити православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубите бесчисленное стадо овечее православных христьян»41. Так великий князь московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять42. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии. Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед»43 из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру в Новый Городец и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов.
      Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию. Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное, с точки зрения защиты православия, право порвать с патриархом — вероотступником. В итоге великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.
      Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 году. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания константинопольского патриарха Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., Б. Н. Флоря44 . В послании, давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции... зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»45.
      В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Отправка подобной грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — отмечал великий князь афонскому проту46.
      В 1449 г. вместо умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии как Иоанн. В 1451 г. Константин изгнал с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Однако письмо отправлено не было, так как Константинополь в 1453 г. был взят турками и константинопольский патриархат потерял независимость. Однако вскоре Константинополю пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону. В 1453 г. на патриарший престол взошел новый патриарх — Геннадий Схоларий. Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, рассчитывая на благосклонность патриарха Геннадия в связи с постановлением Ионы.
      Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. Так, из-за благоприятных обстоятельств русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от константинопольского патриархата. После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439) митрополиты всея Руси перестали утверждаться константинопольским патриархом. В 1458 г. в Киеве была образована киевская митрополия, а с 1461 г. митрополиты, имевшие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Реакцией на указанные события в русской книжной традиции стало активное развитие полемической антилатинской литературы, затронувшее и канонические памятники. В Кормчих книгах значительно увеличилось число антикатолических текстов.
      В 70-е гг. XV в. было ясно, что Запад в лице римских пап, хоть и сменил политическую и дипломатическую тактику в отношении Руси, но цели ставил прежние: ослабить русские земли, подчинить их своему влиянию, втянуть русских князей в невыгодные для них военные предприятия и союзы. Относительно времени проведения Ферраро-Флорентийского собора можно говорить скорее о дипломатической подготовке папского Рима и европейских государств к созданию антиосманской лиги с целью втянуть Русь и другие страны в эту международную авантюру и о посреднической роли русской дипломатии, но обойти вниманием такой важный с точки зрения внешней политики сюжет невозможно47.
      В середине XV в. при Мехмеде II, получившем прозвище Фатих (Завоеватель), мощь Османской империи достигла своей кульминации. В 1453 г., окончательно уничтожив Византийскую империю, государство османов стало представлять серьезную опасность для стран и народов Малой Азии, Кавказа, Центральной и Восточной Европы. Уже в 1389 г., после захвата турками Сербии, для многих европейских и ближневосточных стран степень опасности стала еще более очевидной. Понимали это и в Ватикане. В поисках выхода из тяжелого положения, уже в ходе Ферраро-Флорентийского собора, римско-католическая церковь попыталась вовлечь Русь в формируемый Римом антиосманский союз. Попытки эти предпринимались и в отношении других стран. Особое внимание римских пап, сначала Каликста III, затем Пия II (1458—1464), привлекали Трапезундская империя, Грузия и Малая (Киликийская) Армения как страны, которые после распада Византийской империи создавали на Ближнем Востоке основу жизнедеятельности православия, а также мусульманское государство белобаранных туркмен Ак-Коюнлу. Перспектива разгрома Османской империи совместными усилиями стран Европы и Ближнего Востока представлялась многим западноевропейским политикам и современникам событий реально возможным выходом из кризиса. В то же время политический и военный альянс европейских и ближневосточных государств для совместной борьбы с Турцией в Европе был особенно желательным для стран Балканского полуострова, испытавшим на себе всю тяжесть турецкого ига. Однако на деле ни одно из западноевропейских государств не проявило реальной заинтересованности в борьбе с Турцией. Даже Венеция, понесшая наибольший материальный ущерб, встала на путь соглашений с Османской империей. Единственным, кто был серьезно заинтересован в решении турецкого вопроса, являлся римский папа, которому и принадлежала сама идея создания антиосманской коалиции. Потеряв былую власть в Европе, римские папы старались выйти из кризисного положения и добиться внушительной политической победы, связанной с осуществлением идеи отвоевания у турок Константинополя48. В случае объединения западноевропейцев в борьбе с Турцией под руководством папы были бы решены одновременно две ключевые задачи: с одной стороны, восстановилась бы власть папы над разбежавшейся паствой, а с другой — при завоевании так называемого «византийского или Константинопольского наследства» расширились бы границы духовной империи католицизма, что представляло предмет особой заботы римских пап, добивавшихся унии с представителями восточно-христианских стран. Не случайно, послы Ватикана были направлены и в Грузию, и к персидскому государю Узун-Гассану, и в Московскую Русь, где при активном участии Рима при посредничестве кардинала Виссариона решался вопрос о сватовстве Софьи Палеолог — племянницы последнего византийского императора Константина — и русского царя Ивана Васильевича III, в лице которого искали союзника для создания антитурецкого фронта.
      Однако воплотить в действительность свои далеко идущие планы Ватикан в лице пап так и не сумел. Проект антиосманской лиги, где ставка римской курии делалась на крепнувшую Москву и, в частности, предполагалось, что в случае ее объединения с Польшей и Великим княжеством Литовским могла возникнуть такая сила, которая, нанеся концентрированный удар по Османской империи, была бы в состоянии обеспечить безопасность для западноевропейских государств, оказался несостоятельным49. Борьба с Турцией не отвечала политическим и экономическим интересам Руси того времени. Москва преследовала собственные интересы: укрепление государственности, безопасность внешних границ, особенно южных, развитие экономики и территориальное расширение за счет устранения уделов и присоединения новых территорий.
      Отголоски унии с новой силой зазвучали в России вновь уже в XVI столетии (Брест-Литовский церковный собор 1596 г. объявил о заключении религиозной унии между Римско-католической церковью и несколькими западно-русскими православными епархиями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, входившего на тот момент в состав Речи Посполитой. По сути Брест-Литовская уния была возвратом к Ферраро-Флорентийской унии)50.
      Примечания
      1. ТИХОНРАВОВ Н.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. В кн.: ТИХОНРАВОВ Н.С. Соч. Т. 1. М. 1898; ОСТРОУМОВ И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М. 1847; ГОЛУБИНСКИЙ Е.Е. История русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900; КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М. 1993; МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М. 1995 и др.
      2. Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. 11 томов (22 книги). Рим. 1940—1977.
      3. ГАВРИЛОВ М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. Нью-Йорк. 1955; РАММ Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.-Л. 1959; ЧЕРЕПНИН Л.В. Образование русского централизованного государства XIV—XV вв. М. 1960; ЕГО ЖЕ. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии. — Средние века. Вып. 25 (1964); МОЩИНСКАЯ Н.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436—1440 гг. — Вопросы русской литературы. Ученые Записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 389. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437—1440 гг. — Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 363. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в. Автореф. дисс... канд. филол. наук. М. 1972; АЛПАТОВ М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII—XVII вв. М. 1973; ГЛУШАКОВА Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива. — Вопросы истории. 1974, № 6, с. 128—132; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л. 1987; МЕЙЕНДОРФ Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи. — Византийский временник. М. 1991, № 52; УДАЛЬЦОВА 3.B. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. В кн.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991. М. 1991, с. 106— 132; ЛОМИЗЕ Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века. В кн.: Россия и православный Восток. М. 1996 идр.
      4. КАЗАКОВА Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—XVI вв. Л. 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; СИНИЦЫНА Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV—XVI вв.). М. 1998, с. 58—132; Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М. 1996; РАНСИМЕН С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб. 2006; ФЛОРЯ Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М. 2007; ЗАНЕМОНЕЦ А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб. 2008, с. 32—37; ВЕЛИЧКО А.М. История византийских императоров в пяти томах. Т. V. М. 2010, с. 401—422; см. также: ПА- ПДДАКИС А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071 — 1453 гг. Кн. 4. М. 2010; СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. СПб. 2010; АКИШИН С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии. — Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Екатеринбург. 2013; МАКАРИЙ, архим. Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики. — Международная жизнь. 2013, декабрь, с. 114— 164; 2014, январь, с. 36—56 и др.
      5. НОВИКОВА О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла. В кн.: Очерки феодальной России. № 14. М.-СПб. 2010; Ферраро-Флорентийский собор. В кн.: Культура Возрождения. Энциклопедия. Т. II. М. 2011, кн. 2, кол. 1722— 1726; ДАНИЛОВ А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV—XIX вв. СПб. 2013.
      6. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 235—261; Софийская вторая летопись. ПСРЛ. М. 2001, с. 74—102; Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. XII. М. 2000, с. 23, 25-38, 40-43.
      7. Русская историческая библиотека. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908.
      8. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950.
      9. Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе). Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Музейное собрание, № 939. Сб. сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8об.—23.
      10. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; См. также: ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      11. ЗИМИН А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М. 1991, с. 70-71, 75.
      12. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950 (ДДГ): № 8 (ок. 1375). Духовная грамота Дмитрия Ивановича, с. 24; № 12 (1389, апреля 13 — мая 16). Духовная грамота (вторая) великого князя Дмитрия Ивановича, с. 33.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. История России: Монголы и Русь. Т. 3. Тверь. 1997.
      14. БОРИСОВ Н.С. Русская Церковь в политической борьбе XIV—XV веков. 1986, с. 142-143.
      15. АКИШИН С.Ю. Ук. соч., с. 79; МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147.
      16. ПИРЛИНГ П. Россия и папский престол. М. 2012, с. 55—56.
      17. МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147-148.
      18. ПИРЛИНГ П. Ук., соч., с. 58.
      19. Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112.
      20. Русская историческая библиотека (РИБ). Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. СПб. 1908, стб. 530—531.
      21. ЗИМИН А.А. Ук. соч., с. 86; ДДГ, с. 105.
      22. ПИРЛИНГ П. Ук. соч., с. 66.
      23. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253. •
      24. Книга хожений..., с. 137—151.
      25. КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247—1485). Тверь. 1994.
      26. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      27. GOTTLOB Dr. Aus den Rechnungsbuchem Eugens IV zur Geschichte des Florentinums Historisches Jahrbuch. V. XIV/1. München. 1893, S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор). В кн.: Российское государство в XIV—XVII вв. СПб. 2002; ПОПОВ А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI—XV вв.). М. 1875.
      28. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253.
      29. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 25-26.
      30. Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. Подробнее см.: Книга хожений..., с. 322.
      31. КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Минск. 2007, с. 369.
      32. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской Церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900, с. 442.
      33. КИРИЛЛИН В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора. Древнерусская литература: тема Запада в XIII—XV вв. и повествовательное творчество. М. 2002, с. 131.
      34. ПАВЛОВ А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб. 1878, приложение, с. 200.
      35. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской Церкви. Кн. 3. М. 1995, с. 352.
      36. Там же, с. 354, 356.
      37. КАЗАКОВА Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор». Труды Отдела древне-русской литературы (ТОДРЛ). Т. 25. М-Л. 1970, с. 68.
      38. СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Ук. соч., с. 285.
      39. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 64.
      40. Там же, с. 257—358.
      41. Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. VI. М. 2001, стб. 102.
      42. Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 80.
      43. Московский летописный свод... ПСРЛ. Т. XXV, с. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась бесславно. Осенью 1452 г. он прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь: в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки организовать крестовый поход с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458—1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 года.
      44. ФЛОРЯ Б.Н. Ук. соч., с. 387-408.
      45. Там же, с. 387—408.
      46. Подробнее см.: Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху. ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.), л. 7—17об.; Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору. Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-ая четверть XVI в.), л. 443—445; Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу. Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.), л. 244—250; Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу. Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).
      47. МАГИЛИНА И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Волгоград. 2009; ЕЕ ЖЕ. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения. — Известия Самарского научного центра РАН. 2009, № 2, с. 18—23; ЕЕ ЖЕ. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII вв. Волгоград. 2012.
      48. История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М. 1992, с. 581.
      49. О миссии представителя римского папы Лудовика да Болонья в Грузии 1459 г., направленного туда с предложением образовать союз восточных государств и примкнуть к антиосманской коалиции стран Западной Европы для совместной борьбы с Турцией. Подробнее см.: ПАЙЧАДЗЕ. Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Тбилиси. 1984; КОНТАРИНИ АМВРОСИЙ. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году. Библиотека иностранных писателей о России. Отд. 1. Т. 1. СПб. 1836, с. 5—130; Барбаро и Контарини о России. Л. 1971. Подробнее см.: ПИРЛИНГ. П. Ук. соч.; ЗОНОВА Т.В. Дипломатия Ватикана в контексте эволюции европейской политической системы. М. 2000.
      50. ГОРЯНОВ, архиепископ Курганский и Шадринский. Брестская уния 1596 года как церковно-политический плод унионального богословия. К 400-летию окончания Смутного времени в России. — Родная Ладога. № 1, 2013, с. 167—191.
    • Славия, Куявия, Артания
      By Константин Дюкарев
      Как известно, споры
      о месте нахождения Артании (Арсании), а в переводе она означает - дальняя земля, запрятанная земля, арабских авторов, описывающих три центра Руси до объединения государства, извечны...
      По писаниям, - это земля северная (торгует соболем, металлами и т.д.) и попасть туда мог арабский путешественник лишь через Киев и более близкий к нему Юго=западу Руси
      (арабский Ваит - предполагаю, - это Белгород или древняя Тира, он же - Белобережье, который многими европейскими авторами описывался как второй по количеству жителей город средневековой Европы).
      Скорее всего именно Ваит и был центром Славии, а не Новгород ( Славия - ближняя к арабам славянская земля, приемница Склавинии).
      Тогда Арсания - это северо-запад Руси?
      т.е. Арса-это Новгород, который называют почему-то Славией...
      Безусловно, для западно-европейского путешественника Славией будет иная ближняя к нему славянская земля, т.е. Новгород, но не для араба, для которого ближе Чёрное море и Белгород.
      Третий центр
      языческой Руси
      ярко вырисовывался во времена Святослава,
      когда свою столицу он хотел видеть на Дунае, в устье, недалеко от Килии (в Переяславце), в 100 км от Белгорода.
    • Шумилов Е. Н. Русь в период распада в 40-е гг. X в.
      By Saygo
      Шумилов Е. Н. Русь в период распада в 40-е гг. X в. // Вопросы истории. - 2015. - № 2. - С. 114-151.
      После смерти правителя Руси Олега, обычно датируемой на основании «Повести временных лет» 912 г., и похода русов на Каспий в 913—914 гг., закончившегося гибелью значительной массы воинства1, на Руси происходили события, незафиксированные русским летописцем, но угадываемые по материалам археологических раскопок и подтверждаемые сведениями восточных авторов. Эти данные свидетельствуют о том, что хрупкое единство Руси, державшееся на власти сильного правителя и военной мощи, было подорвано, что привело к ее временному распаду.
      Время распада Руси можно определить только условно — 910-е—930-е годы. Во всяком случае, арабский путешественник Ибн-Фадлан (922 г.) об этом еще ничего не знал, сообщая лишь об одном царе русов, в котором нетрудно увидеть Игоря2. А исламский энциклопедист аль-Балхи (850—934 гг.) в своей книге «Виды стран» уже отмечал существование трех русских областей (племен). Согласно общепринятому мнению, книга аль-Балхи была написана в 920—921 гг., хотя эта дата вызывает некоторые сомнения. По данным аль-Балхи, повторенным затем арабским ученым аль-Истархи, «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его живет в городе под названием Куяба, который больше Булгара. Другое племя, [живущее] дальше первого, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу; что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтоб кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, путешествующего по их земле. Только они отправляются по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары, и не допускают никого провожать их и вступить в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец... Русы эти ведут торг с Хазаром, Румом и Великим Булгаром. Они граничат с Румом на севере. Они многочисленны и так сильны, что наложили дань на пограничные области из Рума»3.
      Если области Славия и Куяба не вызывают особых сомнений у большинства исследователей — это киевская и новгородская земли — то относительно Артании существует большое число вариантов. Но в последнее время становится все более очевидным, что это ростовская (сарская) земля. Данную точку зрения последовательно и убедительно отстаивал И. В. Дубов4.
      Можно с уверенностью говорить о существовании в первой половине X в. Южной (Киевской), Северной (Новгородской) и Восточной (Сарской) областей Руси. Из данных аль-Балхи следует, что все области были самостоятельными и имели собственных царей, среди которых не было главного.
      Примечателен еще один факт из сообщения аль-Балхи: купцы Артании предпочитали торговать сами и старались не допускать в свои земли конкурентов. Видимо, именно купцов-русов из Артании, торговавших соболями и раба­ми, видел ибн-Фадлан на Волге в 922 году5.
      В то же время город Куяба (Киев — единственный из резиденций царей именуемый аль-Балхи городом) был доступен для мусульманских и еврейских купцов. Более того, еврейские купцы постоянно жили в Киеве в первой половине X века6. Скорее всего, их привлекал здесь специфический и весьма доходный товар — рабы. В этот период еврейские купцы специализировались в Европе на торговле рабами-славянами, которых поставляли ко дворам мусульманских правителей Кордовского халифата и Северной Африки. И эта торговля получила широкое распространение7.
      Арабский географ X в. ибн-Хаукаль повторяет рассказ своих предшественников аль-Балхи и аль-Истархи о трех областях Руси, но при этом дополняет их сведения небольшой, но очень важной ремаркой: «самая высшая (главная) из них, называют ее ас-Славийа, и царь их в городе Салау»8. Отсюда следует, что уже обозначилась главная область Руси — Северная Русь, и центром ее был город.
      Данные археологии позволяют заметно расширить сообщения восточных авторов и определить конкретные причины распада Руси. В первой половине X в. в целом ряде мест Северной Руси фиксировалось появление скандинавов. В частности, в Ладоге на рубеже 920—930-х гг. происходили значительные изменения, выражавшиеся в формировании регулярной застройки и создании укреплений, отражавших скандинавское влияние9. Скандинавские вещи обнаруживаются в наиболее ранних отложениях культурного слоя Новгорода, относящихся примерно к 930-м гг., включая «доярусный слой»10. На первую половину и середину X в. приходится расцвет Михайловского, Тимеревского и Петровского поселений у впадения реки Которосль в Волгу. В них зафиксировано пребывание выходцев из Восточной Швеции (Бирка), Готланда и Аландских островов, осевших здесь в X веке11.
      В тот же период активно функционировал торговый путь из Булгарии в Прибалтику: он пролегал от верховий Волги через район озера Ильмень. Примечательно, что и старый «меховой» путь из Заволочья в Прибалтику был изменен и перенаправлен из Юго-Восточного Приладожья, минуя Ладогу12. Здесь, у места соединения двух торговых путей, был основан новый город — Новгород. Из последних работ археологов известно, что самый ранний культурный («мостовой») слой в Людином конце Новгорода относится примерно к 930-м годам13.
      Еще один важный торговый путь, связывавший тогда Булгарию и Прибалтику, хорошо прослеживается по находкам булгарских монет, чеканка которых началась в 918 году. Он шел по Волге и Клязьме в Тверскую, Новгородскую и Псковскую земли, в Беларусь и Прибалтику; очень много булгарских монет обнаружено на территории Эстонии и острове Готланд14.
      Следует отметить, что оба пути географически совпадают с путями скандинавского проникновения на Русь — через Финский пролив и по Западной Двине15. Таким образом, причину распада страны и возникновения Северной Руси можно видеть в появлении скандинавов, исторически связанных со Швецией. Это были воины-торговцы, стремившиеся подчинить себе торговые пути русского Севера, в первую очередь, связанные со странами Востока и восточным серебром.
      Но для того, чтобы это осуществить, им требовалось подчинить Восточную (Сарскую) Русь. Упоминание ее в восточных источниках дает нам основание говорить, что эта область вступила с Северной Русью в какие-то договорные отношения, сохранив при этом определенную самостоятельность. В поселениях у реки Которосль в X в. появились «дружинные» гарнизоны, контролировавшие волжские «ворота» в Северную Русь16.
      О напряженной обстановке на Руси в первой половине X в. свидетельствует существование «дружинных» гарнизонов на стратегически важных для Киева водных путях: в Гнёздово и Шестовицах — близ Чернигова17. Одним из постоянных объектов раздора являлось Гнёздово, где в 920—950-х гг. были зарыты семь кладов восточного (саманидского) серебра18.
      Восточные товары для транзитной торговли, перевозимые по волжско-прибалтийским путям, приобретались в Булгарии, а меха добывались в результате грабительских походов на соседние финские племена. От этого в первую очередь страдали те племена, на землях которых водились ценные пушные звери. Ближайшим районом для экспансии были земли веси в Белозерье. Объясачивание веси происходило одновременно с двух территорий — с запада (из Юго-Восточного Приладожья) и юга (из Поволжья). Определенную роль здесь, видимо, играла и добыча рабов. Все это привело, в конечном итоге, к бегству значительной части веси на восток — в бассейн Вычегды и верховья Камы, где они известны восточным авторам как вису19.
      В какой-то момент правителям Северной Руси стало недостаточно волжско-прибалтийских маршрутов: надо было наладить напрямую торговлю с Византийской империей в обход Киевской Руси и с державой Саманидов через Хазарию в обход Булгарин. И такой путь был проложен. Он проходил по маршруту: Ока — Очка — волок — Снова — Тускарь — Сейм — волок — Северский Донец — Дон20. Это были земли вятичей, северян и ясов, ранее находившиеся под контролем Хазарского каганата, пришедшего в упадок. Реальную угрозу торговцам с Севера могли представлять лишь черные болгары, обитавшие в междуречье Днепра и Дона, а также на Кубани21. Недружествен- ность отношений между ними подтверждает «Житие Василия Нового»22. Новый маршрут являлся, с одной стороны, альтернативой Днепровскому пути, а, с другой стороны, — Волжскому пути.
      Транзитной базой здесь стали верховья реки Сейм и ее притоков, а центром — Курск23. Из этого торгового перекрестка, связывавшего Север и Юг Руси с исламским миром, дирхемы Саманидов расходились по всей русской земле, а его население участвовало в посреднической торговле. Об этом свидетельствует обилие в этом районе кладов монет Саманидов X века24. Именно здесь, в Посемье, на Курской земле к середине X в. начал складываться северный вариант новой денежно-весовой системы, получивший затем распространение на Новгородчине, Псковщине, в междуречье Волги и Оки, по течению рек Оки и Десны, то есть по всей Северной Руси. Новые денежно-весовые единицы были напрямую связаны с дирхемами Саманидов. В свою очередь, на землях Южной (Киевской) Руси, охватывавших территорию Поднепровья, Смоленщины и часть восточной Беларуси, новые денежно-весовые нормы стали соотноситься с византийскими25. В торговых отношениях Северная Русь отдавала свое предпочтение Скандинавии, Северной Европе и исламскому Востоку, тогда как Южная Русь с центром в Киеве — Центральной Европе, Причерноморью и Византии26.
      Новый южный торговый путь «северян» выходил в Азовское море. Из анонимного хазарского источника мы узнаем, кто и когда проложил его сюда. Им был царь Русии Х-л-гу (Хельгу). Не вызывает сомнения, что именно он являлся главным русским царем и правителем Северной Руси. Около 939 г.
      Хельгу захватил город Самкерц (Таматарха) — хазарский таможенный пункт на Таманском полуострове, через который шла торговля Хазарии с Византией. Это должно было привести к конфликту с хазарами. Однако заявление анонимного хазарского автора о действиях Хельгу, то в интересах Византий, то — Хазарии, а также о поражении Хельгу в ходе войны с хазарами и полном подчинении его им27 можно считать преувеличением: не мог обладатель такой обширной территории быть марионеткой в руках Византии и Хазарии.
      В скандинавских источниках сохранились смутные воспоминания о существовании некогда на востоке Европы в районе Дона страны Великая Свитьод (Швеция). Частью этого государства являлась Руссия28, в которой можно видеть киевские земли. Очевидно, Великая Свитьод и была владением Хельгу.
      Русско-византийскую войну 941 г. обычно представляют, следуя данным, представленным в русской летописи, как поход киевского князя Игоря на Византию. Но хазарский источник однозначно указывает на то, что эта морская экспедиция была организована Хельгу и его воинством29. В пользу того, что ни войско Игоря, ни он сам не принимали участия в данном походе, можно привести целый ряд аргументов. Во-первых, в летописном тексте об этой экспедиции нет никаких упоминаний о составе войска, хотя они есть в рассказах летописца о походе Олега и походе, который историки датируют 943 годом. Во-вторых, поход 941 г. был совершен исключительно на ладьях, тогда как в двух других походах участвовали флот и конница. В-третьих, ладьи русов отправлялись в плавание вниз по Днепру в июне месяце и добирались до Константинополя в течение 25—30 дней, а в 941 г. флот русов появился у столицы Византии значительно раньше — 11 июня30, то есть он прибыл с иной, чем Киев, территории, и, скорее всего, из Посемья. Это предположение подтверждает «Житие Василия Великого». В русском Переводе «Жития» указано, что сначала весть о начале похода русов принесли византийцам черные болгары, затем, спустя много дней, корсунцы и, наконец, «Корсунский стратигь оуже темь явившемся и тоу ся имъ приближившемъ»31. По этому сообщению мы можем проследить маршрут воинства Хельгу: он пролегал сначала через земли черных болгар, затем корсунцев и последним, кто видел флот русов, проплывавший мимо Корсуня, был «стратиг». Поэтому неправ византийский историк Лев Диакон, обвинявший Игоря в нарушении «клятвенного договора»32.
      В основных византийских источниках, освещающих данные события, нет имени Игоря. Оно отмечено у более поздних авторов, таких как Лев Диакон и Лиутпранд Кремонский33. Из всего выше сказанного можно сделать вывод: имя Игоря вписал в текст задним числом русский летописец, не знавший о подлинных реалиях тех событий.
      Византийские и другие европейские авторы, описывая события X в., постоянно смешивают русов (росов) и скандинавов34. Это можно объяснить тем, что в дружинах северных «скифов» были представлены на равных и те и другие.
      Поход для Хельгу закончился катастрофой. Сначала его флот понес болшие потери в сражении у Константинополя 11 июня35. При этом русам все же удалось пробиться к побережью Малой Азии, где они «стали разорять страну Вифинскую, и попленили землю по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили»36. Ввиду того, что ладьи русов не были приспособлены к плаванию в открытом море, они не могли пересечь напрямую Черное море и уйти беспрепятственно домой с награбленным добром. Русы попытались пройти мимо Константинополя незаметно ночью, но здесь их уже поджидал византийский флот с «греческим огнем». Уцелели лишь те ладьи русов, которые смогли достичь мелководья, недосягаемого для гречрских судов37.
      По данным Льва Диакона, остатки флота — «едва лишь с десяток лодок» — из огромного флота, насчитывавшего по разным данным от одной до десяти тысяч судов, прибыли к Киммерийскому Боспору38, то есть к Керченскому проливу, что еще раз доказывает, что суда русов пришли со стороны Самкерца.
      Поражение в конфликте с Византией могло подтолкнуть Хельгу к союзу с Южной (Киевской) Русью. Летописец датирует сообщение о том, что Игорю «привели ... жену из Пскова, именем Ольгу»903 годом. Но здесь, скорее всего, он перепутал имена Олега — основателя Русского государства, и Хельгу, поскольку это варианты одного имени. Женитьба Игоря на Ольге могла иметь место около 941 г. (в пользу этого говорит рождение сына Святослава в 942 г.)39. Происхождение Ольги спорно, но наиболее убедительна ее связь с Северной Русью, в первую очередь, с землей Псковщины40. Вместе с Ольгой в Киев прибыла дружина, возглавляемая Свенельдом (косвенным образом это подтверждают дальнейшие события: месть Ольги после убийства Игоря осуществляла дружина Свенельда). Еще один важный персонаж — Асмуд — кормилец (воспитатель) Святослава41. Воспитателем нередко выступал брат матери; подобное было и позднее: Добрыня и его племянник князь Владимир I. Похоже, что брак Игорю был навязан, чтобы подчинить его Северной Руси.
      В 943 г. состоялся новый, уже совместный поход «северян» и «южан» против Византии. Были мобилизованы все силы Руси, способные и имеющие право носить оружие — варяги, русь, поляне, словене, кривичи, тиверцы и даже наняты печенеги. Киевским войском руководил Игорь42. Греки предприняли превентивные меры и смогли с помощью даров убедить киевлян прекратить поход43. Но Хельгу, желавший отомстить за свое поражение и надеявшийся получить большие трофеи, не мог с этим смириться. Однако самостоятельно вести войну с Византией он не решился, а со своим войском двинулся через земли хазар на Каспий грабить мусульман. Этот поход стал последним для Хельгу и многих его воинов44.
      Договор с Византией уже заключали мужи Игоря в Константинополе, а византийские бояре и сановники записывали их и свои речи. Внимательное прочтение договора 944 г. не оставляет сомнений в том, что начало и конец его составили русы, а основное содержание подготовили греки (в нем изложены лишь обязательства русов перед греками). Из этого следует, что побежденные продиктовали свои условия победителям. Что это — словесная манипуляция или более позднее фальсифицирование документа греками, или же речь идет о явном просчете окружения Игоря, не понимавшего сути того, что оно подписывало? Как бы то там ни было, но все это свидетельствует, в первую очередь, о недальновидности самого князя. Вызывает также удивление тот факт, что в тексте договора нет имен Свенельда и Асмуда45, но это можно объяснить тем, что они в это время находились вместе с Хельгу на Каспии.
      Игорь пребывал в полной зависимости от своего ближайшего окружения бояр — малой дружины. Именно они, испытывая зависть даже к отрокам Свенельда — его вооруженной охране и слугам, которые вернулись из похода с богатыми трофеями, — «изоделися суть оружьемь и порты» (здесь явно прослеживается противостояние двух дружин), спровоцировали Игоря на нарушение установленных правил сбора дани. Идя у них на поводу, Игорь предпринял повторный сбор дани и был убит древлянами46. Летописец, сообщая об этом, допускает явную неточность. Полюдье проходило, как сообщает Константин Багрянородный, с ноября по апрель месяц47. При круговом обходе подвластных Киеву славянских племен собиралась дань, которая, скорее всего, уже была подготовлена и свезена в определенные места князьями — наместниками над славянскими землями (в скандинавском варианте — ярлами), существование которых подтверждает договор с греками48. Смерть Игоря имела место уже после полюдья, но еще до отправки торгового каравана вниз по Днепру в июне месяце49. Это могло произойти в апреле-мае, когда еще было время для действий, правда, весьма ограниченное, но Игорь мог добраться с малой дружиной лишь до ближайших к Киеву древлян. Лев Диакон сообщает очень важную деталь смерти князя: он был «привязан к стволам деревьев и разорван надвое»50. Зимой деревья очень хрупкие и только весной, когда они оживают и обретают прежнюю гибкость, это можно осуществить.
      Традиционно считается, что Мал — правитель древлян и организатор убийства Игоря — был славянским князем. Однако для скандинавов и русов большая часть славян являлась рабами и потенциальным экспортным товаром. Хотя из заявления древлян: «наши князи добри суть»51 видно, что Мал и его окружение не отличались большой алчностью по отношению к подвластному населению.
      Месть Ольги убийцам Игоря, которой в летописи посвящено достаточно много места, изобилует деталями, в которых явственно прослеживаются фольклорные мотивы. Создается впечатление, что это цельное произведение, созданное кем-то из киевского княжеского окружения. Но настораживает одно: кто-то вполне сознательно старался представить ее жестокой и вероломной женщиной с садистскими наклонностями. Более того, и сам Игорь в речах древлян представлен алчным человеком, сравнимым с волком. И с ними явно солидарен автор описания мести.
      Если мы уберем из текста варианты мести Ольги, то получается совсем иная картина, которую можно свести к следующему: безвольный престарелый князь порядком всем надоел, против него созрел заговор. Мал, будучи князем — наместником великого князя, устранил его при первой возможности и после этого мог претендовать на руку Ольги (против чего та не возражала), а женившись занять киевский престол. С этой целью после совета с древлянами Малом была перебита малая дружина Игоря — боярская верхушка — его опора. В результате обезглавленная дружина великого князя отошла на задний план, а истинным хозяином в Киеве стал Свенельд со своей дружиной. Это позволяет нам понять сложившийся парадокс: погибла часть дружины Игоря, а мстила за это дружина Свенельда. Но Свенельд и Асмуд, не поддержав бунт Мала, жестоко расправились с ним и его окружением. При этом больше всего досталось рядовым древлянам. Каков же результат мести, приписываемой Ольге? На древлян была наложена «тяжкая» дань, но две трети дани получил Киев в лице дружины Свенельда, треть — Ольга (хотя как великая княгиня и правительница страны она должна была получить всю дань)52. Более того, похоже, что ее отправили в почетную ссылку в Вышгород, находившийся относительно далеко от столицы — в 16-ти верстах. Это был град Ольгин, то есть вместо страны ей дали во владение лишь город. А страной правил, опираясь на военную силу, Свенельд. Примечательно, что и при последующих великих князьях Свенельд продолжал сохранять свое особое привилегированное положение в иерархии руководства страной53.
      Гибель Хельгу и Игоря во многом изменила расстановку сил. Теперь уже киевская элита во главе со Свенельдом начала претендовать на господство на русских землях. В Киеве к этому времени сформировался особый смешанный тип евразийской дружинной культуры, который сочетал в себе скандинавские, византийские, арабские, венгерские и великоморавские элементы, трансформированные в единое стилистическое направление. Эта культура, распространившись во второй половине X — начале XI в. на всю территорию Руси, стала во многом определять лицо русской цивилизации54.
      О том, что присоединение Северной Руси происходило далеко не мирным путем, говорят раскопки археологов. Около середины X в. ряд укрепленных поселений — локальных центров Севера — Надбелье на Оредеже, Курская Гора в верховьях Луги — прекращают свое существование. Другие — Которск, Передольский погост, Городец под Лугой — испытав пожары, вызванные военной катастрофой, перерастают в древнерусские погосты55. Это наблюдается как раз в тех местах, откуда могла происходить Ольга. Летопись увязывает происходившие здесь изменения с пребыванием Ольги в 947 году56. Но, вероятнее, во главе воинства находился Свенельд. Все завершилось к 954 г. взятием Ладоги57.
      Торговля в Северной Руси была поставлена под контроль Киева. Но со скандинавским засильем покончено не было. Скандинавы закрепились в отдельных районах, в частности, в Полоцке, где был известен Рогволод58. Еще в 960-е гг. в войске Святослава говорили на двух языках59. Скандинавские рецидивы имели место и позднее — при Владимире I и Ярославе Мудром, когда те приглашали иностранных наемников60.
      В данной работе дано общее, во многом схематичное представление о событиях, происходивших в 940-х гг. на Руси. Дальнейшие исследования данной проблемы позволят более полно и детально представить этот важный период в становлении русской государственности.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб. 1997, с. 91; ГАРКАВИ А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб. 1870, с. 130-134.
      2. КОВАЛЕВСКИЙ А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о своем путешествии на Волгу в 921—922 г. Харьков. 1956, с. 146.
      3. ГАРКАВИ А.Я. Ук. соч., с. 272-278.
      4. ДУБОВ И.В. Великий Волжский путь. Л. 1989, с. 152; Славяне и скандинавы. М. 1986, с. 206.
      5. КОВАЛЕВСКИЙ А.П. Ук. соч., с. 141-142.
      6. ПУЗАНОВ В.В. «Киевское письмо» как источник эпохи становления древнерусской государственности. Российская государственность: история и современность. СПб. 2003, с. 6-14.
      7. МИШИН Д.Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье. М. 2002, с. 28-289.
      8. Древнейшие государства Восточной Европы. М. 2000, с. 316—317.
      9. КИРПИЧНИКОВ А. Н. Раннесредневековая Ладога (итоги археологических исследований). В кн.: Средневековая Ладога. Л. 1985, с. 25.
      10. СЕДОВА М.В. Ювелирные изделия древнего Новгорода (X—XV вв.). М. 1981, с. 181.
      11. Славяне и скандинавы, с. 212; ДУБОВ И.В. Ук. соч., с. 118, 121; Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М. 1987, с. 77.
      12. БОГУСЛАВСКИЙ О.И. Южное Приладожье в системе трансевразийских связей IX—XII вв. В кн.: Древности Северо-Запада России. СПб. 1993, с. 132—157.
      13. ЯНИН В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М. 2008, с. 28.
      14. КРОПОТКИН В.В. Булгарские монеты X века на территории Древней Руси и Прибалтики. В кн.: Волжская Булгария и Русь. Казань. 1986, с. 38, 41.
      15. ДЖАКСОН Т.Н. Север Восточной Европы в этногеографических традициях древнескандинавской письменности (к постановке проблемы). В кн.: Славяне: Этногенез и этническая история. Л. 1989, с. 133.
      16. ФЕТИСОВ А.А. Численность «дружинных» гарнизонов на торговых путях Восточной Европы. XVI конференция по изучению Скандинавских стран и Финляндии. М.-Архангельск. 2008, ч. 1, с. 225—227; Славяне и скандинавы. М. 1986, с. 234.
      17. Там же.
      18. ПУШКИНА Т.А. Монетные находки Гнездова. Тезисы докладов IX Всесоюзной конференции по истории, экономике, литературе и языку Скандинавских стран и Финляндии. Тарту. 1982, ч. 1, с. 192—193.
      19. ТАЛИЦКИЙ М.В. К этногенезу коми. Краткие сообщения о докладах и палевых исследованиях Института истории материальной культуры АН СССР. М.-Л. 1941, с. 47.
      20. ЕНУКОВ В.В. История Посемья — Курской волости на рубеже эпох (IX—XI века): автореф. дис. докт. ист. наук. Курск. 2007.
      21. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Об управлении Империей. М. 1989, прим. 1 кгл. 12.
      22. ВИЛИНСКИЙ С.Г. Житие св. Василия Нового в русской литературе. Одесса. 1911,ч. II, с. 458.
      23. ЕНУКОВ В.В. О топографии Курска в древнерусское время. В кн.: Историческая археология: Традиции и перспективы. М. 1998, с. 82—91.
      24. ЕГО ЖЕ. Феномен средневекового социума «Посемье» в свете последних исследований. Ученые записки КГУ. Серия гуманитарных наук. 2004, №1, с. 229—241.
      25. ЯНИН В.Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. М. 1956, с. 141-152, 160.
      26. ДУБОВ И.В. Ук. соч., с. 167.
      27. КОКОВЦОВ П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л. 1932, с. 117—120.
      28. ДЖАКСОН Т.Н. Суздаль в древнескандинавской письменности. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1984 год. М. 1985, с. 223.
      29. КОКОВЦОВ П.К. Ук. соч., с. 117-120.
      30. ПВЛ, с. 83, 97; Древняя Русь в свете зарубежных источников. М. 1999, с. 116.
      31. ВИЛИНСКИЙ С.Г. Ук. соч., с. 458.
      32. ЛЕВ ДИАКОН. История. М. 1988, с. 57.
      33. Там же; ЛИУТПРАНД КРЕМОНСКИЙ. Антаподосис. Книга об Отгоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М. 2006, с. 96—97.
      34. Там же.
      35. Древняя Русь в свете зарубежных источников, с. 116.
      36. ПВЛ, с. 95.
      37. ЛИУТПРАНД КРЕМОНСКИЙ. Ук. соч., с. 96-97.
      38. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 57.
      39. ПВЛ, с. 83, 95.
      40. НИКОЛЬСКИЙ Н.К. Материалы для истории древнерусской духовной письменности. Сборник отделения русского языка и словесности. Т. 82. СПб. 1907, с. 88— 94; ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, с. 112.
      41. ПВЛ, с. 105.
      42. Там же, с. 97, 105.
      43. Там же, с. 97.
      44. КОКОВЦОВ П.К. Ук. соч., с. 117-120.
      45. ПВЛ, с. 97-103.
      46. Там же, с. 104—105,498.
      47. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Ук. соч., с. 45-51.
      48. ПВЛ, с. 97.
      49. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Ук. соч., с. 45-51.
      50. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 57.
      51. ПВЛ, с. 105.
      52. Там же, с. 105—107.
      53. ЛУШИН В.Г. Свенельд: князь или воевода? Историко-археологические записки. [Кн.] I. Зимовники. 2009, с. 45—57.
      54. Славяне и скандинавы, с. 237, 240, 262.
      55. КУЗЬМИН С. Л. Которской погост — локальный центр конца I — начала II тыс. н. э. в верховьях Плюссы. Материалы по археологии Новгородской земли. 1990. М. 1991, с. 153-168.
      56. ПВЛ, с. 109.
      57. РЯБИНИН Е.А., ЧЕРНЫХ Н.Б. Стратиграфия, застройка и хронология нижнего слоя Староладожского Земляного городища в свете новых исследований. — Советская археология. 1988, № 1, с. 96—97.
      58. ПВЛ, с. 125.
      59. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 58.
      60. ПВЛ, с. 125, 173.
    • Соболева Н. А. К истории украинского "тризуба"
      By Saygo
      Соболева Н. А. К истории украинского "тризуба" // Вопросы истории. - 2015. - № 11. - С. 3-18.
      Данная статья посвящена вопросу об исторических корнях современного герба Украины — так называемого трезубца («тризуба»).
      Поводом к ее написанию послужили два историографических феномена последнего времени: статья научного сотрудника Гуманитарного центра истории и культуры Центральной и Восточной Европы в Лейпциге Вильфрида Йильге «Эксклюзия или инклюзия? Политика в области историографии и государственная символика в Украине» и только что вышедшая энциклопедия «Древняя Русь в средневековом мире». Статья доктора Йильге помещена в отдельном выпуске журнала «Восточная Европа», посвященном 70-летию немецкого историка и автора солидного библиографического труда «Государственная идея и государственная символика в Восточной Европе в XX в.» Ганса Лемберга1. Ряд авторов из разных стран проявили интерес к исследованию знаков власти европейских государств, которые обрели «широкую демократию» (Massen-demokratie) в 1989—1991 годах. По их мнению, вновь созданные самостоятельные государства могут легитимизироваться через традицию, которая находит отражение в державной символике. К подобным странам, по мнению Йильге, относится и Украина.
      В энциклопедическом издании «Древняя Русь в средневековом мире»2, в составлении которого принимали участие многие ученые России, Украины и Беларуси, имеется несколько статей, в которых фигурирует трезубец.
      В статьях энциклопедического издания и в статье Йильге трезубец предстает перед читателем как знак идентичности — в одном случае — древнерусской, в другом — украинской, то есть на первый план выступает его социальная значимость. Ключевым элементом идентичности является картина национального прошлого, которая в силу процессов глобализации и интеграции в современном мире находится в постоянном изменении и может становиться объектом манипулирования и направленного конструирования.
      Раскрывая историю принятия в Украине в 1991—1992 гг. новых государственных символов, Йильге ссылается на труды, которые, к сожалению, в основном недоступны, однако ряд работ украинских исследователей, обращавшихся к истории трезубца, мне удалось прочитать. Автор чрезвычайно высоко оценивает роль Андрея Гречило — создателя и председателя основанного в 1990 г. украинского геральдического общества во Львове, который разработал концепцию Малого Государственного герба Украины, принятую специальной Комиссией украинского парламента 19 февраля 1992 года. Композиция Гречило состоит из золотого трезубца, помещенного на голубом поле (щита). При создании данной эмблемы Гречило ориентировался на утвержденный в 1918 г. Центральной Радой герб Украинской Народной Республики (УНР), позиционировавшей себя как «особое национально-культурное и политическое сообщество»3, для которого общегосударственная символика являлась необходимым компонентом идентичности. Скрупулезное исследование Гречило, посвященное становлению украинских государственных символов в 1917—1920 гг.4, раскрывает противоречивую картину выбора и интерпретации цветовой и графической символики герба и флага в период существования УНР.
      В литературе отмечается большая роль в создании в указанное время герба Украины патриарха украинской исторической науки М. Грушевского, который обратил внимание на трезубец, изображенный на монетах Владимира Святого, отметив, что значение этой геральдической фигуры не разгадано, но она повторяется и на других предметах того времени, в частности, на кирпичах Десятинной церкви5. Как доказательство древности трезубца, вошедшего в герб современной Украины, многие ссылаются также на данные, содержащиеся в работах К. Болсуновского, опубликованных в конце XIX — начале XX века. Болсуновский увидел в трезубце знак, перешедший позднее в «герб Рюриковичей». Таким образом, трезубец можно считать прототипом последнего. Этот знак — монограмма греческого слова «басилевс», обозначающего титул правителя. Данным титулом обладали все восточные монархи. Знак трезубец, полученный, по мнению Болсуновского, из Византии, состоял из букв греческого алфавита, составлявших написание титула монарха. Титул перешел к наследникам князя Владимира (Святополу, Ярославу), чеканившим монеты, а после добавления к фигуре «тризуба» креста и полумесяца он и стал гербом «Рюриковичей»6.
      С начала 90-х гг. прошлого века, когда Украина была поставлена перед выбором государственных символов, согласно ее новому статусу самостоятельного государства, значительно увеличилось количество работ, посвященных «тризубу», его историческому прошлому. Украинские историки обратились к работам предшественников, прежде всего Грушевского, который уже в начале 1917 г. опубликовал в прессе несколько статей по поводу герба Украины, позитивно оценив «знак неясного значїння, шось вродї тризубца», помещенный на монетах периода Киевской Руси. Однако позднее он написал, что новая Украина должна иметь свой отличительный знак, и предложил в качестве такового золотой плуг на синем поле как символ «мирного труда в новой Украине» с тем, чтобы этот знак занял место на щите с историческими гербами страны7. В качестве щитодержателей Грушевский предложил женщину с серпом и мужчину с молотом — «символы трудового народа».

      Проект герба Грушевского

      Знаки Рюриковичей
      Споры относительно главной эмблемы украинского герба не завершились и после его утверждения Советом министров 25 февраля (12 по ст. ст.) 1918 года. В постановлении было записано: «Внести в Раду закон об установлении для Украинского государства принятого морским флотом герба Владимира Великого без креста». В некоторых проектах крест венчал трезубец. В тот же день Малая рада постановила: «Гербом Української Народної Республїки принимается знак Київської Держави часїв (времени. — Н. С.) Владимира Святого»8.
      Буквально через год его сменил герб Советской Украины с серпом и молотом, однако, по мнению многих историков, особенно украинских, только трезубец символизировал государственность их земель. Не случайно «Тризубом» назывался политический журнал украинской эмиграции, издававшийся в 20-е гг. XX в. в Париже, на страницах которого была изложена одна из последних версий исторической значимости загадочной фигуры, обозначенной еще в начале XIX в. Н. М. Карамзиным как «знак, подобный трезубцу»9.
      В 20-е — 30-е гг. XX в. в научной литературе окончательно утвердился взгляд на трезубец как на «родовое знамя Владимира». Выдающийся российский ученый академик Н. П. Лихачёв, делая обзор отечественной и зарубежной литературы о «загадочной фигуре» первых русских монет, написал в конце 1920-х гг.: «Мы видим, что теория родового знака совершенно упрочилась, разнообразны только толкования его происхождения»10. С ним соглашался барон М. А. Таубе, бывший профессор Санкт-Петербургского университета, к этому времени находившийся в эмиграции и занимавший должность сотрудника Института международного права в Гааге, который полагал, что к концу 1930-х гг. окончательно прояснилось значение (in genere) «загадочного знака» как родового знака Рюриковичей, однако его изображение (in specie) все еще оставалось для исследователей неясным. Таубе насчитал не менее 40 ученых, которые давали различные толкования трезубца. Сам Таубе считал, что знак in specie не представляет собой никакого предмета реального мира, однако склонялся к мысли о его скандинавских корнях11. С ним не был согласен киевский историк О. Пастернак, который, ознакомившись с ранними публикациями Таубе, в 1934 г. издал брошюру «Пояснения тризуба»12, где на основании собственного анализа контактов Украины с греками, римлянами, кельтами «раскрыл загадку» происхождения и значения «тризуба на Украине как государственного герба, национального знака и религиозного символа». В результате Пастернаком был сделан вывод, что, по свидетельству источников, киевский трезубец происходит с юга, а не с севера, как считал Таубе. На юге он появился еще до н.э., а в X в. пришел в Киев, куда князь принес с собой свой родовой герб. С юга этот герб «дорогой цивилизации» попал в Киев, а затем дальше на север — до Швеции13.
      Выдающийся нумизмат А. В. Орешников, хотя и не акцентировал внимание на «предметности» знака Рюриковичей, неоднократно высказывался в пользу его местного, то есть автохтонного происхождения14. Некоторые исследователи исторических корней Древней Руси, а также просто любители этой тематики с пиететом относятся к мнению, высказанному советским историком О. М. Раповым, увидевшим в «загадочном знаке», помещенном на первых русских монетах (златниках и сребрениках), пикирующего сокола. Автор считал, что тот факт, что князья из дома Рюриковичей называются былинными «соколами», говорит за то, что «сокол был эмблемой, гербом рода, возглавлявшего феодальную верхушку Киевской Руси»15. Однако кажется странным, что сокол, в отличие от других деталей композиции монетного изображения, вполне реальных (фигура усатого князя, нимб над его головой, крест в правой руке, трон, например, на сребрениках Владимира Святославича и т.д.), изображен в стиле «поп-арт», хотя в Древней Руси известны вполне реальные изображения сокола и формы для его отливки. Например, такая форма середины X в. найдена при раскопках городища Старой Ладоги в 2008 году16.
      Основоположниками изучения «знака Рюриковичей» явились археологи, нумизматы, специалисты по сфрагистике. Предметом их исследования были, прежде всего, вещественные памятники, а основным методом их изучения — сравнительный анализ. Через четыре года после публикации книги Орешникова «Денежные знаки домонгольской Руси» появилась большая статья будущего академика Б. А. Рыбакова, посвященная княжеским знакам собственности17. Рыбаков предложил новую классификацию (по сравнению с нумизматами) княжеских знаков, обозначив их территориальные и хронологические рамки. В результате была восстановлена картина их широкого применения в политической и хозяйственной деятельности князей с X до первой половины XIII века.
      Исследование знаков Рюриковичей было продолжено рядом российских археологов, прежде всего В. Л. Яниным18. Практически все они (А. В. Куза, А. А. Молчанов, Т. Н. Макарова и др.) или вносили поправки в первоначальную классификацию знаков, прослеживая изменение их структуры, или досконально анализировали сферу их применения в Древней Руси.
      Большинство современных украинских ученых соглашаются с российскими коллегами в оценках трезубца как лично-родового знака, знака собственности князя и его рода, династии19 (вариант: первоначально возникли как родовые знаки, а затем превратились в знаки власти). Однако явно прослеживается и тенденция представить трезубец изначально «державным» символом. Например, в работе В. Сичинского о символах Украины подчеркивается, что старейшим гербом на территории Украины, который исполнял роль государственного («знака национальной державы») с древнейших времен (с X в.), являлся «тризуб». Автор упрекает советских исследователей, которые старались сузить значение трезубца, представить его как «личный» знак князей или княжеских родов.
      Автор, как и многие его предшественники, относит происхождение трезубца к античности, считая его элементом образа древнегреческого бога Посейдона, изображенного на понтийских монетах, известных в греческих колониях Северного Причерноморья20.
      Целый ряд ученых допускает возможность заимствования начертаний, аналогичных трезубцу, у знаков Северного Причерноморья. Рыбаков, например, отмечает близость как по форме, так и по существу знаков Приднепровья и боспорских царских знаков, охарактеризовав этот феномен как «два параллельные по смыслу явления, разделенные семью столетиями». «Генетической связи, за отсутствием промежуточных элементов, наметить нельзя, — пишет далее ученый, — а семантическая налицо. И там и здесь эти знаки являются принадлежностью правящего рода, династии, и там и здесь они видоизменяются, сохраняя общую схему...»21
      Ведущая роль символов «украинского Причерноморья» в формировании генезиса «тризуба» прочно отложилась в умах украинских исследователей, особенно после публикации работ украинского автора В. С. Драчука «Системы знаков Северного Причерноморья» (Киев. 1975) и «Рассказывает геральдика» (М. 1977). Последняя вносит особую лепту в «формирование истоков» «тризуба».
      Ориентация на отправную точку «произрастания» трезубца с черноморского побережья и утверждения его в качестве герба Киева «переориентировала» сознание украинцев на переосмысление этого знака как символа специфической украинской средневековой государственности. Появившиеся на страницах книг высказывания о трезубце как этно-национальном украинском символе базировались на заключениях «толкователей» происхождения знака из античных цивилизаций Северного Причерноморья. Один из них пишет (перевод): «Генетически украинский трезубец ведет свое начало из Греции — из страны, где в старые времена более всего было развито искусство, наука, всякое ремесло. И Украина быстрее, нежели другие страны не только Центральной, но даже Западной Европы имела возможность черпать свои знания из первоисточника наибольшего в европейской науке и искусстве: Еще тогда, когда ни в Польше, ни тем более в Московии не умели создавать простейшие вещи, не знали каменного строительства, на Украине процветало монументальное строительство, монетное дело и наивысшая степень государственной символики и эмблематики»22. И таким символом, по мнению украинских авторов, являлся «тризуб» — «символ воли и независимости украинского народа, нации и государства».
      Отрадно, что, несмотря на пиетет к трезубцу как основе современного герба Украины, ряд украинских авторов с научных позиций подходит к его интерпретации. Например, в учебном пособии для студентов высших учебных заведений авторы отмечают, что трезубец не был гербом в современном понимании этого слова. Если говорить о Киевской Руси, то он входил в определенную систему знаков, которую вряд ли можно считать системой гербов. Первые гербы пришли на Украину из Западной Европы в XIV в., причем вначале на западно-украинские земли, — считают авторы23.
      Знаменитый современный исследователь гербов Мишель Пастуро пишет: «Гербы — это цветные эмблемы, принадлежащие индивидууму, династии или некоему коллективу и созданные по определенным правилам, правилам геральдики. Именно эти правила (впрочем, не столь многочисленные и не столь сложные, как обычно считают), основу которых составляет правильное использование цвета, отличают европейскую геральдическую систему от всех остальных эмблематических систем, предшествующих и последующих, военных и гражданских»24.
      По мнению А. А. Молчанова, исходным пунктом для эволюции тамги Рюриковичей послужил простой двузубец, который мог быть общим предком как двузубцев, так и трезубцев Рюриковичей. Двузубец, как пишет автор, — это знак князя Святослава Игоревича (945—972), от которого и развилась «система отпятнышей», изменивших первоначальный знак «дома Рюриковичей». Следует отметить, что в энциклопедическом издании помещена таблица, в которой на самой высокой точке развития знака Рюриковичей находится двузубец Рюрика, от которого вниз идут двузубцы Игоря, Ольги и т.д. — к трезубцу Святого Владимира25. Если данные знаки не пришли с севера, то они производят впечатление «саморожденных» (с боспорскими царскими знаками, как отмечал Рыбаков, разрыв составляет семь столетий).
      Нам кажется более правдоподобной иная версия расшифровки происхождения «загадочного знака», каким исторически предстает трезубец, знаменитый ныне как никогда. Еще в конце XIX в. Н. П. Кондаков, издавший вместе с И. И. Толстым «Русские древности в памятниках искусства»26, а затем известный нумизмат А. А. Ильин предполагали, что на «образе» первых русских монет «заметно влияние Востока»27. Выдающийся специалист в области вспомогательных исторических дисциплин Лихачёв ограничился риторическим замечанием: «Вопрос этот — не происходит ли так называемое “знамя Рюриковичей” (а вместе с ним и однотипные знаки на печатях) с Востока; он уместен потому, что по начертаниям своим знак Рюриковичей однотипен с некоторыми, например, тамгами Золотой Орды, а в основе своей, представляющей как бы вилы о двух зубьях, совершенно схож с поздней золотоордынской тамгой XV в.»28.
      Ученый предупреждал: «Обзор и исследование знаков собственности и так называемых символов, особенно же в данном случае тамг тюркских племен, представляет большую важность, но самое прикосновение к родовым знакам способно увлечь к скифам и индоскифским царям и еще дальше, а рядом с этим в вопросе о происхождении, о заимствованиях и влияниях необходима крайняя осторожность, иначе в клеймах финской деревни, нам современной, можно найти знаки, видимые на наших древних пломбах и печатях»29.
      Сам Лихачёв, как бы очерчивая время и территорию бытования заинтересовавших его знаков-тамг, отмечавших «родопроисхождение, собственность, производство», которые в Древней Руси были в употреблении, попадая и на памятники «общественного значения», «обращает свой взор» к высказанной тогда проблеме русского каганата и осторожно замечает: «Соседство “Руссов” с народностями тюркского происхождения (хазар, авар. — Н. С.), с кочевниками, среди которых в таком распространении родовые тамги, несомненно — и помимо вопроса о каганате»30.
      Очень существенным для исследователей всевозможных знаков, в том числе и тамгообразных, представляется замечание Лихачёва о том, что «знаки родовые, а в особенности знаки собственности, совсем не то, что “символы”, которые благодаря священному, культовому, почему-либо им приданному значению, мигрируют, сохраняя свою форму»31.
      Многие исследователи, в основном археологи последних лет, изучая тамги (тюркский термин), прослеживают распространение двузубца и трезубца на обширной территории — в Монголии, Средней Азии, Поволжье. Исследователь знаков собственности Монголии выделяет особую тамгу, которая обозначает трон, алтарь. В письменных текстах (с включением названия данной тамги) отмечается, что речь вдет «о ханах на троне, правителях, которые занимают престол». Графически словесному выражению, включающему обозначение данной тамги, соответствует трезубец в разных вариантах32.
      Огромная работа по выявлению тамгообразных знаков на золотоордынской керамике была предпринята М. Д. Полубояриновой33. Автор отмечает факт использования аналогичных по форме знаков на золотоордынских монетах XIII—XV вв., подчеркивая, что у татаро-монголов, как и у некоторых других народов Евразии, двузубец и трезубец являлись тамгами царствующего рода: «... принадлежность двузубца и трезубца правящему роду подтверждается для Золотой Орды данными этнографии по тюркским народам, входившим некогда в состав этого государства».
      Как аналог (по значимости) трезубцам джучидских монет, принадлежавших правителям этого рода, Полубояринова упоминает ногайский трезубец, который назывался ханской тамгой. Киргизы северо-западной Монголии султанской или дворянской тамгой называли трезубец, аналогичный тем, которые известны по монетам болгарских царей Шишманов34.
      Комплекс тамгообразных знаков, среди которых выделяются группы двузубцев и трезубцев, введен в научный оборот в результате раскопок Хумаринского городища в Карачаево-Черкесии. Знаки нанесены на крепостные стены и относятся, по мнению исследователей, к болгаро-хазарскому периоду существования городища (VIII—IX вв.). Однако наиболее близкие аналогии двузубцам и трезубцам прослеживаются в Хазарии, Волжской и Дунайской Болгарии. Х. Х. Биджиев, автор работы о Хумаринском городище, предполагает, что смысл знака-тамги менялся в зависимости от назначения предмета, на который он наносился. На стену Хумаринского городища после завершения строительства могли нанести тамги господствующих родов. Автор выделяет и религиозно-магическую функцию знаков, которую выполняли те из них, что были обнаружены в могильниках или погребальных камерах, а также на камнях святилища35.
      Чрезвычайно важным для нашей проблематики являются исследования тамгообразных знаков в Хазарском каганате, ближайшем соседе приднепровских славян. На подобные знаки обратил внимание еще М. И. Артамонов, раскапывая в 30-е гг. XX в. поселения на Нижнем Дону. Он сравнил знаки, обнаруженные на саркельских кирпичах, со знаками, начертанными на камнях и кирпичах крепости Плиски — средневековой столицы дунайских болгар36, которые изучал еще К. В. Шкорпил37.
      Феноменальную работу провела В. Е. Флерова. Исследуя граффити на хазарских артефактах, она систематизировала тамгообразные знаки, выделив, прежде всего, знаки в виде двузубца и трезубца, «являющиеся характерным признаком знаковой системы Хазарии»38. Картина символического мышления выражена, по мнению автора, в образах и знаках, причем абсолютно вероятным для Флеровой представляется переход образа в знак, по природе конвенциональный (условный), но не теряющий от этого символического значения.
      Подчеркивая, что двузубцы и трезубцы имеют самое широкое распространение на различных предметах салтово-маяцкой культуры (Хазария), Флерова не исключает, что они могли служить «в качестве тамги, особенно племенной или “должностной”, связанной с определенным статусом владельца, часто сопряженной и с его родовой принадлежностью...»39 Однако, не оставляя в стороне семантическую природу этих знаков, автор задается вопросом: не олицетворяют ли они верховное божество, с которым могли соотноситься?
      Флерова часто обращается к аналогам, которыми ей служат работы болгарских ученых о знаках Первого Болгарского царства (681— 1018). В многочисленных трудах болгарских ученых (В. Бешевлиева, П. Петровой, Л. Дончевой-Петковой, Д. Овчарова и др.) представлены тамгообразные знаки, значительная часть которых идентична хазарским тамгам40. Как доказали ученые, в результате сложного и длительного пути переселения болгар из Приазовья-Подонья на Нижний Дунай «тюрко-болгары» превратились в славяно-болгар, однако, не утратили многие особенности кочевнической культуры, к которым относится использование тамги в граффити в Первом Болгарском царстве, а также намного позднее — во Втором Болгарском царстве (1187-1396).
      Петрова приводит примеры совмещения языческой тамги (модифицированного трезубца и двузубца) с чрезвычайно распространенным христианским символом — крестом (причем крест с окончаниями в виде двузубца и трезубца), делая вывод, что тамгообразные знаки использовались и после принятия христианства, во всяком случае, на стенах христианских церквей они известны еще в XIV веке. Она истолковывает данный факт как графическое обозначение божественной власти, какой бы она ни была — небесной или ханской (царской)41.
      Как показали наблюдения Петровой (и других болгарских ученых), на мировоззрение болгар-язычников оказали влияние не только раннетюркские культы, но и иные, в частности индоевропейские. Причем подчеркивается, что иранская культура могла воздействовать на праболгарские верования не только в результате соседских контактов болгар с иранокультурными аланами в причерноморских степях, но и значительно ранее — еще в Азии, где праболгары ощущали влияние таких центров, иранской культуры, как Хорезм, Согдиана, Бактрия. Отсюда — наблюдающееся в Дунайской Болгарии сочетание тюркских культов и изобразительных традиций с иранской мифологией и иконографией уже на первых этапах существования государства.
      Применяя методику сравнения и выявляя однотипность и различие тамгообразных знаков Болгарии и Хазарии, Флерова отмечает, что в Первом Болгарском царстве среди изображений, начертанных на крепостных стенах, на черепице и т.д., присутствуют в реалистическом или схематическом исполнении антропоморфные изображения с характерно поднятыми вверх руками. Автор трактует их как образ архаического божества — Великой богини, что в схематической интерпретации выглядит как двузубец. Эмблемой Великой богини в контексте индоевропейских традиций мог являться и знак трезубца. В значительной степени на данный вывод повлияла «коллекция» Хумаринского городища на Кубани (форпоста Хазарского каганата), состоящая почти сплошь из двузубцев и трезубцев, смысловая однородность которых, по мнению Флеровой, несомненна42.
      Отечественные исследователи сасанидского искусства выделяют три группы знаков, среди которых могут быть и родовые тамги, и знаки, соответствующие определенным титулам и рангам, и знаки («нешаны») храмов. К храмовым знакам относится, в частности, трилистник (трезубец). Подобный трезубец можно видеть на печати одного из магов43.
      Можно ли говорить о каких-либо аналогиях подобного «загадочного трезубца» и знака первых русских монет? Хотя первые русские монеты относятся к произведениям средневекового искусства, которое «вплоть до XIII в. обогащалось заимствованиями, комбинируя элементы различного происхождения»44, о конкретном заимствовании можно говорить лишь применительно к композиции златников (золотых монет) и сребреников (серебряных монет) первого типа Владимира Святославича45. Образцом для них послужили золотые монеты византийских императоров Василия II и Константина VIII (976—1025) (современников русского князя), которые наиболее часто встречаются в русских кладах X и первой половины XI в. (На лицевой стороне византийского солида X в. помещен Иисус Христос, на оборотной — поясное изображение императоров, один из которых держит крест).
      В целом заимствование носит относительный характер, ибо фигура лицевой стороны монеты Владимира Святого имеет черты портретного сходства с русским правителем, тогда как образ императора на византийских монетах не индивидуализирован. В то же время сакральность царского изображения на монетах подчеркивается диадемой или короной. Корона украшает и голову правителя на первых русских монетах, свидетельствуя об идентичности власти русского и византийского правителей, хотя в действительности (Владимир не был коронован) подобная форма изображения является не более чем претензией на идентичность.
      Византийские монеты служили образцом для правителей, однако не так просто было вытеснить из сознания не только простых людей, но и самого Владимира прежние верования. А. П. Новосельцев отмечал: «Происходило это трудно и при большом сопротивлении народных масс и, очевидно, части верхов». Видя во Владимире не «скороспелого реформатора», а «осторожного политика», автор считает, что «Владимир, став христианином, сохранил многие привычки и черты князя языческой поры. Он любил дружину, устраивал для нее знаменитые пиры... Проводя нововведения в главном, в более частных вопросах оставался верен старине»46.
      Вероятно, в этом контексте следует рассматривать и возврат при чеканке первых русских монет (начиная со второго типа сребреников) от образа Иисуса Христа к языческому знаку — трезубцу. Как отмечалось выше, по семантике, по-видимому, он адекватен двузубцу — знаковому выразителю хазарских (иранских) верований, Сакральность трезубца соответствовала и сакральности правителя Руси. Думается, что «загадочный знак» первых монет Древнерусского государства может быть объясним как сакральный, магический символ, реликт прежних верований47.
      История Хазарии в настоящее время привлекает к себе все больше и больше внимания48, хотя не все аспекты существования этого «первого раннефеодального государства в Восточной Европе», «почти равного по силе и могуществу Византийской империи и Арабскому халифату»49, изучены в достаточной степени. Именно Хазария, как пишет известный археолог М. И. Артамонов, «была первым государством, с которым пришлось столкнуться Руси при ее выходе на историческую арену»50.
      Известный исследователь хазарской истории Новосельцев, называя начальной датой основания Хазарского государства первую четверть VII в., подчеркивал, что за этой датой последовал длительный период становления Хазарского государства — каганата, ставшего главной политической силой Восточной Европы51. Хазары пришли в Восточную Европу вместе с тюркскими племенами, застав здесь преимущественно иранское (сарматское) население, а далее на всем протяжении существования Хазарского государства (три столетия) в этой части Европы шло смешение различных этносов — тюркских, угорских, иранских. В этом смешении были и контакты со славянами, о которых свидетельствуют археологические данные.
      В археологических работах последних десятилетий особо подчеркивается факт смешения культур при становлении культуры ранней Киевской Руси. Особое внимание акцентируется на «тесных связях славянской и салтовской культур»52 в VIII в. в среднем Поднепровье. Сложно ответить на вопрос о том, в каких территориальных рамках существовало Хазарское государство, ибо «хазары в своем государстве не имели компактной территории, составляли как бы островки в пестром этническом мире юго-востока Европы»53.
      Археологи делают вывод, что данные, полученные в результате исследований в Днепровско-Донском регионе, то есть на территории так называемого Русского каганата, свидетельствуют: «Все археолого-этнические типы или локальные группы в той или иной степени приняли участие в становлении культуры ранней Киевской Руси, а в конечном счете, древнерусской культуры»54.
      Однако нас интересует, прежде всего, Киев, где начали чеканить первые русские монеты с трезубцем. Факт проживания хазар в Киеве широко известен. Еще «Повесть временных лет» сообщает о торговой колонии хазар в Киеве и об урочище «Козары». Об этом напоминает в своей статье известный украинский археолог академик П. П. Толочко55. Археологические данные свидетельствуют об этом проживании: могильник салтовского типа, обнаруженный еще М. К. Картером при раскопках древнего Киева56; многочисленные предметы (керамика, кирпичи, изделия прикладного искусства, на которых изображены двузубцы и трезубцы). Трезубцы изображены на кирпичах древнейших зданий Киева — Десятинной церкви и дворца Владимира близ нее57 (как на аналогичных зданиях Дунайской Болгарии). На металлической печати, приписываемой Святославу Игоревичу, и на костяной печати из Белой Вежи изображены идентичные двузубцы58.
      Мысль о хазарском основании Киева, а точнее — о хазарско-иудейском — дискутируется в современной, прежде всего зарубежной, литературе59. Причем в некоторых исследованиях зарубежные авторы сводят до минимума участие славян в создании Киева, игнорируя его значение как «племенного или религиозного центра».
      В основе подобной позиции лежит ориентация на антикиевоцентристскую точку зрения в отношении проблемы «откуда есть пошла Русская земля». По мнению авторов, «русы» или «русь» — это шведы, а первые ростки русской государственности зародились в северном регионе, где возник Русский каганат, а каган «сидел» в Старой Ладоге или Новгороде, и даже шведский король мог называться каганом60.
      Один из авторов книги «Начало Руси» утверждает, что Русский каганат — это «некая политическая структура», уже существовавшая у славян примерно в 838 г. с резиденцией кагана в центральной Швеции, в Старой Ладоге или на Рюриковом городище. Эта структура, якобы, располагалась близ того места, где Волхов вытекает из озера Ильмень, и в районе Верхней Волги61, и ни Киев, ни район среднего течения Днепра не заслуживают серьезного внимания. Крупнейший исследователь истории Киева академик Тол очко приводит ряд доказательств, в том числе лингвистических, показывающих, что попытки «представить Ладогу столицей Русского каганата совершенно некорректны». «К какому бы выводу не пришли исследователи о первоначальном административном центре ильменских словен, он никогда не сможет обрести доказательной силы относительно существования здесь Русского каганата»62.
      Академик В. В. Седов настаивал на существовании в первой половине IX в. политического объединения на территории волынцевской культуры, полагая, что «в землях Восточной Европы другого мощного политического образования славян тогда не было», а если «в каганате русов все же был административный центр, то это мог быть только Киев»63.
      По всей вероятности, в Киеве находился и глава славянского государственного объединения — каган. Этот титул, который носил не только хазарский правитель, но и аварский, был хорошо знаком в Западной Европе и Византии с VI века. В середине IX в. Русь представляла собой значительную силу, пользующуюся международным признанием, и принятие самого известного в регионе титула ее правителем вводило каганат русов в международное политическое поле. Этим титулом русский правитель обозначался в западноевропейских и восточных источниках IX—X веков64. Считается, что принятие титула «каган» произошло в 20—30 гг. IX в., когда носитель этого титула в Хазарии еще не был лишь символическим главой государства. «В противном случае русскому князю не было бы смысла именоваться каганом»; «в это время хакан хазар был реальным властителем, которого и считали царем»65.
      Вызывает интерес замечание одного из авторов книги «Начало Руси» о символах власти в Среднем Поднепровье: «показательны символы власти — tamgas, которыми стали пользоваться князья русов. Некоторое время до 940-х гг. в ходу были печати. Нам неизвестны образцы этих ранних печатей, но на печатях, которые обычно приписывают Святославу Игоревичу, и на монетах, несомненно, отчеканенных его сыном Владимиром, присутствуют эмблемы — что-то напоминающее вилы или трезубцы, которые похожи на те, что найдены в поселениях хазар, имевших какое-то отношение к кагану. Эти эмблемы вполне могли быть заимствованы у хазар князьями русов в более раннее время. Используя их, днепровские русы могли демонстрировать законность своей власти, которую прежде придавал их верховному князю титул chaganus, или хагана». «Символизируют ли эти эмблемы власть хагана или функция их более примитивна — вопрос остается открытым. Изображения трезубца находят в хазарских землях повсеместно. Его могли заимствовать князья руссов, желавшие воспользоваться для своей печати связанными с этой эмблемой ассоциациями»66.
      Исследователям, и прежде всего Флеровой, не удалось выделить знак кагана. В то же время известно, что этим титулом пользовались русские князья с IX века. Предполагают, что титул «каган» мог долго «оставаться на слуху» у славян и жителей Киева даже после того, как в 882 г. Олег пришел в Киев, и образовалось единое Древнерусское государство67, а возможно, даже после крещения Руси (X—XI вв.)68. За основу подобной информации берется, прежде всего, первое оригинальное произведение на русском языке «Слово о законе и благодати», созданное между 1037 и 1050 гг. тогда еще священником Берестовской церкви под Киевом, будущим митрополитом Иларионом. В «Слове» содержится «похвала каганоу нашемоу Влодимероу. От него же крщени быхомъ»69. После создания «Слова» в 1051 г. Ярослав Мудрый, собрав епископов в Софии Киевской, возвел своего духовника Илариона на митрополичий стол, после чего тот сделал особую запись: «Быша же си в лето 6559 владычествующу блговерьному кагану Ярославу сну Владимирю»70.
      Иларион, судя по тексту «Слова», вполне естественно совмещает языческие и христианские имена князей (события происходили после крещения) Владимира (Василий) и Ярослава (Георгий), называя их каганами «применительно к прошлому» и, по-видимому, не сомне­ваясь в «каганьей» сакральности последних71. Однако, и можно согласиться в этом с В. Я. Петрухиным72, вряд ли стоит напрямую увязывать функции, которые приписываются хазарскому кагану с «реалиями бытия» правителей русов, принявших этот титул, хотя магическую функцию, выполнявшуюся русским правителем, исключить нельзя.
      А. П. Новосельцев отмечает, что русские правители во второй половине XI в. утрачивают титул «каган», а «в начале XII века русский летописец не называет киевского князя хаканом даже применительно к прошлому»73.
      В литературе существует наблюдение, у многих вызывающее недоумение: вместе с титулом «каган» примерно в середине XII или начале XIII в. исчезают и знаки Рюриковичей. Археологи его разрешают просто: наступил кризис русской княжеской геральдики — тамга «упростилась настолько, что утратила способность создавать варианты с достаточно ярко выраженными признаками индивидуальной принадлежности»74.
      В данной статье использован разноплановый материал, приведены мнения многих специалистов — археологов, историков, лингвистов, пытающихся объяснить феномен «загадочного знака» первых русских монет. Автор настоящей статьи, предметом научных изысканий которого является исследование «Эмблемы власти и власть эмблем», также неравнодушен к этой проблеме. Идея реконструкции национальной идентичности становится актуальной в современном мире, как пишут политологи, в силу процессов глобализации и интеграции, ведущих, с одной стороны, к размыванию идентичности, с другой, — к желанию восстановить ее исторические основы. Ключевым элементом на этом пути является воссоздание картины исторического прошлого нации, которая может представлять собой «объект манипулирования и направленного конструирования». В рамках этих действий может находиться государственная символика любых стран, в том числе и Украины.
      Примечания
      1. Osteuropa. 53/ Jg., 7/2003, S. 984-994.
      2. Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия. М. 2014.
      3. МАРЧУКОВ А.В. Украинское национальное движение. М. 2015, с. 34.
      4. ГРЕЧИЛО А. Становлення українських національно-державних символів у 1917—1920 роках. В кн.: Записки Наукового товариства імені Шевченка. Львів. 2006, CCLII, с. 114-141.
      5. ГРУШЕВСЬКИЙ М. Історія України — Русі. Т. 1. Київ. 1994, с. 526—527.
      6. БОЛСУНОВСКИЙ К. Родовий знак Рюриковичів, великих князів київських, Геральдичне дослідження, призначене для прочитання на XIV Археологічному з'їзді в м. Чернігові (1904 р.). — Бібліотека журналу «Пам'ятки України». Кн. 1. Національна символіка. Київ. 1991, с. 27—31.
      7. ГРЕЧИЛО А. Ук. соч., с. 121 — 122; БОНДАРЕНКО Г. Спеціальні історичні дисципліни. Волинський державний університет ім. Лесі Українки. Луцьк. 1997, с. 126.
      8. Цит. по: ГРЕЧИЛО А. Ук. соч., с. 126.
      9. Що означає собою знак «Тризуба» і звідки вин походить (лист з Берліна). — Тризуб. Тижневик. Р. 1928, № 6, с. 15—16.
      10. ЛИХАЧЁВ Н.П. Избранные труды. Т. II. М. 2014, с. 56 (ссылки в статье на «Тру­ды музея палеографии»).
      11. ТАУБЕ М.А. Родовой знак семьи Владимира Святого в его историческом развитии и государственном значении для древней Руси. Владимирский сборник в память 950-летия крещения Руси (988—1938). Белград. 1939, с. 91—92, 109—110. Современная исследовательница Е.А. Мельникова со знанием дела показала, что ненаучно говорить о североевропейском происхождении знака Рюриковичей, ибо «скандинавской культуре довикингского и викингского времен несвойственен сам принцип владельческих знаков, которые появляются в форме руноподобных тамг не ранее XII века. В ней также отсутствуют символические изображения, которые можно было бы связать с репрезентацией властных функций. Не прослеживается в скандинавской традиции и изобразительный мотив в виде двузубца или трезубца». МЕЛЬНИКОВА Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды. М. 2011, с. 241.
      12. ПАСТЕРНАК О. Пояснення тризуба, герба Великого Київського князя Володимира Святого. Ужгород. 1934. Работа переиздана в Киеве в 1991 году.
      13. Там же, с. 45—46.
      14 ОРЕШНИКОВ А.В. Денежные знаки домонгольской Руси. М. 1936, с. 49.
      15. РАПОВ О.М. Знаки Рюриковичей и символ сокола. — Советская археология. 1968, № 3, с. 69.
      16 КИРПИЧНИКОВ А.Н., САРАБЬЯНОВ В.Д. Старая Ладога, древняя столица Руси. СПб. 2013, с. 79.
      17. РЫБАКОВ Б.А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X— XII вв. — Советская археология. 1940, № VI. с. 227—257.
      18. Итоги многолетней работы В.Л. Янина по исследованию знака Рюриковичей применительно к сфрагистике и нумизматике отражены в его фундаментальном труде «Актовые печати Древней Руси. X—XV вв.». Т. I. М. 1970, а также: ЯНИН В.Л., ГАЙДУКОВ П.Г. Актовые печати Древней Руси, X—XV вв. Т. III. М. 1998; ЯНИН В.Л. У истоков новгородской государственности. Вел. Новгород. 2001.
      19. ГЛОМОЗДА К.Ю., ЯНЕВСЬКИЙ Д.Б. Історичні гербові відзнаки та прапорові барви України. — Український історичний журнал. 1990, № 4, с. 47—48; БОНДАРЕНКО Г. Спеціальні історичні дисципліни. Волинський державний університет ім. Лесі Українки. Луцьк. 1997, с. 125.
      20. СІЧИНСКЬИЙ В. Тризуб і прапор України. Львів. 1995, с. 5-8, 15-24, 30-35.
      21. РЫБАКОВ Б.А. Ук. соч., с. 233-234.
      22. СІЧИНСЬКИЙ В. Ук. соч., с. 48.
      23. БУШИН М.І., МАЩЕНКО І.Ю., ЮЗВЕНКО В.Ф.. Національна символіка незалежної України. Черкаси. 2001, с. 8.
      24. PASTOURO М. Héraldique. Dictionnaire du Moyen Ages. P. 2002, p. 664—667.
      25. Древняя Русь в средневековом мире, с. 302.
      26. Русские древности в памятниках искусства. 1891, вып. IV, с. 172.
      27. ИЛЬИН А.А. Топографии кладов древних русских монет X—XI вв. и монет удельного периода. Л. 1924, с. 6.
      28 ЛИХАЧЁВ Н.П. Ук. соч., с. 266.
      29. Там же, с. 108, сн. 2.
      30. Там же, с. 266, сн. 2.
      31. Там же, с. 266.
      32. RINTCHEN В. Les signes de propriété chez les Mongols. In: Archiv orientálni. T. XXII. Praha. 1954, № 2-3, p. 467-473.
      33 ПОЛУБОЯРИНОВА М.Д. Знаки на золотоордынской керамике. В кн.: Средневековые древности евразийских степей. М. 1980, с. 165—212.
      34. Там же.
      35. БИДЖИЕВ Х.Х. Хумаринское городище. Черкесск. 1983, с. 92.
      36. АРТАМОНОВ М.И. История хазар. СПб. 2002, с. 308.
      37. ШКОРПИЛ К.В. Знаки на строительном материале. В кн.: Известия Русского археологического института в Константинополе. Т. X. София. 1905.
      38. ФЛЕРОВА В.Е. Граффити Хазарии. М. 1997.
      39. ЕЕ ЖЕ. Образы и сюжеты мифологии Хазарии. Иерусалим-М. 2001, с. 54.
      40 Болгары, булгары, праболгары — тюркоязычный народ, известный в Приазовье, Северо-Восточном Причерноморье с VI—VII веков. Создали в северном и восточном Приазовье и в нижнем Прикубанье государство под названием Великая Болгария, распавшаяся в середине VII веке. Большинство болгар после этого подчинилось хазарам, составив один из основных этнических компонентов населения Хазарского каганата. После разгрома хазарами Великой Болгарии часть его населения переселилась на Дунай.
      41. ПЕТРОВА П. За произхода и значението на знака «ипсилон» и неговите дофонетични варианти. — Старобългаристика. 1990, vоl. 14, № 2, с. 42.
      42. ФЛЕРОВА В.Е. Образы и сюжеты..., с. 60.
      43. БОРИСОВ А.Я., ЛУКОНИН В.Г. Сасанидские геммы. Л. 1963, с. 43—44.
      44. ДАРКЕВИЧ В.П. Романские элементы в древнерусском искусстве и их переработка. — Советская археология. 1968, № 3. с. 71.
      45. СОТНИКОВА М.П., СПАССКИЙ И.Г. Тысячелетие древнейших монет России: Сводный каталог русских монет X—XI вв. Л. 1983, с. 6, 60—61.
      46. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Принятие христианства Древнерусским государством как закономерное явление эпохи. — История СССР. 1988, № 4, с. 108.
      47. Современные лингвисты, изучающие проблемы праславянских языков, подчеркивают, что «к моменту возникновения письменности славяне успели дважды сменить свои сакральные представления. Сначала древнее язычество подверглось сильному влиянию дуализма иранского типа, затем последний, не одержав полной победы, был вытеснен христианством. Двойная система сакральных представлений оставила глубокие следы в праславянском языке». МАРТЫНОВ В.В. Сакральный мир «Слова о полку Игореве». — Славянский и балканский фольклор. М. 1989, с. 61.
      48. Например, только что опубликована оригинальная книга московских ученых, комплексно решающая хазарские проблемы. См.: КАЛИНИНА Т.М. ФЛЕРОВ В.С., ПЕТРУХИН В.Я. Хазария в кросскультурном пространстве. Историческая география. Крепостная архитектура. Выбор веры. М. 2014.
      49. ПЛЕТНЁВА С.А. Хазарские проблемы в археологии. — Советская археология. 1990, № 2. с. 89.
      50. АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 64.
      51. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М. 1990, с. 89.
      52. ЩЕГЛОВА О.А. Салтовские вещи на памятниках волынцевского типа. В кн.: Археологические памятники эпохи раннего железа Восточноевропейской лесостепи. Воронеж. 1987, с. 83.
      53. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа, с. 112.
      54. ПЕТРАШЕНКО В.А. Ук. соч., с. 50.
      55. ТОЛОЧКО П.П. Миф о хазарско-иудейском основании Киева. — Советская археология. 2001, № 2, с. 38—39.
      56. КАРГЕР М.К. Древний Киев. Т. 1. М.-Л. 1958, с. 135-137; ТОЛОЧКО П.П. В поисках загадочного русского каганата. В кн.: ТОЛОЧКО П.П. Київ и Русь. Київ. 2008, с. 32.
      57. РЫБАКОВ Б.А. Знаки собственности..., с. 247; КАРГЕР М.К. Ук. соч., т. I, рис. 123—124; т. II, с. 379; ЩЕРБАК А.М. Знаки на керамике и кирпичах из Саркела-Белой Вежи. — Материалы и исследования по археологии СССР. М.-Л. 1959, № 75, с. 362-367, табл. І—XXV.
      58. АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 431.
      59. ФЛЕРОВ В.С. Коллоквиум «Хазары». Иерусалим. 1999; «Краткая еврейская энциклопедия» о хазарах. — Советская археология. 2000, N° 3, с. 229—234. Своеобразным катализатором явилась книга Норманна Голба и Омельяна Прицака «Хазарско-еврейские документы X века», опубликованная в Лондоне в 1982 году. Она, как кажется, повлияла на точку зрения иностранных авторов, посвятивших свои исследования истории Древней Руси. См., например: ФРАНКЛИН С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950—1300 гг.). СПб. 2010, с. 210. «... Славяне, жившие в среднем течении Днепра, на протяжении долгого времени имели возможность вступать в разнообразные отношения с евреями... Евреи входили в число постоянных жителей, причем не только Киева и в других городах на юге, к XII в. они добрались даже до таких интенсивно развивающихся центров на северо-востоке, как Владимир на Клязьме...»
      60. Современные российские креативные историко-лингвисты считают идентичными термины «каган» и «конунг» и, конечно, с большим удовольствием поддерживают точку зрения о «вторичности» Киева в процессе создания Древнерусского государства.
      61. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Ук. соч., с 59.
      62. ТОЛОЧКО П.П. В поисках загадочного Русского каганата, с. 36—37.
      63. СЕДОВ В.В. Русский каганат IX века. Более подробно свои взгляды на образование и существование Русского каганата он изложил в книге «У истоков восточнославянской государственности», где проанализировал все существующие версии о местоположении Русского каганата, и привел много аргументов (письменные источники, нумизматические данные) в пользу дислокации раннегосударственного образования — каганата русов — в Днепровско-Донском регионе. В этой же книге Седов излагает материал и об «определенной политической структуре», существовавшей в то же время на севере Восточно-Европейской равнины, — Конфедерации словен, кривичей и мери, которую возглавил Рюрик, не именующейся каганом. По этому поводу М. И. Артамонов замечал: «Титул главы Руси — каган, который невероятен для северных славян, но вполне понятен для славян среднеднепровских...» АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 369.
      64. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя. — История СССР. 1982, № 4, с. 150—159; ЕГО ЖЕ. Образование Древнерусского государства и первый его правитель. — Вопросы истории. 1991, № 2—3, с. 8—9 и след.; КОНОВАЛОВА И.Г. О возможных источниках заимствования титула «каган» в Древней Руси. — Славяне и их соседи. М. 2001, вып. 10, с. 108—135. Автор приводит всю существующую литературу о титуле «каган», его происхождении, дает разные варианты его чтения у разных народов.
      65. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа, с. 138—139.
      66. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Ук. соч., с. 197.
      67. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Принятие Христианства Древнерусским государством как закономерное явление эпохи. — История СССР. 1988, № 4, с. 101 — 102; ЕГО ЖЕ. Образование Древнерусского государства, с. 12—14; СЕДОВ В.В. У истоков восточнославянской государственности. М. 1999, с. 69—70.
      68. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов..., с. 159; СЕДОВ В.В. Русский каганат IX века, с. 9.
      69. МОЛДОВАН А.М. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев. 1984, с. 78.
      70. Там же, с. 4, 7, рис. 2; ЖДАНОВ И.Н. Сочинения. СПб. 1904, с. 23, 33.
      71. Один из исследователей княжеской идеологии X—XII вв. отмечал: «Очень точно восприятие князей как духовных владык подчеркивает хазарский титул “каган”, прилагаемый к верховному сакральному царю. Этот титул употреблен Иларионом в “Слове о законе и благодати” применительно к Владимиру, Ярославу...» ОРЛОВ Р.С. Ук. соч., с. 108.
      72. ПЕТРУХИН В.Я. К вопросу о сакральном статусе хазарского кагана: традиция и реальность. — Славяне и их соседи, вып. 10, с. 73—78.
      73. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов..., с. 159.
      74. ЯНИН В.Л. Княжеские знаки суздальских Рюриковичей. Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М. 1956, вып. 62, с. 16.
    • Долгов В. В. Александр Невский
      By Saygo
      Долгов В. В. Александр Невский // Вопросы истории. - 2015. - № 10. - С. 17-36.
      Летописец не отметил даты рождения князя Александра, несмотря на то, что его отец Ярослав Всеволодович, князь Переяславля-Залесского, был на момент его рождения весьма значительной фигурой на русском политическом небосклоне — значительной ровно настолько, что на страницах Суздальской летописи был отмечен факт рождения его первенца — Фёдора. Когда Ярослав возвысился и стал великим князем Владимирским, летописец стал более детально фиксировать рождение его детей. Но Александр, будучи вторым сыном (из восьми), появился на свет в тот момент, когда по негласному летописному этикету Ярослав Всеволодович еще «не дорос» до той степени значительности, чтобы записывать рождение каждого его ребенка.
      Поэтому исследователи вынуждены ориентироваться на то, что восьмилетний Фёдор и его младший брат Александр упоминаются в Новгородской Первой летописи (НIЛ) вместе: «Ярославъ поиде съ княгнинею из Новагорода къ Переяславлю, а в Новегороде остави 2 сына своя, Федора и Александра, с Федоромъ Даниловицем и с тиуном», «Той же зиме побежа Федоръ Даниловиць с тиуном Якимомъ, и понявши с собой два княжичя, Федора и Александра»1. Из этого можно сделать вывод, что разница в возрасте между братьями была небольшой2. По умолчанию считают, что она составляла год. Поэтому датой рождения Александра называют 1220 или 1221 год. Но разница могла быть и два года, и три. Самостоятельно, без матери, под присмотром боярина и тиуна ребенка могли оставить, едва он вышел из грудного возраста. Следовательно, хронологический зазор даты рождения Александра весьма широк.
      Родители князя Александра состояли в кровном родстве, которое, впрочем, было достаточно дальним. Издревле церковные правила запрещали браки до шестой степени включительно. Дистанция же между отцом — князем Ярославом Всеволодовичем и матерью — Федосией-Ростиславой Мстиславовной составляла семь степеней (или, говоря языком генеалогии, «рождений»). И по мужской, и по женской линии Александр являлся потомком Юрия Долгорукого, который был дедом его отца Ярослава и приходился пра-пра-прадедом его матери Феодосии.
      Константинопольский Собор 1168 г., по инициативе патриарха Луки Хрисоверга, предписал расторгать браки между супругами, состоявшими в седьмой степени бокового кровного родства, но до Руси канонические новации доходили медленно. Еще и в XIV в. в тексте Софийской Кормчей седьмая степень родства при заключении брака называлась разрешенной3. Однако можно сказать, что этот брак был заключен «на грани» дозволенного, что, впрочем, было в княжеской семье обычным делом. При всей многочисленности потомков Рюрика найти семейство, отстоявшее на нужное количество колен, располагавшее невестой на выданье и подходившее по политическим мотивам, было непросто. Нередки были случаи, когда ради политических целей браки заключались с нарушением церковных запретов4.
      Впрочем, в данном случае политический расчет выглядит весьма загадочно. В качестве новгородского князя Мстислав Мстиславич Удатный постоянно враждовал и со своим будущим сватом князем Всеволодом III Большое Гнездо, и с зятем — Ярославом Всеволодовичем. Причем, вражда эта, начавшись до возможного времени заключения брака, продолжилась и после него.
      Видимо, решающим в данном случае был не столько военно-политический, сколько чисто семейный, генеалогический расчет. Подходящие невесты княжеского рода, удовлетворявшие церковным правилам, судя по всему, были в большом дефиците. Показательна фраза, вложенная в уста Ярослава безвестным автором «Повести о битве на Липице». В 1216 г. произошла Липицкая битва, в которой Ярослав потерпел жесточайшее поражение от своего тестя. Согласно «Повести», Ярослав был сильно расстроен не столько военным проигрышем, сколько тем, что Мстислав отозвал к себе свою дочь, его жену. Умоляя тестя Мстислава Удатного вернуть ему Ростиславу-Феодосию, Ярослав сказал: «Чи не бывает поточи княземь? А мене по правде кресть убил»5. То есть, по мнению князя, политические противоречия — это одно дело, за них он принимает наказание от Бога (то есть от «креста»), и лишать его за это жены нет никакой причины — это сфера отдельная.
      Дата заключения брака в летописи не упомянута. О ней можно судить лишь косвенно. Как было сказано, после поражения на Липице, Ярослав был вынужден вернуть жену тестю. Остается предположить, что невеста была передана жениху незадолго до Липицкой битвы, и брак еще не был заключен положенным образом. Иначе, возвращение Мстиславу дочери вряд ли было возможно. Через четыре года после этих событий суздальская летопись фиксирует появление первенца — Фёдора — старшего брата легендарного князя. Произошло оно в 6728 г. (или, по мнению В. А. Кучкина, в феврале 1220 г.)6. Очевидно, на каком-то этапе Феодосия была возвращена мужу. Однако это возращение в источниках никак не отразилось. Поэтому личность матери Александр Невского и история начала ее взаимоотношений с Ярославом Всеволодовичем остается во многом спорной7.
      Нарекли князя необычным именем. Потомков Рюрика с именем Александр в древнерусские времена было всего трое. Причем, первым из них был именно герой настоящей статьи. Важно понимать, что Александр родился в эпоху смены традиции имянаречения. Обычно у русских князей было два имени — «княжеское», языческое, основное, то имя, под которым князь выполнял свои государственные функции и фиксировался летописью, и другое — крестильное. Область применения крестильного имени была уже — под ним князь представал «перед Богом», оно использовалась в церковном обиходе. Причем, обычай двуименности был освящен и легитимизирован авторитетом св. Феодосия Печерского, который считал его достоинством православного обычая перед католическим8.
      Наиболее полный список сыновей Ярослава содержится в Типографской летописи: «Ярославли сынове: Феодоръ, Александръ, Андрей, Костянтинъ, Афонасей, Данило, Михаиле, Ярославъ, Василей Костромской»9. Как видим, «княжеское» имя в нем всего одно — Ярослав, в крещении называвшийся Афанасием10. Все остальные дети Ярослава вступали на историческую арену под своими крестильными, христианскими именами.
      По обычному в эпоху средневековья порядку, Александра стали привлекать к выполнению княжеских обязанностей с самого юного возраста. Начало XIII в. было временем, относительно спокойным для Руси. Извечные степные враги — половцы — были прочно замирены и во многих случаях выступали союзниками русских князей. Степная знать породнилась с русской: многие князья брали в жены половецких принцесс, обеспечивая себе поддержку кочевых кланов. Опасность с запада также была еще невелика. Папские агенты только начали свое проникновение в Прибалтику. В 1202 г. в Риге был основан орден меченосцев с уставом храмовников, сыгравший важную роль в распространении католичества в регионе. Однако давление католической экспансии в прибалтийском регионе в то время принимала на себя в основном Полоцкая земля. Главной же опасностью, с которой сталкивались в начале XIII в. русские князья, были они сами. Страну раздирали кровавые междоусобицы. Враждовали между собой несколько ветвей Рюрикова рода. Каждая из них стремилась закрепить за собой максимальную территорию, что давало возможность получать максимальный доход, увеличивать численность дружинных отрядов, а это, в свою очередь, открывало возможность новых завоеваний.
      Новгород был важной фигурой в политической жизни Руси. За контроль над ним боролись представители суздальской и черниговской ветвей. Зачастую главы княжеских группировок сами не могли сесть на новгородский престол — их отвлекали события, происходившие в стратегически важных южных и северо-восточных частях Руси. И тогда отцов на престоле Великого Новгорода замещали сыновья. Традиция эта была заложена еще князем Святославом I Игоревичем, отправившим на княжение в Новгород малолетнего Владимира — будущего крестителя Руси. Некоторое время новгородский престол воспринимался как следующий по значению за киевским. С новгородского стола начал активную княжескую карьеру и Ярослав Мудрый.
      Князья XII—XIII вв. продолжили традицию, заложенную их предками. Уже в 1230 г. Фёдор и Александр были посажены отцом в качестве князей в Новгороде. Нетрудно сосчитать, что старшему из них было всего десять лет. Причем на новгородском престоле братья сменили князя Ростислава Михайловича, представителя черниговской династии, которому в момент вступления на престол было три года, а на момент, когда новгородцы «показали ему путь» — четыре11. Это, конечно, не был «детский дворцовый переворот». За спинами детей стояли их княжеские кланы.
      Вместе с тем, малолетние князья в некотором смысле действительно заменяли своих отцов. Понятно, что предводительствовать в битве или вести переговоры 10-летний ребенок не мог. Но функции сакральной фигуры и символа вершины социальной иерархии исполнял не хуже взрослого. Кроме того, нужно принимать во внимание мощнейший воспитательный аспект. Юный князь с самого детства привыкал к делам управления.
      Самостоятельное княжение Александра началось в 1236 году. Отец, князь Ярослав, ушел княжить в Киев. И не просто оставил сына в Новгороде, как бывало раньше, а именно «посадил», то есть сделал князем уже вполне официально12.
      Безвестный автор «Жития Александра Невского» рисует нам князя красивым человеком, громогласным, сильным и смелым: «Но и взоръ его паче инех человекь, и глас его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа, иже бе поставшгь его египетьскый царь втораго царя въ Египте, сила же бе его — часть от силы Самсоня, и даль бе ему Богь премудрость Соломоню, храборъство же его — акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленить всю землю Иудейскую»13. Нужно, однако, понимать, что это не «словесный портрет», а, скорее, «словесная икона», призванная показать князя личностью библейского масштаба.
      На настоящих иконах Александра принято было изображать либо в виде схимонаха (князь перед смертью принял схиму под именем Алексий), либо в виде сидящего на коне воина. Вот как описывают внешность князя иконописные «подлинники» (словесные инструкции для иконописцев) XVI—XVII вв.: «брада аки Козмина, в схиме, кудерцы видеть маленько из-под схимы, риза преподобническая, испод дымчат, в руке свиток сжат, сам телом плечист». Там же, где Александр изображался в виде князя-воина, писать его следовало так: «преподобный Александр Невский аки Георгий: риза — киноварь, испод — лазорь»14.
      Начиная с эпохи петровских реформ, преобладающим стал тип иконы, на которой князь изображался «в княжеской одежде или в горностаевой мантии, в броне, с лентой своего ордена через плечо, в царской короне или в шапке из горностая, с крестом и нимбом над головой, с мечом в левой руке и на коне»15. Увы, изображения на иконах могут дать нам представление не о реальной внешности князя, а лишь о том образе, который закрепился за ним. Восстановление внешности князя по методике М. М. Герасимова также проблематично, хотя его мощи сохранились.
      В 1239 г. князь Александр женится. Невестой его стала дочь полоцкого князя Брячислава Васильковича. Однако на этом достоверная информация о женах Александра заканчивается. В. Н. Татищев называет дочь полоцкого князя Параскевой. Откуда взял это имя «последний летописец» не ясно16, сам он не указывает источник своей информации. Н. М. Карамзин отмечает, что в Успенском княгинином монастыре во Владимире «стоят три гроба: первый (как означено в надписях) Великой княгини Александры, супруги благоверного князя Александра Невского, второй дщери его, княжны Евдокии; а третий (на левой стороне), благоверной княгини Вассы, второй супруги Александра Невского»17. Свидетельство Карамзина выглядит более надежным. Могилы эти можно было наблюдать еще и в начале XX века18. Однако монастырский храм, в котором рассматривал гробницы Карамзин, построен в XV в. на месте прежнего, разоренного в годы монголо-татарского нашествия. Велика ли вероятность, что могилы могли уцелеть? В советское время Успенский храм эксплуатировался сначала в качестве зернохранилища, потом как музей. Монастырское кладбище было уничтожено19. Поэтому даже тот интерьер, который наблюдал Кармазин, до наших дней не сохранился20. Пролить свет на этот вопрос могло бы археологическое исследование подземелий храма.
      По древнерусским представлениям женитьба означала полное совершеннолетие и начало самостоятельной взрослой жизни, в которую юный князь тут же и включился. Рассказ о следующем, 6748 (1240) г., в Новгородской Первой летописи начинается с описания грандиозного нашествия: «Прдоша Свей в силе велице, и Мурмане, и Сумь и Емь в кораблихъ множество много зело»21. Случившаяся затем Невская битва обросла в отечественной культуре огромным шлейфом текстов, которые сами по себе служат интересным материалом для изучения.
      Очевидно, наиболее простым и до известной степени непосредственным повествованием о Невской битве является сообщение Новгородской Первой летописи старшего извода, составленное современником «по горячим следам». Узнав о грозящей угрозе, молодой князь немедля с отрядом новгородцев и ладожан «приде на ня, и победи я силою святыя Софья и молитвами владычица нашея богородица и приснодевица Мария, месяца июля въ 15»22. Разумеется, даже самый «непосредственный» рассказ не может считаться прямым «отражением» произошедшего события. Повествование летописца носит следы весьма распространенного во все времена желания изобразить воинский подвиг своих сограждан более весомым и значительным. Поэтому потери сил противника в сравнении с потерями новгородцев выглядят неправдоподобно большими: шведы загрузили мертвыми телами «вятшихъ» мужей два корабля, а остальных «бещета» зарыли в выкопанную яму. Новгородцев же вместе с ладожанами пострадало двадцать человек. Вряд ли летопись (как и любой другой документ) даст возможность ближе подойти к реальным обстоятельствам битвы. Но само это наивное стремление самыми простыми средствами приукрасить битву является свидетельством близости автора сообщения к произошедшим событиям.
      В дальнейшей литературной традиции повествование развивалось, накапливая дополнительные подробности как событийного, так и ре­лигиозно-символического характера. Произошла канонизация Невской битвы — изначально в контексте церковного, православного дискурса, а затем и светского, ученого и школьного. На определенном этапе развития текстов, повествующих о Невской битве, у многих исследователей и исторических писателей возникло желание провести «деконструкцию нарратива» и ниспровергнуть заученные со школы штампы.
      Определенная польза в этом исследовательском порыве была. Стало понятно, что не всем деталям летописного или агиографического текста, сколь бы «жизненно» они не выглядели, можно доверять. Однако, в целом, «деконструкция» увлекла ученых в крайность скептицизма и заставила усомниться в тех материях, которые, самим фактом «цитатности» или «центонности» (в терминологии И. Н. Данилевского) опровергнуты быть не могут. Понятно, что ход битвы, имена погибших, «божественные знамения» и пр. могут быть плодом авторского вымысла. Но факт большого интереса русских книжников к Невской битве, интереса, проявившегося в создании огромного количества текстов, — объективный факт. Следовательно, именно в значении этой битвы для древнерусского общества сомневаться не приходится вне зависимости от ее реальных масштабов.
      Однако многие детали битвы остаются спорными до сих пор. Так, не ясно, кто возглавлял шведское войско. Согласно «Житию Александра Невского», его возглавлял король. Королем в Швеции в то время был Эрик Эриксон. Однако в поздних русских летописях, а вслед за ними и в работах историков (начиная с Карамзина) называется имя двоюродного брата ярла Ульфа Фаси — Биргера Магнуссона. Версия эта, как недоказуемая, была отвергнута И. П. Шаскольским, показавшем, что имя Биргера возникает только в поздних списках Новгородской Четвертой летописи в XV веке. Источником сведений выступило «Рукописание Магнуша» — полемическое произведение, описывавшее неудачные походы шведов на Русь, написанное в начале XV века. По мнению Шаскольского, неизвестный автор «Рукописания» пользовался устной информацией, полученной от шведов. По мысли исследователя, эти шведы могли знать, что происходило 150— 200 лет назад только очень приблизительно. Они помнили из той эпохи лишь Биргера-ярла, поэтому и указали его в качестве предводителя неудачного похода шведского войска, потерпевшего поражение в Невской битве.
      Таким образом, проблема надежности этих сведений упирается в вопрос о том, что могли помнить шведы о событиях вековой давности? Многочисленные фольклорные примеры показывают, что народная память склонна впадать в ошибки скорее хронологические, чем фактические. Вряд ли человек эпохи средневековья мог сказать, в каком именно веке жил граф Роланд или Илья Муромец, но направление линий военного противостояния были запечатлены эпосом в целом верно. Если Биргер сохранялся в народной памяти шведов XIV—XV вв., то и основные вехи его жизни не могли из нее стереться. Сам панегирический характер фрагмента хроники, посвященный Биргеру, вряд ли допускал рассказ о неудачном походе. В свете сказанного интересны исследования останков Биргера, проведенные в 2002 году. Его череп нес следы ранения: надбровная дуга над правой глазницей рассечена. Локализация раны прямо соответствовала тексту «Жития»: «и самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемъ»23.
      Разумеется, вышесказанное не может считаться твердым доказательством того, что противником Александра Невского был именно Биргер. Однако именно эта версия «примиряет» между собой множество фактов.
      Во-первых, то обстоятельство, что сведения о походе отсутствуют в шведских источниках, — Биргер в то время не был еще ярдом, и его поход был не государственным, а его частным делом. По этой же причине наиболее близкая по времени летописная заметка именует вождя шведского войска князем, а написанное существенно позже «Житие Александра Невского» — королем.
      На момент составления летописной статьи он был младшим родственником ярла — значит, по русским представлениям, именно князем, а когда составлялось житие — фактическим королем.
      Во-вторых, именно личностью Биргера можно объяснить, почему не очень масштабная по числу участников береговая стычка постепенно обретала все больший и больший вес в русской книжной традиции. Значение росло пропорционально карьерным успехам Биргера и его потомков. Таким образом, победа над молодым и далеко не самым влиятельным шведским аристократом, одним из многих, постепенно превращалась в победу над правителем Швеции и основателем королевского рода.
      Наиболее подробный рассказ о ходе сражения содержится в «Житии Александра Невского», которое было составлено (и это важно помнить) современником событий. В рассказе книжника содержится немало мистических пассажей и явно вымышленных деталей, вроде воспроизведения текстов уединенных молитв и приватных диалогов персонажей. Однако нет никаких причин на этом основании подвергать сомнению сам сюжетный субстрат, в котором нет ничего невероятного или даже экстраординарного. Сличая тексты жития и летописи, мы можем видеть, что развитие повествования о Невской битве шло по линии метафизического осмысления событий. Именно этому и служили все вышеозначенные «книжные» элементы. Событийная канва в летописном и житийном повествованиях практически идентична.
      В общих чертах рисунок боевых действий выглядел следующим образом. Шведы появились на территории, подконтрольной Новгороду, но, судя по всему, не имевшей постоянного русского населения. Обычно летописец конкретизирует географические координаты, ссылаясь на города и села, близ которых происходят события. В данном же случае он ограничивается указанием на то, что противник вошел в Неву и остановился в устье реки Ижоры (то есть, едва выйдя за границы современной городской черты Петербурга, в двухстах километрах от Новгорода). Таким образом, вторжение оставалось какое-то время незамеченным. Это давало шведам возможность неожиданно напасть на Ладогу. Именно таково было их намерение, по мнению летописца. Поэтому своевременное обнаружение шведского десанта летописец связывает с особой божественной заботой: «но еще преблагый, премилостивый человеколюбец богь ублюде ны и защити от иноплеменникь, яко всуе трудишася без божия повеления: приде бо весть в Новъгородъ, яко Свей идуть къ Ладозе»24. Другими словами, обнаружение десанта, судя по всему, было делом счастливого случая. Это и дало возможность древнерусским книжникам построить на этом сюжетном моменте рассуждение о божественной защите.
      Сюжет со своевременным оповещением об опасности был, видимо, очень важен для современников. Поэтому в «Житии» он получил дальнейшее развитие. Согласно этому писанию, более объемные сведения о вторжении Александру доставил «некто мужь старейшина в земли Ижерстей, именем Пелугий, поручено же бысть ему стража нощная морская». В районе р. Ижоры жили финно-угорские племена, которые в массе своей не были крещены. Но согласно «Житию», Пелугий был крещен, носил в крещении имя Филипп и вел богоугодный образ жизни. Он и сообщает князю «силу ратных» и их «станы». Однако, специфика агиографического текста такова, что главным в его сообщение выступает не военно-тактическая, а религиозно-мистическая составляющая. Пелугий-Филипп поведал князю о чудесном явлении ему насада (тип судна), в одиночестве идущего по морю. Гребцы этого насада сидели, «аки мглою одеянии». Зато ясно было видно, как посередь корабля стоят святые Борис и Глеб в красных одеждах. Святые стояли, возложив руки друг другу на плечи. Борис, произнес: «Брате Глебе, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру»25.
      Вопрос о том, что в действительности видел ижорский старейшина, мы оставим за скобками. В науке неоднократно обсуждался вопрос, что «непосредственное», «наивное», «основанное на здравом смысле» восприятие средневековых текстов может привести исследователя к ошибочным выводам. Однако крайность гиперкритицизма тоже может завести в дебри. По всей видимости, Александр на самом деле получил известия о высадке противника от дружественного вождя соседнего финно-угорского племени.
      Дальнейшие события и летописью и житием также изображаются в общих чертах одинаково. Помолившись в главном новгородском храме св. Софии, Александр устремляется на врага и побеждает его. Ощущение особой достоверности текстам придает перечисление имен воинов, отличившихся во время битвы. В житийном тексте перечислены, судя по всему, дружинники Александра, а в летописном — простые новгородцы, погибшие на поле боя.
      Атака была произведена на пришвартованные корабли и лагерь, разбитый на берегу. «Житие» отмечает шестерых особенно отличившихся героев битвы. Знаменитый предок А. С. Пушкина Гаврила Олексич — «се наеха на шнеку видев королевича, мча подъ руку, и възъеха по досце и до самогу коробля, по ней же хожаху с королевичем, иже текоша передъ ним, а самого, емше, свергоша и с конем в воду з доскы. И Божьею милостью невреженъ бысть, и пакы наеха, и бися с самем воеводою середи полку ихъ»26. Новогородец Сбыслав Якунович бился одним топором, «не имея страха въ души своей». Полочанин Яков напал на врага с одним мечом, чем заслужил похвалу князя. Новгородцу Меше «с дружиною своею» удалось потопить три шведских корабля. Другой дружинник из полка Александра, «от молодыхъ его» (то есть из младшей дружины), въехал на коне «в шатеръ великий королевъ золотоверхий и подъсече столпъ шатерный. Полци Олександрови, видевше шатра паденье, върадовашася». Шестой герой — «от слугъ его (Александра. — В. Д.) — именем Ратмеръ. Се бися пешь, и отсупиша и мнози. Он же от многых ранъ паде и тако скончася».
      Странное на первый взгляд для житийного текста описание примеров воинской удали дружинников тесно связано со специфическим пониманием характера святости Александра, который являл собой тип святого воина, а не святителя или страстотерпца.
      Для Александра эта битва стала боевым крещением. То, что глава государства лично возглавил атаку на врага, было в порядке вещей. От древнерусского князя ждали личного участия во всех предприятиях. В битве он увлекал войско своим примером, выступая впереди всех на лихом коне. На войне хороший князь сам, не полагаясь на воевод, устраивал наряд сторожевой службы, на охоте — ловчий наряд, в церкви — наряд церковной службы. Дома он вникал во все мелочи организации хозяйства, не перепоручая заботу об этом ни тиуну, ни отроку. Сам творил суд, сам встречал гостей, сам проявлял удаль на охоте, сам говорил на иностранных языках. Таким представлен идеальный князь в «Поучении» Владимира Мономаха. Набор прекрасных личных качеств составлял его «личный капитал», обеспечивающий ему авторитет, сходный с авторитетом «старших мужчин» родовой эпохи. Этим древнерусские реалии отличались от византийских. Как было показано И. С. Чичуровым, образ идеального правителя, сложившийся в византийской политической мысли, имел совсем иные черты: «Развитой государственно-бюрократический аппарат ставил василевса прежде всего перед необходимостью контроля за ним. Неудивительно поэтому, что в византийских “княжеских зерцалах” мы не встретим трактовки личных трудов императора, подменяющих деятельность должностных лиц»27. Общественное развитие Руси не зашло еще настолько далеко, чтобы изжить представление о князе как о вожде, который должен быть лучшим во всем28. Александр Невский — характерная фигура русского средневековья.
      Однако блестящая победа на Неве не уберегла Александра от конфликта с новгородцами: «В то же лето, той же зимы выиде князь Олександръ из Новагорода къ отцю в Переяславль съ матерью и с жаною и со всем двором своимь, роспревся с новогородци»29. Это привело к активизации действий немцев в регионе. Поэтому уже в следующем, 1241 г., Александр вернулся. Его возвращение отмечено летописцем традиционным упоминание о том, что новгородцы «ради быша». И радость их была вполне закономерна. Александр вновь проявил себя решительным полководцем и сразу после возвращения взял занятый немцами город Копорье, захватив пленных.
      1242 г. был отмечен битвой, «канонизированной» в отечественной культуре не менее Невской. «Ледовое побоище» — сражение между русским войском, представленным новгородским и суздальским полками — с одной стороны, и войском немецким, костяк которого составляли рыцари Ливонского ордена — с другой. Помимо сил Ливонского ордена (представлявшего на тот момент филиал Тевтонского ордена в Прибалтике) с «немецкой» стороны в битве участвовал отряд Дорпатского епископа Германа фон Бекесховедена и отряды «чуди», то есть представителей местных финно-угорских племен.
      Научных и околонаучных споров «Ледовое побоище» вызывает меньше, чем Невская битва, поскольку информация о нем содержится не только в русских, но и в зарубежных источниках. Новгородская Первая летопись и Старшая ливонская рифмованная хроника одинаково изображают последовательность событий и тактический рисунок битвы.
      Новгородцы под командованием Александра совместно с отрядом «низовцев» (суздальцев), возглавляемых братом Александра Андреем, неожиданно взяли захваченный немцами Псков, а затем вторглись в земли чуди. Понимая, что своими силами ему не справиться, епископ Дорпатский обратился за помощью к рыцарям Ливонского ордена. Магистр немедленно откликнулся и привел с собой «многих отважных героев, смелых и отборных»30.
      Передовой отряд новгородцев под командованием Домаша Твердиславича и Кербета «быша в разгоне» и случайно столкнулся с немецким отрядом. Произошла битва, в который русский отряд был разбит, а Домаш Твердиславич — «муж честен», брат новгородского посадника — погиб. Остатки отряда «кь князю прибегоша в полкь». И князь «въспятися» (то есть отступил) на лед Чудского озера, где и произошла битва.
      О точном месте сражения ученые спорили очень долго. Грандиозное комплексное исследование этого вопроса было проведено в 60-х гг. XX в. в ходе экспедиций под руководством Г. Н. Караева. Окрестности озера исследовались археологами, этнографами, геодезистами, акватория озера — гидрологами, а дно — водолазами. В результате была реконструирована схема событий, которая по сей день является самой аргументированной версией локализации битвы31.
      Немцы начали битву таранным ударом «свиньей», прорвав ряды передового отряда лучников. В Новгородской летописи это описывается так: «И наехаша на полкь Немци и Чудь и прошибошася свиньею сквозе полкь, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чуди»32. Рифмованная хроника сообщает:
      «Выстроившись перед войском короля
      Видно было, что отряд братьев
      Строй стрелков прорвал33.
      Началась жестокая битва. «Был слышен звон мечей, И видно, как раскалывались шлемы»34, — так рисует картину битвы Рифмованная хроника. «Бе же тогда субота, въсходящю солнцю, и съступишяся обои. И бысть сеча зла, и трусъ от копий ломления, и звукь от сечения мечнаго, яко же и езеру померзъшю двигнутися, и не бе видети леду, покры бо ся кровию»35, — так битва описана в «Житии Александра Невского».
      Далее сражение развивалось именно так, как это привычно изображали в школьных учебниках. После прорыва строя лучников орденское войско двинулось вперед, но было атаковано с флангов и оказалось в окружении:
      «Те, кто были в войске братьев,
      Оказались в окружении.
      У русских было такое войско,
      Что, пожалуй, шестьдесят человек
      Одного немца атаковало.
      Братья упорно сражались.
      Все же их одолели»36.
      Понятно, что соотношение 1 к 60 — маловероятно. Но в остальном картина, нарисованная немецким хронистом, сомнений не вызывает. Собственно, иного тактического ответа на прорыв строя рыцарским клином дать было невозможно. И Хроника и Новгородская Первая Летопись сообщают, что часть немецкого войска была повергнута в бегство, а часть погибла. Новгородская летопись: «А Немци ту подоша, а чудь даша плеща; и, гоняче, биша ихъ на 7-ми версть по леду до Субольчьскаго берега; и паде чюди бещисла, а Немець 400, а 50 руками ящя и приведоша в Ноъгородъ»37. Рифмованная хроника: «Часть дорпатцев вышла Из боя, чтобы спастись.
      Они вынуждены были отступить.
      Там двадцать братьев остались убитыми
      И шестеро попали в плен.
      Так прошел этот бой»38.
      Некоторые спорные моменты есть, конечно, и в истории Ледового побоища. Прежде всего, бросается в глаза разница в численности погибших и плененных немцев. Но, как уже говорилось выше, число жертв — это цифры, которым менее всего можно доверять, если речь идет об описании боевых действий (причем, не только в эпоху средневековья, но во все времена). Кроме того, следует принять во внимание, что автор Хроники ведет учет только пленным «братьям», то есть рыцарям, которые были членами ордена, а летописец считает всех «Немец».
      Кроме того, не вполне ясен следующий момент. Из текста Новгородской Первой летописи следует, что Александр выстроил войска на льду Чудского озера и, победив, гнал вражье войско: «и, гоняче, биша ихъ на 7-ми версть по леду до Суболичьескаго берега»39. В Рифмованной же хронике, которая, как было показано, достаточно близко летописи передает ход событий, говорится, что «с обеих сторон убитые падали на траву»40. При общем совпадении канвы повествования в Летописи и в Хронике такое разночтение выглядит странным. Исследователи видят в этой фразе («падали на траву») либо идиоматическое выражение, обозначавшее гибель в бою, либо отражение реальности (торчащий из-подо льда на мелководье камыш)41.
      Кроме того, не ясно, имела ли место в реальности сцена, столь ярко показанная в знаменитом фильме Эйзенштейна, когда рыцари проваливаются под лед озера? Упоминание об этом содержится только в Псковской Третьей летописи («а иных вода потопи»42), являющейся сводом XVI в., и вполне может быть домыслом летописца, знавшего, что в апреле лед уже некрепок (тем более, лед Чудского озера, со дна которого бьют теплые ключи).
      Тем не менее, сомнительными остаются именно детали, не дающие основы для тотальной дискредитации данных исторических источников, которую производит в своей работе Дж. Феннел. Английский историк считает, что величина сражения преувеличена43.
      В качестве критерия оценки он использует количество погибших, что уже само по себе странно, поскольку сложно ожидать от хронистов и летописцев точных и объективных данных о количестве жертв, как в своих рядах, так и в рядах противника. Нет никакого постоянного коэффициента, по которому можно было бы подойти к определению реальных цифр. Поэтому всякая арифметика в этом деле выглядит весьма наивно.
      Кроме того, даже если рассуждать в рамках этой небезупречной логики и полностью доверять только немецким источникам, цифры все равно получаются достаточно весомые. Рифмованная хроника указывает, что в ходе Ледового побоища были убиты двадцать рыцарей и шесть взяты в плен. Хроника Тевтонского Ордена (XV в.) называет суммарные потери при освобождении Александром Пскова и Ледовом побоище (события эти происходили последовательно и были составными частями одного похода новгородского войска) — семьдесят ливонских рыцарей44. Если исходить из того, что сам Феннел считал число рыцарей в обоих орденах (Тевтонском и Ливонском) в тот момент равным примерно сотне45, то потери могут быть названы, как минимум, внушительными.
      Если же перейти от количественных критериев к качественным и проанализировать тексты письменных источников с точи зрения их оценок произошедшего, то ситуация выглядит существенно проще. И в Старшей ливонской рифмованной хронике, и в Новгородской Первой летописи событие это представлено как весьма значительное: трагичное для рыцарей и радостное для новгородцев. В целом, знакомая со школьных уроков истории схема без особого труда выдерживает «деконструкцию нарратива».
      Для понимания роли Александра в противостоянии Руси католическому влиянию большое значение имеют адресованные ему послания римского папы Иннокентия IV. Эти послания сохранились в собраниях Ватикана благодаря тому, что при папском престоле уже в XIII в. функционировал отлаженный бюрократический механизм: исходящая корреспонденция составлялась в двух экземплярах, один из которых посылался адресату, а другой сохранялся в архиве. Благодаря этим документам, мы имеем возможность взглянуть на события не только глазами древнерусских книжников, но и с точки зрения папских дипломатов.
      Взгляды эти существенно разнятся. Сведения о посещении Александра папскими легатами содержатся в «Житии». Результат встречи в нем показан как весьма решительный отказ князя от какого бы то ни было сотрудничества с папой. Автор житийного текста вкладывает в уста Александра гордую речь: «Оть Адама до потопа, от патопа до разделения языкъ, от разьмешениа языкь до начяла Авраамля, от Авраама до проитиа Иисраиля сквозе море, от исхода сыновъ Иисраилевъ до умертвил Давыда царя, от начала царства Соломоня до Августа и до Христова рожества, от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествиа и до царства Константинова, от начала царства Константинова до перваго збора и седмаго — си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлем»46. Князь перечисляет основные вехи священной истории для того, чтобы показать, что он вполне осведомлен о христианском взгляде на историю человечества и поэтому не нуждается в принятии нового учения. Послы были вынуждены возвратиться восвояси.
      В папских посланиях Александр выглядит иначе. Следует отметить, что в посланиях очень детально проговаривается не столько позиция автора, сколько, как ни странно, позиция адресата.
      В первом послании папа обращается к князю, называя его благородным герцогом Суздальским (по фамильной принадлежности). Из послания видно, что, по мнению папы, отец Ярослава перед смертью принял католичество. В связи с этим, папа приглашает Александра последовать примеру отца, аккуратно намекая, что в случае признания власти папы, силы Тевтонского ордена могут быть направлены на помощь против татар.
      Казалось бы, послание должно существенно изменить наши представления о церковно-политической ситуации в северо-восточной Руси. Принявший католичество великий князь Владимирский — это серьезно. Почему же никто из историков не спешит вносить коррективы в привычную концепцию развития отношений Руси с папским престолом?
      Дело в том, что Иннокентий IV указал источник сведений о крещении князя — сообщение Иоанна де Плано Карпини: «... как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из Ордена миноритов, поверенного нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой, страстно вожделев обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво от-дал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, в присутствии Емера, военного советника. И вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и счастливо не вырвала его из жизни»47. Между тем, упомянутый Иоанн оставил подробнейшее описание своего путешествия, в котором ни словом не упоминает о таком крещении. По мнению В. И. Матузовой и Е. А. Назарова, в своем донесении о результатах дипломатической миссии посол преувеличил свои успехи, но не стал этого делать в произведении, написанном для потомков48. То есть папа не располагал всей полнотой информации о происходившем.
      Что конкретно ответил Александр на это послание — неизвестно.
      Однако можно с уверенность сказать, что это не был решительный отказ, поскольку за первым посланием последовало второе. В нем Иннокентий IV именует Александра уже «сиятельным королем Новгорода». Общий тон послания отличается от первого. Он уже не вкрадчиво-осторожный, а уверенно-ободренный. В нем папа излагает свой взгляд на самого Александра. По его мнению, «король» «прозорливо обрел путь», который позволит ему «весьма легко и быстро достичь врат райских». Папа выражает глубокое удовлетворение тем, что Александр предложил воздвигнуть в Пскове кафедральный собор для латинян. Иннокентий IV пишет: «Мы, нежно заключая тебя как избранного сына Церкви в объятия наши, испытываем чувство умиления, равное тому чувству сладости Церкви, что ощутил ты, обретающийся в столь отдаленных краях, там, где множество людей смогут по примеру твоему достичь того же единения»49.
      Казалось бы, после столь трогательных строк между переговаривающимися сторонами должно наступить полное взаимопонимание и согласие. Может создаться впечатление, что Александр заключил едва ли не союз с католиками, и тогда, конечно, житийный образ новгородского князя не имеет ничего общего с реальностью.
      Но такой вывод был бы слишком поспешным. Для анализа этого противоречия нужно, во-первых, принять во внимание некоторую дезориентацию папы относительно реальных успехов католической проповеди на Руси, очевидную из первого послания. Отчасти из-за стремления агентов выглядеть лучше в глазах священноначалия, отчасти из-за дипломатичного стремления самого папы представить отношения лучше, чем они есть на самом деле, тон посланий в своей оптимистичности вряд ли соответствовал реальному положению вещей.
      Во-вторых, необходимо принять во внимание время, когда были написаны эти послания, — 1248 год. В эту пору Александр находился в Орде и был занят урегулированием других, гораздо более насущных проблем. Отвергать «мирные инициативы» папского престола, да еще сдобренные намеком на возможную военную помощь, в таком положении не имело смысла.
      В-третьих, и это, пожалуй, самое важное, ожидаемого продолжения начавшееся, казалось, успешно общение не имело. В отличие от Даниила Романовича Галицкого, дошедшего в своих отношениях с курией до венчания князя папскими легатами королевской короной, Александр Ярославич на последнее послание папы не ответил. Оптимизм понтифика оказался преждевременным. Отношения были полностью заморожены и более не возобновлялись. Папским агентам пришлось искать другого претендента на роль католического короля Руси. И он был найден. Летописная статья50 о принятии королевского титула Даниилом Галицким в 1255 г. предельно ясна: папа присылает Даниилу «послы честны, носяще венець, и скыпетрь и короуноу еже наречетесь королевский санъ». Сначала князь отказался от ничего не значащей для него чести, но потом, получив заверения в помощи против татар, которая пойдет «в приложение» к короне, «Данило же прия от Бога венец в городе Дорогычине». Помощи, однако, не последовало. И когда это стало понятно, Даниил перестал пользоваться королевским титулом и продолжил именоваться в летописном тексте князем. По всей видимости, пустота обещаний папы стала понятна Александру на более раннем этапе. Это уберегло его от напрасных надежд и попыток получить военную помощь в обмен на религиозную зависимость.
      Описанные события разворачивались на фоне Батыева нашествия, которое обрушилось на Русь. Под 1238 г. летописец довольно подробно пишет о событиях, произошедших в различных районах страны. Однако, как известно, боевые действия не дошли до Новгорода. Поэтому уже следующий, 1239 г., отмечен только рассказом о женитьбе князя и строительстве «городков» по р. Шелони. Вплоть до 1242 г. татарская тема в Новгородской летописи не возникает. В 1242 г., в год Ледового побоища, Ярослав Всеволодович — отец Александра, взошедший на владимирский престол после гибели его старшего брата Юрия — впервые едет в Орду договариваться. И это ему удается. Ордынские власти признают его права на титул и власть.
      По этой причине еще Л. Н. Гумилёвым была запущенна в оборот не имеющая абсолютно никаких оснований история о том, что Александр стал приемным сыном хана Батыя. Феннел, а вслед за ним и И. Н. Данилевский, А. С. Сахаров и пр., расценивают политику Ярослава и Александра как предательскую. Историки разрушают «пиитический миф», формируя представление о князе как о беспринципной фигуре. Однако эта точка зрения, получив весьма широкую популярность, не стала, тем не менее, решающей.
      Весьма удачную «деконструкцию деконструкции» провел А. А. Горский, показавший, что большая часть выводов «деконструкторов» не имеет достаточного источниковедческого и даже чисто логического обоснования. Ярослав вряд ли мог получить весть от Юрия с просьбой о помощи — путь из Суздаля в Киев был перекрыт монголами. Оказать помощь в битве на р. Сити Ярослав также не мог — киевское войско в сложной ситуации не пошло бы помогать владимирскому князю в его борьбе, пока их самих беда не коснулась. То же касается и новгородского войска. Никаких ощутимых династических преференций Александр от монголов не получил — он взошел на престол по надлежащей очереди. Никаких результативных переговоров с папой Иннокентием IV Александр не вел и, как только стало ясно, что военная помощь крестоносцев не даст возможности освободить Русь от восточной напасти, всякое общение прекратил. Братьев не предавал. Рати татарские на Русь не наводил. Александр «действовал как расчетливый, но не беспринципный политик», — резюмирует свои доводы Горский51.
      Важно отметить, что поездки в Сарай были чрезвычайно тяжелым делом. О том, какие трудности поджидали путешественника, пересекавшего из края в край евразийский континент, подробно написал в своем путевом отчете все тот же Иоанн де Плано Карпини (Джованни дель Плано Карпини). На то, чтобы достичь Каракорума в те времена уходило около года. Ехать нужно было на выносливых монгольских лошадках, обладавших умением находить корм под снегом. Европейские лошади не выдерживали трудностей пути — они не умели находить себе пропитание под снегом. Ночевки устраивались в чистом поле, поскольку огромные пространства, отделявшие Русь от Монголии были почти безлюдны: никаких селений, где можно было бы найти приют, даже обладая значительными средствами, не было.
      Но по достижении цели путешествия настоящие трудности только начинались. Сам Плано Карпини посетил ханскую ставку в то самое время, когда там присутствовал отец Александра — великий князь владимирский Ярослав Всеволодович. Старейший князь Руси оказался там одним из многих, приехавших, чтобы почтить избрание нового хана. Его, совместно с многочисленными послами и коронованными особами — султанами, вождями и царевичами — держали за оградой Ставки. Плано Карпини отмечает, что среди всей этой толпы послов Ярослав и он сам получили высшее место. Это была честь, но весьма относительная. Монгольское гостеприимство было смертельно опасно. Итальянский монах пишет о великой чести, которой удостоился Ярослав. Ему из своих рук дала есть и пить мать хана Гуюка — Туракина-хатун. После визита Ярослав занедужил и умер. Причем, «все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землею»52. Умертвив отца, женщина звала к себе и сына — Александра — но тот не поехал.
      Смерть была не единственным несчастьем, которое могло приключиться во время поездки. Монах-францисканец рассказывает о печальной судьбе юного черниговского князя Андрея, прибывшего в ставку к Бату-хану с вдовой старшего брата, убитого монголами. Юный князь приехал для того, чтобы просить хана не отнимать их земли. Решение хана было вполне в духе монгольских обычаев: он приказал юному князю взять в жены вдову старшего брата. Князь наотрез оказался. «А Бату тем не менее передал ее ему, хотя оба отказывались, насколько могли, их обоих повели на ложе, и плачущего и кричащего отрока положили на нее и принудили их одинаково совокупиться сочетанием не условным, а полным»53.
      Смерть и унижение в самых разных формах поджидали во вражеском стане на каждом шагу. Поездки в Орду требовали от князя больше выдержки и личного мужества, чем лихая сеча. И, тем не менее, в 1247 г Александр и Андрей Ярославичи вынуждены были поехать — решалась судьба великокняжеского престола. Александр получил Киев и был объявлен формальным великим князем всея Руси, а Андрей — северо-восточную столицу — город Владимир. Поскольку после разрушения монголами Киев лежал в руинах, Александр своей резиденцией определил Новгород.
      Дальнейшие события вызывают у историков споры. Фактическая сторона дела такова: в 1252 г. Александр едет «в татары», поездка эта была связана с тем, что к власти в Каракоруме пришел новый хан — Менгу, отменивший все указы, пайцзы, рескрипты и ярлыки своих предшественников54. Требовалось получить ярлык на княжение заново. Вернулся Александр, получив старейшинство55. В том же году летопись отмечает странный бунт его брата Андрея, о котором сказано так: «В то же лето здума Андрей князь Ярославич с своими бояры бегати, нежели царем служити и побеже в неведому землю». Ответом на бунт был карательный подход — известная «Неврюева рать». Татарский царевич Неврюй разгромил полки Андрея и тот вынужден был, в самом деле, бежать. Место подавшегося в бега брата занял Александр, севший на Владимирский престол.
      Как видим, на первый взгляд, наибольшую пользу из событий извлек именно Александр Ярославич, объединивший в своих руках власть над всей Русью. Это дало основание подозревать Александра в том, что «заказчиком» татарской рати был именно он. Однако при оценке названных событий следует учитывать, что пять лет спустя, в 1257 г., братья совместно поехали в Орду, и в дальнейшем никакой враждебности друг к другу не проявляли. Вряд ли такое было возможно после грандиозного предательства.
      Вероятно, бунт Андрея был эмоциональной вспышкой, вызванной нежеланием ехать в Монголию. Нужно помнить, что даже в конце XV в., перед самым падением ордынского ига, перспектива битвы пугала Ивана III меньше перспективы личного визита к хану Ахмату.
      В сложившейся ситуации старшему брату пришлось всю власть, а значит и ответственность взять на себя. Население северо-восточной Руси жестоко пострадало, но брат Андрей остался цел и невредим и смог со временем вернуться домой. Открытый бунт был ему прощен ордынскими властями, которые, в общем, были не склонны никому ничего прощать. Могло ли это случиться без действенного участия Александра? Вряд ли.
      В целом, во второй половине жизни Александру Ярославичу приходилось решать гораздо более сложные «политические уравнения». В них не было уже ничего от героической ясности Невской битвы. Решительности и храбрости было недостаточно. Нужен был политический расчет и умение жертвовать второстепенным ради главного.
      Примером такого «уравнения» может служить перепись населения, дошедшая до Новгорода в 1257—1259 годах. Новгородцы взбунтовались. По мнению многих исследователей, причины бунта были по сути своей религиозными. Перепись воспринималась как знак Антихриста56. Горожане едва не перебили татарских численников. Движение увлекло даже сына Александра — юного князя Василия.
      Важно, что особенно решительно против татар были настроены городские низы. Что могли знать новгородские «меньшие» люди о татарах в 1259 г., то есть двадцать лет спустя после Батыева нашествия, которым, к слову сказать, Новгород затронут не был? Ровным счетом ничего. Поколение сменилось — исчез страх, исчезло и понимание. Но Александр знал, какое может последовать наказание. Он не раз бывал в Орде, представлял себе силу и жестокость ханской власти. Поэтому он сам весьма жестко усмирил новгородцев и дал возможность ханским чиновникам пересчитать дворы. Сына же в наказание отправил в Низовскую землю (то есть в Северо-Восточную Русь) — домой, под свой контроль. А вместо него посадил в Новгороде другого сына — Дмитрия.
      Поступок его выглядит неприглядно: не поддержал вспышку патриотического подъема. Но его мировоззренческий горизонт был несоизмеримо шире, понимание ситуации глубже. Благодаря князю, Новгород не затронули масштабные татарские рати.
      Смерть Александр принял, защищая Русь от очередной напасти, исходившей из Орды. По всей империи чингизидов шла активная борьба за власть. Для победы кроме золота нужны были воины, которых монгольские власти требовали, в том числе, и от Руси: «Бе же тогда нужда велика от иноплеменникь, и гоняхут христианъ, веляще с собою воиньствовати. Князь же великый Александръ поиде к цареви, дабы отмолити людии от беды тоя».
      «Отмолити людий от беды» Александру удалось. Однако поездка эта стала для него последней. Хан Берке, младший брат умершего уже к тому времени Батыя, задержал его у себя. Александру пришлось зазимовать «в Татарехъ». Там он заболел. Возможно, причина болезни князя, которому едва исполнилось сорок лет, была та же, что свела в могилу его отца, — яд. Обратно он возвращался уже больным и до дома так и не доехал. Почувствовав скорую смерть, Александр остановился в поволжском городе Городце, где и скончался, приняв перед смертью монашеский постриг.
      Тело его было привезено во Владимир и положено в монастыре Рождества Богородицы. Согласно «Житию», погребение сопровождалось чудом. В тот момент, когда Севастьян-эконом и Кирилл-митрополит хотели разжать его руку, чтобы вложить грамоту с разрешительной молитвой, он «акы живъ сущи, распростеръ руку свою и взят грамоту от рукы митрополита».
      Князь был похоронен, однако, приключения его на этом не завершились. Причем, коснулись они не только исторической памяти о его деятельности, но и его тела. В знаменательном для истории России 1380 г. его нетленные мощи были выставлены в соборе.
      23 мая 1491 г. во Владимире случился пожар, уничтоживший почти весь город. Никоновская летопись сообщает: «згорел градь Володимирь весь и съ посады; и церковь Пречистыя Рождество в монастыре внутри града выгоре, и тело князя великого Александра Невского згоре»57.
      Однако в парадном Лицевом своде, а также в Синодальном списке Воскресенской летописи содержится иная история, озаглавленная: «Чюдо. О явлении на воздусе святаго и великого князя Александра Невскаго, и о пожаре Володимерскомъ», которая является, несомненно, поздней вставкой.
      Согласно этой истории, пожар во Владимире действительно произошел. Однако ему предшествовало чудесное явление: «оть самого верха церкви тоя видеша необычно видение, яко облакъ легкий протязашеся, или яко дымъ тонокъ извивася, белостию же яко иней чисть, светлостию же яко солнцу попдобообразно блещася, идеже тогда въ тонкости и светлости облака того видеша подобие образа блаженнаго великаго князя Александра на кони быстр яко къ небеси изимаяся яздеща»58. Затем произошел пожар. Церковь внутри вся выгорела вместе с людьми. Однако пелена, которой был покрыт гроб, оказалась нетронута огнем. Мощи уцелели.
      В свете вышесказанного интересно было бы провести генетическую экспертизу имеющихся останков и сравнить результаты с живущими отпрысками рода Рюрика. Прямых потомков Александра Невского на сегодняшний день не осталось. Но вообще Рюриковичей немало. Самые близкие из ныне живущих родственников Александра Невского — представители рода князей Шуйских, от младшего брата Александра — Андрея. Таким образом, технически такое исследование возможно. Но проведение его, в лучшем случае, дело будущего.
      Примечания
      1. ПСРЛ. Т. III. М. 2000, с. 66-67.
      2. КУЧКИН В.А. О дате рождения Александра Невского. — Вопросы истории. 1986, №2, с. 174-176.
      3. Расписание степеней родства и свойства, препятствующих браку. Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб. 1880, ч. 1, с. 143.
      4. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Близкородственные браки Рюриковичей в XII в. как предмет вспомогательно-исторического исследования. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. Материалы XXV международной научной конференции. Москва 31 января — 2 февраля 2013 г. М. 2013,ч. 1, с. 96-102.
      5. Повесть о битве на Липице. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб. 1997, с. 86.
      6. КУЧКИН В.А. Александр Невский — государственный деятель и полководец средневековой Руси. — Отечественная история. 1996, № 5, с. 2.
      7. Известный исследователь генеалогии Н.А. Баумгартен предполагал наличие у князя третьей жены, которая и стала матерью его детей. См.: БАУМГАРТЕН Н.А. К родословию великих князей Владимирских. Мать Александра Невского. — Летопись Историко-родословного общества в Москве. М. 1908, вып. 4 (16), с. 21 — 23). Эта гипотеза была подвергнута основательной критике В.А. Кучкиным. Однако при всей убедительности его доводов считать проблему полностью разрешенной нельзя.
      8. Поучения и молитва Феодосия Печерского. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб. 1997, с. 448—450.
      9. ПСРЛ. Т. XXIV. М. 2000, с. 227.
      10. КУЧКИН В.А. О дате рождения Александра Невского, с. 174—176.
      11. ПСРЛ, т. III, с. 70.
      12. Там же, с. 74.
      13. Житие Александра Невского. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси, т. 5, с. 357.
      14. БЕСКРОВНЫЙ А. Святой благоверный великий князь Александр Невский (иконы и церковно-монументальная живопись). — Православный взгляды 2011, № 4 (15), с. 62.
      15. Там же, с. 63.
      16. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская с самых древнейших времен. СПб. 1784, с. 2.
      17. КАРАМЗИН Н.И. История государства Российского. Т. 4. Примечания. СПб. 1918, с. 60.
      18. КОСТКИН В.В., протоиерей. Монастыри, соборы и приходские церкви Владимирской епархии, построенные до начала XIX столетия. Краткие исторические сведения с приложением описи сохраняющихся в них древних предметов. Владимир. 1906, ч. 1, с. 213.
      19. МИНИН С.Н., священник. Очерки по истории Владимирской епархии. (X—XX вв.). Владимир. 2004, с. 11—13.
      20. Сейчас внешнее оформление захоронений частично восстановлено. За предоставленную информацию автор выражает сердечную благодарность владимирскому историку С.Н. Тыновскому.
      21. ПСРЛ, т. III, с. 77.
      22. Там же.
      23. Житие Александра Невского, с. 362.
      24. ПСРЛ, т. III, с. 77.
      25. Житие Александра Невского, с. 360.
      26. Там же, с. 362.
      27. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья. Византия и Русь. М. 1991, с. 149.
      28. ФРОЯНОВ И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980, с. 35; ОДЕССКИЙ М.П. Поэтика власти в Древней Руси. — Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2000, № 1, с. 5.
      29. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов, стб. 78.
      30. Рифмованная хроника. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII — 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М. 2002, с. 230.
      31. Ледовое побоище 1242. В кн.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.-Л. 1966.
      32. Рифмованная хроника, с. 230.
      33. Там же, с. 234.
      34. Там же.
      35. Житие Александра Невского, с. 364.
      36. Рифмованная хроника, с. 324.
      37. ПСРЛ, т. III, с. 78.
      38. Рифмованная хроника, с. 233.
      39. ПСРЛ, т. III, с. 78.
      40. Рифмованная хроника, с. 234.
      41. Там же, с. 240.
      42. Псковские летописи. М. 1955, вып. 2, с. 82.
      43. ФЕННЕЛ ДЖ. Кризис средневековой Руси. М. 1989, с. 143.
      44. Хроника Тевтонского ордена. В кн.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища, с. 237.
      45. ФЕННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 145.
      46. Житие Александра Невского, с. 366—368.
      47. Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу 23.1.1248. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Ук. соч., с. 264.
      48. Там же, с. 266.
      49. Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу 15.IX. 1248. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Ук. соч., с. 269-270.
      50. ПСРЛ. Т. II. М. 1998, с. 826-827.
      51. ГОРСКИЙ А.А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М. 2004, с. 223.
      52. ДЖОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История монголов. М. 1957, с. 78.
      53. Там же, с. 31.
      54. КАРПОВ А.Ю. Александр Невский. М. 2010, с. 164.
      55. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, стб. 473.
      56. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 188.
      57. ПСРЛ. Т. XII. СПб. 1901, стб. 229.
      58. Там же, стб. 229-230; т. VIII. СПб. 1859, стб. 221-222.