Sign in to follow this  
Followers 0

Кунц Е. В. Михаил Никитич Муравьёв

   (0 reviews)

Saygo

Кунц Е. В. Михаил Никитич Муравьёв // Вопросы истории. - 2012. - № 2. - С. 55—73.

Михаил Никитич Муравьёв родился 25 октября (по старому стилю) 1757 г. в Смоленске. Он не мог похвастаться блестящим аристократическим происхождением, но имел право сослаться на старинное выслуженное дворянство: его далекие предки, новгородские "боярские дети", с XV в. непрерывно служили московскому самодержцу1.

Отец будущего поэта и государственного деятеля Никита Артамонович был по образованию военный инженер, затем он стал крупным провинциальным чиновником, который в разное время занимал должности вице-губернатора в Оренбурге и в Твери, председателя Казенной палаты и вице-губернатора Тверского наместничества и переезжал со своей семьей из города в город. Смоленск, Оренбург, Архангельск, Вологда (дважды), Петербург, Москва, Тверь попеременно становились местом жительства для Никиты Артамоновича, его сына Михаила и дочери Федосьи. О матери М. Н. Муравьёва почти ничего неизвестно, кроме того, что она скончалась в 1768 году.

С раннего детства и на всю жизнь самыми близкими людьми для М. Н. Муравьёва стали его отец и сестра. В 1760 г. семья Муравьёвых переехала в Оренбург. Живя в глухой провинции и не обладая значительным состоянием, Никита Артамонович мечтал дать детям превосходное образование. Молодой Муравьёв получил преимущественно домашнее обучение, которое на протяжении всей своей жизни пополнял, упорно занимаясь самостоятельно. В Оренбурге Муравьёв обучался французскому языку под руководством гувернера, немецкому - у оренбургского немца Калау, математике учил его отец.

В 1768 г. Муравьёвы переселились в Москву, где Михаил 15 января поступил в гимназию при Московском университете. В гимназии он прекрасно учился и был отмечен при произнесении торжественных речей на немецком и французском языках. О содержании гимназического образования Муравьёва известно из копии аттестата об окончании университетской гимназии, подписанного профессорами А. А. Барсовым и И. М. Шаденом.

Юный Муравьёв обучался в высших классах: "1) высшем французского стиля, 2) высшем немецкого стиля, 3) в латинском начатков риторики, 4) в российском стиля и переводов с немецкого языка, 5) в геометрическом, 6) в географическом весьма с похвальным прилежанием и притом вел себя всегда честно и добропорядочно"2. Учась в университетской гимназии, в которой исповедовали педагогический принцип: "образование не терпит принуждения", юный Муравьёв уделял внимание преимущественно литературным занятиям.

В 1770 г. Михаил поступил в Московский университет, где сблизился с Николаем Рахмановым, который стал его ближайшим товарищем, главным образом, на почве учебных интересов и литературных вкусов. В университете Михаил Никитич продолжил изучение избранных во время обучения в гимназии предметов. Кроме того, приятные воспоминания у него оставили лекции по философии профессоров А. А. Барсова и И. М. Шадена. Учеба в Московском университете, несмотря на короткий период, стала важной вехой в судьбе будущего поэта и попечителя московского учебного округа.

Двенадцатилетний мальчик был готов приняться за сочинение романа в письмах. Роман был начат, но не окончен из-за переезда Муравьёвых в Архангельск, куда был направлен Никита Артамонович.

Молодой Муравьёв, считавший своим долгом следовать за отцом, оказавшись вдали от Москвы, в письмах Рахманову выражал беспокойство по поводу быстрого прекращения своих занятий в университете и возможности отстать в просвещении от своих московских друзей. Не ограничиваясь этим, он много читал, учил иностранные языки, сочинял.

Кумиром, нравственным примером, идеалом творческой личности был для Муравьёва Михаил Васильевич Ломоносов, воплощавший в себе яркий образец огромных возможностей русской культуры. В далеком Архангельске Муравьёву выпала возможность посетить родные места великого ученого.

В Архангельске Муравьёвы пробыли не более десяти месяцев; в конце 1770 г. Никита Артамонович получил новое назначение, после чего вместе с семьей переехал в Вологду. В этом среднерусском городе с "более основательной и интересной культурной традицией" они прожили с 21 февраля 1770 г. по начало сентября 1772 года. Живя в Вологде, юный Муравьёв читал произведения Гомера и Софокла, Вергилия и Горация, великих французов XVII в. и Вольтера, сам писал стихи.

После возвращения в Петербург он опубликовал два поэтических сборника3. Помимо литературной деятельности в Вологде много внимания Муравьёв уделял встречам с местными помещиками, найдя среди них не только приятных собеседников, но и замечательных друзей. В 1771 г., летом, Муравьёв брал уроки поэтики и стихосложения у М. А. Засодимского, преподавателя риторики в Вологодской духовной семинарии.

Частым собеседником Муравьёва был будущий историограф Вологды А. А. Засецкий - "литератор-поэт", занимавшийся краеведением, обладатель замечательной библиотеки и разных коллекций, в частности, "окаменелостей". В одном из владений Засецкого, "сельце Новом при Вологде", Муравьёв мог оценить красоту околовологодских пейзажей.

Однако, наиболее близкими старшими приятелями-собеседниками Муравьёва, оказавшими большое влияние на молодого поэта, были Афанасий Матвеевич Брянчанинов и Алексей Васильевич Олешев.

Муравьёв и Брянчанинов были единомышленниками, книголюбами, ценителями литературы, соавторами, друзьями, родственниками (Брянчанинов был женат на двоюродной сестре М. Н. Муравьёва). Молодой поэт нуждался в общении со своим старшим "другом-стихотворцем". "Склонного к рефлексии, страдающего от душевного разлада Муравьёва тянуло к Брянчанинову, бытие которого казалось ему исполненным гармонии"4. Муравьёв посвятил ему десять стихотворений - от эпиграммы и сонета до оды и послания - "более чем кому-либо из друзей".

Близким приятелем Муравьёва и Брянчанинова был Алексей Васильевич Олешев. Его отец служил воеводой в Устюге и смог обеспечить сыну хорошее домашнее образование. Муравьёвы пробыли в Архангельске более двух лет, затем Никита Артамонович получил распоряжение возвратиться в Петербург, где сдал Правительствующему Сенату отчет о своей деятельности. Вскоре он был назначен в тверскую казенную палату, а Михаил Никитич 31 октября был зачислен солдатом лейб-гвардии Измайловского полка. 24 ноября последовало производство в капралы. 22 сентября 1774 г. Муравьёв стал сержантом. 1 января 1782 г. был пожалован в прапорщики.

В свободное от военной службы время молодой человек продолжал свое образование, занимался литературным творчеством, встречался с известнейшими русскими писателями. Он посещал лекции по математике Л. Эйлера и по экспериментальной физике Крафта. Кроме того, Муравьёв был частым гостем в Академии художеств.

Продолжая совершенствоваться в знании немецкого, французского и латинского, он также изучал древнегреческий, английский, итальянский языки. Возникший во время обучения в Московском университете интерес к античной филологии усилился в петербургские годы, что заметно отразилось и на его литературном творчестве в 1770-е годы.

В 1773 г. увидели свет сразу две книги стихов Муравьёва - "Басни" (кн. 1 сдана в типографию еще в 1772 г.) и "Переводные стихотворения". В сентябре 1773 г. был опубликован сборник из переведенных ранее Муравьёвым стихотворений Анакреона, Буало, М. де Скюдери, Вольтера, Брокеса и отрывков из "Цинны" Корнеля, "Истории" Тита Ливия, целого ряда текстов Горация - одного из любимых авторов Муравьёва. В январе вышла новая книга молодого поэта - "Похвальное слово Михайле Васильевичу Ломоносову", а в феврале его перевод поэмы "Гражданская брань". В мае было сдано в печать большое стихотворение "Военная песнь", впоследствии переработанное в три самостоятельных произведения. В августе была опубликована "Ода Его Императорскому Величеству Государыне Екатерине II, Императрице Всероссийской, на замирение России с Портой Оттоманской". Еще раньше, 9 мая 1774 г., Муравьёв завершил трагедию "Дидона", а время 1774 и начала 1775 гг. посвятил работе над сборником "Оды", отпечатанным 27 марта 1775 г., в который вошли стихотворения и других жанров. По всей видимости, в 1774 г. Муравьёв начал сочинять свою трагедию "Болеслав", к работе над которой после вынужденного перерыва вновь обратился в середине 1776 г., а также над поэмами "Раздраженный Ахиллес" и "Осада Нарвы". Таким образом, последний прижизненный сборник стихотворений был опубликован, когда автору было лишь восемнадцать лет.

В офицерской среде в это время было немало людей, искренне преданных "служению муз". Близкие отношения у молодого поэта складывались с В. И. Майковым, с которым он познакомился на обеде у родственницы Муравьёвых Анны Андреевны Муравьёвой5, вдовы Николая Ерофеевича Муравьёва, инженера, математика, автора стихотворений и песен, состоявшего в тесной связи с академическими кругами. Майков познакомил Муравьёва с М. М. Херасковым. Михаил Никитич и его отец были приглашены в его дом, где происходили встречи литераторов, среди которых были Е. В. Хераскова, Д. И. Фонвизин, Я. Б. Княжнин, А. В. Храповицкий.

В 1773 - 1774 гг. произошло знакомство и сближение с Н. А. Львовым и через него с И. И. Хемницером. В жизни и творческой судьбе Михаила Никитича эта встреча имела огромное значение. Среди участников львовского кружка и собеседников Муравьёва необходимо упомянуть также имена В. П. Петрова, Н. П. Николаева, М. И. Верёвкина, Д. И. Хвостова, Е. С. Урусова. Особо следует отметить тесное сотрудничество Михаила Никитича с Николаем Ивановичем Новиковым, издававшим в те годы свой журнал "Утренние часы". Тогда же завязалась дружба Муравьёва и Василия Васильевича Ханыкова, ставшего позднее его ближайшим другом.

Помимо творческой деятельности Михаил Никитич немало времени тратил на "праздные забавы" и "соблазны столичной жизни", что порой отвлекало поэта от занятий литературой и изучения наук, нередко побуждая "оправдываться перед собственной совестью в своем бездействии". В своих сочинениях Муравьёв постоянно анализировал свой характер, упрекая себя в проявлениях праздности и лени, что, по его мнению, вело к невосполнимым потерям времени и полезной деятельности. "Время течет; останавливай его, - говорит Михаил Никитич в своем письме к сестре Федосье Никитичне. - Всякая минута, которую в свою пользу употребишь, не вечно для тебя пропала. Чувствуй свое бытие, дай упражнение своему сердцу, любя ближнего, бога, родителя, сродников, друзей, ежели они есть, и, приготовляя душу свою несть счастье и несчастье"6.

В стремлении увидеться со своей семьей и отвлечься от столичной жизни Михаил Никитич в сентябре 1776 г., получив отпуск, поехал в Тверь, куда еще 29 декабря 1775 г. получил назначение его отец, а затем в Москву. В Петербург Муравьёв вернулся только 30 июля, спустя более чем 10 месяцев.

Mikhail_Muraviev.thumb.jpg.2f401c308c1a5

Во время пребывания в 1776 г. в Москве Муравьёв поддерживал тесные связи с Московским университетом, где 3 декабря 1776 г. он был принят в члены действующего при нем Вольного Российского собрания. Два года спустя "Разные переводы и сочинения Вольного Российского собрания члена господина Муравьёва" были опубликованы на страницах "Опыта трудов Вольного Российского собрания" (1778 г., ч. 4). 6 мая 1777 г. в Вольном собрании при Московском университете Муравьёв читал свою "диссертацию" - "Рассуждение о различии слогов высокого, великолепного, величественного, громкого, надутого", изданную в "Опыте трудов Вольного Российского собрания" (1783 г., ч. 6)7.

В Москве Муравьёв принял участие в дискуссии между И. И. Мелиссино и Г. Ф. Миллером об оригинальности творчества Ломоносова, встречался с В. И. Майковым и А. А. Барсовым. Вскоре после возвращения в Петербург Муравьёв получил от Н. И. Новикова и М. М. Хераскова, готовивших к изданию свой новый журнал "Утренний свет", приглашение перевести "Утешение философии" Боэция и фрагменты из Оссиана.

Должность председателя Казенной палаты в Твери не удовлетворяла Никиту Артамоновича, который, выражая обеспокоенность бедностью семьи, просил сына похлопотать через близких ко двору лиц о его дальнейшем продвижении по службе. Михаил Никитич передал письма отца Я. Е. Сиверсу, М. Н. Кречетникову, кн. А. А. Вяземскому, кн. М. М. Щербатову, пользуясь содействием близкого дому Муравьёвых И. А. Ганнибала, познакомился с фаворитом императрицы С. Г. Зоричем, обращался к знакомым, имевшим связи при дворе. Однако его настойчивые усилия долгое время не приносили результатов. Сочувствие семье выражал кн. М. М. Щербатов, но он сам был обижен невниманием императрицы8. " У братца есть люди, которые не любят его при дворе", - передавал Михаил Никитич слова своего дяди. Назначение на пост тверского вице-губернатора стоило Н. А. Муравьёву немалых усилий9.

Неудачно продвигалась и карьера сына. Предпринятая попытка перевестись в Преображенский полк не увенчалась успехом, несмотря на настойчивые хлопоты знакомых. Долгое время Муравьёв оставался сержантом. Не желая перечить воле отца, Михаил Никитич делал робкие шаги на пути к получению следующего чина, но весьма неохотно, и вскоре прекратил всякие хлопоты. Полагая, что искать чинов его может побудить в будущем только материальная нужда, необходимость содержать семью, Муравьёв предпочитал быть "ленивцем", учиться, "упражняться в письменах", посещать театр и друзей.

Он продолжал постоянно видеться со многими известными литераторами. С удовольствием выполнял просьбы Н. И. Новикова о поиске подписчиков на журнал "Утренний свет", приглашал своего знакомого по Твери, тверского публичного нотариуса Д. И. Карманова, автора "Тверской истории", к сотрудничеству в журнале Новикова10.

Исследователи отмечают удивительную доброжелательность Михаила Никитича, лишь однажды отозвавшегося плохо о другом поэте. Прочитав стихи Рубана, посвященные новому фавориту императрицы Зоричу, Муравьёв заметил: "Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его ... Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования"11. Осознание чувства собственного достоинства, в том числе в своих отношениях с сильными мира сего, - ведущий мотив мировоззрения Муравьёва. После получения чина он сделал следующую запись: "Гвардии прапорщиком я [стал] поздно и своим величеством могу удивлять только капралов. Но дурак я, ежели стыжусь в мои годы быть прапорщиком; дурак, ежели кто почитает меня по прапорщичеству. Неоспоримые титлы мои должны быть в сердце"12.

Человек независимый, строящий свою жизнь на основе литературных примеров, взятых, прежде всего, из античной словесности, высоко ценящий дружбу, Муравьёв высказывался в письме отцу от 17 июля 1778 г. о своем отношении к системе придворного фаворитизма: "Вы изволите писать, что была великая перемена, но, сколько я знаю, она была только при дворе. А там все управляется по некоторым ветрам, вдруг восстающим и утихающим так же. Любимец становится вельможей; за ним толпа подчиненных вельмож ползает: его родня, его приятели, его заимодавцы. Все мы теперь находим в них достоинства и разум, которых никогда не видали. Честный человек, который не может быть льстецом и хвастуном, проживет в неизвестности"13.

Однако внешне Муравьёв проявлял лояльное отношение к власти. Он не откликнулся на события крестьянской войны 1773 - 1775 гг., хотя и выражал твердое убеждение, что "бунт - обыкновенное следствие народных неудовольствий"14.

Муравьёв не мог считаться крупным влиятельным землевладельцем: его родовые поместья в Новгородской и Рязанской губерниях были невелики и малодоходны. Ситуация изменилась после женитьбы Михаила Никитича на Екатерине Федоровне Колокольцевой. Ее отец в 1770-е гг. был прокурором Адмиралтейской части. Богатый человек, дворянин-откупщик, он владел несколькими тысячами крепостных и десятками тысяч десятин земли. Жена принесла Михаилу Никитичу в приданное четырнадцать деревень, разбросанных по разным губерниям Нечерноземного края, более тысячи десятин земли и около 450 душ крепостных15.

В 1785 г. императрица Екатерина II подыскивала способных педагогов для своих внуков. Кто-то при дворе обратил ее внимание на молодого талантливого и высокообразованного прапорщика, и 30 ноября 1785 г. Муравьёв был назначен в "кавалеры" великого князя Константина Павловича, а затем стал воспитателем и учителем русской истории, русской словесности и нравственной философии великих князей Константина и Александра. Он начал быстро продвигаться по службе. В 1786г. Муравьёв получил чин капитана-поручика, 1 января 1790 г. был произведен в капитаны, 1 января 1791 г. - в полковники. Вскоре после прибытия в Петербург в октябре 1792 г. принцессы Марии-Луизы-Августы Баден-Дурлахской (будущей императрицы Елизаветы Алексеевны) Михаил Никитич был назначен к ней учителем русского языка. Занимаясь с великими князьями, он в то же время воспитывал Н. и П. Вульфов.

Михаил Никитич очень ответственно подошел к своим обязанностям на новом поприще. "Законы управляют обществом; воспитание приуготовляет души будущих граждан к исполнению законов. Следовательно, оно должно быть одним из главнейших предметов законодателей и правителей. Никогда человек не может приобрести удобнее и более способности и знаний, которые делают его почтения достойным и полезным отечеству, как во времена молодости. В сей возраст наполняется разум его понятиями, сердце возвышается благородными чувствованиями. Хорошо проведенная молодость ответствует за целую жизнь" - считал он16.

Занимаясь педагогической деятельностью, Михаил Никитич опирался на свою энциклопедическую образованность. "Опись книгам, принадлежащим Михайле Муравьёву" от 1 января 1798 г. насчитывала 248 названий, среди которых были произведения Геродота, Исократа, Платона, Демосфена, Вольтера, Руссо, Галлерта, Лессинга, Поппа17.

Михаил Никитич был в курсе содержания ряда педагогических систем, разработанных в России, однако был вполне самостоятелен при выработке собственной программы воспитательной деятельности. Высокая степень нравственного влияния учителя на учеников - основание системы педагогических воззрений Муравьёва. Эта цель достигается ровностью и спокойствием в общении учителя с учениками. Меры наказания, по мнению Муравьёва, не достигают цели, так как решающее значение имеет безупречный нравственный характер воспитателя в глазах его питомцев: "владеть надобно не гневом и строгостью, но важностью и почтением, которое внушаем... Чем можно увеличить вес свой внутренний? Сердцем безпрестанно благородным, разумом изобильным, украшенным. Должно нравиться, пленять силою и красотою души"18.

Являясь страстным поклонником эстетических и философских идей Ж.-Ж. Руссо, Муравьёв не разделял его теории "естественного состояния" и всегда подчеркивал роль наук, образования в деле воспитания юношества. "Сколь счастлив тот, в каком бы состоянии и в каком бы возрасте он ни был, который с душевным удовольствием пробегает поле наук" - писал он19. Отводя важную роль физическому развитию детей, указывая на необходимость их интеллектуального развития, Муравьёв видил главную цель педагогической деятельности в нравственном воспитании: "Внешняя красота есть только обещание прекрасной души. Сияющий и свободный разум заслуживает большее почтение. Но оказание благотворительной души - добродетель, есть верх совершенства"20.

Свою педагогическую деятельность Муравьёв делил на два этапа. В общении с маленьким детьми, по его мнению, необходимо начинать с шуток и забав, постепенно переходя к знакомству воспитанников с явлениями окружающего мира, с жизнью и взаимоотношениями людей. Основная роль на начальном этапе должна отводиться чтению басен, анекдотов, повестей, жизнеописаний "в подобие Плутарховым или Непотовым"21. Однако для человека воспитанного недостаточно обладать широким запасом знаний, важно уметь выражать свои мысли на бумаге, делая их достоянием других. По мере взросления, когда у ученика накопится достаточно фактического материала, в котором он будет неплохо разбираться, необходимо приступить к письменному изложению своих мыслей, при этом "зачать сочинения от легчайших родов, от кратких повестей, произведений знакомых, подверженных чувствам"22.

Приступая к занятиям с великими князьями, Муравьёв разработал обширную учебную программу, главное место в которой отводилось истории. Были определены и учебные пособия по истории европейских стран (немецкую историю предполагалось изучать по работам Шмидта, французскую по произведениям Мабли и Кондильяка) и составлена собственная программа изучения русской истории. Желая несколько сократить столь обширную образовательную программу, Муравьёв позднее составил "краткие записки с указанием важнейших моментов в жизни Европы, указав источники"23.

Завершив преподавание, Муравьёв издал небольшой сборник статей "Опыты истории, письмен и нравоучения" (1796). Большая часть статей Муравьёва была издана по рукописям уже после его смерти. Посмертные издания готовили к печати его младшие современники, хорошо знавшие его и высоко ценившие сделанное им: Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков24. Муравьёв не считал себя профессиональным историком, он мало времени уделял изучению исторических источников и в своих сочинениях был сосредоточен на философском осмыслении фактов российской и зарубежной истории. Будучи человеком века Просвещения, Муравьёв в своих беллетризированных исторических сочинениях взирал на историю, прежде всего, с моралистических позиций.

В своей программной исторической статье "Учение истории" он писал: "Все роды знаменитости исчезают перед славой; и мало быть Владетелем вселенной, ежели владычество сие не снискало достоинством и заслугами. Те, которые не были полезны на престоле, Сарданапалы, Калигулы, живут только для того в Истории, чтобы устрашать примером своих последователей. Вот для чего учение Истории принадлежит преимущественно к главнейшим учениям Государственного человека. Он должен неотменно занять в ней место свое, и ежели не заслужит быть примером подражания, то осужден быть примером отвращения"25.

Много внимания Михаил Никитич уделял племяннику Михаилу Лунину, сыну своей сестры Федосьи Никитичны, скончавшейся в 1792 году. Важный этап практической педагогической деятельности Михаила Никитича начался в конце 1790-х гг., с появлением детей в собственной семье. "Я стараюсь отгадывать в воображении положение твое, упражнения, - писал он жене из Твери 21 марта 1797 г. - Иногда играючи с сыном, лелея дочь, иногда вышивая повойник кормилице или читая Мармонтелевы сказки. ... Мои дети, драгоценная надежда будущей жизни, будьте здоровы, составляйте счастие, общество, утешение нашей милой Маменьки..."26. Михаил Никитич принял близкое участие в судьбе своего троюродного племянника Константина Батюшкова, который в 1797 г. приехал в Петербург, чтобы поступить в частный пансион Жакино. С 1802 г. Батюшков поселился в доме Муравьёвых. В 1807 г. молодой поэт писал о Михаиле Никитиче: "Я могу сказать без лжи, что он любит меня, как сына"27. Муравьёв взял его к себе на должность секретаря. Позже Батюшков вспоминал, что он вел себя на этой службе как истый "баловень" и "очень не усердно" занимался письмоводительскими делами28. Муравьёв оказывал поддержку молодому В. А. Жуковскому, учившемуся в Благородном пансионе при Московском университете. "Михаил Никитич не внушал воспитанникам свободомыслия, но противоречие идеалов с реальной действительностью - налицо. Попытка выхода из этого противоречия привела Никиту Муравьёва и Михаила Лунина к политическому протесту, Батюшкова - к душевной болезни"29.

Дом Муравьёвых в Петербурге славился своим гостеприимством. "С женой Михаил Никитич жил любовно и дружно; их большой дом на Караванной улице был всегда открыт для друзей и родственников, которые по тогдашнему обычаю, приезжая из провинции, иногда целыми семьями подолгу жили у гостеприимной и бесконечно доброй Екатерины Федоровны, - писала А. Бибикова. - По воскресеньям у них бывали семейные обеды, и случалось, что за стол садилось человек семьдесят. Тут были и военные генералы, и сенаторы, и безусая молодежь, блестящие кавалергарды и скромные провинциалы, и все это были родственники близкие и дальние"30.

В 1797 г., после завершения своего учительства, Муравьёв имел чин бригадира, однако 4 июня 1798 г. император Павел I не пожелал произвести бывшего наставника своих детей в генерал-майоры. Прошение на высочайшее имя, поданное Михаилом Никитичем, хлопоты его близких сановных друзей не изменили решения императора - Муравьёв не был произведен в генерал-майоры и в чине полковника перешел на гражданскую службу. Однако вскоре все уладилось: в 1800 г. он был назначен сенатором.

Воцарение Александра I открыло перед его бывшим учителем широкие служебные перспективы: в 1801 г. Муравьёв был назначен статс-секретарем для принятия прошений на высочайшее имя, в 1802 г. он стал председателем Комитета по рассмотрению новых уставов Академий и университетов. Первым делом Муравьёва и других участников Комитета явилась реабилитация наук в глазах русского общества, в памяти которого были живы ужасы Французской революции, всколыхнувшей не только самую просвещенную европейскую страну, но и всю Европу. Просвещение стали рассматривать как действенное средство против смут и возмущений в народе, однако доступ к знаниям должен был быть подчинен интересам сословно-монархического государства.

Участники Комитета обращали внимание на отставание России в сфере гуманитарных наук - философии, политической экономии, истории и статистики. По их мнению: "Чтоб сочинение сего рода было прямо полезным какому-либо государству, может быть потребно, чтоб оно в нем самом произведено было31.

В соответствии с Манифестом от 8 сентября 1802 г. о создании министерств возникло Министерство народного просвещения, главой которого был назначен граф П. В. Завадовский. Указом Александра I от 28 февраля 1803 г. "Комиссия об организации народных училищ" была преобразована в Главное правление училищ - совещательный орган, членами которого наряду с Завадовским были: М. Н. Муравьёв, граф П. А. Строганов, Н. Н. Новосильцев, князь Адам Чарторыский, Ф. И. Янкович-де-Мириево, генерал-майор Ф. И. Клингер и три академика - С. Я. Румовский, Н. Я. Озерецковский, Н. И. Фусс. Именно они разработали важнейшие нормативные документы, на основе которых начала функционировать зародившаяся в период Александровского царствования система университетского образования России: "Предварительные правила народного просвещения" 24 января 1803 г. и устав императорского Московского университета 5 ноября 1804 г., который лег в основу уставов Казанского и Харьковского университетов, открытых в это время.

21 ноября 1803 г. М. Н. Муравьёв был назначен товарищем министра народного просвещения. Незадолго до этого, 28 сентября 1803 г., Карамзин обратился к нему с просьбой помочь в своей работе над будущей "Историей государства Российского". "Могу и хочу писать Историю, которая не требует поспешной и срочной работы; но еще не имею способа жить без большой нужды, - писал Н. М. Карамзин. - С журналом ( "Вестник Европы" - Е. К.) я лишаюсь 6000 руб. доходу ...хочу не избытка, а только способа прожить пять или шесть лет: ибо в это время надеюсь управиться с историей .... Сказав все и вручив вам судьбу моего авторства, остаюсь в ожидании вашего снисходительного ответа. Другого человека я не обременил бы такою просьбою; но вас знаю, и не боюсь показаться вам смешным. Вы же наш попечитель"32.

Михаил Никитич, сам являясь автором трудов по отечественной и всемирной истории, откликнулся на просьбу Карамзина. По представлению Муравьёва указом от 31 октября 1803 г. известный литератор был назначен историографом с определенной пенсией, позволившей Карамзину целиком отдаться работе над своей "Историей". Спустя год Муравьёв снова помог историку, выхлопотав издание императором указа, в соответствии с которым "историограф стал считаться в одном классе с профессорами". "Я могу умереть, не дописав Истории; но Россия должна всегда иметь историографа. Десять обществ не сделают того, что сделает один человек, совершенно посвятивший себя историческим предметам", - горячо благодарил своего высокопоставленного друга Карамзин33.

Благодаря покровительству просвещенного сановника, Карамзин получил право пользоваться архивами - иностранной коллегии, сенатским и разрядным, а также библиотеками - древней Патриаршей и Троицкой. Муравьёв прислал ему сочинения Рихтера, Шлецера, Дюканжа, поскольку Карамзин нигде не мог их достать. Трудно представить, насколько полно смог бы реализовать свой великий замысел историк без деятельной поддержки М. Н. Муравьёва на подготовительной стадии работы.

24 января вступили в силу "Предварительные правила народного просвещения", в соответствии с § 1 которых сфера просвещения впервые начала рассматриваться как "особая Государственная часть, вверенная Министру сего отделения, и под его ведением, распоряжаемую Главным Училищ Правлением"34. В стране создавалась централизованная система народного образования, призванная охватить все сословия "соответственно обязанностям и пользам каждого состояния" и включающая в себя образовательные учреждения, разделенные на четыре группы: 1) приходские училища; 2) уездные училища; 3) губернские училища или гимназии; 4) университеты. Приходские училища создавались в каждом церковном приходе, уездные - в каждом уездном городе, губернские училища или гимназии - в каждом губернском городе.

Вся страна была разделена на шесть учебных округов, во главе которых находились университеты. Наряду с уже существовавшими в Москве, Вильно и Дерпте было объявлено об образовании новых университетов в Санкт-Петербурге, Казани и Харькове, а также о намерении правительства открыть в будущем университеты в Киеве, Тобольске, Устюге-Великом "по мере способов, какие найдены будут к тому удобными"35. В основе создания вертикальных административных и учебно-методических связей меду всеми образовательными учреждениями лежал принцип образовательной преемственности в системе народного просвещения.

Конечной целью просвещения провозглашалась подготовка "для всех званий и разных родов государственной службы". В соответствии с § 24 объявлялось, что спустя пять лет "никто не будет определен к гражданской должности, требующей юридических и других познаний, не окончив учения в общественном или частном училище", что свидетельствовало о намерении власти напрямую увязать получение чина по службе с уровнем образования чиновника, невзирая на его сословное происхождение36.

Желая ускорить проведение реформ, правительство уделило главное внимание университетам, которые рассматривались в качестве важнейших распространителей просвещения в стране. Прежде всего, университетам была дарована внутренняя автономия, а их деятельность перестраивалась по образцу наиболее передовых немецких протестантских университетов. На все учебные и административные должности был распространен принцип выборности. Во главе университетов становился ректор, который избирался общим собранием профессоров и затем представлялся Главным училищ правлением через министра народного просвещения на высочайшее имя. Ординарные профессора избирались на общих собраниях большинством голосов.

Во главе факультетов находились избираемые факультетским собранием деканы, составлявшие во главе с ректором правление университета. Университеты получали право присуждать ученые степени. На университетские должности и ученые степени распространялись классные чины по Табели о рангах. Ректор на время пребывания в должности получал пятый класс, ординарные профессора числились в седьмом классе, адъюнкты и доктора имели восьмой класс, магистры - девятый, кандидаты - двенадцатый. Университетам предоставлялась внутренняя "расправа над подчиненными лицами и местами".

5 ноября 1804 г. император подписал утвердительные грамоты и уставы императорских Московского, Харьковского и Казанского университетов37.

По уставу за Московским университетом был закреплен статус "вышнего ученого сословия, для преподавания наук учрежденного", основной целью которого было приготовление юношества "для вступления в различные звания государственной службы"38. Университет находился под начальством министра народного просвещения, а также попечителя, назначавшегося из числа членов Главного училищ правления и занимавшего связующее положение между министерством и университетом.

Директор императорского Московского университета И. П. Тургенев поставил вопрос о необходимости составления устава Московского университета, который бы соответствовал современному этапу развития науки и учитывал возросшую потребность государства в образованных чиновниках и специалистах. Этому в значительной мере благоприятствовала и обстановка, сложившаяся в русском обществе со вступлением Александра I на русский престол. Однако Московский университет, переживший в 90-е гг. XVIII в. период упадка, стоял особняком в общественной жизни Москвы. Университет не располагал необходимым учебным научным оборудованием и современной библиотекой, а его профессора не всегда могли привлечь слушателей яркими лекциями.

24 января 1803 г. М. Н. Муравьёв был утвержден попечителем Московского университета. Занимая должности попечителя Московского учебного округа и товарища министра народного просвещения, он стремился реализовать свою просветительскую программу. Наиболее полно эта программа была им воплощена в деятельности по реформированию Московского университета. Михаил Никитич стремился превратить старейший Московский университет в лучший университет России.

Следует отметить, что автономная университетская корпорация могла успешно функционировать лишь при условии наличия в университете высоквалифицированного профессорско-преподавательского состава. Такого состава научно-педагогических кадров не было в прежнем Московском университете, несмотря на присутствие в нем в разное время отдельных замечательных ученых и преподавателей. Фигура попечителя была весьма значима для университета, поскольку он должен был осуществлять продуманный отбор новых профессоров, заботиться о достаточном содержании университета, привлекать в него студентов, проводить внутренние реформы, которые бы позволили вдохнуть жизнь в будущую "ученую республику".

До вступления в должность попечителя Муравьёв был прекрасно осведомлен о внутренней жизни учебного заведения, благодаря переписке со своим близким другом И. П. Тургеневым. В качестве попечителя Муравьёв, используя свои близкие отношения с Александром I и придворные связи, начал действовать весьма продуманно и энергично, вникая во все мелочи университетской жизни. Большое беспокойство у попечителя вызывало состояние материальной базы учебного заведения. 17 марта 1803 г. по его настоянию вышел указ о выплате ежегодного содержания в размере 130 тыс. рублей.

В течение 1803 г. попечитель пополнил собрание университетской библиотеки новейшими трудами по "химии, высокой геометрии, экономии политической", вступил в переписку с известными русскими и европейскими учеными, выписал новое оборудование для химической лаборатории и физического кабинета. Узнав, что прежде астрономия в университете преподавалась "единственно в теории", Муравьёв подыскивал место для строительства астрономической обсерватории вне города. Он выражал готовность пригласить в Московский университет "одного из сотрудников славного Берлинского Астронома Боде", выписывал необходимое астрономическое научное оборудование, в том числе "удобный для больших наблюдений Грегорианский телескоп, Кериевой работы"39. По инициативе Муравьёва в 1804 г. в Московском университете была создана кафедра астрономии.

В соответствии с уставом Императорского Московского университета от 5 ноября 1804 г. в нем открывалось 28 различных кафедр. Безусловно, заполнить их европейски образованными отечественными профессорами и преподавателями в то время не было никакой возможности. Желая "насадить науки" в империи и дать импульс создаваемой системе отечественного университетского образования, правительство сделало ставку на иностранцев. В этом не было ничего необычного; известно, что к подобной практике российская власть стала регулярно прибегать, начиная с первой четверти XVIII столетия, когда возникла потребность в заполнении штата ученых Петербургской Академии наук.

Среди первых профессоров Московского университета также были иностранцы. Иностранные, преимущественно немецкие, профессора и преподаватели приглашались в университет и позднее. В начале XIX столетия первое поколение иностранцев почти полностью сходит со сцены, фактически не оставив после себя учеников. Ко времени вступления Муравьёва на должность попечителя (1803) в университете продолжало работать четверо профессоров-иностранцев40. Михаил Никитич, желая соединить "утонченную дворянскую культуру с глубокой ученостью"41, пригласил в 1803 - 1807 гг. десять первоклассных ученых в основном из знаменитого Гёттингенского университета. При этом Муравьёв руководствовался стремлением возвысить славу и научный уровень Московского университета, прежде всего, в глазах благородного российского сословия. Следует отметить, что Гёттингенский университет, собиравший в своих стенах дворян со всего света, славившийся именами профессоров Х. Г. Гейне, А. Л. Шлецера, А. Г. Кестнера и Г. К. Лихтенберга, послужил моделью для Муравьёва при проведении в 1803 - 1807 гг. глубоких реформ Московского университета, направленных на создание в нем "ученой республики".

Примечательно, что "просвещенный попечитель" Муравьёв призвал преимущественно выдающихся немецких ученых, уже зарекомендовавших себя замечательными научными трудами и еще достаточно перспективных. Во всех случаях обязательным условием являлось знание латинского языка, так как "от иностранцев нельзя ожидать знания русского языка". Приглашая в Московский университет профессоров из-за границы, он мечтал о времени, когда иностранцы будут приезжать в Россию в качестве студентов: "Может быть, со временем приедут шведы учиться в Москву!"42

Попечитель и совет Московского университета осуществляли отбор кандидатов на вакантные места очень продуманно и целенаправленно. Попечитель проявлял особую заинтересованность в специалистах в областях, наименее развитых в Московском университете, но хорошо разработанных в немецких университетах: философия, теория права (естественного, народного и политического), история права (прежде всего, римского), политическая экономия, статистика, теория изящных искусств, античность, а также химия, ботаника, зоология, натуральная история и астрономия.

В отношении преподавания физики, математики, русского законоискусства, ораторского искусства, поэзии и красноречия, а также кафедр медицинского отделения, где преобладали русские ученые, в Москве предполагали обойтись собственными силами. Большие надежды возлагались также на то, что иностранная профессура не только привнесет с собой методологию и достижения современной европейской науки, но и послужит решающим фактором воспроизводства научной преемственности в российских университетах. "...Желание привлечь иностранных профессоров требует большого снисхождения на их требования, - писал Муравьёв ректору Х. А. Чеботарёву. - Надобно, чтобы каждый из них образовывал у нас себе последователей. Кроме того, Государству нужны врачи, законоискусники, администраторы, надзиратели механических произведений и проч. Университет должен иметь преподавателей всех отраслей человеческих знаний. Мы должны теперь выписать Профессоров, чтобы впредь не выписывать"43.

Немаловажное значение приглашенные иностранные ученые придавали фактору наличия в Московском университете соответствующего их специализации научного оборудования (обсерватория, ботанический сад, химическая лаборатория и необходимое для нее оснащение).

Это условие полностью соответствовало планам попечителя, выступившего еще в 1803 г. с предложением об основании при университете ботанического сада, а позднее предложившего профессору астрономии Ф. Гольдбаху выбрать место для обсерватории44.

1 апреля 1805 г. университет приобрел у Медико-хирургической академии Аптекарский ботанический сад, находившийся за Сухоревой башней на Большой Мещанской улице. Приобретенный за 11 тыс. рублей ботанический сад, основанный еще при Петре I и предназначавшийся для выращивания лекарственных растений, был передан в заведование профессору Г. Ф. Гофману. Однако обсерватория, несмотря на то, что в 1806 г. на нее были выделены необходимые средства и составлена смета, по неясной причине так и не была построена, а Гольдбах производил астрономические наблюдения из окна собственного дома.

В соответствии с уставом при Московском университете были открыты хирургический, клинический, повивальный и педагогический институты.

Помимо выписанных попечителем изданий, библиотека университета была пополнена собраниями из пожертвований меценатов П. Г. Демидова, А. А. Урусова, Е. Р. Дашковой, а также благодаря приобретению Муравьёвым библиотеки у вдовы покойного профессора И. М. Шадена, насчитывавшей 4460 книг. Так он проявил участие к памяти и научному наследию своего учителя45.

В 1806 г. университет принял под свое ведомство типографию. Благодаря этой мере существенно увеличились типографские доходы университета. Муравьёв составил особые "правила для производства дел типографии университетской". По словам С. П. Шевырёва, еще в середине XIX в. "большая часть этих правил, постановленных М. Н. Муравьёвым, до сих пор сохранила свою силу и служит руководством к управлению типографией"46.

Просвещенный попечитель, сам прежде учившийся в университетской гимназии, добился ее сохранения при университете. Она получила название "академической" наряду с университетским Благородным пансионом. Примечательно, что расходы, необходимые для содержания академической гимназии, университетскому начальству удалось целиком возместить за счет типографских доходов.

Приглашенные немецкие профессора рассматривались в просветительской политике Муравьёвым в качестве соединительного моста между европейскими научными школами и пока только формирующейся русской наукой. В результате налаживания тесных связей с европейским научным миром предполагалось "быть всегда наравне с состоянием науки в других странах Европы и приобщать к курсу учения все новые откровения, получившие одобрение ученых"47. Руководствуясь этими соображениями, Муравьёв на заседании совета в апреле 1804 г. предложил установить "сообщение, на первый случай, с Гёттингенским университетом, препроводить в оной диссертации докторов, произведенных в прошлом и нынешнем году, равно как доставлять все... произведения и впредь, через г. Мейнерса, определя ему триста рублей пенсии"48.

Не менее существенное значение для становления Московского университета Муравьёв придавал подготовке нового поколения русских ученых, призванных стать преемниками профессоров-иностранцев. С этой целью попечитель окружил заботой и вниманием подающих надежды студентов и ученых, организовывал для них образовательные поездки в европейские научные центры, тактично распределяя кафедры между русскими и иностранцами и прикрепляя к каждому из иностранных ученых русских учеников, создавая своеобразную "систему дублеров". По замыслу попечителя со временем каждого приглашенного иностранца должен был сменить способный и подготовленный русский ученый: Баузе - Л. Цветаев, Маттеи - Р. Тимковский, Буле - Н. Кошанский, Шлёцера - А. Чеботарёв (мл.) и т.д.

Особым вниманием просвещенного попечителя пользовались гуманитарные науки. По его инициативе в Московском университете была учреждена кафедра изящных искусств и археологии, которую занял приглашенный из Гёттингена профессор И. Ф. Буле.

Много внимания в проекте устава Московского университета Муравьёв отводил изложению основных норм научной этики. Иностранные ученые рассматривались попечителем в качестве приверженцев и популяризаторов этих моральных норм в их новом отечестве, без которых на Западе трудно было представить жизнь ученого сообщества. В этом отношении большое значение имела статья N 3 проекта устава Московского университета, составленного Муравьёвым: "Мнения в науках не должны служить поводом гонений, и есть ли какой Профессор обвиняем был паче чаяния вредным и противоположным мнением, то одно общее собрание имеет право произнести о вредности или безвредности оного и Профессор должен согласиться с положением Собрания или оставить место без малейшего оскорбления прав его, как частного человека"49. К сожалению, именно этой важнейшей нормой научной этики, закрепленной в проекте устава, позднее неоднократно пренебрегали в Московском университете.

Однако обширные замыслы попечителя по насаждению наук в стране не могли быть реализованы до тех пор, пока русский язык не станет языком научного общения. Необходимость в выработке научной терминологии на русском языке отчетливо сознавалась Муравьёвым и его единомышленниками из числа молодых профессоров. В этом отношении Муравьёв явился продолжателем традиции, заложенной основателями Московского университета М. В. Ломоносовым и И. И. Шуваловым. "...Давно ли иностранцы начали писать хорошо, начавши писать за сто лет и более прежде нас? ... - писал попечителю находившийся в Европе И. А. Двигубский, - До тех пор, пока Русский язык не будет в должном уважении у самих Русских, до тех пор трудно произвести что-нибудь хорошее. Когда пишут для Русских, а учат их наукам не на русском языке, откуда можно почерпнуть знание отечественного языка и привязанность к сему? В целой Европе, может быть, одна Россия не гордится своим языком"50.

Муравьёв, признавая значение латыни как языка европейской науки и допуская использование в преподавании новых языков, был вполне солидарен с высказыванием молодого ученого. "Желательно, чтобы со временем лекции всех наук преподавались на природном языке, между тем могут Профессоры читать, по приличию наук и желанию своему, на Латинском или тех новейших языках, которые вразумительны слушателям. Университет ободряет как сочинение, так и преложение на Российский язык систем учения в разных науках"51.

Стремлением просвещенного попечителя к развитию отечественной научной терминологии и литературных способностей ученых Московского университета и одновременно к распространению знаний были вызваны многочисленные поручения русским и иностранным профессорам переводить иностранные и писать отечественные учебные пособия. В "Изложении трудов Императорского Московского Университета в течение 1804 года" сказано: "Многие из Профессоров показали опыты знаний и трудолюбия своего сочинением и изданием в печать книг, служащих для преподавания их наук"52.

Немаловажное значение в просветительской программе попечителя придавалось изучению древних языков, а также переводу и изданию на русском языке памятников античной литературы. Изучение памятников античной словесности рассматривалось Муравьёвым в качестве важнейшего условия созидания русской национальной культуры. "Мечты возможностей. Наши молодые ученые переведут Илиаду, Одиссею... Мы увидим в русской одежде Геродота (Ивашковский), Ксенофонта (Кошанский), Фукидида (Тимковский). Буринский переведет Геродиана, Болдырев Феофраста и т. д. Спешить не надобно. Пусть десять, двадцать лет жизни употребят на сию работу полезную. Я буду требовать, чтобы более произвели знатоков греческого языка", - писал он53. По инициативе Муравьёва в 1804 г. вышел сборник "Эфемериды", содержащий тексты и переводы античных памятников, выполненные учеными университета54.

В Московском университете в начале XIX в., как и прежде, оставалась весьма актуальной проблема привлечения в его стены будущих студентов. "Но число студентов, к сожалению, уменьшается. Не можно ли от времени до времени вызывать чрез газеты вступить в Университет на свое содержание", - сетовал Муравьёв55. В стране, где только складывалась система народного просвещения, пока не находилось достаточно подготовленных студентов, готовых слушать лекции иностранных профессоров, приглашенных попечителем в Московский университет. Многие обеспеченные дворяне стремились дать своим детям высшее образование в зарубежных университетах и не очень охотно посылали их в Московский университет, продолжая смотреть на их будущую службу в России, как на дворянскую сословную привилегию. Сказывался и языковой барьер, существовавший между многими слушателями и преподавателями в университете, так как далеко не все студенты в совершенстве владели новыми и древними языками, на которых вели свои занятия иностранные профессора. Как и в XVIII в., университетское руководство привлекало казеннокоштных студентов, происходивших, как правило, из семей бедных дворян и разночинцев. Они жили при Московском университете, находясь на полном государственном содержании, и по окончании учебы должны были прослужить не менее шести лет учителями.

Стремясь оживить "ученую республику", Муравьёв обратился 9 сентября 1806 г. в совет университета со специальным представлением о том, "что студенты университета по окончании университета и не из дворян будут приниматься на военную службу на тех же правах, что и из дворян"56. Таким образом, Муравьёв выступил последовательным сторонником реализации принципа бессословности при комплектовании Московского университета студентами и способными преподавателями.

В 1803 - 1804 и 1804 - 1805 гг. профессорами Московского университета были впервые прочитаны курсы лекций для московской публики, собиравшие многочисленных слушателей как среди представителей знати, так и из разночинцев.

Во время таких лекций профессор впервые обращался к обществу, непосредственно формируя общественное мнение. В результате публичных и приватных лекций, на которых профессора более тесно общались со студентами и слушателями, происходил процесс постепенной ассимиляции иностранцев с русской общественностью, что сыграло благотворную роль в развитии общественного сознания, общественного мнения, полифонии русского общества начала новой эпохи, эпохи Александра I .

Большую роль в укреплении научной базы Московского университета сыграли частные пожертвования университету. 12 февраля 1802 г. император Александр I издал повеление о пожаловании Московскому университету кабинета натуральной истории, под названием Семятический, так как он прежде находился в имении князей Яблоновских в местечке Семятичи. Примеру монарха вскоре последовали другие меценаты. П. Г. Демидов пожертвовал несколько тысяч крестьян и капитал в 100 тыс. рублей на создание училища для малоимущих дворян Ярославской губернии, и 100 тыс. рублей на организацию университетов в Киеве и в Тобольске. Он также передал в дар Московскому университету богатый кабинет натуральной истории, свою библиотеку, собранную в течение всей его жизни, мини-кабинет с медалями и монетами почти всех европейских государств и собрание художественных редкостей.

Кроме того, П. Г. Демидов внес в Сохранную казну капитал в 100 тыс. рублей на содержание студентов, на иностранную стажировку самого талантливого из них и, наконец, на содержание кафедры натуральной истории "с поручением ее иностранному профессору пока эта важная часть наук дойдет у нас до большего совершенства".

Во главе кафедры натуральной истории встал профессор Г. И. Фишер фон Вальдгейм; поскольку в соответствии с § 85 устава в его ведении также находился кабинет натуральной истории, ученый также принял звание директора Музеума натуральной истории и немедленно занялся его систематизацией и описанием. Сам Фишер присоединил к университету свое собрание натуральных произведений, редких скелетов и ископаемых. Коллекцию минералов и собрание мозаик передал Московскому университету князь Урусов, а свою библиотеку и кабинет натуральной истории он подарил создаваемой губернской гимназии.

В мае 1807 г. свой богатейший кабинет натуральной истории, собиравшийся на протяжении 30 лет, передала университету княгиня Е. Р. Дашкова. Созданный на основе этих пожертвований музей натуральной истории занял почти всю левую половину бель-этажа в главном здании университета, а с 1805 г. был открыт для публики. Активность меценатов свидетельствовала об усилении в русском обществе интереса к изучению природы и культуры родной страны, а также об изменении статуса Московского университета в кругах просвещенного дворянства.

Другой важной реформой, направленной на оживление культурных связей университета с обществом, явилось создание научных обществ при Московском университете. В мае 1804 г. было образовано Общество истории и древностей российских, председателем которого был избран ректор Х. А. Чеботарёв, а первыми действительными членами стали профессора П. И. Страхов, И. А. Гейм, П. А. Сохацкий, М. М. Снегирёв, Н. Е. Черепанов и адъюнкт А. М. Гаврилов. Основной целью общества было "критическое, то есть, вернейшее и исправнейшее издание оригинальных древних о России летописей, с приобщением к ним нужнейших замечаний, дабы то и другое могло служить основанием в сочинении подлинной Российской истории"57.

Сам попечитель долгое время вынашивал идею приступить к изучению российских древностей в контексте изучения событий всеобщей истории. "Изыскания древностей Российских привлекали к себе некоторое время внимание публики. Можно, после Миллера, с честью упомянуть Шлёцера, Стриттера и Новикова, который послужил бы более отечеству, оставшись в пределах изучения древностей его. Вивлиофика есть национальное сокровище, из которого любопытные Немцы будут когда-нибудь черпать. Вольное Российское Собрание поместило также в трудах своих некоторые отрывки древностей. Не можно ли бы было соединить с древностями Российскими и весь круг древностей Греческих, Римских, Египетских и так далее?" - вопрошал он58.

Таким образом, Муравьёв, подобно своему кумиру М. В. Ломоносову, рассматривал исторический путь русского народа в неразрывном единстве с исторической судьбой других великих цивилизаций и, прежде всего, цивилизации европейской.

26 сентября 1804 г. при Московском университете было создано Общество испытателей природы. Идея основания Общества принадлежала профессору натуральной истории Г. И. Фишеру, который стал его бессменным директором59. Первым президентом Общества был богатый вельможа и меценат А. К. Разумовский.

В 1804 г. при университете было образовано Общество соревнования физических и медицинских наук. В 1805 г. на его основе учредили Физико-медицинское общество, которое начало издавать два своих печатных органа: "Медико-физический журнал" и латинские "Commentationes". Председателем общества стал профессор Ф. Ф. Керестури.

К сожалению не все замыслы Муравьёва по созданию при университете научных обществ были реализованы на практике: не было организовано Латинское общество, недолго просуществовало Статистическое общество, целью которого было статистическое описание Российской империи.

В период попечительства Муравьёва (1803 - 1807) заметно оживилась издательская деятельность университета. Благодаря существенно возросшему выпуску периодических изданий университет активнее включился в общественную жизнь.

Появились специализированные издания, посвященные отдельным областям жизни. В этом отношении особенно значительной была роль "Московских ученых ведомостей", издаваемых профессором изящных искусств и археологии И. Ф. Буле вместе со своими сотрудниками и переводчиками Н. Кошанским и Я. Десангленом. Уже в своем проекте устава Московского университета Муравьёв отметил необходимость подобного издания: "При Университете издают два раза в неделю ученые ведомости, содержащие рассмотрение всех новых книг и откровений в науках, как в России, так и в чужих краях"60. На страницах "Московских ученых ведомостей" публиковалась подробная библиография, посвященная наиболее значительным научным сочинениям, выходившим в России и за границей. Журнал также содержал отчеты о деятельности университета и его обществ.

Муравьёв, используя опыт эпизодических командировок, происходивших в Московском университете во второй половине XVIII в., начал систематически практиковать зарубежные стажировки молодых русских ученых, которые должны были заменить временно приглашенных в университет иностранных профессоров. Эти идеи Муравьёва обрели новую жизнь в 1830 - 1840 годах .

Как сказано выше, Муравьёв занимал две должности - товарища министра народного просвещения и попечителя Московского учебного округа. Примечательно, что если первая должность требовала от Муравьёва присутствия в Петербурге, то вторая была сопряжена с непрерывными разъездами. Это было связано со значительными неудобствами, если учесть расстояние между Петербургом и Москвой и несовершенство путей сообщения того времени. Муравьёв составил проект и штаты министерства народного просвещения, а также новый устав Санкт-Петербургской Императорской Академии Наук, утвердительную грамоту Казанского университета, штаты и личный состав профессоров Ярославского училища высших наук, новые штаты для "Воспитательного училища"61.

Он активно занимался поиском преподавателей для новых гимназий - казанской, ярославской, смоленской, вологодской, костромской, владимирской, тверской, рязанской, калужской и тульской. Найти необходимое число подготовленных учителей часто было сложнее, чем заполнить штаты создаваемых в стране университетов. Московский университет пока не мог подготовить необходимое число учителей гимназий. В поисках решения проблемы попечитель обратил внимание на семинарии, надеясь привлечь для работы учителями способных семинаристов. Однако и эта мера могла быть использована со значительными ограничениями: "Можно бы взять семинариста для латинского языка" - писал он, - "но какой философии будет он учить? Какой физике или истории натуральной?"62.

За свои ученые и общественные заслуги Муравьёв был избран членом Академии Наук, Академии Художеств и ученых обществ при, Московском университете, а также почетным членом Виленского университета и Лейпцигского общества латинской литературы.

Непрерывные разъезды, постоянные хлопоты подточили его здоровье. В конце февраля 1807 г. в Петербурге умер И. П. Тургенев, и на похоронах своего друга Муравьёв простудился и серьезно заболел. По семейным преданиям, тяжелый приступ болезни вызвали у него известия о поражении русских войск под Фридландом и о Тильзитском мире63. 28 июня 1807 г. он скончался.

Реформы, проводимые Муравьёвым в Московском университете, входили в противоречие с самодержавным устройством государства и с крепостническими порядками, порождая внутренние и внешние конфликты. Смерть попечителя в 1807 г. означала конец его реформ, хотя главное ему удалось64. Значение и авторитет Московского университета в обществе заметно выросли.

Примечания

1. ДРУЖИНИН Н. М. Декабрист Никита Муравьёв. Революционное движение в России в XIX вехе. М. 1985, с. 48.

2. НИОР РГБ, ф. 298/3, к. 4, ед. хр. 14.

3. См.: Басни лейб-гвардии Измайловского полку фурьера Михайлы Муравьёва. Книга I. СПб. 1773; Переводные стихотворения лейб-гвардии Измайловского полку каптернамуса Михайлы Муравьёва. СПб. 1773.

4. ЛАЗАРЧУК P.M. М. Н. Муравьёв и Вологда. - Вологда. Краеведческий Альманах. Выпуск 2. Вологда. 1997, с. 163.

5. Анна Андреевна, урожденная Волкова, была сестрой Александра Андреевича Волкова, известного деятеля театра и литератора.

6. Письма русских писателей XVIII века. Л. 1980, с. 280.

7. Там же, с. 260.

8. Там же, с. 298.

9. Сенатором и тайным советником Н. А. Муравьёв становится в 1781 году.

10. Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым. Т. IV. Отд. III. M. 1862, с. 69 - 70.

11. Там же, с. 269.

12. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Поэзия Муравьёва. МУРАВЬЁВ М. Н. Стихотворения. Л. 1967, с. 7.

13. Письма ..., с. 358.

14. МУРАВЬЁВ М. Н. ПСС. Ч. 2. СПб. 1820, с. 238.

15. ДРУЖИНИН Н. М. Ук. соч., с. 245 - 248.

16. Сочинения М. Н. Муравьёва. Т 2. СП6. 1847, с. 290.

17. НИОР РГБ, ф. 507, к. 2, ед. хр. 5.

18. Цит. по: ЖИНКИН Н. Л. М. Н. Муравьёв (по поводу истекшего столетия со времени его смерти). - ИОРЯС Императорской Академии наук. Т. XVIII. Кн. 1. СПб. 1913, с. 290. (Рукописи, папка N 3, с. 40).

19. Сочинения М. Н. Муравьёва, т. 2, с. 339.

20. Там же, с. 171.

21. Цит. по: ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 290. (Рукописи, папка N 3, с. 137).

22. Там же (Рукописи, папка N 3, с. 155).

23. Там же, с. 291. (Рукописи, папка N 34, л. 48).

24. МУРАВЬЁВ М. Н. Опыты истории, словесности и нравоучения. Т. 1 - 2. М. 1810; ЕГО ЖЕ. ПСС. Т. 1 - 3. СПб. 1819 - 1820. Это издание готовили Жуковский и Батюшков. В него вошло многое, (но далеко не все) из обширного рукописного наследия Муравьёва, предоставленного в их распоряжение вдовой Муравьёва Е. Ф. Колокольцевой.

25. МУРАВЬЁВ М. Н. ПСС, ч. 2, с. 8 - 9.

26. Цит. по: ЯЦЕНКО О. А. "Незабвенное имя для сердец благородных" (М. Н. Муравьёв и его воспитанники). "И в просвещении быть с веком наравне". СПб. 1992, с. 107.

27. БАТЮШКОВ К. Н. Избранная проза. М. 1988, с. 280.

28. Цит. по: КОШЕЛЕВ В. В. Константин Батюшков. Странствия и страсти. М. 1987, с. 35.

29. ЯЦЕНКО О. А. Ук. соч., с. 116.

30. БИБИКОВ А. А. Из семейной хроники. - Исторический вестник. 1916, N 11, с. 406 - 407.

31. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 2, л. 2.

32. Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьёву - Москвитянин. 1845, N 1, с. 2 - 3.

33. Там же, с. 8 - 9.

34. Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 1. СПб. 1864, с. 14.

35. Там же, с. 15.

36. Там же, с. 17.

37. Над составлением утвердительной грамоты императорского Московского университета трудился М. Н. Муравьёв. ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 304 - 305.

38. Сборник постановлений ..., с. 264.

39. ШЕВЫРЁВ С. П. История императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею 1755 - 1855. М. 1998, с. 328 - 329.

40. Медик Ф. Ф. Керестури (1735 - 1811), юрист Ф. Г. Баузе (1752 - 1812), статистик И. А. Гейм (1758 - 1821) и словесник Абиа де Вате (ум. 1809).

41. Примечательно, что одним из основных требований при отборе кандидатов в профессора Московского университета, выдвигаемых М. Н. Муравьёвым в переписке со своим корреспондентом и добровольным помощником профессором Гёттингенского университета К. Мейнерсом, были "либеральное, образованное обхождение и нравственный характер". Цит. по : АНДРЕЕВ А. Ю. Российские университеты XVIII - первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М. 2009, с. 410.

42. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Ук. соч., с. 10.

43. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 71об.

44. Там же, л. 1, 77.

45. Там же, ед. хр. 3, л. 8 - 9.

46. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 379.

47. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 21.

48. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 30 об.

49. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 2, л. 21.

50. ТИХОНРАВОВ Н. Письма профессоров Московского университета Попечителю Московского Учебного Округа М. Н. Муравьёву. М. 1807, с. 3 - 4.

51. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 25 об.

52. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 338.

53. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Ук. соч., с. 10.

54. В сборнике "Эфемериды" М. Н. Муравьёв опубликовал два биографических очерка, посвященных своим наставникам - профессорам А. А. Барсову и И. М. Шадену, тем самым, выступив в качестве одного из первых исследователей истории Московского университета.

55. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 71 об.

56. Там же., ед. хр. 4, л. 32.

57. К идее создания первого систематизированного свода отечественной истории Муравьёв вернулся полгода спустя, 31 января 1805 г. попечитель издал следующее распоряжение: "Находя существенный недостаток литературы Российской в неимении ученой Истории Отечественной, имею честь предложить Совету о составлении Комитета из профессоров: Баузе, Страхова, Прокоповича-Антонского и Панкевича для начертания систематического порядка, которым можно бы было приступить к изданию первого опыта ученой Российской истории". К сожалению, деятельность комитета вскоре прекратилась. Там же, л. 17 - 18.

58. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 350 - 351.

59. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 77.

60. ГАРФ, ф.1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 25 об.

61. ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 306 - 308.

62. Там же., с. 308.

63. Сочинения К. Н. Батюшкова. Т. 1. СП6. 1885, с. 70.

64. "Если за три года до его (Муравьёва - Е. К.) назначения попечителем в 1800 - 1801 г. в Московском университете было семнадцать профессоров и четыре преподавателя, то спустя три года уже тридцать один профессор, семь адъюнктов, два лектора и три магистра, также один коллежский советник, занимавший кафедру Российского законоискусства ... По данным на 1809 г. в Московском университете насчитывалось тридцать пять профессоров, девять адъюнктов, два магистра и три лектора". ПЕТРОВ Ф. А. Ук. соч., с. 187 - 188. В течение 1800-х гг. в Московском университете росла численность студентов: в 1804 г. их было 56, в 1805 - 128, в 1806 - 135, в 1807 - 135, в 1808 - 228, в 1809 - 215, в 1810 - 195, в 1811 г. - 220. АНДРЕЕВ А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. М. 2000, с. 286.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Переломов Л. С. Становление императорской системы в Китае
      By Saygo
      Переломов Л. С. Становление императорской системы в Китае // Вопросы истории. - 1973. - № 5.- С. 113-132.
      Как известно, одной из характерных черт маоизма является его эклектизм. Маоизм содержит, в частности, некоторые понятия и взгляды, сложившиеся в Китае еще в глубокой древности и восходящие к той эпохе, когда шло становление императорского режима. Дело в том, что мировоззрение Мао Цзэ-дуна складывалось под большим влиянием традиционной политической структуры и идеологии императорского Китая. Еще в 30-е годы в ходе длительных бесед с американским журналистом Э. Сноу Мао не раз признавал влияние ортодоксального конфуцианства на формирование его взглядов, особенно в период обучения в педагогическом училище г. Чанша, когда его "политические идеи начали принимать отчетливую форму"1, причем он нередко использовал для их выражения манеру древних классиков2. Анализ идейной сущности маоизма и события последних лет в КНР свидетельствуют, что Мао воспринял многое из теоретического наследия императорского Китая, умело прикрывая это псевдомарксистской фразеологией3. В 60 - 70-е годы в КНР возродились некоторые традиционные институты, в первую очередь те, которые цементировали в прошлом режим абсолютной личной власти. Поэтому ознакомление с самим процессом становления такого режима в древности приобретает политическую актуальность.
      В данной статье пойдет речь о тех, кто принимал непосредственное участие в создании теоретической платформы императорской власти в Китае, об их идеях и практической деятельности. История сохранила нам сведения о наиболее известных из числа этих лиц: Гуань Чжуне (VII в. до н. э.), Цзы Чане (VI в. до н. э.), Конфуции (551 - 479 гг. до н. э.), Мо Цзы (прибл. 479 - 381 гг. до н. э.) и Шан Яне (390 - 338 гг. до н. э.).
      В древних китайских царствах власть правителей была непрочна. Большую роль в определении внутренней и внешней политики играла наследственная аристократий. Ее представители занимали почти все крупные посты в центральных органах управления, передавая свои должности по наследству. Высшие административные посты были закреплены за представителями нескольких знатных фамилий4. Наследственные аристократы вмешивались даже в вопросы престолонаследия, убирая неугодных царей и возводя на трон своих ставленников.
      Значительные территории отдельных царств продолжали оставаться под юрисдикцией наследственной аристократии, и, там не существовало царской администрации. В VII-V вв. до н. э. усиливается борьба царя с представителями наследственной аристократии за полноту власти. Об этом свидетельствует введение в Цинь, Чу, Цзинь и других царствах административных районов (уездов), руководимых чиновниками, присланными из центра. Такие административные единицы возникали первоначально в пограничных областях, нередко на вновь завоеванной территории. Вероятно, именно в этих районах власть царя как верховного военачальника была наиболее сильна. По мере укрепления царской власти уездная система распространялась по стране5.
      К V в. до н. э. главенствующее положение в Китае заняли семь крупных царств: Цинь, Чу, Ци, Хань, Чжао, Вэй и Янь. Правители их вели постоянные междоусобные войны за главенство в стране. Это время известно в китайской истории как период Чжаньго - "Сражающихся царств" (V-III вв. до н. э.). В ту смутную пору наблюдалось стремление царей привлекать в качестве советников людей, не связанных кровными узами с наследственной аристократией. Распространяется институт странствующих ученых "ши", специализировавшихся в области управления государством и предлагавших свои знания и услуги правителям царств. Странствующие ученые подразделялись на три различные категории: ученых-теоретиков (сюе ши), ученых - политических деятелей (цэ ши) и ученых-администраторов (фан ши). Эта активная прослойка, насчитывавшая несколько тысяч образованных и честолюбивых людей, стала родоначальницей китайской бюрократии-социального слоя, во многом определявшего в течение сотен лет основное направление государственного развития. "Прабюрократы" трудились над созданием такой государственной системы, которая открыла бы перед ними наиболее широкие возможности приобщения к реальной политической власти. Один из ученых-администраторов, занимавший в V в. до н. э. пост советника в царстве Чжао, предложил царю в законодательном порядке лишить представителей наследственной аристократии права на пост "первого советника"- главы административного аппарата6. Аналогичные предложения вносились при дворах многих царей, и там, где была возможность, правители государств ущемляли привилегии аристократов. К концу периода "Сражающихся царств" не менее половины первых советников в царствах Чжао, Ци, Чу, Хань, Вэй и Янь происходили из семей, не связанных кровными узами с местной наследственной аристократией7.
      Консолидация власти в руках царя вызвала резкое противодействие наследственной аристократии. Отдельные ее представители отказывались даже от уплаты налогов. В период Чжаньго на позиции враждующих сторон все большее влияние начинают оказывать разбогатевшие общинники из незнатных патронимии. Зажиточная часть общины, не довольствуясь главенствующим положением в совете старейшин, пытается распространить свое влияние за пределы общины и тянется к административным постам. Требование общинной верхушки отменить систему наследственных должностей и допустить к управлению государством "сыновей из богатых семей" объективно совпадало с желанием царя урезать права наследственной аристократии. Появление на политической арене такого могущественного союзника укрепляло позиции царя.
      Ожесточенная политическая борьба и социальные сдвиги в обществе оказали заметное влияние на развитие общественно-политической и философской мысли. Как отмечал К. Маркс, "...философы не вырастают как грибы из земли, они - продукт своего времени, своего народа, самые тонкие, драгоценные и невидимые соки которого концентрируются в философских идеях"8. Для подавляющего большинства китайских мыслителей VII-III вв. до н. э. характерно увлечение политическими теориями, проблемами управления государством и народом. Отец основателя китайской историографии Сыма Цяня (135 - 87 гг. до н. э.) Сыма Тань, придворный историк в 140 - 110 гг. до н. э., указывал, что представители всех основных философских школ - конфуцианцы, моисты, легисты, даосы, логики и натурфилософы увлекались проблемами управления государством и обществом. Многие из них пытались даже создать свои собственные концепции. Наиболее плодотворными в этом отношении оказались усилия двух школ - конфуцианской и легистской, противоположных по своим методам, но стремившихся к одной цели - обоснованию идеи сильного, централизованного государства. Именно их представители оказали решающее влияние на формирование той теории государства и права, на основании которой сплошь и рядом строилась практика государственного управления Китаем вплоть до XX века.
      Взаимоотношения этих двух школ, ведших длительную борьбу, в ходе которой уничтожались не только книги идеологических противников, но и сами спорившие, сложны и противоречивы. Борьба, длившаяся около 500 лет, завершилась к I в. до н. э. слиянием в единое учение ортодоксального конфуцианства, являвшегося затем государственной идеологией императорского Китая на протяжении 2 тысяч лет. У истоков этой борьбы стояли предшественники легистов (фа цзя - "школы закона") Гуань Чжун и Цзы Чань. В середине VII в. до н. э. Гуань Чжун занимал пост первого советника в царстве Ци - богатом государстве с развитой торговлей и ремеслами на востоке страны, где он собирался провести несколько важных административных реформ, направленных на ослабление позиций наследственной аристократии9. Гуань первым в истории Китая выдвинул концепцию об управлении страной на основании закона, резюмировав свои высказывания в следующей фразе: "Законы - это отец и мать народа"10. Ему принадлежит идея о всеобщности закона: "Правитель и чиновники, высшие и низшие, знатные и подлые - все должны следовать закону. Это и называется великим искусством управления"11.
      Поскольку творцом законов являлся правитель, то роль его в управлении царством неизмеримо возрастала. Гуань настаивал на том, чтобы вся полнота политической и экономической власти, вплоть до регулирования рыночных цен, находилась в руках правителя. Он наставлял царя уделять особое внимание уровню развития земледелия, считая его основным и наиболее почетным занятием. Гуань внушал правителю и высшим сановникам, что величие государства зависит от процветания сельского хозяйства. И не случайно в главе "Об управлении государством" встречается следующее высказывание: "Если народ занимается земледелием, это значит, что поля возделаны, целинные земли обрабатываются, а раз поля возделаны, это значит, что зерна много, а если зерна много, это значит, что государство богато, а в богатом государстве воины сильны, при сильных же воинах войны победоносны, а при победоносных войнах расширяются пределы государства"12. Царю многое нравилось в проповедях Гуаня, но кое-что и настораживало. Его пугало чрезмерное увлечение законом, стремление Гуаня поставить закон даже над правителем. "Закон ограждает народ от необузданности государя, которой нет границ"13, - наставлял Гуань. Из многочисленных предложений Гуаня были реализованы в царстве Ци немногие, да и то уже после его смерти.
      Удачнее сложилась судьба второго предшественника легизма, Цзы Чаня, являвшегося в середине VI в. до н. э. первым советником в небольшом царстве Чжэн. Цзы относился к числу ученых-администраторов. Он понимал, что стабильность царской власти возможна лишь при условии сокрушения позиций наследственной аристократии, и объявил о проведении серии реформ, а прежде всего попытался ликвидировать старую административную структуру, создавая постепенно новые территориально- административные единицы, подчиненные центру. Именно Цзы, первому в Китае из сторонников сильной царской власти, принадлежит идея принудительного деления населения на группы из 5 взаимосвязанных семей каждая14. Введение системы взаимной ответственности на уровне семьи и подчинение руководителей этих пятерок царской администрации наносили удар не только по наследственной аристократии, но и по органам общинного самоуправления. Правда, Цзы не удалось осуществить свой замысел. Однако идея была заманчивой, и через 200 лет выдающийся теоретик и практик легизма Шан Ян попытался осуществить ее на западе страны, в царстве Цинь.
      Идеи Гуаня и практическая деятельность Цзы оказали большое влияние на развитие политической мысли, вызвав разноречивые отклики. Характерна позиция Конфуция - мыслителя из царства Лу, занимавшего пост низшего сановника. Если суммировать его высказывания о Гуане, о последователе Цзы Чаня Фань Сюань-цзы и других сторонниках закона, то станет ясно, что их основной порок, по мнению Конфуция, состоял в том, что они при помощи закона стремились уничтожить различия между благородными и простыми людьми15. Ранние легисты, действовавшие разрозненно и не имевшие достаточно разработанной теории, столкнулись теперь с грозным противником, строившим свое учение об управлении государством и народом, напротив, на идее полного игнорирования закона. Конфуций еще при жизни пользовался известностью и имел около 70 учеников. Когда Конфуцию было за 50, он отправился странствовать по Китаю. Но никто из правителей не решился апробировать идеи очередного претендента на должность первого советника. Вернувшись через 10 лет в царство Лу, он вскоре скончался, так и не сделав служебной карьеры. Ученики Конфуция, записывавшие его изречения и беседы, составили в начале IV в. до н. э. из этих записей небольшой трактат, назвав его "Лунь юй" ("Беседы и рассуждения").
      Центральное место в концепции Конфуция занимает учение о "благородном человеке" - цзюнь цзы. Отдельные исследователи иногда даже называют учение Конфуция в целом учением о "благородном человеке"16. Конфуций придавал большое значение этому "эталону человеческой мудрости". Благородный муж у Конфуция - образец поведения, человек, которому должны подражать все жители Поднебесной.
      Эта концепция привлекла к себе внимание широких кругов образованных людей из числа свободных, ибо, как поучал Конфуций, каждый мог стать цзюнь цзы; все зависело от самого человека. Согласно этой же концепции, главой государства может быть только цзюнь цзы. Когда Конфуция спросили, каким же должен быть благородный муж, он привел в качестве примера Кун Вэнь-цзы, одного из представителей аристократии в царстве Вэй, и сказал, что Кун был умен и любил учиться, отличался скромностью и не стыдился спрашивать у нижестоящих о том, чего не знал17. Существенную роль в учении Конфуция играет концепция "ли" - системы морально-этических принципов, тех норм поведения, которые должны соблюдать все жители Поднебесной. Носителем таких норм и является благородный муж. Учение о "ли" и "цзюнь цзы" взаимосвязано: "Благородный муж, беря за основу своей деятельности справедливость, приводит ее в соответствие с "ли"18. Значение "ли" весьма объемно: сюда входят "сяо" - почитание предков и особенно родителей, человеколюбие, и прежде всего любовь к родственникам, уважение к старшим и подчинение им, честность и искренность, стремление к внутреннему самоусовершенствованию и др. Эти принципы вырабатывались Конфуцием с учетом некоторых давних норм поведения, существовавших в общинах, где представители старшего поколения пользовались непререкаемым авторитетом. Но нормы морали, интерпретированные Конфуцием, не совпадали целиком с нормами обычного права и включали в себя ряд новых моментов. Представление о почитании старшего поколения, бытовавшее в общинах, было вынесено Конфуцием за рамки мелких социальных ячеек и перенесено на общество в целом. Согласно его схеме, правитель возвышался лишь на несколько ступенек над главой семьи. Это должно было оказать реальное воздействие на общинников, ибо Конфуций вводил правителя в круг их обычных представлений, подчеркивая, что государство - та же семья, только большая. Такая трактовка легко воспринималась современниками, поскольку для мышления многих китайцев было характерно представление о государстве как о большой семье. Не случайно одним из ранних обозначений понятия "государство" служили в китайском языке слова "го цзя" (государство-семья), сохранившиеся как термин и по сей день. Широко известно изречение Конфуция, что "правитель должен быть правителем". Чтобы представить реальное значение этого выражения в системе взглядов Конфуция, необходимо привести весь соответствующий текст: "Циский правитель Цзин гун [547 - 490 гг. до н. э.] спросил Конфуция относительно хорошего управления. Конфуций ответил: "Правитель должен быть правителем, сановник - сановником, отец - отцом, сын - сыном". "Замечательно! - воскликнул [Цзин] гун. - В самом деле, если правитель не будет правителем, сановник - сановником, отец - отцом, сын - сыном, то пусть даже у меня будет просо, смогу ли я его есть?"19. Консервируя внутриобщинную социальную дифференциацию, Конфуций переносил это правило и на все общество. Но если в первом случае, в силу естественных законов, сыновья со временем могли стать отцами, заняв в общине место "старшего поколения", то в общественной жизни значительная социальная мобильность исключалась. Некоторое регламентирование социальной мобильности достигалось здесь с помощью концепции "жэнь" (гуманность, человеколюбие). Впрочем, Конфуций не распространял стихийно это достоинство на всех людей. Таковым мог быть лишь "благородный муж": "Случается, что благородный муж лишен "жэнь", но не бывает так, чтобы низкий человек обладал "жэнь"20.
      Через сто с лишним лет после смерти Конфуция активный последователь и проповедник его идей Мэн цзы (прибл. 371 - 289 гг. до н. э.) покажет, что имели в виду сами конфуцианцы, подразделяя людей на "благородных" и "низких": "Одни заняты интеллектуальным трудом, другие - физическим. Занятые интеллектуальным трудом управляют людьми, а занятые физическим трудом управляются людьми. Управляемые кормят людей, а управляющих кормят люди"21. Здесь поставлены все точки над "i". Однако вернемся к Конфуцию. Конфуций придавал очень большое значение выработанным им нормам поведения. Он говорил: "Нельзя смотреть на то, что противоречит "ли", нельзя слушать то, что противоречит "ли", нельзя говорить то, что противоречит "ли"22. На смену обычному праву и Нарождающемуся законодательству Конфуций стремился Поставить реконструированные им нормы. Теперь все управление страной и народом должно было осуществляться на основании "ли"23. Во времена Конфуция, когда большинство населений входило в общины с их органами самоуправления, сила личного примера продолжала играть немалую роль. А прежде всего взоры людей были обращены на руководителей общины, глав больших семей24. Стремись сделать образ правителя более земным и доступным рядовому общиннику, Конфуций обязывал и царя соблюдать весь комплекс правил, связанных с "ли": "Если правитель любит "ли", то никто из народа не посмеет быть непочтительным; если правитель любит справедливость, то никто из народа не посмеет не последовать ему; если правитель любит искренность, то никто из народа не Посмеет скрывать свои чувства"25.
      Признавая верховную власть, Конфуций в то же время был противником абсолютизации царской власти. Он стремился ограничить права царя. Поэтому, видимо, и возникла концепция "благородного мужа" - прообраза будущего "совершённого" бюрократа. Правителю, принявшему концепцию Конфуция, вольно или невольно приходилось взваливать на себя и бремя обязанностей "благородного мужа". Роль же наставников, следивших за соблюдением правителем принципов "ли", отводилась конфуциански образованным сановникам, тем же "благородным мужам", составлявшим ближайшее окружение цари. Конфуций возлагал определенные надежды на этих сановников, обязанных своим возвышением добросовестному изучению его теории. В то же время, стремясь успокоить правителей, Конфуций внушал им, что если они будут досконально соблюдать все его наставления, то со временем может отпасть необходимость и в наставниках. "Когда в Поднебесной царит Дао26, правление уже не находится в руках сановников"27.
      Помимо того, Конфуций привлек на службу своей теории традиционное верование в божественную силу Неба. Культ Неба зародился в Китае в середине периода Чжоу. Вначале он сосуществовал с культом Шанди (тотемный первопредок династии Инь), а впоследствии сменил Шанди и стал единственной верховной божественной силой. Наместником Неба на Земле был Сын Неба - чжоуский правитель. Ко времени Конфуция в связи с ослаблением реальной власти чжоуского правителя пошатнулась и вера в Небо. Конфуций приложил много усилий к тому, чтобы восстановить прежнюю веру. В его учении Небу отведена особая роль.
      Оно выступает в качестве высшей направляющей силы, от которой зависит судьба всех жителей Поднебесной, от простого общинника до правителя. Оно определяет и жизнь всего государства. "Жизнь и смерть зависят от веления Неба, - поучает один из последователей Конфуция, - богатство и знатность - в руках Неба"28. В голосе Конфуция звучат жесткие ноты, когда речь заходит хотя бы о малейших колебаниях веры в святость Неба: "Тот, кто не постиг веления Неба, не может стать благородным мужем"29. Но постичь веления Неба суждено не каждому. Для этого нужно обладать Знаниями и соблюдать "ли".
      Конфуций не верил в разум простого народа и его способности к приобретению знаний: "Народ можно заставить следовать должным путем, Но нельзя заставить его понять, почему так надо"30. Он не допускал и мысли о том, что простой люд может осознанно воспринять учение о Небе: "Низкий человек не способен познать веление Неба и не боится его, он презирает великих людей и оставляет без внимания речи совершенномудрых"31. В роли земных интерпретаторов небесной воли выступали у Конфуция лишь "благородные мужи", прежде всего аристократы и те, кто овладел принципами "ли". Здесь тонкий политик вручал своим последователям мощное идеологическое оружие. Конфуций превратил Небо в стража основных догматов своей теории. Небо знает, кто и как претворяет учение о "ли". Ведь именно Небо помогает людям, стремящимся к знаниям, познать этические нормы и полностью овладеть ими. Именно благосклонность Неба помогает правителю стать "благородным мужем".
      "Небо породило во мне добродетель"32, - говорил Конфуций. Он не случайно связывал столь прочно Небо с делами людей. Небо контролировало не только деяния простых смертных, но и поступки правителя. Небо прежде всего должно было следить, насколько верен правитель принципам его учения. Отныне над правителем нависала угроза потери власти, если он сошел бы с начертанного Конфуцием пути. "Благородный муж, - проповедовал Конфуций, - боится трех вещей. Он боится веления Неба, боится великих людей, боится совершенномудрых"33. Горе тому правителю, которого оставило Небо: небесный отец покинул своего неблагодарного сына. Общинники, поклонявшиеся предкам и почитавшие старшее поколение, не случайно называли глав общин "фу лао" (отцы-старейшие). Отречение отца от сына было самым тяжким наказанием. От такого сына отворачивалась вся община, и он превращался в изгоя. А поскольку волю Неба, выражавшуюся через различные природные явления, могли постичь и объяснить народу лишь конфуциански образованные сановники, их роль в политической жизни страны неизмеримо возрастала. Фактически правитель подпадал под контроль своих же сановников. В случае какого-нибудь крупного конфликта ничто не мешало им, выгодно истолковав любое явление природы (появление кометы и т. п.), выдать его за голос Неба и пустить в народе слух о недовольстве Неба правителем.
      Именно поэтому учение Конфуция встретило такую горячую поддержку у наследственной аристократии. Конфуций как бы вдохнул в этот пошатнувшийся слой новые силы. Не случайно столь ярый противник конфуцианства, как Мо цзы, обрушивался впоследствии на Конфуция именно за его стремление ограничить власть правителя. Слегка сгущая краски, Мо цзы в полемическом задоре произнес поистине пророческие слова: "Он потратил свой ум и знания на то, чтобы распространять зло, побуждать низы бунтовать против верхов, наставлял сановников, как следует убивать правителей"34. Мо цзы оказался прав, но лишь частично. Низы - китайское крестьянство - поднимались на восстания под другими лозунгами. Их эгалитарные устремления не имели ничего общего с конфуцианскими идеалами. Что касается сановников, то китайская бюрократия действительно взяла на вооружение данный способ свержения правителей. Десятки поколений дворцовых клик и группировок использовали этот санкционированный самим Конфуцием метод борьбы против неугодных императоров. Такое довольно привилегированное положение "благородных мужей" в системе административного управления и иерархии и ограничение сферы деятельности правителя заранее запрограммированным направлением вызывали тревогу у наиболее дальновидных царей, хотя конфуцианская идея покорности властям импонировала очень многим. По-видимому, именно колеблющейся позицией царей объясняется тщетность десятилетних странствий Конфуция. Родовая аристократия была уже слаба, а активный потребитель его идей еще не вырос, ибо государственная бюрократия делала лишь первые шаги. В VII-III вв. до н. э. за политические теории и идеи могли платить только главы государств, и от их прихоти зависела судьба странствующего ученого.
      В этом отношении весьма характерен жизненный путь Мо цзы, внесшего определенную лепту в будущее здание императорского Китая, однако так и не сделавшего служебной карьеры из-за неугодной правителям социальной направленности его учения. Поскольку конфуцианская концепция незыблемости социальной градации закрывала незнатным общинникам, ремесленникам и торговцам путь наверх, уготовив им судьбу вечных слуг правящей элиты, - появились политические теории, отражавшие интересы других социальных слоев. Творцом одной из таких этико-политических теорий и был Мо цзы, выражавший в несколько своеобразной форме интересы более бедных общинников, мелких торговцев и ремесленников. Осуждая праздную жизнь наследственной аристократии, Мо писал: "У простого люда - три бедствия. Голодающие не имеют пищи, замерзающие не имеют одежды, уставшие не имеют отдыха. От этих трех бед народ испытывает огромные страдания. Но если именно в такое время ваны и гуны развлекаются колокольным звоном и барабанным боем, играют на лютнях, цинах, свирелях и шенах, а также устраивают боевые упражнения для показа оружия, то откуда же простой люд возьмет средства для пищи и одежды? Поэтому я считаю, что так не должно быть. Мой замысел состоит в том, чтобы уничтожить это"35.
      Мо впервые в истории китайской общественно-политической мысли создал утопию о совершенном государстве и обществе36. По мнению Мо, все несчастья и беспорядки в мире происходят из-за отсутствия взаимной любви. Когда люди научатся одинаково относиться друг к другу независимо от положения в обществе и происхождения, когда "всеобщая любовь восстановит равенство между людьми", в мире наступят счастье и покой. Развивая принцип "всеобщей любви", Мо выступал против захватнических войн. Он осуждал грабительские походы, приводившие к гибели сотен тысяч людей и истощению ресурсов страны. В то же время Мо признавал необходимость оборонительных войн и уделял внимание выработке серии конкретных мер по укреплению обороны городов. Мо и его последователи критиковали конфуцианское учение о судьбе, отрицая самое ее существование. Тем самым они выступали против концепции незыблемости привилегий аристократии, ниспосланных им якобы самой судьбой. Мо принадлежит идея активной деятельности человека, творящего собственную судьбу. Трактовка понятия судьбы тесно связана с моистским представлением о "воле Неба". В отличие от конфуцианцев, обожествлявших Небо и делавших его творцом и стражем своих социально-этических принципов, Мо относился к традиционной вере в "волю Неба" весьма скептически. "У меня воля Неба, - писал он, - подобна циркулю колесника и угломеру плотника". Тоже наделяя Небо этическими принципами своего учения, Мо использовал его для подкрепления некоторых теоретических положений, однако уже иных по содержанию.
      Моистский принцип "почитания мудрости" носит антиконфуцианский характер. Мо считал, что основным критерием при назначении на административные посты должна быть не родовитость, а знания и компетентность соискателя: "Если земледелец, ремесленник или торговец проявит способности, то его должно выдвинуть, наделить высоким рангом и жалованьем, дать ему дело соразмерно с его способностями и выделить ему в подчинение людей"37. Принцип "почитания мудрости" оказал существенное влияние на развитие китайской государственности и явился провозвестником создания качественно новой административной структуры, основанной на большей социальной мобильности. Выдвигая новый критерий социальной ценности человека (обладание мудростью), Мо фактически уравнивал в правах знать и простой люд. Эта идея нашла свое развитие в принципе "почитания единства". Мо считал, что в государстве не должно быть противоречия между властью и народом: обе стороны обязаны заботиться об общих интересах. Утопическую для того времени идею "единства" администрации и народа он пытался осуществить с помощью унификации взглядов, предоставляя администрации решающее право определения "правильных воззрений": "Услышав о хорошем или плохом, необходимо сообщить об этом волостному начальнику, и то, что он найдет правильным, все должны признать правильным, а то, что он признает неправильным, все должны признать неправильным"38. Этот принцип оказал двоякое влияние на развитие общественно-политической мысли в Китае. Идея "единства взглядов" породила концепцию насильственной унификации мышления народа, получившей наиболее полное выражение у легистов. А представление о равенстве людей оплодотворило учение "да тун" об обществе "великого единства" с уравнительным распределением всех благ, пользовавшееся большой популярностью в крестьянской среде в течение многих веков, вплоть до наших дней. Идея равенства была несовместима с резкой социальной дифференциацией. Поэтому Мо так решительно осуждал роскошь, излишние траты на пышные похороны, ритуальную музыку и пр.
      Учение Мо содержало и противоречивые положения. Так, стремление к увеличению окладов компетентных администраторов не корреспондировалось с его заявлениями о равномерном удовлетворении потребностей людей. Мо понимал, что существование общества его типа возможно, в частности, лишь в случае, если у правителя будут надежные рычаги власти, с помощью которых он сможет осуществлять управление. Такими рычагами власти Мо считал награды и наказания - материальное поощрение "знающих" и наказание "неумелых", что должно было способствовать нормальному функционированию государственной машины и воспитанию народа в духе новых принципов. Хотя Мо наделял правителя реальными рычагами власти, в целом его модель государства была отвергнута, как и конфуцианская, правда, по иным причинам: в ту эпоху не могло быть и речи об обществе, основанном на всеобщем равенстве.
      Поиск "совершенной" модели государственного устройства продолжался. Самодержавные устремления китайских правителей все же нашли удовлетворение, но лишь после того, как Шан Ян обогатил легизм, создав на основе ранних легистских представлений развернутую концепцию управления государством и народом. Шан Ян родился в 390 г. до н. э. в семье, принадлежавшей к обедневшему аристократическому роду, в царстве Вэй. Он получил традиционное образование, но уже в юности его влекло к легизму. На формирование мировоззрения Шана оказали влияние взгляды Гуань Чжуна, Цзы Чаня и других сторонников закона. Шан был хорошо знаком с учением Конфуция и Мо. Честолюбивый и волевой, он еще в молодости покинул Вэй, ибо советник вэйского царя, хорошо знавший талантливого юношу и предсказывавший ему блестящую карьеру, порекомендовал царю использовать Шана либо убить его, но ни в коем случае не выпускать за пределы государства39. Использовать его не захотели, и Шану грозила смертная казнь. Поэтому он тайно направился на запад, в далекое Цинь, к царю Сяо гуну (361 - 338 гг. до н. э.), который рассылал гонцов в поисках ученого, способного укрепить позиции правителя и обуздать всесилие наследственной аристократии. Первые беседы с Сяо не дали результатов: царь засыпал, слушая стандартные политические программы очередного претендента на должность советника. Однако, когда Шан поделился с царем самым сокровенным - своими новыми идеями, царь столь увлекся его планами, что не заметил, как сполз с циновки и подполз к пришельцу40. Вскоре Шан был назначен советником царя, и ему поручили провести реформы. Сведения об учении Шана ограничиваются текстом "Шан цзюнь шу" ("Книга правителя области Шан"), сохранившимся до наших дней41. Шан разработал две программы переустройства структуры традиционного общества - экономическую и политическую42.
      Остановимся сначала на экономической программе. Многие древнекитайские философы и политические деятели связывали благосостояние государства с уровнем развития земледелия. Сельское хозяйство считалось основным и наиболее важным занятием. И Конфуций и Мо цзы почитали труд земледельца. Мо считал трудящимися лишь тех, кто обрабатывал землю: "Из 10 человек лишь 1 пашет, а 9 бездельничают"43. Шан Ян перенял эту идею. "Совершенномудрый, - говорил Шан, обращаясь к Сяо гуну, - знает, что составляет сущность хорошего управления государством, поэтому он заставляет людей вновь обратить все свои помыслы к земледелию"44. В его учении сельское хозяйство наделяется дополнительными функциями, выступая в роли активного элемента формирования особой государственной системы. Прежде сановники, как правило, получали за службу право взимания налогов с определенной территории. Высшие посты находились в руках аристократов и передавались по наследству. На местах не было царских чиновников. Низший аппарат содержался аристократией или общиной. Содержание такой администрации обходилось казне недорого. Осуществление же кардинальных политических концепций Шана связывалось им с успешным разрешением зерновой проблемы. От этого зависела перестройка структуры управления, ибо создание нового бюрократического аппарата, находившегося полностью на содержании казны, должно было в десятки раз повысить расходы царского двора. От этого зависело осуществление и новых принципов внешней политики, так как страна могла вести агрессивные войны, лишь имея большие запасы продовольствия: "Только умный правитель понимает, что любовь к рассуждениям не способна укрепить армию и расширить границы. Лишь совершенномудрый, хорошо управляя страной, добивается сосредоточения помыслов народа на Едином45 и объединяет усилия всех только в земледелии"46.
      В те времена в Цинь, как и в других царствах, в связи с повсеместным ростом крупной частной земельной собственности и разорением мелких землевладельцев наблюдалось сокращение общего числа свободных земледельцев-общинников. Это отрицательно сказывалось на состоянии государственной казны. Сокращался не только объем налоговых поступлений, но и масштабы повинностей, трудовых и воинских. Шан убеждал правителя любыми средствами приостановить разорение и бегство земледельцев, ибо это подрывало экономическое могущество царя. Тревога за судьбу земледельца - основного налогоплательщика - проходит красной нитью через экономическую программу Шана: "Управляя государством, умный правитель должен... сделать так, чтобы земледельцы не покидали земли, чтобы они могли прокормить своих родителей и управляться ер всеми семейными делами"47. Шан выдвинул серию конкретных мер, направленных на повышение производства зерна и увеличение налоговых поступлений. Он убеждал правителя провести всеобщую подворную перепись, которая позволила бы представить реальное положение в деревне, и ввести новую, более совершенную налоговую систему, заменив поземельный налег взиманием определенной доли урожая. При помощи подворных списков Шан надеялся выявить всех уклоняющихся от земледелия, особенно тех, кто оказался в частной зависимости, перейдя под покровительство "сильных домов", и перестал платить налоги государству. Он даже пытался запретить использование наемного труда, чтобы как-то притормозить разорение и бегство общинников.
      Однако, если бы даже ему удалось собрать вместе всех безземельных общинников, включая и тех, кто, покинув деревню, странствовал в поисках работы, необходимо было наделить их землей. А это была трудная проблема. Заброшенные или проданные участки перешли в собственность общинной верхушки. Государство же в то время еще не было столь могущественно, чтобы решиться на экспроприацию земель у богатых общинников. Шан, видимо, и сам не решался на такой шаг, ибо он потерял бы важного союзника в борьбе против аристократии. Поэтому он попытался разрешить аграрный кризис за счет целинных земель, предоставляемых желающим на льготных условиях: "Иметь огромные земли и не распахивать целину - все равно, что не иметь земли... Поэтому искусство управления государством заключается в умении сосредоточить все усилия на поднятии целины"48. Поднятие целины должно было укрепить экономическое положение царской власти, поскольку взимаемые с целинников налоги шли непосредственно в распоряжение казны. Установление прямой связи между земледельцами и царской администрацией способствовало бы созданию нового слоя государственно зависимых земледельцев, обязанных своим благополучием царскому двору.
      Особые надежды возлагал Шан на официальную торговлю государственными должностями и рангами знатности. Он был одним из первых (если не самым первым) мыслителем древнего Китая, кто выдвинул эту идею: "Если в народе есть люди, обладающие излишком зерна, пусть им за сдачу лишнего зерна предоставляются чиновничьи должности и ранги знатности"49. Многие мечтали в то время об административных постах. Ведь чиновники освобождались от уплаты налогов и несения повинностей. Особенно прельщали ранги знатности. Обладатель такого ранга освобождался от трудовой повинности, и государство разрешало ему иметь одного зависимого человека, а тех, кто обладал 9-м или более высоким рангом знатности, обещали наделить правом взимания налогов с 300 семей общинников50. В источниках не сохранилось сведений о том, по какой цене намеревался продавать Шан административные должности и ранги знатности. Известно лишь, что в 243 г. до н. э. в царстве Цинь один ранг знатности стоил около 1 тыс. даней (30 тыс. кг) зерна, что составляло годовой доход сановника. Государственная торговля должностями и рангами открывала доступ в новый привилегированный слой прежде всего богатым общинникам. Одновременно она превратилась в дополнительный, весьма прибыльный источник пополнения доходов казны.
      Значительное место в экономической программе Шана уделяется частной торговле зерном. В то время представители легистской школы разрабатывали концепцию регулирующей роли государства в стабилизации рыночных цен. Они полагали, что государственный контроль над ценами на зерно и разумная политика государственных закупок смогут пресечь ростовщическую деятельность купцов, наживавшихся на искусственном колебании цен. Шан пошел дальше: он предложил вообще запретить всякую частную торговлю зерном, дабы купцы не могли скупать по низким ценам сельскохозяйственные продукты в урожайные годы и сбывать их втридорога в голодное время. "Пусть торговцы не имеют возможности скупать зерно, а земледельцы - продавать его. Если купцы будут лишены возможности скупать зерно, то в урожайный год они не получат новых благ. А если они не получат новых благ в урожайный год, то и в голодный год лишатся богатых барышей"51. Среди теоретических положений экономической программы Шана заслуживает также внимания предложение о введении царской монополии на разработку естественных богатств: "Если сосредоточить в единых руках [право собственности] на горы и водоемы, то людям, ненавидящим земледелие, лентяям и стремящимся извлечь двойную [прибыль], нечем будет кормиться"52. Это предложение сыграло в дальнейшем большую роль в укреплении экономической основы китайского централизованного бюрократического государства в империях Цинь и Хань (III в. до н. э. - III в. н. э.), когда были учреждены государственные монополии на соль и железо. Фактически уже в тот период государство наделялось экономическими функциями. В целом экономическая программа Шана намечала реальные пути укрепления царской власти и превращения Цинь в одно из самых могущественных царств древнего Китая.
      Перейдем теперь к политической программе Шана. Подобно Конфуцию, он не представлял себе иной формы правления, кроме монархической. Но на этом сходство кончается. В учении Шана правитель наделялся абсолютной властью. По существу, его программа явилась первой в истории Китая завершенной моделью деспотического государства53. Первое и самое главное: любой человек может возглавлять страну. Но для этого необходимо овладеть искусством управления обществом и государством. Правитель, мечтающий иметь послушный народ, который с радостью будет выполнять любые его указания, должен разбираться в психологии человека и знать его сокровенные желания, дабы воздействовать на них в нужном направлении. Что же такое человек и каковы его характерные черты в представлении Шана? "Людям свойственно следующее: когда голодны - стремиться к пище; когда утомлены - стремиться к отдыху; когда тяжело и трудно - стремиться к радостям; когда унижены - стремиться к славе. Такова природа людей. Стремясь к выгоде, люди забывают о "ли"; стремясь к славе, теряют основные качества человека"54. "Поэтому и говорят: "Народ устремляется туда, где собрались вместе слава и выгода. Если правитель держит в руках рукояти славы и выгоды, то он может заставить [людей] добиваться славы и выгоды"55. "Природа людей, - поучал Шан, - [такова]: при измерении каждый норовит захватить себе часть подлиннее; при взвешивании каждый норовит захватить себе часть потяжелее; при определении объема каждый норовит захватить себе часть побольше. Если просвещенный правитель умело разбирается во всех трех [проявлениях человеческой природы], он способен установить хорошее правление у себя в - государстве, а люди смогут достичь того, к чему стремятся"56. А установить хорошее правление можно лишь одним путем: "Необходимо заставить народ активно заниматься сельским хозяйством и военным делом"57.
      Именно эти два вида деятельности, умело сочетаемые правителем, могут усилить его личную власть и превратить слабое государство в могущественное, способное поглотить земли соседей. Шан вводит новое понятие в древнекитайскую политическую теорию - "И" (Единое). Под Единым понимается постоянное сочетание земледелия и войны как норма жизни народа. "Обычно добивающийся хорошего управления беспокоится, как бы народ не оказался рассеян, и тогда невозможно будет подчинить его какой-то одной [идее]. Вот почему совершенномудрый добивается сосредоточения всех усилий народа на Едином, дабы объединить [его помыслы и деятельность]. Государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином хотя бы на один год, будет могущественно десять лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на десять лет, будет могущественно сто лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на сто лет, будет могущественно тысячу лет; а тот, кто могуществен тысячу лет, добьется владычества [в Поднебесной]"58. Как же достичь такого сосредоточения усилий народа? Правителю надлежит перекрыть все "источники славы и выгоды", оставив людям лишь два: сельское хозяйство и военную службу. "В земледелии люди страдают от трудностей, а на войне - от опасностей. Однако, рассчитывая [разбогатеть], люди забывают о трудностях и совершают поступки, которых они раньше страшились, ибо при жизни они все время рассчитывали, где бы извлечь выгоду, а на пороге смерти - прославить свое имя. Необходимо уяснить, что является истоком славы и выгоды. Если земля приносит выгоду, то народ отдаст все свои силы земледелию, а если на войне можно прославиться, то люди будут сражаться, не жалея жизни"59.
      Шан Ян предлагал ввести новую систему рангов знатности (20 рангов), сделав ее открытой для любого члена общества, независимо от происхождения или социального положения. Эта идея, основанная на заимствованном у Мо цзы принципе равных возможностей, обладала большой притягательной силой, ибо прежде ранги знатности передавались лишь по наследству и в среде аристократических семей. Обладатели шановских рангов знатности наделялись рядом привилегий, возраставших в зависимости от величины ранга. Непременным условием получения ранга являлись успехи в земледелии или воинская доблесть. Для зажиточных, но не знатных жителей делалось исключение: они могли купить ранг, но только за зерно. И еще для одной категории делалось исключение: стремясь поощрить доносы на недовольных режимом, Шан наделил и доносчиков правом на получение рангов знатности. Донос приравнивался к воинской доблести. Созданная с помощью рангов знатности элита должна была, по замыслу ее творца, служить социальной опорой режима деспотической власти. В то же время Шан предупреждал обладателей рангов знатности, что они могут легко их лишиться, если нарушат предписания правителя. Перманентное встряхивание и просеивание элиты должно было стать одним из незыблемых законов существования могущественного государства. Правитель должен постоянно обновлять элиту за счет притока свежих сил, чтобы держать ее в повиновении. "Если при управлении государством преуспевают в превращении бедных в богатых, а богатых - в бедных, то у такого государства будет много силы; а тот, у кого много силы, добьется владычества [в Поднебесной]"60.
      Шан был достаточно прозорлив, чтобы понимать, что найдется много людей, не желающих жить по легистским нормам, несмотря на обещанные "славу и выгоду". Поэтому из созданной им модели он вычленил "хорошего подданного" и подверг осуждению те нормы духовной жизни и поведения человека, которые были неугодны его режиму. Так родилась концепция "вшей", которые являются врагами государства. К категории "вшей", от которых надлежит очистить страну, Шан относил всех, кто изучал поэзию, историю, музыку, правила благопристойности, стремился к добродетели, человеколюбию, бескорыстию, красноречию и обладал острым умом61, то есть всех, кто мог стать критически мыслящей личностью. "Красноречие и острый ум способствуют беспорядкам; "ли" и музыка способствуют распущенности нравов; доброта и человеколюбие - мать проступков; назначение и выдвижение на должность добродетельных людей - источник порока"62. Искоренить эти явления можно лишь с помощью наград и наказаний. Одни, уповая на награды, сами избавятся от "вшей", а упорствующих следует перевоспитывать наказаниями, причем наказаний должно быть больше, чем наград. Шан составил шкалу оптимального соотношения наград и наказаний. "В стране, добившейся владычества [в Поднебесной], на каждые девять наказаний приходится одна награда; в сильной стране на каждые семь наказаний приходятся три награды; в стране, обреченной на гибель, на каждые пять наказаний приходится пять наград"63.
      Развивая положение Мо о наградах и наказаниях как рычагах управления народом, Шан выдвигает не известную ранее в Китае концепцию о наказаниях: он отказывается признавать наличие какой-либо причинной связи между мерой наказания и тяжестью содеянного преступления, особенно если оно направлено против государственных интересов. Необходимо жестоко карать даже за малейшее нарушение приказов правителя. В противном случае невозможно управлять народом.
      "Там, где людей сурово карают за тяжкие преступления и мягко наказывают за мелкие проступки, не только нельзя будет пресечь [тяжкие] преступления, но невозможно будет предотвратить даже мелкие проступки"64. Стремясь повысить эффективность метода наград и наказаний, Шан предлагал ввести в стране систему круговой поруки, разбив население на группы семей, обязанных постоянно наблюдать друг за другом и доносить властям о нарушителях и инакомыслящих. Идея эта, выдвинутая впервые в VI в. до н. э. предшественником легизма Цзы Чанем, получила в политической программе Шана законченное воплощение. Он разработал серию мер, охватывавших все слои населения. Широкое распространение системы круговой поруки позволяло правителю держать жителей царства в постоянном страхе и создавало, по замыслу ее творца, благоприятные условия для воспитания "хороших подданных". Следует упомянуть еще об одной "находке" Шана: он первый в истории Китая предложил сожжение неугодной литературы в качестве эффективного средства борьбы со "вшами" и идеологическими противниками режима65.
      Та непосредственность, доходящая порой до цинизма, с которой Шан излагал свою теорию управления и будущего государственного устройства, шокировала некоторых современников и потомков. Но нельзя забывать, что высказывания Шана были рассчитаны на узкий круг лиц. То был цикл бесед с правителем царства, хотя на некоторых из них присутствовали и высшие сановники царства Цинь66. Претендент на пост первого советника должен был продемонстрировать не только высокую профессиональную квалификацию, но и убедить главу государства в необходимости принятия именно его системы управления. Система эта, ориентированная на максимальную концентрацию политической, экономической и духовной власти в руках правителя, могла вызвать лишь благоприятное отношение. Правда, для этого необходим был огромный административный аппарат67, самое существование которого тоже порождало опасность режиму личной власти. Возникал новый порочный круг: чрезмерная концентрация власти влекла за собой разбухание административного аппарата, следовательно, частичную неуправляемость68 и возможность притязаний высшего чиновничества на свою долю власти. Как обезопасить правителя от подобных притязаний, сделав в то же время аппарат послушным и жизнеспособным? Эта проблема уже давно занимала легистов. Шан предложил серию мер. Прежде всего необходимо кровно заинтересовать чиновничество в упрочении именно данной системы управления. Одним из действенных средств являлась отмена сословной ограниченности и провозглашение принципа равных возможностей не только при поступлении на службу, но и при продвижении по служебной лестнице. Отныне ценность чиновника определялась не происхождением, а его личными способностями. Непременным правилом, распространявшимся на всю административную систему, являлась также четкая градация материальных благ и внешних атрибутов службы в зависимости от занимаемой должности. Таковы "награды". Одновременно вводились и "наказания" наряду с распространением среди чиновничества системы круговой поруки и цензорского надзора, осуществляемого особой категорией администраторов.
      Наибольшие надежды возлагал Шан на законодательную систему, призванную сыграть организующую и регулирующую роль как в самом обществе, так и среди чиновничества. Творцом законов являлся правитель. Чиновникам отводилась роль активных исполнителей законов. Исключалось привилегированное положение чиновничества. Более того, население, обязанное знать законы, получало право контроля над деятельностью администрации. "Если [кто-либо из государственных должностных лиц] в своих отношениях с народом не будет следовать закону, то люди могут обратиться за разъяснением к высшему чиновнику - законнику, и тот обязан объяснить им, какое наказание ожидает нарушившего закон. Эти люди должны ознакомить провинившегося чиновника с мнением высшего чиновника - законника. Когда чиновники узнают об этом, они не осмелятся попирать закон в отношениях с народом"69. Таким образом, правитель как бы брал чиновничество в клещи, сочетая собственный контроль с наблюдением со стороны народа. Закон, по учению Шана, должен был стать опорой деспотической власти.
      Многодневные беседы, в ходе которых Шан подробно излагал планы социального и государственного переустройства, убедили Сяо гуна в необходимости и, главное, результативности преобразований. Он принял Шана на службу и поручил ему претворить эти планы в жизнь. Следует отдать должное прозорливости Шана. Словно предвидя возможную реакцию народа на реформы, он издал специальный указ, направленный на то, чтобы рассеять всякие сомнения и заставить людей поверить в силу законов. Суть указа: каждого, кто перенесет бревно от северных ворот столицы к южным, наградят 10 золотыми монетами. Цена неслыханная! Люди дивились, но, подозревая какой-то обман, не брались за дело. Тогда объявили на площади, что награда увеличивается до 50 золотых! Наконец нашелся смельчак, который согласился проделать эту операцию, взял на глазах у толпы бревно, взвалил на плечо и перенес через весь город от одних ворот к другим. И ему действительно было вручено публично 50 золотых. А все это было проделано для того, заключает свой рассказ Сыма Цянь, чтобы народ "поверил, что [законы] не обманывают"70. На таких наглядных примерах Шан пытался обучать жителей царства доверять законам.
      В 356 г. до н. э. Шан провел следующие преобразования: 1. "Приказал народу разделиться на [группы] по пять и десять [семей], установил [систему] взаимного наблюдения и ответственности [за преступления]. Тот, кто не донесет о преступнике, будет разрублен пополам; тот, кто донесет о преступнике, будет награжден так же, как [воин], отрубивший голову врагу71; скрывших преступника наказывать так же, как и [воина], сдавшегося врагу"72. 2. "Те из народа, кто, имея [в семье] двух и более мужчин, не разделил [с ними хозяйства], платят двойной налог". 3. "Имеющий воинские заслуги получает от правителя ранг знатности в соответствии с [установленным] порядком. Тот, кто сражается [с другими] из-за личных интересов, подвергается суровым или легким наказаниям, в зависимости от тяжести преступления". 4. "Большие и малые - те, кто, усиленно трудясь, [на ниве] основного занятия, пашут, ткут и производят много зерна и шелка, освобождаются от несения трудовых повинностей. Извлекающие выгоду из второстепенных занятий, а также бедные из-за [собственной] лени должны быть превращены в рабов". 5. "[Члены] знатных домов, не имеющие воинских, заслуг, рассматриваются как не имеющие права быть внесенными в списки знати. Для [обладателя] каждого [ранга] устанавливается четкое деление в [размере] частных полей, [количестве] домов, слуг, служанок и в [виде] одежды. Имеющим заслуги оказывать почести; не имеющим оных не разрешать роскоши даже при богатстве"73. Через 6 лет Шан провел еще одну серию реформ. Вся территория царства была разделена на 31 уезд, управляемый чиновниками. Впервые было официально узаконено право частной собственности на пахотные земли, унифицированы меры длины, веса и объема.
      Не все указы Шана были претворены в жизнь. Указ о порабощении торговцев и ремесленников носил скорее устрашающий характер, чтобы приостановить неконтролируемое развитие "второстепенных" занятий. Практика легистских царей показала, что они усматривали четкое различие между крупными и мелкими торговцами. Порабощению могла подвергнуться лишь какая-то часть бедных торговцев, ремесленников, наемных работников, занятых в различных промыслах, а также бродячих людей, покинувших свои общины. Возможно, были порабощены и некоторые общинники. Однако в то время процесс этот не принял массового характера. Он усилился позднее, во II - I вв. до н. э. по мере роста крупной частной земельной собственности. В целом реформы Шана явились конкретным воплощением его экономической и политической программ. Они вызвали ожесточенное сопротивление со стороны наследственной аристократии и связанных с нею руководителей общин, а также части торговцев. Однако Шану с помощью Сяо гуна удалось на время подавить протест. Недовольные были сосланы в отдаленные пограничные районы. После этого, как сообщает Сыма Цянь, "уже никто из народа не осмеливался осуждать законы"74. Со смертью Сяо гуна аристократия вновь подняла голову. Шану пришлось бежать. Он пытался скрыться в провинции, однако никто не решился приютить опального сановника, ибо уже функционировала введенная им система взаимной ответственности. Вскоре Шан был пойман и по настоянию аристократов "разорван на части колесницами"75.
      Преемник Сяо гуна Хуэй ван (337 - 311 гг. до н. э.), недолюбливавший Шана за издевательство над его учителем, которому по приказу Шана отрезали нос, и отдавший поэтому бывшего первого сановника на расправу аристократам, не отменил, однако, ни одной из реформ 356 - 350 гг. до н. э. Последовательное осуществление преобразований Шана позволило циньским царям сосредоточить в своих руках всю полноту власти. Постепенно возникает новый слой бюрократии и устанавливается тот тип связей между правителем и чиновниками, правителем и народом, о котором говорил Шан. Царство Цинь начинает вести активную агрессивную внешнюю политику, поглощая соседние царства и превращаясь в одно из самых могущественных государств Китая. В конце второй половины III в. до н. э. это царство, возглавленное Ин Чжэном (259 - 210 гг. до н. э.), полководцем и администратором, воспитанным на легистских идеях, завершает объединение страны, и в 221 г. до н. э. на месте разрозненных государств создается единая империя с централизованной (властью - империя Цинь. Ин Чжэн провозглашает себя Ши хуан ди - "первым императором", принимает титул "Цинь Ши хуан ди" и реализует, уже в масштабах всего Китая, идеи и преобразования Шана.
      На этом заканчивается первый этап становления императорского Китая. Второй этап, охватывающий империи Цинь и Хань (III в. до н. э. - III в. н. э.), знаменуется дальнейшим совершенствованием системы, отработкой ее отдельных институтов и звеньев, формированием ортодоксального конфуцианства, отличавшегося от первоначального учения Конфуция и воспринявшего многое, особенно в области теории и практики управления, как раз от своего соперника - легизма.
      Создание императорской системы сыграло в свое время заметную роль в истории Китая. Она способствовала в ту пору дальнейшей консолидации китайцев. Именно этой системе страна обязана той сравнительной внутренней устойчивостью, которая позволила сохранить непрерывность исторического развития и преемственность культуры. Так было в древности и в средние века. Но ознакомление с концепциями некоторых теоретиков императорского Китая в древности вызывает в то же время прямые ассоциации с тем, что происходит или недавно происходило в КНР. Ассоциации эти, к сожалению, не беспочвенны. Вспомним еще раз о беседе между Э. Сноу и Мао Цзэ-дуном. В ней опять всплыла извечная для Китая проблема - присутствие и роль "древности" на современном этапе развития страны. Мао не скрывает сейчас своей заинтересованности в культивировании давних методов управления и в использовании концепций и методов императорского Китая. В новой беседе с Э. Сноу, в феврале 1971 г., он заявил, что "китайскому народу трудно отвыкать от привычек, выработанных трехтысячелетней традицией поклонения императорам", и добавил, что в период "культурной революции" он умышленно раздул культ личности, чтобы вдохновить массы на борьбу с его противниками. Именно тут понадобились такие концепции императорского режима, как обожествление власти правителя, унификация мышления, антиинтеллектуализм и апологетика войны. Так перекликаются седая древность и современность.
      В N 12 китайского журнала "Хунци" за 1972 г. (стр. 45 - 54) помещена статья, имеющая непосредственное отношение к рассматриваемой нами теме. Она написана проф. Ян Юн-го и называется "Борьба двух линий в идеологии периода Чуньцю - Чжаньго. (О социальных сдвигах периода Чуньцю - Чжаньго на основании полемики конфуцианцев с легистами)". Факт обращения центрального теоретического органа ЦК КПК к древности тоже не случаен. В течение последних двух лет, начиная с августа 1971 г., в китайской печати вновь все чаще упоминается лозунг Мао Цзэ-дуна "использовать древность ради современности", впервые выдвинутый в 50-е годы, в период "расцвета 100 цветов". Возрождение этого лозунга связано со стремлением как-то оправдать в глазах широких народных масс тот огромный моральный ущерб, который нанесла китайскому обществу "культурная революция". Под "древностью" понимаются вся многовековая история и культура китайского народа. Маоисты пытаются показать, что они чтут и используют наследие предков. Внезапное появление многочисленных сведений об археологических раскопках, сопровождаемых красочными фотографиями, выдается за наглядные достижения "культурной революции". В действительности раскопки, в ходе которых были обнаружены уникальные исторические ценности, свидетельствующие о талантливости и трудолюбии китайского народа, велись в течение многих лет. Но сведения о них появились сравнительно недавно, и они не имеют никакого отношения к "культурной революции". Вслед за археологией в ход была пущена древняя история. Статья Го Мо-жо "Проблема периодизации древней истории Китая" ("Хунци", 1972, N 7) должна была на конкретном материале показать читателям не только "правильность" исторических концепций Мао, но и доказать, что Китай раньше всех стран мира миновал рабовладельческую формацию и вступил в феодализм.
      Появление статьи Ян Юн-го - первое со времени "культурной революции" обращение этого журнала к древнекитайским политическим учениям. Для общественной жизни КНР стало уже традиционным начинать очередной этап политической борьбы или кампании с переоценки роли конфуцианства. Легизм же появляется на страницах китайской официальной печати впервые, что вызывает особый интерес. Известно, что Мао Цзэ-дун неплохо знаком с классической древнекитайской философией и широко пользуется ею в своих построениях. Однако, если внимательно вчитаться в его работы, можно заметить, что он оперирует как бы двумя слоями "древности": открытым, рассчитанным на широкую публику в стране и за рубежом, и закрытым, предназначенным для внутреннего пользования. Легизм и легистские правители (Шан Ян, Цинь Ши хуан) всегда попадали в закрытый слой. Достаточно напомнить о выступлении Мао на закрытом заседании 2-й сессии VIII съезда КПК в 1958 г., ставшем известным лишь сравнительно недавно из хунвэйбиновской печати. Там Мао выдвинул концепцию полного игнорирования конституции КНР. Говоря, что никто не в состоянии запомнить все законы и статьи конституции, он заявил: "Мы, как правило, ими не руководствуемся, а опираемся главным образом на решения, на совещания, которые проводим четыре раза в год. Поддерживаем порядок, не прибегая к гражданскому и уголовному законодательству. У Собрания Народных Представителей, у Государственного Совета - свои порядки, а мы предпочитаем руководствоваться нашими". В качестве одного из самых веских аргументов в поддержку своей идеи Мао сослался на деятельность легистского императора Цинь Ши хуана: "Нельзя придерживаться только демократии, нужно сочетать Маркса и Цинь Ши хуана".
      Отнесение легизма к закрытому слою "древности" объясняется также влиянием давней традиции. В течение многих веков не без активной помощи конфуцианцев легисты предавались анафеме и выдавались за злейших врагов китайского народа. Мао долгое время считался с этой укоренившейся в сознании народа традиционной оценкой легизма. Однако по мере дальнейшей абсолютизации своей власти он начал постепенно реабилитировать легизм. В своих выступлениях перед хунвэйбинами Мао восхвалял Цинь Ши хуана. Первый китайский император стал одним из его любимых героев. Легисты создали первую в истории Китая завершенную модель деспотического государства, что импонирует Мао Цзэ-дуну. Теперь решено доказывать уже открыто прогрессивность всех легистских концепций и деяний Цинь Ши хуана, дабы легистская древность работала на маоистскую современность. Ян Юн-го - широко известный специалист в области философии и политической теории. Перед Ян Юн-го стояла нелегкая задача: необходимо было перед лицом широких масс, прежде всего кадровых работников, военных, интеллигенции и молодежи, доказать реакционность раннего конфуцианства и прогрессивность всех легистских концепций, в первую очередь знаменитой шановской концепции "вшей", которые мешали нормальному функционированию легистского государства.
      Статья начинается с исторического экскурса, где говорится о борьбе двух формаций: старой, рабовладельческой, и новой, феодальной. Исходя из концепции Го Мо-жо, признанной ныне в качестве ортодоксальной, Ян Юн-го доказывает, что в период Чуньцю - Чжаньго (VII - III вв. до н. э.) в Китае произошел переход от рабовладения к феодализму. Переход этот сопровождался не только острой социальной борьбой (восстания рабов), но и "ожесточенной борьбой на идеологическом фронте". В те времена выразительницей интересов обреченного класса рабовладельцев была группировка конфуцианской школы - Конфуций, Цзы Сы и Мэн Цзы. А чаяния нового класса - феодалов выражала легистская школа в лице Шан Яна, Хань Фэя и других. На фоне борьбы конфуцианцев и легистов, пишет автор, можно увидеть грандиозные социальные реформы того времени; понять, кто способствовал развитию нового, прогрессивного строя, а кто стремился защитить старый; выяснить, чье учение соответствовало историческому развитию и служило новому, а чье тянуло историю назад (указ. статья, стр. 46). Поскольку легисты отражали интересы нового господствующего класса, все их концепции и вся деятельность объявлены прогрессивными. Особенно хвалит Ян Юн-го Шан Яна за тесную связь с практикой: Шан Ян исходил из практической борьбы, поэтому он воспевал земледелие и войну, и это отвечало социальным требованиям эпохи. Мэн Цзы же призывал людей руководствоваться субъективным мнением, закрыться в хижине и тратить время на самосозерцание (там же, стр. 51). Перебросив мостик от Шан Яна к Цинь Ши хуану, Ян Юн-го заключает, что политика первого китайского императора в отношении конфуцианцев и гуманитарной литературы ("Шицзина" и "Шуцзина", которые он приказал сжечь) была абсолютно правильной; "его деяния соответствовали требованию эпохи, он шел вперед по пути, проложенному легистами" (там же, стр. 54). Этой фразой заканчивается статья.
      Весь пафос статьи, в которой полемика двух направлений изложена весьма поверхностно, отчего конфуцианство и легизм выглядят крайне обедненными, направлен на оправдание шановской идеи "вшей" и расправы Цинь Ши хуана с его идейно-политическими противниками - конфуцианцами. Аудитории Ян Юн-го, наверное, памятно выступление Мао на второй сессии VIII съезда КПК, в котором он не только восхвалял Цинь Ши хуана за решительные действия, но и признавал, что превзошел первого императора: "Я утверждаю, что мы сильнее Цинь Ши хуана. Он закопал 460 человек, а мы закопали 46 тысяч, в сто раз больше Цинь Ши хуана. Я как-то дискутировал с некоторыми демократическими деятелями. Они называют нас Цинь Ши хуанами, деспотами. Мы в общем принимаем их обвинения". Вновь возвращая читателя к событиям глубокой древности, редакция "Хунци" пытается ссылками на легистов оправдать деяния маоистов в период "культурной революции". Так на практике выглядит лозунг Мао - "использовать древность ради современности".
      Примечания
      1. E. Snow. Red Star over China. N. Y. 1961, pp. 142 - 143.
      2. Ibid., p. 132.
      3. Подробнее см.: М. Алтайский, В. Георгиев. Антимарксистская сущность философских взглядов Мао Цзэ-дуна. М. 1969. стр. 36 - 51; К. В. Иванов. К вопросу об идейных истоках маоизма. "Вопросы философии", 1969, N 7, стр. 42 - 52; В. Ф. Федоров. Феодальная идеология и "идеи Мао Цзэ-дуна". "Научные доклады высшей школы". Философские науки, 1971, N 4, стр. 131 - 140; А. М. Румянцев. Истоки и эволюция "идей Мао Цзэ-дуна". М. 1972, стр. 8 - 39, 145 - 155; см. также Л. С. Васильев. Конфуцианство в Китае. "Вопросы истории", 1968, N 10.
      4. Яо Янь-цюй. Собрание важнейших материалов периода Чуньцю. Шанхай. 1956, стр. 1 - 26;. Ян Куань История Сражающихся царств. Шанхай. 1957, стр. 107 (цитируемые здесь и ниже работы китайских авторов - на кит. языке).
      5. H. G. Creel. The Beginnings of Bureaucracy in China: the Origin of the Hsien. "The Journal of Asian Studies", vol. XXIII, 1954, N 2, pp. 155 - 183.
      6. К. В. Васильев. Пожалования "поселений" и раздача земель в древнем Китае V- III вв. до н. э. "Проблемы социально-экономической истории Древнего мира" М. -Л. 1963, стр. 113.
      7. Сюй Чжо-юнь. Социальные сдвиги в период Чуньцю - Чжаньго. "Лиши юйянь яньцзюсо цзикань", т. 34, 1963, стр. 566 - 569.
      8. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 105.
      9. Высказывания Гуань Чжуна были записаны и собраны его последователями, составившими лет через 300 после его смерти трактат "Гуань цзы".
      10. "Гуань цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей" ("Чжуцзы цзичэн"). Т. 5. Пекин. 1956, гл. 16, стр. 89.
      11. Там же, гл. 45, стр. 257.
      12. Там же, стр. 264.
      13. Там же, гл. 52, стр. 288.
      14. "Чуньцю цзочжуань". "Тринадцать классических книг с комментариями и пояснениями к комментариям" ("Шисань цзин чжушу"). Т. 30. Шанхай. 1957, гл. 40, стр. 1602.
      15. "Лунь юй". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 1, гл. 4, § 3, стр. 69; "Чуньцю цзочжуань". Т. 32, гл. 53, стр. 2154 - 2195.
      16. Чжао Цзи-бинь. Философская мысль в Китае. Шанхай. 1948, стр. 41 - 42.
      17. "Лунь юй", гл. 6, § 5, стр. 100.
      18. Там же, гл. 18, § 15, стр. 342.
      19. Там же, гл. 15, § 12, стр. 271.
      20. Там же, гл. 17, § 14, стр. 303.
      21. "Мэн цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 1, гл. 10, стр. 430.
      22. "Лунь юй", гл. 4, § 3, стр. 69; "Чуныцю цзочжуань", гл. 53, стр. 2154-2155.
      23. "Лунь юй", гл. 2, § 2, стр. 22.
      24. См. подробнее: Л. С. Переломов. Об органах общинного самоуправления в Китае в V-III зв. до н. э. "Китай, Япония. История и философия". М. 1961; его же. Община и семья в древнем Китае. М. 1964.
      25. "Лунь юй", гл. 16, § 13, стр. 284.
      26. Конфуций рассматривает Дао ("путь") как воплощение всех этических норм своего учения.
      27. "Лунь юй", гл. 19, § 16, стр. 355 - 356.
      28. Там же.
      29. Там же, гл. 15, § 12, стр. 264.
      30. Там же, гл. 23, § 20, стр. 419.
      31. Там же, гл. 9, § 8, стр. 161.
      32. Там же, гл. 8, § 7, стр. 147.
      33 Там же, гл. 19, § 16, стр. 359 - 360.
      34. "Мо цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 4, гл. 39, стр. 184.
      35. "Мо цзы", гл. 32. "Древнекитайская философия". М. 1972, стр. 197.
      36. Подробнее см.: М. Л. Титаренко. Социально-политические идеи Мо цзы и школы моцзя раннего периода. "Научные доклады высшей школы". Философские науки, 1965, N 6, стр. 72 - 78.
      37. "Мо цзы", гл. 9. "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 4, стр. 26 - 27.
      38. "Мо цзы", гл. 11, Указ. соч., стр. 45.
      39. См. об этом Сыма Цянь. Исторические записки. "Шицзи хуйнжу каочжен". "Исторические записки с собранием комментариев, исследованием и подтверждениями". Пекин. 1955, гл. 68, стр. 2 - 3 (3398 - 3399).
      40. См. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 4 - 5 (3400 - 3401).
      41. В основе лежат черновики указов Шана, его речи и наставления, записанные придворными историографами. Самый памятник был составлен последователями Шана, легистами царства Цинь во второй половине III в. до н. э. Подробнее см. нашу вступительную статью к "Книге правителя области Шан" (М. 1968, стр. 13 - 42).
      42. Там же, стр. 68 - 97.
      43. "Мо цзы", гл. 47. Указ. соч., стр. 25.
      44. "Книга правителя области Шан", стр. 153.
      45. Под "Единым" Шан понимал сочетание земледелия и военной службы.
      46. "Книга правителя области Шан", стр. 156.
      47. Там же, стр. 227.
      48. Там же, стр. 169.
      49. Там же, стр. 192.
      50. Там же, стр. 218.
      51. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 6, стр. 4 (418).
      52. "Книга правителя области Шан", стр. 143 - 144.
      53. Подробнее см. там же, стр. 59 - 97.
      54. Там же, стр. 169.
      55. Там же, стр. 170.
      56. Там же, стр. 172.
      57. Там же.
      58. Там же, стр. 154.
      59. Там же, стр. 170.
      60. Там же, стр. 159.
      61. Там же, стр. 158.
      62. Там же, стр. 162.
      63. Там же, стр. 159.
      64. Там же, стр. 164.
      65. "Хань фэй цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 5. гл. 4, ч. 13. Пекин. 1956, стр. 67.
      66. "Книга правителя области Шан", стр. 135 - 141; "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 5 - 7 (3401 - 3403).
      67. Шан включил "управление" в одну из трех основных функций государства - земледелие, торговля и управление.
      68. Шан говорил, что "управление" неизбежно размножает "дух вшей" - пренебрежение своими прямыми обязанностями и стяжательство (там же, стр. 221 - 222).
      69. Там же, стр. 237. Под "народом" следует понимать скорее всего глав патронимии и руководителей общины, осуществлявших контакт с представителями царской администрации.
      70. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 9 (3405).
      71. То есть получит ранг знатности. См. там же, стр. 8 (3404).
      72. По циньским законам семья сдавшегося в плен обращалась в рабство, а сам он в случае поимки подвергался смертной казни.
      73. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 6, стр. 7 - 9 (3403 - 3405).
      74. Там же, гл. 68, стр. 10 (3406).
      75. Там же, стр. 21 (3417).
    • Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в.
      By Saygo
      Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в. // Вопросы истории. - 1968. - № 3. - C. 71-82.
      В январе текущего года исполнилось 500 лет со дня смерти национального героя албанского народа Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Скандербег стоит у истоков национальной албанской истории, давшей немало примеров героизма и свободолюбия. Он воплотил в себе величие народного вождя, мудрость государственного деятеля и талант военачальника. В исторических сочинениях XV - XVIII вв. и воспоминаниях современников Скандербег предстает во всем великолепии ратных подвигов средневекового рыцаря и неутомимого борца за веру и спасение "христианской" культуры. Песни и сказания албанского и других народов рисуют его борцом за справедливость, героем-титаном, наделенным сказочными силами, защитником бедных и слабых. И народная память и средневековая историческая традиция считали Скандербега достойным лавров Александра Македонского, а происхождение прозвища "Скандербег" (от турецкого "Искандер-бей"), полученного им в Османской империи, связывали с его воинскими доблестями и талантом полководца.
      Один из феодальных князей Албании XV в., Скандербег был не только легендарным героем в истории своего народа, но и политической фигурой европейского масштаба. С его именем связаны многие важные страницы в истории стран Юго-Восточной Европы, Венгрии, Италии. Уже в XVI в. имя Скандербега стало хорошо известно за пределами его родины. Биография Скандербега, написанная его младшим современником, уроженцем албанского города Шкодры монахом Марином Барлети (1450 - 1512 гг.), была переведена на многие европейские языки и неоднократно переиздавалась1. История жизни и деятельности Скандербега хорошо была известна в соседних с Албанией южных, а позднее и в западных славянских землях, также боровшихся против турецкого нашествия. В XVII в. имя народного героя Албании стало широко известно в России благодаря сочинениям, образно и талантливо пересказывавшим главу о Скандербеге из известной "Всемирной хроники" знаменитого польского публициста Мартина Бельского (1435 - 1575 гг.). В этот период появилось яркое произведение русской исторической литературы "Повесть о Скандербеге, княжати албанском"2.
      В конце XIV - начале XV в., после ликвидации господства Византийской империи на Балканах и падения сербской державы Стефана Душана, на территории феодальной Албании возникли независимые албанские княжества. Наиболее влиятельным и сильным в Северной Албании был княжеский род Бальша, владевший торговым городом Шкодрой и прилегавшими областями. Княжеской фамилии Топиа принадлежали земли между реками Мати и Шкумбини. Центром этого феодального владения была сначала крепость Круя, а позднее - порт Дуррес. Временами владения Топиа простирались на юг вплоть до залива Арта. На юго-востоке Албании расположены были земли знатного и старого рода Музаки, их центром была крепость Берат. Менее влиятельными и богатыми были князья: Лек Захария в Даньо, Петер Спани в Дривасте, Лек Душмани в области Пулати, Николай и Павел Дукагьини, владевшие землями по реке Дрини, и другие3. Мелкие албанские феодалы находились в вассальной зависимости от княжеских фамилий и в награду за военную службу в дружинах князей получали небольшие земельные владения. В дружине Андрея Музаки, возглавлявшего в 40-х годах XIV в. крупнейшую княжескую фамилию Музаки, были вассалы, владевшие двумя - пятью, а иногда и одним селением4. Феодальная раздробленность страны и вассальные отношения князей создавали почву для междоусобных войн и столкновений. Эти же обстоятельства были одной из главных причин последующего распространения не только на территории Албании, но и по всему Балканскому полуострову господства турок-османов.
      Армия Османского государства начала захватывать балканские земли, бывшие владения Византийской империи, в 1352 году. Покорив в течение нескольких лет Восточную Фракию, турецкий султан превратил в 1362 г. Адрианополь (Эдирне) в балканский плацдарм своей державы. За два последних десятилетия XIV в. турки завоевали большую часть Балкан, что впоследствии создало угрозу Италии и областям внутренней Европы. Разгромив Болгарию и сербские княжества во Фракии и Македонии, армия Османского государства заняла Костур (1379 г.), Битолу (Монастырь - 1380 г.) и Скопле. Коалиции балканских феодальных правителей (в том числе албанских) были разгромлены в 1371 г. на реке Марице, в 1389 г. - в битве на Косовом поле. В 1396 г. при Никополе была разбита сколоченная против турок армия рыцарей-"крестоносцев". Балканские правители, занятые внутренними междоусобицами, своей близорукой политикой часто сами открывали путь в Албанию для чужеземных войск. В 1385 г. Карл Топиа, боровшийся в этот момент с Бальшей II за порт Дуррес, призвал на помощь турецкую армию. У подступов к Люшне впервые встретились турецкие и албанские воины. Но османы выступали на этот раз не в роли завоевателей, а как союзники одного из албанских княжеств. Не отказавшись, разумеется, от завоевательных планов, османы вскоре усилили свое военное наступление на Албанию. Албанские феодалы поплатились за свою недальновидную политику и вынуждены были признать недавнего союзника своим сюзереном, платить огромную дань и посылать военные отряды в армию турецкого султана.
      В конце XIV в. во многих крепостях и городах Албании - Шкодре, Даньо, Круе - уже стояли турецкие гарнизоны5. В первые годы XV в. наступление османских сил на Албанию несколько ослабло. Султан был принужден повести свою армию в Малую Азию, куда вторглись войска Тамерлана, в 1402 г. одержавшего победу над турками. Но помыслы османских завоевателей были направлены по-прежнему на захват и покорение Балканского полуострова, в том числе Албании, которая являлась важным объектом в турецких завоевательных планах потому, что она находилась на пути продвижения османской армии в Европу. Через албанские земли лежал путь к побережью Адриатического моря и дальше - в Италию, в Рим, о завоевании которого мечтали турецкие султаны. Уже в 1417 г., когда турки на время получили выход к Адриатическому морю, они начали в гавани Влёры строительство военных кораблей для экспедиции в Италию6. В Албании завоеватели рассчитывали на военную добычу в виде дани, скота и людских ресурсов.
      Помимо османского ига, над Албанией в начале XV в. нависла и другая опасность - хищническое господство Венеции, которая препятствовала образованию сильного политического объединения на территории Албании, так как оно представляло бы серьезную угрозу ее господству на Адриатике. В 80 - 90-х годах XIV в., ловко используя феодальные раздоры, царившие между албанскими князьями, и страх их перед турецкими завоевателями, венецианский сенат при помощи беззастенчивых интриг и золота получил под свою власть албанские прибрежные города и крепости. В 1387 г. владелец Дурреса Юрий Топиа (внук вышеупомянутого Андрея Топиа) предложил свой город венецианцам, которые в 1392 г. заняли Дуррес, дав ничего не стоящее обещание управлять им "по древним законам и обычаям". Через два года (в 1394 г.) княжеская фамилия Дукагьини уступила Венеции город Лежу, оставив за собой право получать с него одну треть доходов. В 1396 г. князь Юрий Стражимирович отдал Венеции Шкодру, Дривасти и Даньо, за что был пожалован в наследные венецианские нобили с ежегодной пенсией в тысячу дукатов. Изучавший средневековую историю Албании по архивам Милана, Венеции и других городов Италии известный русский славист В. В. Макушев (1837 - 1883 гг.) показал в своих исследованиях, что Венеция жестоко эксплуатировала население захваченных ею албанских земель, а материальные богатства края подвергались бессовестному разграблению или уничтожению7. Не менее губительной, чем эта разбойничья эксплуатация, была для Албании и политика Венеции в отношении Османского государства: ради военной и торговой выгоды (венецианские купцы были заинтересованы в продолжении торговли с бывшими владениями Византии, попавшими в руки османов) сенат Венеции шел на сотрудничество с турками. Венецианцы прибегали к помощи турок и против Бальши III, с которым они вели длительную борьбу за преобладание в Северной Албании8. Грабительская политика Венеции в Албании и ее двусмысленная дипломатическая игра с турецким султаном значительно облегчили османской армии продвижение в албанские земли.
      К середине 20-х годов XV в. в главных крепостях и городах Албании, включая Крую, Берат, Влёру, Канину, Светиград, Даньо и другие, вновь стояли султанские гарнизоны. Власть местных князей сохранялась лишь номинально, настоящими хозяевами стали султанские правители - паши. В 1423 г. турецкие войска под командованием Иса-бея нанесли поражение князьям Георгию Аранити и Гьону Кастриоти, которые признали над собой сюзеренитет султана Мурада II9. Раздробленная на мелкие княжества, обескровленная княжескими междоусобицами, в которых гибли лучшие людские силы, потерявшая уже в значительной мере свою независимость, опустошаемая грабежом венецианских правителей и военными контрибуциями, шедшими в казну султана, Албания в 20 - 30-х годах XIV в. стояла на краю гибели. Спасти ее от угрозы полного порабощения можно было только ценой огромного напряжения сил всего народа, собрав воедино все людские и материальные ресурсы страны. А последние были невелики. В конце XIV - начале XV в. Албания являлась страной натурального хозяйства. Большая часть населения в горных районах была занята скотоводством, соответственно развивалась и переработка продуктов скотоводства - сыроварение, обработка шерсти и кож. На побережье и в долинах рек жители занимались земледелием. Помимо зернового хозяйства, существовали и отрасли, требовавшие сравнительно высокой культуры земледелия: виноградарство, садоводство, разведение оливковых деревьев и т. д.10.
      Влияние земельных отношений Византии, сохранившей большую семью и семейную собственность, сербских аграрных отношений, а также введенной турками в XIV в. военно-ленной системы, переплеталось в Албании со значительными родовыми пережитками. Это позволяет предполагать, что хозяйственной единицей в средневековой Албании была крестьянская семейная община11. Состоявшая из нескольких семейных общин деревня подчинялась феодальному владетелю: им мог быть князь или мелкий феодал, монастырь или городская знать. Среди немногих опубликованных документов средневековой истории Албании имеется грамота неаполитанского короля Альфонса V, подтвердившая в 1457 г. феодальные права жителей города Круи на принадлежавшие городу земли и сидевших на этих землях крестьян12. Упомянутый документ говорит об одной из категорий зависимых крестьян, которых В. В. Макушев называет "поселянами". Поселянин был обязан феодалу оброком и не должен был без согласия землевладельца уходить со своего земельного надела. Макушев отмечал и существование другой категории зависимых крестьян - крепостных, прикрепленных к земле и обязанных платить оброк феодалу13. Степень развития феодальных отношений и закабаления крестьян была различна в отдельных областях страны. Во внутренних горных областях деревни еще сохраняли свободными свои общинные земли, размер оброка ограничивался потребностями самого феодала, сильны были пережитки родового строя, а власть князей представляла нечто среднее между господством феодала и правом старшего в роде14. Однако и во внутренних районах в XV в. свободные скотоводы постепенно превращались в зависимых, так как должны были выплачивать налог за пользование зимними пастбищами, захваченными тем или иным местным феодалом. Так, уже упомянутая выше иммунитетная грамота Альфонса V, дарованная городу Круе, давала ему право свободно распоряжаться его феодальными земельными владениями, в том числе и пастбищами15. В конце XIV - начале XV в Албании наряду с отработочной рентой была распространена продуктовая рента, так как в стране отсутствовали крупные феодальные поместья, и феодалы жили в городах, получая ренту-налог. Существовала и денежная рента - ее собирали с зависимых крестьян города и монастыри16.
      Процесс развития феодальных отношений протекал в Албании медленнее, чем, в соседних землях, однако в XIV - XV вв. эти отношения определяли структуру албанского общества. Города внутренних районов, в этот период были не центрами ремесла и внутренней торговли, а прежде всего военными укреплениями или резиденциями феодалов. У таких городов еще не было обычного для средневековья политического и административного статуса. Иной характер имели города побережья - Влёра, Дуррес, Шкодра и другие. Они являлись центрами торговли с Сербией, и городами Италии17. Города побережья (почти все они, как уже было сказано, к концу XIV в. оказались проданными албанскими князьями Венеции.) владели землями и крепостными крестьянами, получали большие прибыли от торговли и имели свое самоуправление - городской совет из богатых и знатных граждан. Сохранение пережитков родового строя и обособленность отдельных сельских общин использовались мелкими албанскими князьями в их феодальных распрях для противопоставления одного селения или небольшого района другим, для разжигания местнической мелкой вражды. Таким образом, наслаивались факторы, препятствовавшие объединению албанских земель для борьбы с чужеземным завоеванием. Низкий уровень развитие феодального хозяйства не мог дать экономической основы для политического объединения албанских земель. Сельские общины имели слабую связь с близлежащими городами. Крестьяне из селений, расположенных в непосредственной близости к городу, искали во время войн убежище в городской крепости. Однако, живя обособленно, ведя замкнутое хозяйство, сельские жители не чувствовали общности своих жизненных интересов с городом. Если зависимые крестьяне или скотоводы-горцы пользовались на условиях феодальной аренды землей или пастбищами городской общины, то это лишь порождало в отношениях города с жителями сельских районов социальные противоречия. Выступая в роли феодального земельного собственника, албанский город не мог стать центром объединения материальных, военных и духовных сил албанского общества XV века. Знать албанских прибрежных городов, связанная торговыми интересами с Венецией, Дубровником (Рагузой), оказалась плохим союзником тех, кто пытался организовать сопротивление османским завоевателям.
      Гибельные последствия хозяйничанья венецианцев и османского завоевания тяжело сказались на положении народных масс Албании. Помимо непомерно больших налогов, которые собирали албанские феодалы в счет дани султану, крестьяне выносили на своих плечах всю тяжесть ежегодных постоянных грабительских набегов османской конницы, так называемых "акынджи"18. Доведенные до крайней нищеты, албанцы покидали свои селения, некоторые из них уходили в соседние страны. Но среди албанского народа не затухали очаги сопротивления чужеземным завоевателям. Турецкая армия должна была вести непрерывные военные действия против мелких албанских отрядов для того, чтобы удерживать в своих руках крепости и стратегические пути. Турецкий летописец Дурсун-бей писал: "Сам род албанцев был создан для того, чтобы вам (туркам. - И. С.) перечить, не покоряться и раздражать вас"19. В 1432 - 1434 гг. в Албании разразился ряд народных восстаний против османских завоевателей. Наиболее значительным из них было выступление, возглавленное князем Георгием Аранити, разбившим в 1433 - 1434 гг. султанские войска20. Но эти локальные восстания не могли принести больших результатов. Без объединения народных сил, без военной и политической централизации страны длительное сопротивление было невозможно. И только спустя десять лет, когда в 1443 г. во главе народных сил стал Георгий Скандербег, началась всеобщая борьба против иноземного завоевания.
      Георгий Скандербег (1405 - 1468 гг.) происходил из феодального рода Кастриоти, владевшего в XIV в. землями на северо-востоке Албании. При Гьоне, отце Скандербега, род Кастриоти становится могущественным и влиятельным. Владения Гьона начинались на побережье у Лежи и простирались на восток до Дибры, включая области Мирдиту и Люму. Присоединив к своим землям крепость Крую (ранее принадлежавшую семье Топиа), Гьон Кастриоти получил важный опорный пункт на торговых путях из Албании в Сербию и Дубровник. От торговых таможен и соляных промыслов на побережье отец Скандербега имел значительные доходы, самостоятельно заключал торговые договоры с Дубровником и Венецией. Дружина князя насчитывала 2 тыс. конных воинов. Современные документы называют Гьона Кастриоти "могущественным албанским сеньором, почетным гражданином Венеции и Рагузы"21. В течение двух десятилетий Гьон Кастриожи вел борьбу против войск турецкого султана, временами выступая в качестве союзника то Венеции, то сербского деспота Стефана Лазаревича. В 1430 г. султан снарядил большой поход в албанские земли, и Гьон Кастриоти, потерпев поражение, стал военным ленником турецкого султана22. Еще раньше, в 1410 г., Гьон отдал в заложники в султанский дворец одного из своих сыновей, теперь же его сыновья в качестве вассалов начали участвовать в походах султанских войск. Документы свидетельствуют, что сыновья Гьона Кастриоти, в том числе и Георгий, состояли в свите султана вместе с сыновьями других албанских князей23. М. Барлети писал, что Скандербег "был почитаем Мурадом словами и дарами. Во всякой войне, в которой он принимал участие, он всегда опытностью и счастьем разбивал врага, превращал славу и доблести врага в ничто и привозил оттоманам реальные доказательства побед: знамена и пленных"24. В 1438 г., после смерти Гьона, Георгий получил земли отца от султана в качестве военного лена - тимара. Турецкий хронист XV в. Ашик-паша-заде так сообщал об этом факте: "Неверный, носивший имя Искендер, был сыном албанского бея. Султан дал ему его земли как тимар. Он был предан султану, потом стал его врагом..."25.
      В 1443 г. Скандербег вместе со своим отрядом принимал участие в походе армии султана Мурада II против объединенных войск, возглавляемых королем Польши и Венгрии Владиславом, выдающимся венгерским полководцем Яношем Хуньяди и сербским деспотом Георгием Бранковичем. 22 ноября 1443 г. войска султана и европейская армия встретились в долине реки Моравы. Турки потерпели жестокое поражение. В этот день Скандербег с отрядом из 300 конников покинул турецкий лагерь. Вместе с ним бежал и его племянник Хамза Кастриоти, также бывший тимариотом турецкого султана. Спустя неделю, 29 ноября 1443 г., Скандербег прибыл в Крую и, захватив крепость, поднял над нею фамильное знамя Кастриотов - красное поле с черным орлом, - ставшее символом албанской независимости, а впоследствии - национальным флагом Албании. Первой задачей Скандербега было формирование войска. М. Барлети писал: "Он прошел по своим деревням, рассказывая о своем деле, но нигде не был узнан, ибо трудно было предположить такое геройство и смелость... С каждым часом росло войско за счет простого народа, и через несколько недель у Скандербега была армия в 12 тысяч человек"26.
      Вслед за Круей Скандербег освободил от турецких гарнизонов крепости Петрелю (юго-западнее Тираны), Петральбу (у истоков р. Мати), Стелуссио (южнее Петральбы) и Светиград. Стремясь собрать воедино разрозненные военные силы отдельных албанских княжеств, Скандербег созвал в марте 1444 г. в городе Леже съезд князей, на котором была создана Лига албанских княжеств, включавшая представителей влиятельных феодальных фамилий: Дукагьини, Топиа, Аранити, Душмани, Музаки и других. Главой и командующим Лиги был избран Скандербег. Князья дали клятву помогать ему войском и деньгами (около 200 тыс. золотых дукатов в год)27. Заручившись поддержкой князей и располагая достаточной суммой денег, Скандербег восстановил разрушенные крепости, снабдил их оружием и снаряжением, организовал подвижные отряды разведчиков, проникавших далеко на территорию врага. 29 июня 1444 г. при Торвиоли (Дибра) албанская армия нанесла серьезное поражение 25-тысячной армии султана. Турецкая армия потеряла 7 тыс. убитыми, албанская - около 2 тыс. убитыми и столько же ранеными28. Последующие походы турецких войск в 1445 - 1446 гг. были успешно отбиты армией Скандербега.
      Победы Лиги под руководством Скандербега вызвали беспокойство в Венеции, для которой, говоря словами К. Маркса, "упрочение власти венгров, сербского короля и Искандер-бея в Албании было нож острый"29. Венеция стремилась внести разлад в Лигу и, использовав ссору двух албанских князей, захватила крепость Даньо. Потеря этой крепости была серьезным уроном для Лиги, и Скандербег в союзе с правителем Сербии Георгием Бранковичем и неаполитанским королем Альфонсом V начал в 1447 г. войну против Венеции. В июне 1448 г. на реке Дрини Скандербег разбил войско венецианцев, а в августе занял Даньо и окружил Дуррес и Шкодру. Тогда Венеция обратилась за помощью к Турции. Османские войска под руководством самого султана осадили пограничную крепость Светиград и после долгой осады взяли ее30. Однако закрепить эту победу и пройти в глубь страны султан не смог из-за беспрерывных нападений на его армию летучих албанских отрядов. Военные действия албанской армии против османов во второй половине 40-х годов XV в. оказали значительную помощь Венгрии" упорно отбивавшей в эти годы наступления султанских войск. К. Маркс писал: "1446, 1447, 1448 - Мурад не мог обрушиться со своей армией на Венгрию, так как ему грозило нападение с фланга со стороны Искандер-бея", отмечая, что "наибольшую выгоду от борьбы Скандербега с турками получила тогда Венеция"31. Борьба албанского народа под руководством Скандербега имела, таким образом, большое международное значение.
      Готовясь к участию вместе с армией Яноша Хуньяди в "крестовом походе" против султана, Скандербег начал вести переговоры о мире с Венецией. Переговоры затянулись. По договору, заключенному Скандербегом 4 октября 1448 г. с Венецией, последняя разрывала военный союз с Мурадом II. Крепость Даньо оставалась за Венецией, но ее сенат должен был выплачивать Скандербегу за владение этой крепостью ежегодную дань32. В конце октября 1448 г. войско Хуньяди было разбито турками на Косовом поле. Заключение мира с Венецией к тому моменту, когда международное положение Албании резко ухудшилось из-за поражения "крестоносного" ополчения на Косовом поле (Янош Хуньяди находился в плену в Сербии у союзника султана Георгия Бранковича), было значительной дипломатической удачей Скандербега. Однако мир с Венецией был малонадежным, так как сенат стремился установить прочные торговые отношения с Османской империей и не хотел оказывать военную помощь Албании.
      Внутреннее положение в Албании в этот момент было очень сложным. Усиление власти Скандербега, рост его популярности и авторитета среди народа вызывали недовольство албанских князей - членов Лиги. Феодалов-сепаратистов более заботило сохранение своей весьма призрачной "самостоятельности", чем общие интересы защиты независимости албанских земель. К 1449 г. часть князей, в том числе самые влиятельные - Дукагьини, Аранити, Топиа, - покинула Лигу. Они стремились к прекращению войны с турками на любых условиях, не желая нести материальные потери: из-за войны князья в течение нескольких лет не получали оброка со своих крестьян. Хозяйство в стране было подорвано, стада уничтожены, поля заброшены. Все взрослые мужчины-работники ушли в армию Скандербега, да и те, кто остался в родных селениях, как писал М. Барлети, "одной рукой должны были обрабатывать землю, другой держать меч"33. Но ни предательство князей, ни коварство Венеции, которая, несмотря на договор 1448 г., продолжала тайно поддерживать отношения с султаном, ни недостаток военного снаряжения и продовольствия не остановили Скандербега и не сломили воли албанцев к борьбе. Героическое сопротивление албанского народа продолжалось и в годы, предшествовавшие падению Константинополя.
      После победы на Косовом поле турецкий султан задался целью взять оплот албанского сопротивления - крепость Крую. В начале апреля 1450 г. авангард турецкой армии появился под Круей. Еще до прихода турецких войск Скандербег оставил там сильный гарнизон, а сам занял удобные позиции в горах против крепости и окружил турецкие войска кольцом своих летучих конных отрядов. Таким образом, атаковавшие Крую турки сами оказались окруженными. Пять месяцев продолжалась осада. Турецкие войска неоднократно пытались штурмовать крепость, но героическое сопротивление гарнизона и нападения отрядов Скандербега с тыла вынуждали их всякий раз отходить34. Поздней осенью Мурад II увел остатки своих войск в Адрианополь. Победа под Круей укрепила влияние Скандербега в албанской Лиге, возродила его воинскую славу, стабилизировала позиции Албании на международной арене. Но вместе с тем оборона Круи стоила огромных людских и материальных затрат, и Скандербег, стремясь получить помощь извне, начал искать новых внешних союзников. Используя соперничество между Венецией и Неаполитанским королевством, он склонил короля Альфонса V к союзу. По договору, заключенному в марте 1461 г., Неаполитанское королевство обещало помощь албанцам в их войне против османов, в том числе и ежегодную сумму в 1500 золотых Дукатов. Со своей стороны Скандербег обязался принять вассалитет по отношению к Альфонсу V после освобождения Албании от войск султана35.
      Вступивший на османский престол в 1451 г. султан Мехмед II направил основной удар своих войск против Византии. Однако, не добившись покорности албанцев, турки должны были, несмотря на концентрацию своих сил под Константинополем, по-прежнему держать значительную армию на подступах к Албании. Построив в 1451 г. на границе с Турецкими владениями крепость Модрика (южнее Требиште), Скандербег в следующем году дважды разбил турок у этой крепости. Весной 1453 г. турки сделали последнюю перед штурмом Константинополя попытку сломить албанцев, но были разгромлены конницей Скандербега 21 апреля 1453 года36. 29 мая 1453 г. столица Византийской Империи Константинополь, когда-то являвшийся для европейских народов оплотом, противостоявшим османской агрессии, был взят войсками Мехмеда II. Турки получили важный стратегический опорный пункт ДЛЯ дальнейшего наступления. В первые годы после этого устрашившего всю Европу события появления новых армий османов ждали и на Аппенинском полуострове. Для Албании падение византийской столицы означало угрозу нового наступления турок, у которых освободилась теперь значительная часть войск. Албания еще более, чем в прежние годы, нуждалась во внешней поддержке, надежды на которую, однако, были невелики. Венгрия заключила в 1451 г. трехлетний мир с Мехмедом II. Итальянские государства, интересы которых значительно пострадали с переходом в руки турок Константинополя и торговых путей, ведущих из Средиземноморья на Восток, были заняты междоусобными войнами. Венеция в этот Момент, предпочтя мир с Мехмедом II, обязалась по договору 1454 г. выплачивать султану дань за свои балканские владений и строго соблюдать нейтралитет37.
      После 1453 г. единственным реальным военным союзником Скандербега оказалось Неаполитанское королевство. Для Неаполя угроза вторжения турок в случае, если Албания прекратила бы сдерживать их продвижение к Адриатике, была достаточно реальной, и потому Альфонс V был заинтересован в союзе с Албанией. По договору, заключенному Скандербегом в Неаполе в 1454 г., неаполитанский король обещал поддержать новый поход Скандербега, целью которого должно было стать освобождение Берата и других крепостей Южной Албании. Весной 1455 г. Скандербег получил из Неаполя 2 тыс. пехотинцев и осадную артиллерию, без которой он не мог бы начать осаду Берата38. В июне того же года 14-тысячная албанская армия окружила Берат. Осада вначале шла успешно, и Скандербег, поручив командование молодому талантливому военачальнику Музаки Топиа, отправился освобождать соседние районы. Тем временем к Берату подошла новая 40-тысячная турецкая армия, которая 26 июля 1455 г. нанесла албанцам поражение. Музаки Топиа, а с ним и около половины воинов, осаждавших крепость, пали в этой жестокой битве. Поражение под Бератом вызвало панику среди албанских князей. Некоторые из них перешли на сторону турок или Венеции. Скандербега покинули братья Дукагьини, военачальник Мосес Големи и даже его племянник Хамза Кастриоти. Попытка Скандербега перейти от обороны к наступлению и очистить от султанских войск крепости Южной Албании оказалась неудачной. Но, несмотря на это, героизм и упорство, проявленные албанцами в Берате в 1455 г. в тот момент, когда в Европе господствовал всеобщий страх перед османским нашествием, служили ободряющим примером для тех, кто готовился продолжать борьбу.
      В 1456 г. положение Скандербега значительно улучшилось: в июле войска Мехмеда II, осаждавшие Белград, были разгромлены венгерской армией Яноша Хуньяди и "крестоносной" европейской флотилией, созданной по призыву папы Пия II. Победу венгерских войск значительно облегчило то обстоятельство, что их противник должен был вести борьбу на два фронта: в его тылу находилась непокоренная Албания во главе со Скандербегом39. В 1457 г. Мехмед II послал в Албанию две армии общей численностью в 40 - 50 тыс. человек. Командовали ими Иса-бей и Хамза Кастриоти. На этот раз Скандербег не встретил противника на границе. Избегая решительной битвы, он отступал во внутренние районы страны, увлекал за собой врага, истощая турецкую армию в мелких стычках. Когда турки, дойдя до Адриатического побережья у Лежи, уже не ожидали битвы со Скандербегом, он в сентябре 1457 г. внезапно напал на них у Альбулены в долине реки Мати. Первое в эту кампанию крупное сражение оказалось и последним: армия турок была разгромлена и деморализована, Хамза Кастриоти взят в плен40. Мехмед II, потеряв надежду на быстрый успех в Албании, заключил мир со Скандербегом и признал за ним права на владение Албанией и Эпиром.
      В военной кампании 1457 г. ясно проявился народный характер войны, которую вели албанцы под руководством Скандербега. Против султанских войск выступала не только армия, а весь албанский народ - жители городов, земледельцы, скотоводы, создававшие вооруженные отряды во всех районах страны. Скандербег смог осуществить свой тактический план и завести турецкие войска в глубь Албании, а затем разгромить их в первой же битве только благодаря всеобщей поддержке народа. Война албанского народа против Османского государства была войной освободительной, вот почему Албания смогла одерживать победы над таким сильным противником, каким была Османская империя, о которой К. Маркс писал, что это "единственно подлинно военная держава средневековья"41.
      В начале 60-х годов XV в. в Западной Европе возникли стремления договориться о совместных действиях против османских завоевателей. Борясь за политическую гегемонию в Европе, рассчитывая к тому же спасти последние позиции католической церкви на Балканах, римский папа Пий II созвал церковный собор в Мантуе, на котором было решено предпринять европейскую военную экспедицию против Мехмеда II. В Венеции, которая с 1460 г. стала налаживать свои отношения со Скандербегом, и в Риме составлялись проекты совместного антитурецкого похода албанских и французских отрядов под командованием герцога Бургундского42. Однако новые союзники Албании спешили использовать ее силы прежде всего в своих интересах. Так, в 1461 г. Скандербег по призыву Пия II оказал помощь новому неаполитанскому королю Фердинанду (уступившему за это папе часть своих земель) в его борьбе за престол против герцога Калабрийского Иоанна43. К. Маркс следующим образом комментировал эти события: "Благочестивый Пий II на соборе в Мантуе обобрал христианский мир, наложив на него "турецкий налог" для крестового похода против турок, но обратил эти деньги на поддержку варвара Фердинанда I и уговорил даже Скандербека вместо войны с турками пойти в поход против Иоанна"44.
      Осенью 1463 г. Пий II призвал все христианские государства Европы к новому "крестовому походу". Но собравшиеся летом 1464 г. в Анконе отряды не получили от римского папы ни оружия, ни денег, ни продовольствия, поэтому никаких военных приготовлений в Анконе не производилось. Всеобщее недовольство папой усилило разброд и недоверие в рядах "крестоносцев", и после его смерти в августе 1464 г. замысел "крестового похода" был оставлен. Албания, уже начавшая в 1463 г. военные действия против войск Мехмеда II, осталась без союзников. Между тем турки вновь начали ежегодные регулярные походы в Албанию, рассчитывая измотать военные силы противника и подавить дух сопротивления албанского народа. Весной 1466 г. во главе турецких войск вновь стал Мехмед II, решивший сломить Албанию, оставшуюся единственным непокорившимся государством на Балканах. Огромная султанская армия, заняв Светиград и Берат, подошла к Круе. После неудавшейся попытки взять крепость штурмом турки начали осаду. К югу от Круи они построили свой опорный пункт - крепость Эльбасан45. Обороной Круи руководил албанский князь Тануш Топиа, а Скандербег наносил туркам удары извне. В течение нескольких месяцев албанцы удерживали военное преимущество, и с наступлением зимы Мехмед II снял осаду, оставив в Эльбасане одного из лучших своих полководцев, Балабан-пашу, албанца по происхождению. Уставшая от двадцати с лишним лет непрерывной борьбы, албанская армия в этот момент, как никогда, нуждалась в деньгах и новом снаряжении. У Скандербега не было технических средств для того, чтобы овладеть Эльбасаном. Надеясь получить помощь в Италии, он в декабре 1466 г. поехал в Рим и Неаполь, отправив своих послов также и в Венецию. В Неаполе, Риме Скандербег, а в Венеции его представители были встречены с большой торжественностью. На пышной церемонии в соборе св. Петра папа Павел II преподнес Скандербегу меч. Но дальше восхваления подвигов албанского полководца ни папа, ни итальянские правители не шли. Ни Неаполь, ни Венеция, ни Рим не дали Скандербегу ничего, кроме обещаний46. К. Маркс отмечал: "Искендер-бей отправился к Павлу II в Рим за помощью, но этот паршивец [Stinker] был слишком скуп, чтобы дать ему деньги для вербовки солдат; Искендер-бей, ничего не добившись, возвратился домой"47.
      Весной 1467 г. военные действия под Круей возобновились. На помощь Балабану-паше направилась новая армия, но Скандербегу удалось настичь ее на пути и разгромить. Балабан-паша пал в боях под стенами Круи, и войска турок были разбиты48. Однако Эльбасан продолжал оставаться неприступным. Тем временем турки двинулись в Албанию с севера, из Черногории и Косовы в направлении к Шкодре. С не прекращавшейся энергией продолжал Скандербег собирать военные силы для того, чтобы усилить сопротивление вражескому наступлению. В инваре 1468 г. Скандербег решил созвать в Леже новый съезд албанских князей, но осуществить этот замысел не успел: 17 января 1468 г. он внезапно заболел и умер в Леже, где и был погребен.
      Смерть Скандербега вызвала всеобщую глубокую скорбь в Албании. Русская "Повесть о Скандербеге" рассказывает, что ближайший соратник албанского вождя Лек Дукагьини, выражая боль всех албанцев, заявил: "Ныне города и стены повалились, ныне сила и слава наша вся упала, ныне надежда наша вся миновалась, ныне дорога чиста и престранна к нам стало - что у нас Скандербега не стало. То была княжества Олбанского крепкая защита и оборона..."49. Борьба албанского народа за независимость продолжалась и после смерти Скандербега. Только спустя 11 лет Круя оказалась в руках турок, а еще через год по договору с Венецией султанские войска заняли Шкодру. Албания попала под чужеземное иго. Но албанский народ в течение веков не прекращал своего сопротивления завоевателям, сохраняя в своих песнях и сказаниях славный образ народного руководителя, выдающегося военачальника и политика Георгия Кастриоти - Скандербега.
      Примечания
      1. Marinus Barletius. Historia de vita et gestis Scanderbegi, Epirotarum principis R. [1508 - 1510]. В настоящей статье использован один из ранних немецких переводов этой книги: Marinus Barletius. Des aller streitbarsten und teuresten Fursten und Herrn, Herrn Georgen Castrioten, gennant Scanderbeg, Hertzogen zu Epyro und Albanien usw. Frankfurt a/M. 1561. Последнее издание этой книги см. на албанском языке: Marin Barleti. Historia e jetes dhe e vepravet te Skenderbeut. Tirane. 1964.
      2. В 1957 г. научное издание этого произведения было осуществлено в Советском Союзе Н. А. Розовым и Н. А. Чистяковой ("Повесть о Скандербеге". М. - Л. 1957). Книга снабжена комментарием, справочным аппаратом и приложением, содержащим исследовательские статьи Н. Н. Розова и албанского ученого Алекса Буды.
      3. Marinus Barletius. Op. cit., S. 147.
      4. См. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах в Албании в средние века. "Варшавские университетские известия", 1871, N 5, стр. 39.
      5. См. Алекс Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. "Повесть о Скандербеге", стр. 63 - 65.
      6. Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit. "Illyrisch-Albanische Forschungen". Bd. I. Miinchen und Leipzig. 1916, S. 79.
      7. См. В. В. Макушев. Указ. соч.
      8. F. Thiriet. Regestres des deliberations de Senat de Venise concernant la Romanie. Vol. III. P. 1961, p. 101, N 2604; S. Ljubic. Listine o odnosajih izmedju juznoga slavenstva i Mletacke republike. Vol. VI. Zagreb. 1878, str. 5.
      9. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 64; А. М. Селищев. Славянское население в Албании. София. 1931, стр. 67.
      10. Ludwig Thаlioczу, Konstantin Jirecek. Zwei Urkunden aus NordaJbanien. "Illyrische-Albanische Forschungen". Bd. I. 1916. S. 148.
      11. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 60. Косвенным доказательством могут служить данные В. В. Макушева о том, что албанская деревня из 150 домов поставляла в армию 500 солдат. Следовательно, "дом" состоял из большой семьи и в среднем давал на войну трех взрослых мужчин (В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 127).
      12. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op. cit., S. 148; И. Божh. Параспор у Скадарскоj области. Српска академиjа наука. Зборник радова. Кнь. XLIX. Византолошки институт. Кнь. 4. Београд. 1956, стр. 22.
      13. В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 122 - 124.
      14. Marinus Barletius - Op. cit., S. 88; J. Hahn, Atbanische Studien. Wien. 1853, S. 157.
      15. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op, cit., S. 147 - 149.
      16. "Законски споменици српских држава среднега века". Прикупио и уредио Стоjан Новаковиh. Српска кральевска академиjа Кн. V. Београд. 1912, стр. 467 - 468.
      17. Konstantin Jirecek. Skutari und cein Gebiet im Mittelalter; ejust. Die Lage und Vergangenheit der Stadt Durazzo in Albanien; ejusd. Valona im Mittelalter. "Illyrisch- Albanische Forschungen". Bd. I. 1916.
      18. F. Thiriet. Op. cit. p. 32, N 2326; Ducas. Istoria turco-bizantina (1341 - 1462). [Bucuresti]. 1958, pp. 176, 178.
      19. J. Радоний, frypah Кастриот Скендербег и Арбаниjа у XV веку. (Историска rpaha). Српска кральевска академиjа. Споменик XCV, други разред. Београд. 1942, стр. 249.
      20. Laonic Chalcocondil. Expuneri istorice. In romtne§te de Vasile Grecu. [Bucuresti]. 1958, p. 153; Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit, s. 81. См. также Е. Б. Веселаго. Византийский историк XV в. Лаоник Халкокондил как источник по средневековой истории Албании. Автореферат кандидатской диссертации. М. 1955, стр. 10.
      21. S. Ljubic. Op. cit., str. 51.
      22. Fan Noli. Georgi Castrioti Scanderbeg (1405 - 1468). N. Y. 1947, p. 30; I. Uzuncarsili Osmanli tarihi, C. I. Ankara. 1947 - 1949, s. 209.
      23. Aleks Buda. Fytyra e Skenderbeut ne driten e studimeve te reja. "Buletirt t Institutit te Shkencavet". Tirane. 1951, N 3 - 4, f. 139 - 164. Изложенная М. Барлети версия о том, что Скандербег якобы провел все детство и молодость (с 1413 по 1443 г., то есть более 30 лет) во дворце султана, не нашла документального подтверждения.
      24. Marinus Barletius. Op. cit., S 9; Laonic Chalcocondil. Op. cit., p. 206.
      25. I. Uzuncarsili. Op. cit., C. I, s. 223.
      26. Marinus Barletius. Op. cit., S. 32, 41, 62.
      27. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82. М. Барлети пишет, что Скандербег выбрал Лежу, принадлежавшую в это время Венеции, для того, "чтобы не обидеть княжескую честь".
      28. I. Uzuncarsili. Op. cit., С. II, s. 60; Dilaver Radeshi. Beteja e Torviollit. Tirane. 1963.
      29. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 200.
      30. Fan Noli. Op. cit, pp. 39, 153; F. Thiriet. La Romanie venitienne au moyen age. Le devellopementet l'exploitatiofi dtt domaine colonial venitien (XII - XV siecles) P. 1959, pp. 379 - 380; ejusd. Regestres des deliberations..., p. 145, N 2779; Dilaver Radeshi. Beteja e Drinit dhe Oranikut. Tirane. 1964; I. Uzuncars 111 Op. cit., C II, s. 62.
      31. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 203.
      32. J. Радониh. Указ. соч., стр. 51.
      33. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82.
      34. "Historia e Shqiporiie". Tirafte. Vol. I. 1959, f. 284 - 287.
      35. I. Uzuncarcili. Op. cit., C. II, s. 65; Fan Noli. Op. cit., p. 49.
      36. A. Gfegaj. L'Albanie fct l'invaslon turque au XV Siecle P. 1937, p 110.
      37. F. Thiriet. Regestres des deliberations..., p. 207, N 2996.
      38. В. В. Макушев. Исторические памятники южных славян и соседних с ними народов. Ч. II. Варшава. 1874, стр. 148; Fan Noli.. Op. cit., p. 52.
      39. Lajos Elekes. Die Verbundeten und die Feinde des ungarischen Volkes in den Kampfen gegen die tiirkischen Eroberer. "Studia historica Academiae scientiarum hungaricae". Budapestini. 1954, S. 13, 16, 22.
      40. J. Pisko. Scanderbeg. Wien. 1894, S. 69; Marinus Barletius. Op. cit., S. 231. N. Jorga. Geschichte des osmanischen Reiches. Bd. 2. Gatha. 1909, S. 84.
      41. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 189.
      42. G. Vоigt. Enea Silvio d'Piccolomini als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter. Bd. 3. B. 1863, S. 893.
      43. Fan Noli. Op. cit., p. 62.
      44. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VII, стр. 37.
      45. Marinus Barletius. Op. cit., S. 286, 290 - 291; N. Jorga. Op. cit, S. 130; Fan Noli. Op. cit., p. 153.
      46. L. Pastor. Geschichte der Papste. Bd. Freiburg im Breiseau. 1904, S. 361; C. Paganel. Histoire de Scanderbeg ou turks et Chretiens au XV siecle. P. 1855, p. 357.
      47. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 208.
      48. R. P. Dupottset. Histoire de Scanderbeg roy d'Albatlie. P. 1709. pp. 553 - 551
      49. "Повесть о Скандербеге", стр. 53.
    • Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура
      By Saygo
      Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура // Вопросы истории. - 1973. - № 2. - С. 3-20.
      Мировая история древности и средневековья насыщена именами различных крупных и мелких завоевателей, создававших иногда недолговечные, а порой более или менее устойчивые государственные образования или даже "мировые" империи. Одним из таких завоевателей являлся Тимур, известный европейским народам как Тамерлан (от персидского "Тимур-ланг" - "хромой Тимур"). Он основал в 70-х годах XIV в. в пределах Мавераннахра государство, границы которого затем распространились до Эгейского моря и Палестины на западе, а завоевательные шупальца протянулись через Дашт-е кыпчак1, чтобы проникнуть на Русь, только что вышедшую из схватки с Золотой Ордой. История государства Тимура во многом напоминает историю державы Чингиз-хана.
      Будучи поклонником основателя Монгольской империи, Тимур поставил перед собой задачу, которую так и не удалось разрешить его предшественнику: создание "мировой империи". Но если Чингиз-хан как представитель кочевой среды пределы будущей империи измерял территорией, куда дойдут копыта монгольских коней, то Тимур формулировал свои планы гораздо определеннее, утверждая: "Все пространство населенной части мира не заслуживает того, чтобы иметь больше одного царя"2.
      О Тимуре написано немало. Источники об этой эпохе и о Тимуре по большей части давно известны, опубликованы и исследованы. Пожалуй, единственный упрек, который можно в данном случае сделать историкам, - это недостаточное использование закавказских (армянских и грузинских) и некоторых арабских источников. Эти материалы содержат интересные данные не только о походах Тимура в Закавказье и арабские страны, но и любопытные характеристики и подробности, касающиеся международных отношений той поры, а также деятельности самого завоевателя.
      Поэтому в данной статье уделяется большее внимание означенной группе материалов, чем в других исследованиях, о времени Тимура. В нашей историографии принято делить все источники по этому сюжету как бы на две большие группы. К первой относятся источники, вышедшие из придворной среды завоевателя или его наследников. Наиболее известными из них являются хроники Низам ад-дина Шами и Шереф ад-дина Йазди, проникнутые глубоким почитанием "Железного хромца"3. Используя опыт придворной историографии восточных стран, авторы их нарисовали величественную фигуру жестокого, но мудрого и справедливого государственного деятеля, синтезирующего качества, присущие в прошлом Низам ал-мульку и Чингиз-хану. Было бы, однако, неверно утверждать, что Шами и Йазди умалчивали о "подвигах" Тимура в покоренных странах. Да они и не ставили перед собой такой цели. Дело в том, что жестокость (и не только во время войн) была присуща всей эпохе средневековья. Во времена Тимура, особенно после зверств Чингиз-хана и его сподвижников, массовые репрессии, истребление мирного населения, разрушение городов и угон их жителей на чужбину были вполне обычными, "дозволенными" действиями, которых правители и полководцы (за редким исключением) не стыдились. Тимур же, считая себя достойным последователем "потрясателя вселенной", гордился своими "подвигами" и не собирался скрывать их от потомства.
      Вторая группа источников - это документы, вышедшие не из окружения Тимура и его наследников4. Эти материалы неоднородны. К их числу относятся свидетельства такого нейтрального (но из-за политических причин благожелательно относящегося к Тимуру) автора, как посол кастильского короля Клавихо, и многочисленные документы, вышедшие из среды народов, испытавших на себе результаты походов Тимура и его политики. Из всех этих источников историки в достаточно полной мере использовали только произведения арабского писателя, уроженца Дамаска, Ибн Арабшаха. Последний был весьма образованным человеком, много путешествовал; он пережил весь ужас разгрома родного города полчищами Тамерлана, был уведен в числе прочих пленников в далекий Самарканд и имел все основания люто ненавидеть Тимура. Хорошо осведомлены о событиях той эпохи были и другие арабские авторы и армянские писатели-современники, пережившие многое сами или знавшие о походах Тимура со слов очевидцев и по надежным документам.
      Когда говорят о каком-либо конкретном человеке, обычно судят о его недостатках и достоинствах не по его собственным оценкам своей персоны, а по мнениям других лиц. В данном случае ситуация весьма похожая: летописцы типа Шами или Йазди оставили нам то, что хотели довести до будущих поколений "сам Тимур и его наследники, а суровая, но справедливая оценка Ибн Арабшаха, равно как и пораженных ужасом при виде страшных бедствий, выпавших на долю их стран, армянских, русских и других летописцев и вообще современников, не заинтересованных в панегирике Тимуру и его семье, - это оценка со стороны.
      Как же оценивалась деятельность Тимура в исторической литературе? В средневековой историографии встречаются две весьма отличные друг от друга характеристики этого завоевателя. Большинство мусульманских историков Ирана, Средней Азии и некоторых других стран в основном продолжали традицию, заложенную в трудах придворных летописцев Тимура и его наследников. На протяжении многих веков в сочинениях этих историков сохранялся почтительный тон по отношению к грозному "зятю" Чингизидов5. Даже описывая разрушения своих стран и бедствия своих народов, эти летописцы продолжали испытывать благоговейный страх перед Тимуром, именуя его Сахибкиран, то есть победоносный, обладатель счастливого сочетания звезд. Другая группа средневековых авторов, преимущественно христианских (армянские, грузинские, русские), характеризовала время Тимура как период величайших бедствий, выпавших на долю многих народов, а самого завоевателя считала очередным "бичом божьим". Армянский хронист XV в. Товма Метсопеци, младший современник событий, рассказывая об опустошении Закавказья Тимуром, писал, что "все это пришло на нас за грехи наши"6. Сходная оценка дается и в Никоновской летописи7.
      Если причины полностью нигилистической оценки Тимура историками второй группы не нуждаются в особых комментариях, то позиция мусульманских историков требует некоторого пояснения. Большинство их не скрывали тягостных последствий эпохи Тимура для своих стран, но одновременно и почитали его. В чем же здесь дело? Ответ на этот вопрос следует искать в разных аспектах деятельности Тимура и в неодинаковом отношении к нему представителей различных общественных слоев. Поскольку летописцы последующих времен (из какого бы класса общества они ни происходили) неизменно выражали интересы господствующего класса или отдельных его частей (а очень часто таковой была кочевая знать), то события прошлого они старались отобразить в своих трудах в соответствии с запросами и чаяниями своих покровителей. Таким образом, речь идет о классовой идеологии феодалов, точнее, определенных групп этого класса.
      Десятки тысяч людей, ремесленников, умельцев угнал Тимур из покоренных стран в Мавераннахр. Потом и кровью их, равно как и местного населения, были отстроены Самарканд и некоторые другие города Средней Азии. Львиная доля награбленных богатств попала, разумеется, в руки среднеазиатской знати, являвшейся участницей и вдохновительницей грабительских походов. Тимур понимал, что его держава, созданная мечом, будет существовать лишь до той поры, пока он способен в интересах этой знати совершать свои победоносные, приносящие добычу походы. А для этого нужен был "внутренний порядок", который могла обеспечить только сильная государственная власть. Поэтому Тимур не только приказывал замуровывать в стены тысячи живых людей или складывать пирамиды из десятков тысяч голов "мятежников" разных стран. В случае необходимости он наказывал и слишком вороватого правителя или ставшего подозрительным сановника8. В результате этого имя Тимура в глазах господствующего класса той поры и последующих времен олицетворялось с идеей сильной власти, способной защитить этот класс в целом от народных возмущений и иных внутренних неурядиц, а самое главное - повести в победоносные походы, сулящие добычу и новые объекты грабежа. Именно такой образ Тимура - сильного правителя, могущего служить образцом для других государей, - и был привлекателен для господствующего класса последующих времен и обслуживавших этот класс летописцев.
      Целую эпоху в изучении прошлого народов Средней Азии составили труды В. В. Бартольда, который привлекал новые источники и, естественно, пересматривал некоторые существующие оценки. Правда, не все его выводы сохранили свое значение в наше время (например, в его трудах чувствуется известная идеализация Монгольской империи)9. Изучая эпоху Тимура, В. В. Бартольд стремился по возможности объективно учесть всю цепь событий, сопутствовавших появлению на исторической арене этого завоевателя и обусловивших создание его государства. При этом исследователь пытался в любом историческом явлении и событии выявить и положительные и отрицательные стороны. Характеризуя державу Тимура, В. В. Бартольд старался не только вскрыть отрицательные последствия его деятельности10, но найти и какие-то положительные ее черты. Немалую роль сыграло, очевидно, и большое внимание ученого к истории культуры и культурного обмена различных цивилизаций11. Поскольку XV в. явился временем расцвета средневековой культуры народов Средней Азии, В. В. Бартольд выделял данный период и пытался найти этому соответствующие объяснения, не учитывая в достаточной мере материальные основы временного процветания Мавераннахра в XV веке.
      Но то, что в работах В. В. Бартольда выглядит лишь как отдельные замечания, объяснимые общим уровнем науки того времени, приняло совсем иную форму в работах А. Ю. Якубовского. Именно А. Ю. Якубовский в основных чертах сформулировал и постарался обосновать ту оценку Тимура и его государства, которая затем приводилась и в обобщающих трудах по истории Узбекистана и в ряде конкретных работ о прошлом Средней Азии. По-видимому, А. Ю. Якубовский вслед за В. В. Бартольдом задался целью дать разностороннюю оценку событий, относящихся ко времени Тимура. Не закрывая глаза на грабительский характер его походов, А. Ю. Якубовский пытался выявить то положительное, что внес, по его мнению, Тимур в развитие Средней Азии и других стран. Главные положения его концепции сводятся к следующему. А. Ю. Якубовский поставил вопрос о Тимуре как объединителе Средней Азии, оценивая это объединение как прогрессивный момент в истории народов данного региона. Поскольку он отмечал, что "социально-экономические отношения в Мавераннахре времени Тимура в специальной литературе совсем не разработаны"12, объединение Средней Азии можно было рассматривать лишь как результат деятельности самого Тимура, выдвинувшегося благодаря сложным политическим отношениям, сложившимся в результате распада Чагатайского улуса, государства Хулагуидов и Золотой Орды. Это положение не вызывает возражений.
      Но интерпретация А. Ю. Якубовским многих исторических фактов последней трети XIV - начала XV в. представляется неверной. Здесь налицо явная идеализация личности Тимура, принимающая порой столь крайние формы, что автор сравнивает международного грабителя Тимура с хорошим, расчетливым хозяином, который тянул в Мавераннахр со всех завоеванных стран все, имеющее ценность13.
      Положительно оценив роль Тимура в истории Средней Азии, А. Ю. Якубовский сделал попытку показать его прогрессивное влияние и на судьбы других народов. Еще В. В. Бартольд, оценивая результаты Анкарской битвы Тимура с турецким султаном Байазидом I, высказал мысль, что разгром турок-османов Тимуром на 50 лет отсрочил падение Константинополя. Эту мысль и развил А. Ю. Якубовский. В качестве другой "услуги" Тимура народам Европы, в том числе русскому, А. Ю. Якубовский рассматривал разгром Тимуром Золотой Орды в 1395 г., когда, по его мнению, был нанесен "непоправимый удар" Джучиеву улусу14.
      Большинство советских историков оценивает деятельность Тимура отрицательно. В III томе "Всемирной истории" указывается, что "правление Тимура сыграло отрицательную роль и для самих народов Средней Азии, ибо все эфемерные успехи Тимура достигались за счет утверждения режима бесправия в Мавераннахре и нищеты в покоренных странах"15. Такие же оценки содержатся в "Очерках истории СССР", в
      многотомной "Истории СССР с древнейших времен до наших дней"16 и во многих других трудах советских историков17. Не лучшего мнения о Тимуре и историки тех зарубежных стран, которые в прошлом подверглись нашествиям его орд. Так, индийские авторы, говоря о разрушительных последствиях похода Тимура, считают, что "это было страшное бедствие. Побежденные потеряли все, а победитель не достиг ничего"18.
      В 1968 г. в Ташкенте на узбекском и русском языках был опубликован в виде брошюры текст доклада акад. АН УзССР И. М. Муминова, сделанного на совещании при Президиуме АН Узбекской ССР 5 июня того же года. Утверждая, что именно в трудах А. Ю. Якубовского в основном была дана правильная и объективная оценка Тимура, автор доклада, восприняв те положения А. Ю. Якубовского, о которых шла речь выше, придал идеализации Тимура законченную форму. Последний в этом докладе представлен как сильная личность, дальновидный политик, которому был присущ даже "своеобразный патриотизм". В силу этих качеств Тимур и был, по мнению И. М. Муминова, исторически необходим Средней Азии в ту эпоху19. Автор доклада изображает Тимура как поборника чести, достоинства, интересов государства, великого строителя и ценителя культуры, уважаемого и почитаемого народами Средней Азии20. Говоря о "международных заслугах" Тимура и развивая положения своих предшественников о его помощи Византии, Руси и другим европейским странам, И. М. Муминов полагает также, что, разгромив Байазида I, Тимур якобы спас в начале XV в. народы Северной Африки и прежде всего Египет от турецкого порабощения21. Чтобы подкрепить свои заключения, И. М. Муминов прибегает к источниковедческим натяжкам, пытается даже оперировать "Уложением Тимура", хотя давно доказано, что это подделка XVII века22. Данные же Ибн Арабшаха (как и сведения греческих и турецких авторов), наоборот, подвергаются сомнению только на том основании, что Ибн Арабшах, будучи заклятым врагом Тимура, не мог объективно излагать события23. И. М. Муминов восхищается сильной личностью, великим завоевателем, создавшим, пусть на короткий срок, большую державу и обеспечившим Средней Азии экономический и культурный подъем. Такого рода идеализация Тимура требует возврата к вопросу об оценке его роли в истории.
      Какие причины способствовали появлению Тимура на исторической арене? Созрели ли в ту эпоху условия для прочного объединения территории Средней Азии и вообще возможно ли было тогда такое объединение? На эти вопросы брошюра И. М. Муминова четкого ответа не дает; по сути дела, он их и не ставит. Главное для автора - личность самого Тимура. Никто не оспаривает, что Тимур был талантливым полководцем, неплохим дипломатом, что он умел не только организовать и возглавить громадные по своим масштабам грабительские походы24 но и использовать материальные ресурсы разоренных стран и областей для благоустройства своего "коренного улуса". Однако не всякая историческая личность, обладающая незаурядными способностями, является действительно великой. Как известно, роль отдельных личностей в истории должна оцениваться в зависимости от их вклада в общемировой прогресс. В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли деятельность Тимура имела прогрессивные последствия для Средней Азии (точнее, для Мавераннахра); можно ли утверждать, что его походы принесли какую-то пользу другим странам и народам?
      Чтобы ответить на первый из них, необходимо вспомнить, что представляла собой Средняя Азия в XIV в., в какой исторической ситуации появился Тимур, что позволило ему из ординарного разбойничьего атамана (каких было немало в ту пору) превратиться в правителя большей части Мавераннахра, а затем стать продолжателем "дела" Чингиз-хана на Евразийском континенте.
      В наше время под Средней Азией обычно понимается территория Туркменской, Узбекской, Таджикской, Киргизской и части Казахской ССР. В. В. Бартольд чаще и охотнее использовал в своих работах термин "Туркестан", географическая емкость которого была значительно шире того, что ныне понимается под Средней Азией. Очевидно, необходимо в каждом конкретном случае оговаривать содержание этого понятия. Иначе может создаться представление, что в XIV - XV вв. существовал какой-то регион, относительно единый в экономическом, этническом и культурном отношениях, где имелись условия для возникновения одного государства. Правильнее в связи с событиями того времени вести речь о Мавераннахре как определенном историко-географическом регионе, сложившемся задолго до XIV в. и, несмотря на этническую пестроту местного населения, представлявшем собой известную экономическую и культурную общность и в период деятельности Тимура.
      Мавераннахр (буквально Заречье) включал области по правую сторону Амударьи. Это название возникло после арабских завоеваний, но на основе более старого историко-географического размежевания25. К Мавераннахру обычно относился и Хорезм, лежащий в низовьях Амударьи. Это обстоятельство надо иметь в виду при характеристике государства Тимура, ибо его "благодеяния" на Хорезм не распространялись. Но даже Мавераннахр относительно редко, как в древности, так и в средние века, представлял собой единое политическое целое, а когда это случалось, то к нему присоединялись отдельные части современных Афганистана, Ирана, Казахстана и т. д.
      После распада империи Чингиз-хана большая часть Мавераннахра вошла в состав Чагатайского улуса. Основная же территория Хорезма стала частью другого обломка Монгольской империи - Джучиева улуса, или Золотой Орды.
      Этническая история территории нынешних среднеазиатских советских республик в XIV - XV вв. изучена слабо. Несомненно лишь то, что тогда очень интенсивно продолжался процесс тюркизации местного (ираноязычного) населения, начавшийся за много веков до этого26. Источники XIV - XV вв. четко выделяют в Мавераннахре не только ираноязычное население (таджиков) и оседлое тюркское население, но и так называемых чагатаев (джагатаев) - кочевых и полукочевых потомков племен, пришедших сюда с Чингиз-ханом и его наследниками. Первоначально это были не только монголы, но и их тюркские союзники из разных племенных объединений. Согласно Ибн Арабшаху, в конце XIV - начале XV в. выделились четыре чагатайских племени, в том числе барласы27. Из барласов и происходил Тимур. По-видимому, уже к середине XIV в. барласы утратили монгольский язык и были тюркизированы.
      Кастильский посол Клавихо, посетивший державу Тимура, писал, что чагатаи по происхождению - татары и пришли из Татарии, а прочие жители Самаркандской земли вовсе не чагатаи, но приняли теперь (к началу XV в.) это имя28. Следовательно, можно полагать, что потомки племен, пришедших с монголами, еще в начале XV в. отличались от старого населения Мавераннахра (тюркоязычного и ираноязычного). Но самое любопытное то, что в XIV в. чагатаи Мавераннахра отличались и от тюркского и монгольского населения восточной части Чагатайского улуса, так называемого Моголистана29, и это отличие было не столько этническим, сколько по типу хозяйства. Как справедливо отметили В. В. Бартольд и А. Ю. Якубовский, монгольские и тюркские племена, обосновавшиеся в Мавераннахре, попав под влияние местного, стоявшего на более высоком уровне развития оседлого населения, постепенно сближались с ним и все больше отдалялись от кочевников Моголистана, близких им этнически30. Процесс этот был довольно длительным, но к середине XIV в. различия и противоречия между чагатаями Мавераннахра и кочевниками восточной части распадавшегося Чагатайского улуса проявились достаточно резко.
      Распад этого осколка Монгольской империи не случайно совпал с аналогичными процессами в Золотой Орде и государстве Хулагуидов. Все три государства были однотипны (в каждом из них господствовала кочевая знать тюркских и тюркизированных монгольских племен), все три искусственно объединяли различные в хозяйственном и культурном отношении страны и области, но отличались удельным весом кочевого хозяйства и кочевого населения. Самым слабым и недолговечным из них оказалось государство Хулагуидов, распавшееся в 30-е годы XIV века. Немногим позже Чагатайский улус разделился на две части: одна из них включала большую часть Мавераннахра, другая - так называемый Моголистан; между обеими частями началась борьба. "Чагатайская" знать Мавераннахра, все более сближавшаяся с местной иранской и тюркской знатью на экономической почве, стала в оппозицию к знати Моголистана и даже порой шла на сближение с так называемыми сербедарами31.
      В 60 - 70-е годы XIV в., когда на арену политической борьбы выдвинулся Тимур32, в странах Передней и Средней Азии шла та давняя борьба кочевников и оседлого населения, которая получила отражение еще в эпосе иранских народов, сохраненном для нас Фирдоуси33. Это была не расовая и не этническая вражда, а борьба различных форм хозяйства, борьба оседлых народов против вторжения кочевников, грозивших уничтожить многовековые результаты упорного труда земледельцев. Монгольское завоевание нанесло тяжелый удар странам земледельческой культуры34; господство ханов Моголистана сулило им ту же участь. Поэтому широкие слои оседлого населения Мавераннахра и Хорасана в 30 - 80-е годы XIV в. сплотились в борьбе против господства кочевой (монгольской)35 знати. Не случайно у хорасанских сербедаров появляется лозунг: добиться, "чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране"36.
      В такой обстановке и стало возможным временное соглашение между сербедарами Мавераннахра и чагатаями37. Подобный временный союз был полезен обеим сторонам, так как только путем объединения всех сил можно было организовать отпор кочевникам Моголистана. Военное преимущество было первое время на стороне последних, ибо кочевые отряды, объединявшие большую часть мужского населения, явились более мощной и организованной силой, нежели ополчения крестьян-земледельцев или горожан. Однако такой союз не мог существовать долго. И здесь-то Тимур показал себя как коварный и двуличный политик, избавлявшийся постепенно от оказавших ему поддержку, но уже более не нужных и опасных союзников. После того, как сербедары разбили моголов Ильяс Ходжи (от которых недавно бежали Тимур и его временный союзник Хусейн), Тимур вероломно расправился с главарями сербедаров, заманив их в свою ставку. Движение сербедаров было потоплено в крови. В 80-е годы XIV в. с еще большей жестокостью была осуществлена расправа с сербедарами Хорасана. При этом Тимур по-разному относился к рядовым сербедарам и той части сербедарской верхушки, которая пошла на сговор с ним (Маулана-задэ в Самарканде, Али Муайад в Хорасане).
      Предательски разделавшись с сербедарами Самарканда, на гребне движения которых он выдвинулся, Тимур довольно быстро объединил под своей властью большую часть Мавераннахра, кроме Хорезма. Хорезм после смерти золотоордынского хана Бердибека (1359 г.) стал самостоятельным государством и упорно сопротивлялся Тимуру. Последний совершил туда несколько походоов. Рассказывая о четвертом из них, Ибн Арабшах сравнивает разрушение цветущей страны с разорением тем же Тимуром Дамаска38. В 1388 г. Тимур сровнял главный город Хорезма Ургенч с землей, а на его месте велел посеять ячмень. "От этого удара, - по словам В. В. Бартольда, - Хорезм уже никогда не мог оправиться"39. Что же касается остальной части Мавераннахра, то ее положение после кровавой расправы с сербедарами внешне стало иным. Тимур рассматривал эту территорию как свой коренной улус. В стране было организовано твердое управление со своеобразным военизированным уклоном: весь Мавераннахр был разделен на тумены, то есть военно-административные единицы, каждая из которых должна была поставлять 10 тыс. воинов40. И хотя к службе привлекалось и оседлое население, наиболее привилегированной частью войск Тимура оставались кочевники-чагатаи. Они составляли костяк его армии, организованной (как и все его государство) по образцу монгольских войск Чингиз-хана и его преемников41. Эта органическая связь государства Тимура с империей Чингиз-хана прослеживается буквально во всем42.
      Как известно, Тимур не принял титула хана. Он постоянно держал при себе подставных ханов из рода Чингизидов, реальная же власть находилась полностью в его руках. Что касается номинальных глав государства, то выбор их из числа потомков основателя Монгольской империи как бы символизировал преданность Тимура заветам своего кумира. Правда, современные Тимуру представители Чингизидов не вызывали и не могли вызывать к себе никакого уважения. Но к самому Чингиз-хану сын барласского бека испытывал величайшее почтение и дублировал многие его действия43. От Чингиз-хана Тимур унаследовал пресловутую идею мировой империи и, подобно своему предшественнику, а порой с еще большей жестокостью, часто лишь для устрашения народов, разрушал города и беспощадно вырезал их жителей. Причем подобные действия осуществлялись не стихийно, а по заранее обдуманному плану.
      Опираясь в основном на кочевую знать, Тимур в то же время не обходил своими милостями и ту часть оседлой аристократии, которая пошла к нему на службу. Это относится прежде всего к знати Мавераннахра. Подавление сербедарского движения, в котором было много такого, что не было по вкусу и мусульманскому ортодоксальному духовенству, и зажиточным горожанам, и оседлым землевладельцам, привлекло на сторону Тимура симпатии этих слоев населения. Дальнейшая политика, направленная на то, чтобы обеспечить особое положение для основной части Мавераннахра в созданном им государстве, а также удачная завоевательная политика укрепили авторитет Тимура среди мавераннахрской знати. Историки, идеализирующие Тимура, особенно подчеркивают его заботу о центральных областях своей державы, забывая о том, какой ценой и за счет чего было достигнуто известное процветание Мавераннахра при Тимуре. Кстати, и здесь напрашивается аналогия с Чингиз-ханом: последний (как и его ближайшие преемники) стремился за счет награбленных в других странах богатств и трудом согнанных чуть ли не со всего света мастеров "благоустроить" свой "коренной юрт" (Монголию). Строились города, роскошные дворцы (разумеется, не для простых монголов) и т. д. Но захваченные богатства были растрачены, ремесленники, приведенные из стран Азии и Европы, нашли свою могилу в чужой земле, а города и дворцы, возведенные их трудом, пришли в упадок, так как само их существование противоречило кочевому быту местного населения.
      Рассматривая историю временного экономического подъема Мавераннахра при Тимуре и его преемниках, нетрудно отыскать в ней много общего с историей "коренного улуса" Чингиз-хана. Разумеется, полной аналогии здесь нет и быть не может, ибо центром государства Тимура стал Мавераннахр, область древней земледельческой культуры со сложившимися на естественной основе городами. Но относительно недолгий расцвет этого района в конце XIV - XV вв. в значительной мере питался из источников, аналогичных тем, о которых только что упоминалось в связи с империей Чингиз-хана.
      Здесь уместно напомнить некоторые данные о результатах походов Тимура в другие страны. Выше уже говорилось о разорении Хорезма, области Мавераннахра, не вошедшей в "домен" Тимура. Сровняв с землей богатый Ургенч, завоеватель угнал опытных ремесленников и заставил их строить дворец в Кеше44. Начиная с 1381 г. Тимур совершает серию походов на юг, в Хорасан, а затем на запад, вплоть до Палестины и Эгейского моря. Этим дальним походам предшествовала беспримерная расправа с хорасанскими сербедарами. При взятии г. Себзевара 2 тыс. пленных были замурованы в стенах башен: живых людей складывали друг на друга, перекладывая кирпичами и глиной. После подавления народного восстания в Исфагане по приказу Тимура была воздвигнута пирамида из 70 тыс. отрубленных голов45.
      Несколько раньше, в 1385 г., ставленник Тимура на золотоордынском престоле Тохтамыш повторил нашествия первых золотоордынских ханов на Закавказье, а затем разорил главный город Южного Азербайджана Тебриз, увел 90 тыс. пленных, а на обратном пути предал мечу армянский Сюник46. Через год Тебриз взял уже сам Тимур, довершив его разорение. Предав мечам и пожарам арабские области Месопотамии и Сирии, Тимур явился в Малую Азию; здесь его действия не отличались от совершенного им в Иране, Закавказье, арабских странах. Достаточно в качестве примера привести судьбу Себастии: Тимур обещал ее жителям в случае добровольной сдачи не проливать их крови. Он "сдержал свое слово", приказав выкопать ямы и, предварительно задушив, закопать в них доверчивых обитателей этого малоазиатского города47. Вершиной жестокости Тимура был индийский поход 1398 - 1399 годов. Накануне решительной битвы с местным правителем Тимур приказал перебить 100 тыс. безоружных пленных индусов, которые якобы могли ударить с тыла48.
      При возвращении из походов за войском победителя тянулись в далекий Мавераннахр многотысячные вереницы пленных. Над возведением дворцов, мечетей и других зданий Самарканда трудились тысячи мастеров из Дамаска, Тебриза, городов Закавказья, Ирана, Малой Азии, Индии и других. Клавихо отметил, что вдоль реки (Амударьи) всюду стояли посты, следившие за тем, чтобы эти пленные не бежали на родину49. Именно широкое использование подневольного труда представителей многих народов наряду с беспощадной эксплуатацией местного населения позволило воздвигнуть те величественные постройки в Самарканде и других городах Мавераннахра, которые до сих пор удивляют совершенством своих форм и богатством отделки50. Награбленные сокровища и даровая рабочая сила дали возможность также провести некоторые оросительные работы и порой даже несколько облегчить налоговое бремя привилегированных городов.
      Считают, что Тимур был великим покровителем среднеазиатских городов и местного купечества. Существует даже мнение, что часть своих завоевательных походов он предпринимал с целью подорвать караванную торговлю через Золотую Орду и тем самым ослабить последнюю (в частности, с этим связывают походы Тимура на Золотую Орду и разрушение им ряда восточноевропейских городов, лежавших на торговом пути от Черного моря в Среднюю Азию). Думается, что во всем этом есть известное преувеличение. Во время своих походов Тимур грабил города, стоявшие и на торговых дорогах и вне их (например, он сжег небольшой русский город Елец, не имевший никакого отношения к упомянутому торговому пути). По-видимому, Тимур учитывал в известной степени интересы купечества Мавераннахра, но главной его задачей было удовлетворить запросы своей основной опоры чагатайской кочевой знати.
      Полагают, что Тимур, хотя и не знал грамоты, будучи алчущим знаний человеком, оказывал покровительство поэтам и ученым, чем способствовал культурному подъему Средней Азии. И. М. Муминов связывает с Тимуром возникновение в Мавераннахре литературы на тюркском языке51. Действительно, Тимур отличался любознательностью, особенно в вопросах военной истории; держал специальных чтецов. Своими познаниями он даже поразил арабского ученого Ибн Халдуна, который удостоился беседы с ним. Однако знание истории, прежде всего военной, было необходимо ему как военачальнику для совершенствования монгольско-тюркской военной системы. Что же касается литературы на тюркском языке, то она появилась до Тимура и помимо него52.
      Необходимо четко разграничивать деятельность самого завоевателя и культурный подъем на территории Мавераннахра, современного Афганистана, Восточного Ирана и других стран, который имел место уже после Тимура, в XV веке. Этот период оставил глубокий след в истории мировой цивилизации, его культурное наследие является достоянием народов Средней Азии и зарубежного Востока. Можно воздавать должное не только великому ученому Улугбеку, но и другому внуку Тимура, принцу Байсункару, под руководством которого велась работа по редактированию "Шах-намэ". Народы Средней Азии бережно хранят имена Джами, Навои, Худжанди, Кушджи и других ученых. Но что общего между Улугбеком и Тимуром, кроме уз родства? Организатор опустошительных походов, кровавый палач многих народов представляет резкий контраст со строителем знаменитой среднеазиатской обсерватории, ученым-созидателем, продолжателем лучших традиций великих ученых и мыслителей Мавераннахра. Вскоре после трагической гибели Улугбека в борьбе с консервативной оппозицией, выражавшей интересы как раз тех общественных слоев, которые были взращены политикой Тимура53, руководимый им коллектив ученых и деятелей искусства распался; многие из них покинули Мавераннахр и бежали в другие страны, где способствовали возникновению и развитию новых научных и культурных очагов54.
      Через несколько десятков лет новая волна кочевников из Джучиева улуса хлынула в Мавераннахр. Постепенно наводнение Средней Азии кочевниками с их отсталыми, застойными хозяйственными и социальными формами, но сильной военной организацией, установление господства кочевой знати и постепенная, но неуклонная примитивизация в результате всего этого экономики и социальных норм в оседлых районах Мавераннахра в конечном счете привели к тому, что последние вступили в период длительного экономического и культурного застоя и упадка. Правление Тимура было существенным моментом во всей этой многовековой цепи событий. Временный подъем экономики и культуры Мавераннахра, который наблюдался при самом Тимуре и после него (в XV в.), нельзя понять и объяснить без учета последствий его грабительских походов. Разумеется, не народы Средней Азии несут историческую ответственность за те бедствия, которые выпали на долю многих других стран по вине Тимура и чагатайской знати. Определенная историческая обстановка породила благоприятные условия для появления таких "сильных личностей", как Чингиз-хан, Тимур и др., и в конечном счете от этого пострадали не только народы, ставшие жертвами их агрессии, но и общества, в которых эти личности появились. Огромные материальные богатства и человеческие ресурсы многих завоеванных Тимуром стран были использованы для обогащения знати Мавераннахра, ибо и дворцы, и мечети, и даже оросительные каналы строились прежде всего для удовлетворения аппетита чагатайской и прочей знати, главной социальной опоры Тимура. Именно в усердном служении их классовым интересам и состояла его действительная роль в истории Средней Азии.
      Обратимся теперь к "международной деятельности" Тимура. Как уже отмечалось выше, существует мнение, что его походы благоприятно сказались на развитии Руси и других европейских государств, а также стран Северной Африки. А. Ю. Якубовский, изучавший взаимоотношения Тимура с Золотой Ордой, исходил из того, что государство Тимура и Джучиев улус коренным образом отличались друг от друга, и полагал, что Золотая Орда являлась одним из основных противников Тимура, ввиду чего он был кровно заинтересован если не в уничтожении, то в ослаблении ее. Войны Тимура с Тохтамышем, разгром последнего в 1395 г. и последующее разрушение городов Золотой Орды, по его мнению, нанесли ей непоправимый удар. Тем самым Тимур "объективно сделал полезное дело не только для Средней Азии, но и для Руси"55. Посмотрим, так ли было на самом деле.
      Прежде всего едва ли можно говорить о коренной противоположности Золотой Орды державе Тимура. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что основная опорная база Тимура - это Мавераннахр, где имелись развитые города, а большинство населения являлось оседлым. Золотая же Орда объединяла преимущественно степные районы, населенные кочевниками. Выше было показано, что основной социальной опорой Тимура была также кочевая знать, только другого улуса (вернее, его части) - Чагатайского, возникшего, как и Золотая Орда, на развалинах империи Чингиз-хана. Под властью золотоордынских ханов и чагатайских Чингизидов и их преемника Тимура находились области оседлого населения, отношения с которым у кочевой знати менялись в зависимости от конкретных обстоятельств.
      В 60 - 80-х годах XIV в. обстановка в Джучиевом и Чагатайском улусах была весьма схожей. Бывший Чагатайский улус в ту пору распадался на две соперничавшие части: Моголистан и Мавераннахр. Золотая Орда также была расчленена на две фактически самостоятельные части: Ак-орду (к востоку от Волги) и собственно Золотую Орду (на запад от Волги). Обе эти части враждовали друг с другом так же, как и чагатаи Мавераннахра и ханы Моголистана. Из борьбы между последними в 70-х годах XIV в. выходит победителем Тимур; в междоусобной борьбе внутри Золотой Орды побеждает Мамай, властвовавший только на западе, но не оставлявший мысли объединить весь Джучиев улус. И Тимур и Мамай опираются на кочевников своих уделов56, но и тот и другой ищут более широкую социальную опору. И здесь преимущество на стороне Тимура, ибо он властвует над богатым Мавераннахром. К сожалению, почти нет данных о взаимоотношениях Мамая и вообще золотоордынских ханов того времени с городами Поволжья, Крыма и т. д. Но определенные круги этих городов, по-видимому, выступали (как и городская верхушка Мавераннахра) за сильную ханскую власть, которая обеспечила бы относительно благоприятные условия их развития. В пользу такого предположения говорит, в частности, жестокий погром городов Золотой Орды Тимуром в 1395 году.
      Мамай упорно боролся за объединение Золотой Орды. Но, чтобы успешно осуществить эту задачу, он должен был укрепить свою власть на западе, прежде всего над русскими землями. Однако обстановка там была далеко не та, что за сто лет до этого. Усилилось Московское княжество, ставшее центром объединения русских земель. На западе часть русских земель вошла в состав Великого княжества Литовского. Пользуясь смутами в Золотой Орде, великий литовский князь Ольгерд в 1363 г. нанес поражение группе золотоордынских татар57 на Синих водах. В результате этого из-под власти Орды освободились Киевщина, Переяславщина, Подолия. Возможно, что именно это обстоятельство побудило знать западной части Золотой-Орды сплотиться вокруг Мамая. События 70-х годов XIV в. показали, что главным противником золотоордынского великодержавия стала Северо-Восточная Русь. Поэтому Мамай, прежде чем вступить в решающую борьбу с заволжскими беками (за спиной которых стоял Тимур), решил сначала совершить поход на Русь. В 1380 г. обстановка, казалось, благоприятствовала ему: великий литовский князь, враждовавший с Москвой, стал его союзником, да и среди северорусских князей нашлись сепаратисты, болевшие лишь за свои уделы (например, рязанский князь).
      Собрав все силы западной части Джучиева улуса, Мамай двинулся на Русь, но на Куликовом поле потерпел поражение, во многом предрешившее дальнейшие судьбы Золотой Орды и ее взаимоотношений с русскими землями.
      Но если участь Мамая была решена этим сражением, то у Золотой Орды как государства оказался могущественный оберегатель - Тимур. История его отношений с Золотой Ордой показывает, что его позиция здесь была несколько иной, нежели в отношении Моголистана или бывших владений Хулагуидов. Тимур не желал ни гибели, ни развала Золотой Орды. Он не претендовал на какие-либо земли, входившие в ее состав (исключая спорный Хорезм и некоторые другие пограничные территории). Джучиев улус его вполне устраивал как единое государство, во главе которого стоял бы дружественный или чем-то ему, Тимуру, обязанный хан. В качестве такового им и был избран Тохтамыш58. В 70-е годы XIV в., когда на западе Золотой Орды успешно действовал Мамай, Тимур поставил цель - утвердить власть своего ставленника в заволжской части Орды. История поддержки Тимуром Тохтамыша в борьбе последнего с Урусханом и его сыновьями хорошо известна по источникам. Все, включая и военную силу, использовал Тимур, чтобы Тохтамыш одолел своих соперников.
      В 1377 - 1378 гг. Тохтамыш становится главой Ак-орды, а через два года объединяет весь Джучиев улус (после того, как Мамай был разбит русскими). Это произошло, как можно полагать, с одобрения Тимура и при его поддержке59.
      Лишь только власть в европейских владениях Орды перешла в его руки, Тохтамыш решил осуществить то, что не удалось сделать Мамаю. Правда, поход на русские земли в силу сложившихся обстоятельств, главным из которых были уроки Куликовской битвы, носил иной характер. Вместо большой, заранее запланированной войны был совершен быстрый набег, который давал возможность использовать преимущества кочевой конницы. Русские земли после гигантского напряжения 1380 г. оказались не готовыми к отпору, ибо трудно было предполагать, что только что основательно побитые татары смогут решиться на новый поход. Но благодаря поддержке Тимура Золотая Орда сумела быстро подготовиться к набегу, к тому же под властью Тохтамыша была вся Орда, а ее восточная часть не принимала участия в походе Мамая и, следовательно, не испытала горечи поражения. Небольшой же промежуток времени, отделяющий набег Тохтамыша от событий 1380 г., позволяет думать, что знать западной части Джучиева улуса легко подчинилась Тохтамышу, за спиной которого стоял Тимур. В 1382 г. Тохтамыш, неожиданно вторгшись в русские земли, овладел Москвой и восстановил суверенитет Золотой Орды над Северо-Восточной Русью. Верховную власть Золотой Орды признал великий литовский князь Ягайло, бывший союзник Мамая60. Следовательно, в результате объединения Золотой Орды Тохтамышем, осуществившегося при поддержке Тимура, было восстановлено еще почти на сто лет татарское иго на Руси.
      Тимур, утверждая Тохтамыша в Золотой Орде, рассчитывал, что всем ему обязанный хан ограничится властью в Джучиевом улусе (без Хорезма). Но случилось иначе. По словам Шами, Тохтамыш "осмелился на неподобающее действие (в отношении Тимура. - А. Н.)" и в 1385 г. явился в Закавказье, а затем предал опустошению Южный Азербайджан с Тебризом61. Строго говоря, никаких "прав" Тимура Тохтамыш в это время еще не нарушил: Азербайджан Тимур тогда еще не покорил, хотя и намеревался подчинить его, рассматривая себя в качестве преемника ильханов Ирана и их "прав". "Тохтамыш же со своей стороны мог сослаться на пример золотоордынского хана Берке, претендовавшего в свое время на Закавказье. Интересы двух грабителей здесь впервые скрестились. И тут обнаружилось, что Тимур, претендуя на Закавказье, в то же время готов был простить Тохтамышу разорение "своей" территории. Изгнав Тохтамыша из пределов Закавказья. Тимур проявил затем к нему "ласку и расположение", заявив: "Между нами права отца и сына62... Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту"63.
      Но золотоордынские беки так же, как и чагатаи Тимура, мечтали о грабежах богатых оседлых областей с их городами. Тохтамыш знал силу Тимура и, хотя побаивался своего покровителя, не мог не считаться со своим войском, для которого военная добыча была одним из средств существования. Именно поэтому в 1387 г. Тохтамыш, "забыв обязательства благодарности за милость и заботы его величества (Тимура. - А. Н.)", воспользовавшись отсутствием последнего в Мавераннахре, вторгся в эту область, разорив ее до Бухары64. Союзником Тохтамыша был правитель Хорезма. Тимур решил примерно наказать своего вероломного ставленника. Войска Тимура преследовали Тохтамыша до Волги, после чего вернулись назад, но Тохтамыш быстро оправился и, пользуясь тем, что Тимур был занят походом на египетские владения в Азии, вновь вторгся в Закавказье. Тимуру не оставалось ничего иного, как нанести Тохтамышу новый сильный удар. 14 апреля 1395 г. на Тереке он наголову разбил ордынцев Тохтамыша, а затем огнем и мечом прошелся по его владениям, разрушив поволжские города.
      Вдоволь пограбив в собственно золотоордынских владениях, завоеватель этим не ограничился и вторгся в русские пределы, сжег Елец, опустошил его округу и, по словам русских летописцев, 15 дней стоял там65. В Москве наступило великое смятение: "лют мучитель и зол гонитель" Тимур был хорошо известен на Руси. Поэтому великий князь Василий Дмитриевич собрал войско66 и выступил навстречу врагу, к Оке. Можно предположить, что Тимур не собирался ограничиваться одним Ельцом и именно поэтому две недели стоял в рязанских пределах. На его сторону склонялся кое-кто из русских князей - сепаратистов или изгоев67. Тем не менее, опустошив юго-восточную окраину Руси, Тимур неожиданно ушел. Чем это было вызвано, до сих пор не совсем ясно. Вернее всего, Тимур во время стоянки на Рязанской земле выяснял боеспособность своего нового противника, а так как в Москве готовились дать ему отпор, то советники Тимура из числа золотоордынских мурз, помнивших Куликово поле, отговорили его продолжать поход.
      Вскоре Тимур оставил пределы Золотой Орды. Он не уничтожил ее как государство да и не собирался этого делать. Погром городов и ряда местностей, разумеется, нанес немалый ущерб и золотоордынской верхушке, но вряд ли стоит его преувеличивать. Ведь эти города были средоточием оседлого населения, подвластного Орде, а кочевые улусы, опора ордынских властителей, сильно не пострадали. Что же касается дальнейшего распада Золотой Орды, то это был закономерный процесс, начавшийся еще до появления Тимура на исторической арене. Со своей стороны он сделал все, чтобы задержать этот процесс. Свидетельством тому дальнейшие действия Тимура. Побитый им Тохтамыш, который, казалось бы, своими многочисленными изменами должен был снискать ненависть Тимура, на самом деле вовсе не утратил его благосклонности. Вопреки мнению А. Ю. Якубовского политика Тимура в отношении Золотой Орды имела целью ее укрепление под эгидой самого Тимура. Много лет спустя, в начале китайского похода, в его ставку прибыл посол Тохтамыша, скитавшегося в то время где-то в степях. И "благородный по характеру Тимур обласкал посланного и обещал следующее: "После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу. - А. Н.)"68. Русская летопись сообщает, что Тимур опять собирался в поход на Орду и на Русь69.
      Итак, "помощь" Тимура русским землям, по сути дела, сводится к весьма конкретным результатам: восстановлению единства Золотой Орды и грабежу окраинных русских земель. От татарского гнета Русь освободилась своими силами через 75 лет после смерти Тимура.
      Теперь рассмотрим "спасительную" миссию Тимура в отношении других стран Европы. Существует мнение, что разгром Тимуром османского султана Байазида I при Анкаре в 1402 г. отсрочил на несколько десятков лет падение Константинополя. В действительности появление войск Тимура в Малой Азии было очередным этапом его грабительских походов. Опустошив Иран, Закавказье и ряд арабских стран, Тимур вступил в конфликт с двумя крупнейшими государствами Переднего Востока - Египтом и Османской империей. Последняя к тому времени подчинила почти весь Балканский полуостров и фактически уже ликвидировала Византийскую империю: туркам осталось только взять Константинополь. В 1400 г. Байазид I Молниеносный осаждал как раз этот город, когда назрел его конфликт с Тимуром.
      Тимур был не только крупным полководцем, но и неплохим дипломатом. Готовясь к столкновению с Байазидом, он привлек на свою сторону часть туркменских племен восточной Малой Азии и Армении, известных позднее под названием Ак-коюнлу. Правитель другой группировки туркмен, называемой Кара-коюнлу, Кара-юсуф был изгнан Тимуром из своих владений и нашел убежище у турецкого султана70, куда стекались и другие побежденные Тимуром властители. Оба завоевателя готовились к решительной схватке, которая произошла в 1402 г. около современной турецкой столицы. Армия Тимура была гораздо многочисленнее, но османы превосходили ее вооружением. Однако исход сражения решила не сила оружия. Войско Байазида состояло из мусульман и христиан. В него входили и кочевые тюркские племена, в основном пришедшие в Малую Азию с монголами. На протяжении XIV в. османские султаны подчинили их своей власти, но эти кочевники только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от нее. Накануне сражения Тимур обратился к ним с воззванием, весьма напоминающим обращение полководцев Чингиз-хана к половцам в период их первого похода в Восточную Европу в 1222 - 1223 годах. "Мы с вами одного рода, а они (турки. - А. Н.) - туркмены, отразим их от дома нашего!"71. И малоазиатские кочевники, предав Байазида, перешли на сторону Тимура, предрешив тем самым разгром османской армии.
      Каковы же были итоги Анкарского сражения? Едва ли можно сводить их к одному результату. Действительно, Османской империи был нанесен тяжкий удар, за которым последовали несколько лет усобиц между сыновьями Байазида, усугубленных крестьянской войной в пределах империи. Но не следует преувеличивать "заслуги" Тимура и здесь. Уже в 1413 г. Мухаммед I, победив своих конкурентов в борьбе за верховную власть, начал успешную борьбу с Венецией, а в 1422 г. его преемник, Мурад II, предпринял очередную осаду Константинополя. Таким образом, европейская экспансия Османской империи возобновилась через какой-нибудь десяток лет после поражения Байазида, а через 20 лет турецкий султан опять осаждал столицу Византии. Передышка, которую она получила, оказалась не столь уж длительной. Зато погром, учиненный войсками Тимура в Малой Азии, тяжело отразился на положении греческого, турецкого, армянского и других народов.
      И, наконец, посмотрим, какова была действительная роль Тимура в истории Северной Африки, а точнее, Египта (о каких-либо взаимо отношениях Тимура с другими странами этого региона ничего сказать нельзя). Если можно еще, хотя и с большой натяжкой, утверждать, что победа Тимура над Байазидом на короткий срок отдалила падение Константинополя, то заявление о том, что Тимур сыграл "спасительную" роль в отношении стран Северной Африки, совсем голословно. В XIII - XV вв. Египет, управляемый мамлюкскими династиями кыпчакского и черкесского происхождения, был одной из сильнейших держав того времени. Под его властью находились Палестина и Сирия. В свое время именно Египет сумел дать отпор ордам Хулагу-хана, и вся политика Тимура по отношению к арабским странам доказывает, что он и в данном случае выступал как преемник монгольских ханов.
      Впервые Тимур вторгся в Сирию, подчиненную Египту, в 1395 - 1396 гг.72, но еще за два года до этого его войска после опустошения Месопотамии захватили округ Мардина, находившийся под контролем египетского султана Баркука73. Таким образом, Тимур еще тогда вступил с Египтом в конфликт, предпосылки которого назревали уже давно. За много лет до этого, когда осложнились отношения между Тимуром и Тохтамышем в 1385 г., последний, продолжая исконную политику Золотой Орды как естественного союзника Египта против монгольских правителей Ирана, посылал посольства в Каир74. В 1394 - 1395 гг. имели место переговоры о золотоордынско-египетском союзе против Тимура, к которому должны были присоединиться правитель Кара-коюнлу Кара-юсуф и турецкий султан75. Тимур пытался расстроить этот союз, послав посольство в Египет. Но Баркук остался верен соглашению и приказал убить Тимурова посла76. Египетские владения от нашествия Тимура спас тогда Тохтамыш, за что.и заплатил разгромом 1395 года. После этого Тимур опять появился в Сирии в 1396 г., но внезапно ушел на восток, в индийский поход. Ибн Тагрибарди считает, что уход Тимура на сей раз объяснялся его боязнью столкнуться с Баркуком77. Когда же последний в 1399 г. умер, Тимур, еще раз разорив Азербайджан, Грузию и другие страны, снова вторгся в египетские владения. Действия его в Сирии, как и повсюду, сопровождались разорением городов, пленением жителей и т. п.78. Египетский султан Фараг пытался организовать отпор Тимуру, но после успехов того в Сирии и особенно после поражения своего союзника Байазида при Анкаре признал себя вассалом Тимура, обязавшись даже чеканить монету от его имени79. Лишь узнав о смерти грозного завоевателя, Фараг стал снаряжать войска для возвращения утраченных территорий.
      Перечисленные выше события показывают, что Египту угрожал в то время не турецкий султан, а Тимур. Хотя отношения между Египтом и Османской империей не были дружественными, едва ли можно утверждать, что к моменту вторжения Тимура в страны Передней Азии Османская империя серьезно угрожала самостоятельности Египта. Она еще не была достаточно сильна для этого. Египет и его сирийские владения были захвачены Селимом I только в 1516 - 1517 годах. Но прежде чем совершить этот акт, туркам нужно было окончательно укрепиться на Балканах, ликвидировать независимость и полунезависимость эмиров восточной части Малой Азии и нанести решительное поражение преемнику Кара-коюнлу и Ак-коюнлу (в Армении, Азербайджане и Иране) - государству Сефевидов. Таким образом, никаких оснований изображать Тимура "спасителем" Египта нет. Египетские историки XV в. не скрывают своей враждебности к Тимуру. И это была не личная озлобленность (в чем еще с некоторым основанием можно подозревать Ибн Арабшаха), а ненависть к врагу, унизившему их страну. Не случайно Ион Тагрибарди завершает описание разорения Тимуром Дамаска словами: "Тимур, да проклянет его аллах, ушел из Дамаска в субботу 3 ша'абана"80. А Ибн Тагрибарди (1411 - 1465 или 1469 гг.) не принадлежал к современникам Тимура и мог более спокойно судить о событиях конца XIV - начала XV века.
      Итак, о чем же говорит анализ основных вопросов, связанных с оценкой Тимура и его роли в истории Мавераннахра, Руси и других европейских стран, а также Египта? При достаточно беспристрастном разборе фактического материала перед нами встает фигура второго Чингиз-хана, крупного военачальника и дипломата, прилагавшего известные усилия для обеспечения благосостояния своего "коренного улуса", но одновременно беззастенчиво грабившего и опустошавшего многие страны. Временный подъем Мавераннахра, который наблюдался в XV в., был в значительной мере обусловлен результатами грабительских войн, выкачиванием материальных богатств и людской силы из покоренных Тимуром стран и потому не был устойчивым. Таким образом, роль Тимура в истории и Средней Азии и народов других стран, которые соприкасались с его ордами, является реакционной, так же как и роль его предшественника Чиигиз-хана.
      Примечания
      1. Дашт-е кыпчак (Кыпчакская степь, ср. русское Половецкое поле) - обширная территория, охватывавшая в XI - XV вв. степное пространство современной европейской части РСФСР, Украины, а также Казахстана.
      2. Цит. по: Б. Г. Гафуров. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М. 1972, стр. 483.
      3. "Темюр", "темир" - в тюркских языках "железо". Отсюда, видимо, и употребляющееся иногда имя "Железный хромец".
      4. Такое деление источников дается в статье А. Ю. Якубовского "Тимур". "Вопросы истории", 1946, N8 - 9.
      5. Известно, что Тимур, не будучи Чингизидом, почтительно именовал себя "гурган" - зять дома Чингиз-хана. См. Ибн Арабшах: Ahmedis Arabsiadae Vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia. Latine vertit, et adnotationes adjecit S. H. Manger. T. I. Leovardiae. 1767, p. 26 (далее Ибн Арабшгх. Указ. соч.).
      6. Товма Метсопеци. История. Париж. 1860, стр. 31.
      7. ПСРЛ. Т. 11. М. 1965, стр. 151 - 152.
      8. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2. М. 1964, стр. 58.
      9. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I. М. 1963, стр. 32.
      10. В. В. Бартольд отмечал, что зверства Тимура превосходят злодеяния Чингиз-хана (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1. М. 1963, стр. 746).
      11. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. VII. М. 1971, стр. 12.
      12. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 67,
      13. Там же, стр. 72.
      14. Там же, стр. 64.
      15. "Всемирная история". Т. III. М. 1957, стр. 574.
      16. "Очерки истории СССР. XIV - XV вв.". М. 1953, стр. 666; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 521.
      17. См. "История таджикского народа". Т. II. М. 1964; В. М. Массой, В. А. Ромодин. История Афганистана. Т. I. М. 1964; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.". Л. 1958, и другие. Отрицательную роль Тимура в истории Грузии ясно показал И. А. Джавахишвили. (И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Т. IV. Тбилиси. 1948, стр. 17, на груз. яз.). С его оценкой солидаризируется и армянский историк Я. А. Манандян (Я. А. Манандян. Критический обзор истории армянского народа. Т. III. Ереван. 1952, стр. 343 - 344, 363, на арм. яз.).
      18. V. D. Mahajan. Muslim Rule in India. Delhi. 1965, p. 198.
      19. И. Муминов. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии. Ташкент. 1968, стр. 9, 42, 44.
      20. Там же, стр. 11, 12, 22, 45.
      21. Там же, стр. 42 - 43.
      22. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 201; Ч. А. Стори. Персидская литература. Библиографический обзор. Перевел с английского, переработал и дополнил Ю. Э. Брегель. Ч. II. М. 1972, стр. 795.
      23. И. Муминов. Указ. соч., стр. 35.
      24. Меткую характеристику политики Тимура дал К. Маркс: "Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас" ("Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 185).
      25. О Мавераннахре см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I, стр. 115 - 237; т. III. М. 1965, стр. 477.
      26. Это тюркизированное население Мавераннахра и более южных областей совместно с другими группами тюркоязычного населения (включая и кочевых узбеков, пришедших в Мавераннарх в конце XV - начале XVI в.) постепенно оформилось в узбекскую народность.
      27. Ибн Арабшах. Указ. соч. Т. I, стр. 26. Термин "чагатаи" встречается в армянских источниках. См. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 20 (чагатайские войска - войска Тимура). Знают его и арабские авторы (см. Ибн Тагрибарди. Ал-Нуджум аз-захира. Т. 12. Каир. 1956, стр. 262, на арабск. яз.).
      28. Клавихо Рюи Гонзалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403 - 1406 гг. СПБ. 1881, стр. 237, 243.
      29. О Моголистане см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 79 - 95.
      30. В. В. Бартольд. Соч. Т. V. М. 1968, стр. 169 - 170; А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 49.
      31. Движение сербедаров в Иране и Мавераннахре XIV в. было очень сложным как по составу его участников, так и по целям. В нем была сильна антифеодальная струя. Одновременно это был протест различных слоев оседлого, особенно городского, населения древних земледельческих районов против засилья кочевой знати, господствовавшей в Чагатайском и Хулагуидском улусах. Движение сербедаров подавил Тимур, что привлекло к нему симпатии не только кочевых феодалов, но и оседлой верхушки, для которой требования левого крыла сербедарского движения (уменьшения феодальных повинностей и даже социального равенства) были неприемлемы.
      32. Свою карьеру Тимур начал как атаман разбойничьей шайки, промышлявшей на территории современной Средней Азии, Ирана и Афганистана. Будущий завоеватель и его сподвижники воровали баранов, грабили население, убивали. В одной из схваток Тимур получил тяжелое ранение, после которого остался хромым на всю жизнь (см. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 53 - 55). Товма Метсопеци называет Тимура "авазакапет" (атаман разбойников) и "мардаспан" (душегуб) (Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 10).
      33. Это борьба Ирана и Турана, где Туран - первоначально иранское же, но кочевое население (В. М. Массон, В. А. Ромодин. Указ. соч., стр. 52). Любопытно сопоставить это с русским эпосом, где борьба с кочевниками также занимает видное место.
      34. Это хорошо доказано в книге: И. П. Петрушевский. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII - XIV вв. М. -Л. 1960.
      35. Большая часть монголов Мавераннахра и Ирана к середине XIV в. была уже тюркизирована. То же самое произошло, причем в еще большем масштабе, в Золотой Орде, где уже в первой половине XIV в. монголов не было (данные Ибн Баттуты).
      36. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века". Л. 1958, стр. 226.
      37. О том, что "чагатаи" - кочевники, см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 260; ч. 2, стр. 544.
      38. Ибн Арабшах. Указ. соч., стр. 146. Хорезм рассматривался Тимуром как "дар ал-харб" (область войны) (см. В, В. Бартольд. Соч. Т. V, стр. 171).
      39. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548 - 549.
      40. В данном случае неважно, существовала ли эта система при чагатайских ханах и от них перешла к Тимуру, или ее ввел сам Тимур. Даже если верно первое предположение, то это лишь доказывает органическую связь государства Тимура с империей Чингиз-хана и улусами его наследников.
      41. В. В. Бартольд. Соч. Т. II, ч. 2, стр. 47, 50, 53; т. V, стр. 171 - 173; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 230.
      42. Б. Г. Гафуров справедливо пишет: "Он (Тимур. - А. Н.) ставил себе целью воссоздать распавшуюся Монгольскую империю. Тимура можно назвать собирателем распавшейся империи Чингиз-хана" (Б. Г. Гафуров. Указ. соч., стр. 483).
      43. Любопытно, что в некоторых завоеванных Тимуром странах его считали Чингизидом. Например, грузинская летопись сообщает, что Тимур "был из рода Чингизова" ("Картлис цховреба". Т. П. Тбилиси. 1959, стр. 326, на древнегруз. яз.).
      44. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548.
      45. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 231 - 232.
      46. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 14.
      47. Клавихо. Указ. соч., стр. 143; Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 265.
      48. Низам ад-дин Шами. Зафар-намэ. Т. I. Прага. 1937, стр. 188 (на перс. яз.).
      49. Клавихо. Указ. соч., стр. 227.
      50. Этот вывод сформулирован, в частности, в "Истории СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II., стр. 521.
      51. И. Муминов. Указ. соч., стр. 14.
      52. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 178, 606 - 607.
      53. Еще В. В. Бартольд отмечал, что "в событиях царствования Тимура мы находим также ключ к объяснению многих действий Улугбека, его успехов и неудач" (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 26).
      54. Показательна судьба Али Кушджи, известного астронома и географа, нашедшего убежище в Турции (см. И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения. Т. IV. М. -Л. 1957, стр, 590).
      55. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 64. У А. Ю. Якубовского это положение заимствовал И. М. Муминов (И. Муминов. Указ. соч., стр. 42).
      56. Источники того времени не проводят четкого различия между кочевниками отдельных чингизских улусов.
      57. Когда речь идет о татарах Золотой Орды, не следует их путать с современными (волжскими) татарами, кыпчакизированными потомками старого населения Волжской Булгарии. Лишь относительно небольшая часть кочевого (кыпчакского) населения Золотой Орды приняла участие в формировании современного татарского народа.
      58. Биографию Тохтамыша см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 564 - 567.
      59. Лучше всего об этом говорится у йазди, который рассказывает, что после разгрома Тимур-мелика Тохтамышем при участии войск Тимура "власть и могущество его (Тохтамыша. - А. Н.) стали развиваться, и благодаря счастливому распоряжению Тимура весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства" (см. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т II М. -Л. 1941, стр. 150 - 151).
      60. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение М. -Л. 1950, стр. 324.
      61. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 109: "Тебриз также принадлежал к числу владений Тимура".
      62. Эта фраза показывает, что Тимур считал Тохтамыша своим вассалом.
      63. См. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 110.
      64. Там же, стр. 111, 154.
      65. ПСРЛ. Т. 25. М. 1949, стр. 222; т. 11. М. 1965, стр. 152 и др.
      66. ПСРЛ. Т. 25, стр. 222, 223.
      67. Летопись упоминает о князе Семене Дмитриевиче, о котором говорится, что он сумел послужить четырем царям, из которых первыми двумя названы Тохтамыш и Аксак Тимур (см. ПСРЛ. Т. 25, стр. 232).
      68. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 189.
      69. ПСРЛ. Т. 11, стр 152.
      70. Абу Бекр Тихрани. Китаб Дийарбакирийа. Анкара. 1962, стр. 47 - 52 (история Ак-коюнлу, написанная на персидском языке в XV в.); Гаффари. Тарихе джаханара. Тегеран. 1964, стр. 248 (на перс. яз.).
      71. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 267.
      72. Там же, стр. 261.
      73. Lane-Poole St. A History of Egypt in the Middle Ages. L. 1968, pp. 331 - 332.
      74. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      75. Lane-Poole St. Op. cit., p. 332.
      76. Ibid.; В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      77. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 261.
      78. Описания разорения Алеппо, Дамаска и других сирийских городов см.: Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 223 - 245. Я намеренно цитирую этого автора, а не Ибн Арабшаха, которого упрекают в пристрастном отношении к Тимуру.
      79. Lane-Poole St. Op. cit, p. 334. Такие монеты неизвестны, и можно считать, что их не чеканили.
      80. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 245.
    • Немировский А. И. Полибий как историк
      By Saygo
      Немировский А. И. Полибий как историк // Вопросы истории. - 1974. - № 6. - С. 87-106.
      В ряду блестящих творений античной историографии труд историка II в. до н. э. Полибия - "Всеобщая история" в 40 книгах - занимает исключительное место. Посвященный переломному периоду истории, он на прекрасно отобранном фактическом материале раскрывает процесс крушения самостоятельности народов Средиземноморья и их включения в Римскую державу. Эта сторона труда Полибия привлекла к нему внимание исследователей, еще в середине прошлого века пытавшихся объяснить политическую позицию древнего автора в аспекте актуальной тогда проблемы национального объединения европейских государств. При этом одна часть историков (преимущественно немецких) обвиняла Полибия в забвении общеэллинских интересов и "ахейском патриотизме", а другая восхваляла его за то, что он понял безнадежность дела эллинов и провозгласил благодетельность римского завоевания. Модернизаторский подход к оценке политической позиции Полибия был осужден Ф. Г. Мищенко, подчеркивавшим недопустимость перенесения понятий и терминов XIX в. на отношения в древнегреческих общинах1.Оценивая сущность этих отношений, Ф. Г. Мищенко объяснял политическую линию Полибия его неспособностью принять программу радикальных социальных движений и решительно возражал против суждения своего учителя В. Г. Васильевского, будто Грецию погубила "социальная анархия"2. В западноевропейской историографии конца XIX и начала XX в. в качестве определенной реакции на преимущественную разработку проблемы "Полибий как политик" главное внимание уделялось Полибию как историку3. Он был объявлен представителем научной, позитивной и даже позитивистской историографии в древности4. С развитием нового научного направления, представленного во Франции школой "Анналов", в центре внимания оказывается "метод Полибия", понимаемый как совокупность всех приемов, сознательно применяемых историком для изучения исторического процесса и его закономерностей. К этому направлению относится монография французского историка П. Педека5. Советский ученый Н. И. Конрад видит во "Всеобщей истории" Полибия и "Истории" его современника китайца Сыма Цяня наиболее древние образцы философско-исторических сочинений6. Однако он рассмотрел лишь одну сторону философии истории Полибия и Сыма Цяня - теорию круговорота. Задачей настоящей статьи является выяснение историко-философской позиции Полибия во всех ее главных проявлениях, равно как и выявление связи между методом Полибия и методикой его исследования.
      Если поставить вопрос, в чем коренное отличие труда Полибия от произведений его предшественников, среди которых имеются такие имена, как Фукидид и Аристотель, то приходится отметить, что ни один из этих авторов, давших прекрасные образцы сочинений на исторические темы, не ставил своей задачей сформулировать, каковы задачи истории как науки. Полибий впервые выступает как теоретик истории.
      Последнее обстоятельство может быть объяснено не только и не столько выдающимися способностями Полибия, сколько предшествующим развитием научной мысли в Древней Греции. Между сочинениями первых греческих историков- логографов и трудом Полибия прошло три века. На основе развития естественных наук к середине IV в. до н. э. вырабатывается понимание отличия научного знания от чувственного восприятия и опыта. Одновременно складывается определенная методика научного исследования во всех сферах знания. Она включает точную формулировку вопроса, критику взглядов предшественников, расчленение явления на простейшие элементы и, главное, выявление их причин.
      Основываясь на этих принципах, Аристотель и его последователи - перипатетики - систематизировали и классифицировали явления природы, обращая внимание на их зарождение, рост, упадок, естественные реакции. Такая же систематизаторская работа совершалась и в области гуманитарных наук. В восьми книгах "Политики" Аристотеля излагалась его теория общественного бытия. В качестве ее основы послужили факты истории 158 государств, тщательно собранные и обработанные Аристотелем и его учениками. Следуя своему научному методу, Аристотель расчленил государство на его простейшие элементы и рассмотрел каждый из них в отдельности и во взаимодействии правящих и подчиненных. Он выделил также важнейшие исторически сложившиеся к тому времени формы государства и охарактеризовал их признаки. Существенным вкладом Аристотеля в науку о государстве была разработка теории политических переворотов, исходящая из понимания присущего каждому из рассмотренных им государств антагонизма между богатыми и бедными и недовольства различных прослоек и лиц своим общественным и экономическим положением.
      Так был подготовлен тот подход к фактам истории общественного бытия, который мы можем назвать теоретическим. Но он не был осуществлен на практике ни Аристотелем, ни теми историками эллинистической эпохи, которые жили в III в. до н. э., хотя в их произведениях, судя по сохранившимся отрывкам, присутствовали теоретические моменты. Тимею, Каллисфену, Филину недоставало того понимания универсальности исторического процесса, которое приходит к Полибию как очевидцу окончательного крушения полисной системы и системы союзов полисов, современнику рождения всемирной Римской державы. Примечательно, что свою "Всеобщую историю" Полибий писал в Риме, где он жил сначала в качестве заложника, а затем близкого друга одного из основателей этой державы, Корнелия Сципиона Эмилиана. Находясь в центре событий, присутствуя при рождении замыслов будущих войн, являясь их свидетелем, Полибий, более чем кто-либо другой из историков его времени, имел данные для создания исторического труда нового типа.
      В труде Полибия история самоопределяется как научная дисциплина, отличная от художественного повествования и риторики. В этом отношении наиболее показательно противопоставление Полибием задач истории и трагедии: "Цели истории и трагедии не одинаковы, скорее противоположны. В одном случае требуется вызвать в слушателях с помощью правдоподобнейших речей удивление и восхищение на данный момент; от истории требуется дать любознательным людям непреходящие уроки и наставления правдивой записью деяний и речей. Тогда как для писателя трагедий главное - ввести зрителей в заблуждение посредством правдоподобного, хотя и вымышленного изображения, для историков главное - принести пользу любознательному читателю правдою повествования" (II, 56, 11 - 12)7. Противопоставление истории и поэзии мы находим уже у Аристотеля, отмечающего, что историк говорит о действительно случившемся, а поэт о том, что могло бы случиться. Но в отличие от Полибия Аристотель отдает предпочтение поэзии, считая, что она "ближе к философии и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история - о единичном". Примером истории такого рода Аристотелю служит труд Геродота. Впрочем, уже сочинение Фукидида могло бы ему показать, что история так же, как философия, может касаться общих вопросов.
      Столь же решительно Полибий выступает против превращения исторического повествования в напыщенную, но бессодержательную риторику. Разница между историей и хвалебным красноречием так же велика, как между видами местности и театральной декорацией (XII, 28а, 2). Общим для истории и риторики является использование обеими речей, но в первом случае должно говорить о воспроизведении речей действительно произнесенных или таких, какие обычно произносятся в соответствующих ситуациях, а во втором - о красноречии как таковом. Изобретение речей и нагромождение в них всего, что может быть сказано о данном предмете, "противно истине, ребячески глупо и прилично разве лишь школяру" (XII, 25i, 4 - 9). Главный критерий, отличающий историю от ее сестер - трагедии и риторики, - это правдивость.
      Полибий был далеко не первым, кто произнес истории похвальное слово. Во введении к своему труду он подчеркивает: "Не только тот или иной историк и не мимоходом, но, можно сказать, все начинают и кончают уверением, что уроки, почерпнутые из истории, наивернее ведут к просвещению и подготовляют к занятию общественными делами, что повесть о воспитании других людей есть вразумительнейшая или единственная наставница, научающая нас мужественно переносить превратности судьбы" (I, 1, 2). Полибий вообще не восхваляет историю, а стремится выявить пользу изучения современной истории, или, точнее, истории римских завоеваний.
      Для Полибия, ахейского аристократа и свидетеля пагубной, с его точки зрения, социальной и политической анархии в Элладе, римское владычество не только неотвратимое, но и благодетельное явление, в чем он стремится убедить своих читателей. Но он не закрывает глаза на факты жестокости и произвола, чтобы показать самим победителям вред неумеренного пользования властью. Судьба Марка Регула, одного из безжалостных завоевателей, попавшего в плен к побежденным и испытавшего на себе их участь, служит наглядным уроком (I, 35, 3). Сила подобных примеров в том, что они способствуют исправлению людей, воспитывая их на чужих несчастьях. В этом же плане поучительны примеры больших народных бедствий. Описывая вторжения варваров, Полибий указывает, что "ни один из народов, живо представляющих себе тогдашние изумительные события, памятующих, сколько десятков тысяч варваров, воодушевленных чрезвычайной отвагой, прекрасно вооруженных, уничтожены были отборными силами, действовавшими со смыслом и искусно, ни один из них не устрашится множества запасов, оружия и воинов и в борьбе за родную землю не остановится перед напряжением последних сил" (II, 35, 8). Таково патриотическое значение истории.
      Рассматривая типы исторических сочинений, Полибий выделяет генеалогическую историю; повествования о колониях, основании городов, о родстве племен; повествования о судьбах народов, городов, правителей (XI, 1, 4). Генеалогический жанр - это рассказ о богах и героях, то есть изложение мифологии в духе таких авторов, как Гесиод. Второй жанр тоже касается отдаленной и полулегендарной эпохи. Полибий, очевидно, имел в виду содержание труда историка IV в. до н. э. Эфора. Третий вид исторических сочинений посвящен истории народов, городов и царей, тому, что, по мнению Полибия, охватывается термином "прагматическая история". Однако вокруг содержания этого термина у Полибия идут споры. Некоторые считают, что этот термин обозначает манеру написания истории самим Полибием8. В переводе Ф. Г. Мищенко употребляются разные значения термина "прагматическая история". Это и "история действительных событий", и "правдивая история", и "политическая история", и "государственная история"9. Как нам кажется, ближе к истине П. Педек, полагающий, что термин "прагматическая история" не создан Полибием и не означает ни метода объяснения причин, ни специально политической истории. Это выражение, пришедшее из риторики, обозначает современную историю в противовес древней - легендарной10.
      Характеризуя современную ему эпоху, Полибий подчеркивает ее главную особенность - универсализм, требующий создания всеобщей истории: "Особенность нашей истории и достойная удивления черта нашего времени состоит в следующем: почти все события мира судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила их одной и той же цели. Согласно с этим и нам подобает представить читателям в едином обозрении те пути, какими судьба осуществила великое дело" (I, 4, 1). Главное преимущество всеобщей истории заключается, с точки, зрения Полибия, в том, что только она позволяет понять общий и закономерный ход событий и зависимость одного события от другого. Всеобщая история позволяет, в частности, уяснить, что антиохова война зародилась из филипповой, филиппова из ганнибаловой, ганнибалова из сицилийской, что промежуточные события при всей их многочисленности и всем их разнообразии в своей совокупности ведут к одной и той же цели (III, 32; ср. VIII, 4, 2).
      Ставя универсализм своего труда в связь с особенностями эпохи, приведшей все происходящие в разное время и в разных странах события к единому знаменателю, Полибий тем самым отделяет себя от предшественников, многие из которых также уверяли читателей о намерении выйти за хронологические и территориальные рамки истории одного народа. Лишь Эфор был писателем, создавшим опыт всеобщей истории. Остальные, по мнению Полибия, выдавали за всеобщую историю изложение судеб двух народов, например, римлян и карфагенян, забывая о событиях, происходивших в Иберии, Ливии, Сицилии, Италии, или просто сводили рассказ к хронике международных событий (V, 33, 1 - 7).
      Таким образом, под всеобщей историей Полибий понимает не просто труд с широким охватом событий, но и произведение, выявляющее временные и причинные связи между ними. Во многих местах своего сочинения Полибий подчеркивает, что он считает главной задачей объяснить, как, когда и почему почти все части тогдашнего мира попали под римское господство (III, 1, 4). В другом случае он стремится узнать, как, когда и по какой причине римляне совершили поход в Сицилию (I, 5, 2). Эта же формула применяется им как средство анализа при выявлении эволюции государственного устройства: как, когда и почему данный режим начинает трансформироваться (VI, 4, 12). Нередко эта трехчленная формула встречается у него в усеченном виде: ахейцы достигли во всем Пелопоннесе господства и добились преимуществ по сравнению с более многочисленными, богатыми и доблестными аркадянами и лакедемонянами. "Как и почему это произошло?" - спрашивает Полибий (II, 38, 4). Излагая преимущества легиона перед фалангой, он стремится ответить на вопросы, которые могут возникнуть, - почему и каким образом фалангу одолел военный строй римлян (VIII, 32, 13). Отмечая, что репутация Сципиона стала возрастать в Риме с немыслимой быстротой, он выясняет, почему и как это произошло (XXXI, 23, 2). Во всех этих случаях не требуется выявления временной связи. Она дается самой постановкой проблемы, заранее определенным временем совершающегося или совершившегося явления. Эти примеры, число которых можно было бы приумножить, показывают, что главной задачей исторического исследования Полибий считает выяснение причинной связи.
      Уже у Геродота присутствуют этиологические (причинные) моменты, но они не играют сколько-нибудь значительной роли11. По Геродоту, например, Дарий и Ксеркс вторгаются в Грецию не для того, чтобы покарать афинян за их помощь восставшему Милету или сожжение Сард. У Дария возникает замысел экспедиции в Элладу еще до похода против скифов. Его внушает ему Атосса. Ксеркс также не намеревался вести войну против эллинов и не помышлял об отмщении за Марафон. К войне его побуждает Мардоний и явившийся ночью призрак12. Цепь событий, приведших к столкновению Запада и Востока, выглядит у "отца истории" как остроумный фарс - в основе этого грандиозного конфликта оказывается похищение обеими сторонами женщин, которые, по мысли Геродота, "не были бы похищены, если бы сами того не хотели"13.
      Неизмеримо большее значение имеет определение причинной связи событий у Фукидида14. Он посвящает истокам Пелопоннесской войны всю первую книгу. Исходным мотивом войны он считал рост могущества Афин, внушивший страх Лакедемону. Непосредственный же повод к столкновению он видит во враждебных актах обеих сторон. Явная расплывчатость терминов, употребляемых Фукидидом, мешает выяснению действительной причинной связи событий15. С трудом Феопомпа (IV в. до н. э.) в греческую историографию входит преувеличение роли личности (которая рассматривается как источник всех происходящих в мире событий), а одновременно и обостренный интерес к выяснению скрытых причин поступков тех или иных исторических персонажей, их замыслов и настроений. Это вполне отвечало духу эпохи войн Филиппа и Александра16. И, наконец, Аристотель ввел понимание причинности как основы всех наук.
      Все это может объяснить место, которое занимает концепция причинности у Полибия. То обстоятельство, что труды его непосредственных предшественников - историков IV-III вв. до н. э. - не сохранились, затрудняет выяснение того, какова роль самого Полибия в развитии этой теории. "Я утверждаю, - заявляет он, - что наиболее необходимые элементы истории - это выяснение следствий событий и обстоятельств, но особенно их причин" (III, 32, 6). Критикуя своих предшественников, Полибий отмечает сбивчивость их понятий о причинных связях: они не видят разницы между поводом (профасис) и причиной (аитиа), а также началом (архе) войны и поводом (XXII, 18, 6). Развивая свою мысль, Полибий указывает, что "причина и повод занимают во всем первое место, а начало - лишь третье. Со своей стороны, началом всякого предприятия я называю первые шаги, ведущие к выполнению уже принятого решения, тогда как причины предшествуют решениям и планам: под ними я разумею помыслы, настроения, в связи с ними расчеты, наконец, все то, что приводит нас к определенному решению или замыслу" (III, 6, 6 - 7).
      Это положение раскрывается на примере почти всех главных войн изучаемой Полибием эпохи. Осаду Ганнибалом Сагунта и переход карфагенянами Ибера он считает не причиной Второй Пунической войны, а ее началом (III, 6, 3). Также переход Александра через Геллеспонт - не причина войны с Персией, а ее начало (III, 6, 5). Причины войны коренятся в планах Филиппа II и в отношениях, сложившихся задолго до Александра. Равным образом высадку Антиоха в Димитриаде нельзя считать причиной Сирийской войны, поскольку этоляне еще до прибытия Антиоха вели войну с римлянами (III, 6, 4).
      Выяснение причин войн включает такое понятие, как "крисис". В трудах Аристотеля "крисис" - это суждение в психологическом смысле, то есть такой мыслительный акт, в результате которого принимается решение17. В этом смысле термин "крисис" употребляется Полибием весьма редко (VI, 11, 10). Обычным для него смыслом этого слова является "желание". Объясняя, почему этоляне, объявляя войну мессенянам, не стали дожидаться союзного собрания, он говорит, что они прислушивались лишь к голосу страсти и желанию (IV, 5, 10).
      Свою систему причинных связей Полибий применяет прежде всего для объяснения войн. Ко всем им в одинаковой мере прилагается единство из трех элементов - как (пос), когда (поте), почему (диати). Первый элемент включает анализ условий, которые вынуждали народ или царя браться за оружие. Он идет в двух направлениях: политическом, включающем намерения и планы враждующих сторон, и моральном, распространяющемся на разум руководящих личностей, на их представления об ответственности за конфликт. Все это в совокупности составляет "причину" (аитиа). Исследование "повода" (профасис) должно объяснить значение доводов, выставляемых воюющими сторонами. Сюда входит и аспект законности со ссылкой на право или мораль. Наконец, изложение "начала" (архе) означает рассмотрение случайных причин войны, связанных с предшествующим анализом, и рассказ о конкретных событиях, определивших ход военных действий.
      В своем объяснении Полибий, разумеется, стоит далеко от современной науки, изучающей социально-экономические, политические и психологические условия происхождения войн. Он пытается выделить единственную, простую и очевидную причину в ряду условий, определяющих возникновение войны. В конечном счете все сводится к специфически личным обстоятельствам. Так, Ганнибала Полибий называет "единственным виновником, ответственным за все то, что претерпевали и испытывали обе стороны, римляне и карфагеняне" перед Второй Пунической войной (IX, 22). Аналогичную роль сыграл в Первой Македонской войне Филипп V. В войне с Антиохом ответственность за развязывание конфликта несли этолийцы, но за их общиной у Полибия стоят конкретные лица - Фоас, Демокрит. Между войной и мыслями о ней фактически нет разницы. Этиология (учение о причинах) состоит, по мнению Полибия, в том, чтобы понять, как замысел становится реальностью.
      Объяснение событий в их закономерной связи, считает Полибий, зависит прежде всего от объема и качества материала, которым располагает историк. Отсюда его особое внимание к отбору источников. На первое место среди них Полибий ставит личные наблюдения историка. При этом он ссылается на Гераклита, который учил, что зрение правдивее слуха, ибо глаза - более точные свидетели, чем уши (XII, 27, 1). Самый выбор того или иного предмета исторического исследования и его хронологических рамок Полибий обосновывает тем, что данные события либо совершались на его глазах, либо - на памяти отцов, также являвшихся очевидцами (IV, 2, 1 - 3). Перед глазами Полибия действительно прошли очень многие из описанных им событий. Он с юности участвовал в политической деятельности, выполняя различные задания руководителей Ахейского союза, был начальником союзной ахейской конницы, принимал участие в войне против Антиоха IV Епифана (175 - 164 гг. до н. э.), затем против кельтиберов (151 - 150 гг. до н. э.), в осаде и разрушении Карфагена (149 - 146 гг. до н. э.), в разрушении Коринфа (146 г. до н. э.) и в осаде Нуманции (133 г. до н. э.), встречался с нумидийским царем Масиниссой. Кроме того, он совершил путешествия по Италии, Северной Африке, Галлии, Испании, Греции, плавал на кораблях римского флота за Столбы Геракла в Атлантический океан.
      Уже предшественники Полибия пользовались путешествиями для своих географических и этнографических исследований. В этом отношении наиболее показательны примеры Гекатея и Геродота. Но, пожалуй, только Полибий попытался теоретически обосновать этот способ сбора информации. Путешествие, считал он, открывает возможности для непосредственного наблюдения и расспроса местных жителей. Изучение истории по книгам не может, по его мысли, заменить знакомства с местностями, где происходили события. Даже в том случае, когда историк-книжник обращается к собиранию известий, он обречен на грубые ошибки: "Да и в самом деле, невозможно не задать настоящий вопрос о сухопутной и морской битве, понять все подробности рассказа, если не имеешь понятия об излагаемых предметах. Разъяснение дела зависит столько же от вопрошающего, сколько от рассказчика" (XII, 28а, 2 - 10). Находясь в Риме с 167 по 150 г. до н. э., Полибий смог получать информацию о событиях из первых рук. Его информаторами были греческие изгнанники, искавшие убежища в Риме, путешественники и, наконец, римляне, бывшие послами, военачальниками, сенаторами. Впечатляет уже самый перечень тех лиц, с которыми был знаком Полибий.
      Большое место занимает в его труде документальный материал. Значение последнего осознавали и предшественники Полибия. Геродот и Фукидид нередко цитируют надписи и архивные документы18. Эфор и Каллисфен также использовали документы (IV, 33, 2). Полемон, современник Полибия, изучал памятники архитектуры Афин и Спарты, картины Пропилеи и Сикиона, сокровища Дельф, собирал надписи на статуях, колоннах и получил прозвище "отыскателя стел"19. Но критика достоверности источника носит у предшественников Полибия в значительной степени случайный характер. Ни Фукидид, ни Аристотель даже не указывают на происхождение договора или текста, который они цитируют. Это делает Тимей, впервые пытавшийся установить правила использования источников. Но и он допускает, с точки зрения Полибия, неточности: "Нельзя не удивляться, почему Тимей не называет нам ни города, в котором был найден этот документ, ни места, на котором начертанный договор находится, не называет и тех должностных лиц, которые показывали ему документ и беседовали с ним; при наличии этих показаний все было бы ясно, и в случае сомнений каждый мог бы удостовериться на месте, раз известны местонахождение документа и город" (XII, 10, 5). Таким образом, задача историка - не просто основываться на документальном материале, но и давать читателю полное и точное представление об источнике своей информации.
      В труде Полибия приводится множество оригинальных документов. Они могут быть разделены на три категории: договоры, постановления, письма. Полибию, как он свидетельствует об этом сам, были доступны тексты договоров, находившиеся в табулярии курульных эдилов на Капитолийском холме (III, 26, 1). Но не всегда представляется возможным выяснить, какими из договоров пользовался Полибий. В его труде упоминаются договор Рима с Карфагеном после Первой Пунической войны в нескольких редакциях (I, 62, 8 - 9; III, 27, 2 - 10), договор Рима с иллирийской царицей Тевтой (II, 12, 3), Ганнибала с Филиппом (VII, 9), Сципиона с Карфагеном (XV, 18), Рима с этолийцами (XXI, 32), Апамейский договор (XXI, 46), договор Фарнака с другими царями Малой Азии (V, 25, 2), три договора Рима с Карфагеном, относящиеся ко времени до Пунических войн (III, 22 - 25). Кроме того, в не дошедшей до нас части труда Полибия содержались договоры Марка Аврелия Левина с этолийцами (212 г. до н. э.) и договор Рима со спартанским тираном Набисом, цитируемые Титом Ливием и Аппианом20. О том, что большинство этих договоров изучалось Полибием лично, говорят формулы официальных документов и тексты официальных договоров, приводимые им полностью. В отношении первого римско-карфагенского договора Полибий замечает, что он написан на архаическом языке, трудно понимаемом даже сведущими людьми (III, 22, 4). Видимо, поэтому, приводя содержание договора, Полибий считает нужным указать, что излагает его "приблизительно". Но такая же оговорка сделана им при введении в текст договора Лутация Катулла 241 г. до н. э. (I, 62, 8). Очевидно, слово "приблизительно" означает, что документ излагается в сокращенной форме. Договор между карфагенянами и Филиппом V, текст которого приводит Полибий (VII, 9), наличествовал, очевидно, в римских архивах, так как македонское посольство, его подготовившее, было захвачено в плен римлянами21. Нетрудно понять, каким образом в распоряжении Полибия оказался текст договора Фарнака с малоазийскими царями: Рим выступал гарантом этого договора, и текст последнего был доставлен римскими представителями в сенат. С текстом Апамейского договора знакомился после Полибия Аппиан в том же табулярии22. И там же Тит Ливий видел договоры Рима с этолийцами и Набисом23.
      Полибий отсылает читателя также к многочисленным документам, тексты которых находились в Греции: акту о прекращении междоусобия в Мегалополе, начертанному на столбе у жертвенника Гестии в Гамарии (V, 93, 10), декрету о принятии Спарты в Ахейский союз, написанному на столбе (XXIII, 18, 1), договору ахейцев с мессенянами (XXIV, 2, 3). Эти документы историк не имел перед своими глазами, так как писал свою историю в Риме.
      Полибий излагает содержание писем Сципиона к Филиппу (X, 9, 3), братьев Сципионов к царю Вифинии Прусии (XXI, 11), Сципионов к Эмилию Региллу и Эвмену (XXI, 8). В первом из писем, очевидно, написанном в 190 г. до н. э., Сципион вспоминает о своем походе в Иберию в 210 г. до н. э. Во втором письме братья Сципионы на исторических примерах убеждали вифинокого царя не бояться римлян и смело переходить на их сторону. В последнем из названных посланий сообщалось о движении римских войск к Геллеспонту. Можно было бы думать, что Полибий заимствовал сообщение о письмах из "Истории" П. Корнелия Сципиона. Но так как известно, что восточный поход не входил в эту историю, ясно, что Полибий пользовался архивом дома Сципионов24.
      Часто говорят, что Полибий использовал ахейские архивы25. Этому утверждению противоречит краткость текста, касающегося ахейских дел. Единственная надпись, которую приводит Полибий, не идет в расчет: это извлечение из Каллисфена об измене Аристомена (IV, 33, 3). Педек резонно замечает, что, работая над первой частью своего труда, Полибий не мог использовать ахейские архивы, они стали ему доступны лишь при написании второй части (книги XX-XL), так как он посетил Грецию после 146 года. Но фрагменты, сохранившиеся от этих книг, не позволяют судить об использовании архивов26.
      Бесспорно использование Полибием родосских архивов. Об этом свидетельствует прежде всего то место, где он, возражая Зенону и Антисфену, ссылается на отчет родосского наварха о битве при Ладе, который хранился в помещении для высших должностных лиц (пританее) Родоса (XVI, 15, 8). Но, кроме того, можно извлечь из текста труда Полибия материал, восходящий к этим архивным данным. Согласно Ульриху, Полибий взял из родосских архивов, помимо официального отчета о битве при Ладе, документальные сведения о подарках, посланных родосцами жителям Синопы в 219 г. до н. э. (IV, 56, 2 - 3), перечень даров, полученных самими родосцами, пострадавшими от землетрясения, от сицилийских тиранов (V, 88, 5, сравн. 89, 9), список кораблей, потерянных в битве при Хиосе (XVI, 7)27. Однако Педек полагает, что все эти данные Полибий почерпнул из исторических трудов Зенона и Антисфена, что же касается письма родосского наварха, то оно могло быть привезено в Рим родосцами по запросу Полибия28. Но и в этом случае возражения Педека неосновательны. Даже если письмо было привезено в Рим, оно являлось историческим и, если употреблять современную терминологию, архивным документом. Допуская присылку в Рим одного архивного документа, правомерно предположить, что таким же путем могли прийти и другие.
      Рассмотрение документального материала в труде Полибия подводит нас к вопросу о цели, которую преследовал он, включая его в текст своего сочинения. Приводя подлинные документы, Полибий, бесспорно, стремился осуществить на деле сформулированное им самим требование: "История должна быть правдивой". Полибий пользуется текстами как средством, позволяющим преодолеть неточность и приблизительность в трудах предшествующих авторов. Возражая Филину, утверждавшему, что какое-то соглашение оставляло Сицилию Карфагену, а Италию римлянам (III, 26, 4), он приводит три карфагенско-римских договора, из которых явствует, что Италия с давних пор была объектом карфагенской политики. Письмо из родосского пританея служит Полибию для опровержения мнения Зенона и Антисфена о победе родосцев. Ссылаясь на письмо Сципиона к Филиппу, он стремится доказать ошибочность взглядов тех историков, которые приписывали успех Сципиона вмешательству богов и судьбы. Документ позволяет Полибию быть точным в деталях. Полибий подчеркивает, например, что изучение перечня карфагенских войск на медной доске в Лакинии, составленного по приказу самого Ганнибала, позволило ему вдаваться в такие подробности, относительно которых другие историки могли лишь фантазировать (III, 33. 45 - 18).
      Наряду с документами источником сведений Полибия являются труды историков, касающиеся тех же событий, что и "Всеобщая история". Об этом свидетельствует частая полемика его с предшественниками, иногда с указанием, а порой и без указания имен. В ряде случаев можно предположить использование Полибием того или иного автора, хотя сам Полибий на него не ссылается. В III книге "Всеобщей истории" источником является произведение автора, хорошо осведомленного в делах карфагенян. По всей видимости, это Силен, совершивший поход вместе с Ганнибалом.
      В сочинении Полибия мы находим критический обзор трудов Тимея, Эфора, Феопомпа, Филина и ряда других историков. Главным недостатком своих предшественников он считает отсутствие у них практического государственного или военного опыта. "История, - заявляет Полибий, - будет тогда хороша, когда за составление исторических сочинений будут браться государственные деятели и будут работать не мимоходом, как теперь, а с твердым убеждением в величайшей настоятельности и важности своего начинания, когда они будут отдаваться ему всей душой до конца дней или же когда люди, принимающиеся за составление истории, сочтут обязательным подготовить себя жизненным опытом" (XII, 28, 4). Отсутствие специальных познаний в той или иной отрасли военного дела приводит к ошибкам даже у серьезных историков. Так, Эфор, живописующий с изумительным мастерством морские сражения, при описании сухопутных битв оказывается совершенным невеждой (XII, 25f, 1 - 4). Тимей, проживший полвека изгнанником в Афинах, не мог ознакомиться с сицилийским и италийским театрами политических событий и военных действий. Поэтому когда он касается военных действий или описывает местности в этих районах, то допускает множество ошибок. По образному сравнению Полибия, даже в тех случаях, когда Тимей приближается к истине, "он напоминает живописцев, пишущих свои картины с набитых чучел. И у них иной раз верно передаются внешние очертания, но изображениям недостает жизненности, они не производят впечатления действительных животных, что в живописи главное" (XII 25h, 2 - 3).
      От историка Полибий требует не только опытности в военном деле, но и конкретного знания экономического положения государств, судьбами которых он занимается. В этом отношении Полибий является последователем Фукидида, осознававшим связь между экономикой и военно-политической историей. Подвергая критике Филарха, историка конца III в. до н. э., Полибий замечает: "В его утверждениях каждый прежде всего поражается непониманию и незнанию общеизвестных предметов - состояния и богатства эллинских государств, а историкам это должно быть известно прежде всего" (II, 62, 2). В соответствии с этим требованием сам Полибий постоянно обращает внимание на финансовое положение государств, систему сбора налогов, плодородие местности, запасы продовольствия, естественные богатства, дороговизну или дешевизну продуктов питания вплоть до указания их стоимости. Превращение Нумидии в плодородную и цветущую страну он считает важнейшим и чудеснейшим деянием Масиниссы (XXXVII, 10, 7). С богатством и бедностью Полибий связывает состояние нравов народов и успехи в развитии государственности. Так, мягкость нравов и раннее развитие государственности у турдитан, потомков тартессиев, он объясняет богатством Южной Испании (XXXIV, 9, 3), принятие законов Ликурга - бедностью Спарты, обходившейся "ежегодным сбором плодов" и железными деньгами (VI, 10). Богатство, согласно Полибию, ведет к порче нравов. Так, начало морального разложения римлян Полибий относит ко времени завоевания ими богатой Галлии (II, 21, 8). Страсть к обогащению рассматривается как причина гибели царей и политических деятелей (XXII, 11,2; XXIII, 5, 4).
      Качество исторического труда зависит не только от полноты информации и тщательного отношения к ней, но и от подхода историка к своим задачам. Главным критерием хорошего историка, а соответственно и исторического труда является его правдивость. С сочувствием приводятся слова Тимея, что самой крупной ошибкой в написании истории является неправда (псеудос - XII, 11, 8). С правдивостью историка Полибий связывает все другие достоинства истории, делающие ее воспитательницей и наставницей жизни: "В историческом сочинении правда должна господствовать надо всем: как живое существо делается ненужным, если его лишат зрения, так и история (потеряв правдивость) превращается в бесполезное разглагольствование" (I, 14, 6). На ряде отрицательных примеров из трудов своих предшественников Полибий вскрывает причины, заставляющие историка искажать истину. Прежде всего это стремление придать своему сочинению увлекательный характер, поразить читателя необычайностью описываемых событий и ситуаций (VII, 7, 6). Наряду с этим к искажению истины приводит и отсутствие объективности, личные симпатии или антипатии историка (XVI, 14, 6; I, 14, 3). Наконец, неправда может быть обусловлена просто недостаточным знанием материала, неведением (XVI, 20, 7, 8; XXIX, 12, 9 - 12). Требование правдивости исторических сочинений Полибий связывает с общим прогрессом научного знания человечества и прежде всего с распространением письменности и закреплением памяти о случившемся в письменных источниках (XXXVIII, 6, 5 - 7).
      Ни одна из сторон исторической концепции Полибия не вызывала в науке нового времени таких дискуссий, как место в ней "тихе" (судьбы). Причиной споров служит тот совершенно несомненный факт, что "судьба" встречается в тексте Полибия в самых различных пониманиях. В одном из них это историческая закономерность, которая определяет течение событий и направляет их к конечной цели. Она создает могущественные империи, но также и разрушает их. Римские завоевания - это осуществление плана, заранее установленного "судьбой". Отсюда задача историка - уразуметь, "каким образом и с помощью каких государственных учреждений (она) осуществила поразительнейшее в наше время и небывалое до сих пор дело, именно: все известные части обитаемой земли подчинила единой могущественной власти" (VIII, 4, 3 - 4). Ту же мысль выражают послы Антиоха III, убеждающие римлян пользоваться своим успехом умеренно и великодушно, "не столько для Антиоха, сколько для них же самих после того, как волей судьбы они получили господство над миром" (XXI, 16, 8). В ином значении "судьба" равнозначна божеству. Ее вмешательство проявляется в конкретных событиях Первой Пунической войны, во вторжении галлов, в конфликте между Филиппом V и Антиохом III, в крушении династии македонских царей, в гибели Персея, в восстании Лже-Филиппа, в коринфской войне (I, 56 - 58; II, 20, 7; XXIX, 27, 12). Во всех этих примерах она то играет роль арбитра в споре между людьми и государствами, то осуществляет высшую справедливость, карая неправедных и воздавая злом как им самим, так и их потомкам.
      С другой стороны, Полибий неоднократно и весьма резко критикует попытки объяснять любые события в истории общества или отдельной личности вмешательством божества, или "судьбы". Причиной уничтожения римского флота у берегов Сицилии, считает он, была вовсе не "судьба", а всего лишь непредусмотрительность начальников (I, 37, 1 - 10). Сципион Африканский обязан своим возвышением не божественному провидению, а умелому использованию суеверий толпы (X, 2). Полибий обрушивается на историков, которые "по природной ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в состоянии постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и "судьбу" виновниками того, что достигнуто расчетом, проницательностью и предусмотрительностью" (X, 5, 8). Глупцами называет он тех, кто приписывает победу римлян над македонянами "судьбе", отказываясь от выяснения разницы в военном строе этих народов (XVIII, 28, 4, ср. XV, 34, 2).
      Эту противоречивость в оценках роли "судьбы" у Полибия некоторые исследователи объясняют эволюцией его взглядов, а также тем, что его текст имел несколько редакций29. Против этой гипотезы прежде всего говорит место из заключительной части труда Полибия, где автор обобщает свои взгляды на "судьбу" и тем самым показывает наличие у него единой концепции: "В тех затруднительных случаях, когда по слабости человеческой нельзя или трудно распознать причину, можно отнести ее к божеству или судьбе: например, продолжительные, необычайно обильные ливни и дожди, с другой стороны, жара и холода, вследствие их бесплодие, точно так же продолжительная чума и другие подобные действия, причины которых нелегко отыскать. Вот почему в такого рода затруднительных случаях мы не без основания примыкаем к верованиям народа, стараемся молитвами и жертвами умилостивить божество, посылаем вопросить богов, что нам говорить и что делать для того, чтобы улучшить наше положение или устранить одолевающие нас бедствия. Напротив, не следует, мне кажется, привлекать божество к объяснению таких случаев, когда есть возможность разыскать, отчего или благодаря чему произошло случившееся. Я разумею, например, следующее: в наше время всю Элладу постигло бесплодие женщин и вообще убыль населения, так что города обезлюдели, пошли неурожаи, хотя мы и не имели ни войн непрерывных, ни ужасов чумы. Итак, если бы кто посоветовал нам обратиться к богам с вопросом, какие речи или действия могут сделать город наш многолюднее и счастливее, то разве подобный советник не показался бы нам глупцом, ибо причина бедствия очевидна и устранение ее в нашей власти" (XXXVII, 9, 2 - 7)30.
      Таким образом, в трактовке "судьбы" Полибий выделяет два рода явлений: во-первых, не познанные вследствие ограниченности знаний человека или его возможностей (ливни, жара, эпидемии) и, во-вторых, доступные познанию людей (обезлюдение Греции). Если применить этот критерий к другим частям его труда, то будет видно, как Полибий старается отделить группу явлений, доступных познанию историков (например, разницу в военном строе или в политическом устройстве), от тех, в которых проявляет себя некая общая историческая закономерность и божественная справедливость, которые Полибий считает непознаваемыми. Отсюда ясно, что правильнее говорить не о противоречивости Полибия в оценках роли "судьбы", а о том, что он исходит из многоплановости ее проявлений и стремится установить определенные границы в употреблении этой категории. Он не сомневается, что "судьба" воплощает в себе историческую закономерность и божественную справедливость хотя бы по причине слабости человеческой природы, которая не позволяет ей предотвращать ливни или засуху. Но имеется сфера, где человек может развивать свою деятельность без оглядок на "судьбу". Это политика, в которой, согласно трактовке Полибия, проявляются высшие качества человека и возможности человеческого общества.
      Эта же мысль повторяется и в тех посвященных теоретическим вопросам частях труда, где формулируются цели истории. Выяснение государственного устройства различных стран рассматривается как главная задача, а ее разрешение увязывается с ответом на главный вопрос: в чем причина побед Рима? (I, 1, 5; III, 2, 6; VI, 1, 3; VIII, 2, 3; XXXIX, 8, 7). О значении, которое автор придавал государственному устройству как историческому фактору, свидетельствует то, что он, нарушая связность повествования, посвящает Риму - государству-победителю - целиком шестую книгу. По мнению Полибия, лишь благодаря особому устройству своих учреждений и мудрости своих решений римляне после разгрома при Каннах не только добились победы над карфагенянами и восстановления своей власти над Италией, но и некоторое время спустя стали владыками всей ойкумены (III, 118, 7 - 10). Ахейцы, обладавшие меньшей территорией и богатством, чем другие народы Пелопоннеса, добились первенства также благодаря превосходству своего государственного устройства, основанного на принципах равенства и свободы (II, 38, 6 - 8). Конституция Ликурга и его законы, пригодные для внутренних дел Спарты, не были рассчитаны на господство этого государства над другими народами (VII, 48 - 49). Во время Первой Пунической войны Карфаген в отношении политического устройства не уступал Риму (I, 13, 2). Его политические учреждения были нерушимы, и конституция мудро поддерживала равновесие трех основных элементов - монархии, аристократии и демократии. Но во время Второй Пунической войны это равновесие нарушилось вследствие усиления демократического элемента, что и обеспечило победу римлянам, обладавшим лучшим государственным устройством (VI, 51).
      Теоретической основой этих суждений о лучшем государственном устройстве служит учение Полибия о государстве, восходящее к Аристотелю31. В государстве историк видит не творение богов, а продукт естественного развития человеческого общежития от животного состояния к человеческому коллективу. На первой ступени господствовала грубая физическая сила: "Наподобие животных они (люди. - А. Н.) собирались вместе и покорялись наиболее отважным и мощным из своей среды" (VI, 5, 9,). Отсюда ведет свое начало единовластие, которое Полибий отличает от царской формы правления, когда власть сохраняется не только за сильными и могущественными вождями, но и передается их потомкам. Этот наследственный принцип, обеспечивавший стабильность государственного развития, явился, по мнению Полибия, в то же время источником порчи первой формы правления и превращения ее в тиранию. На смену тирании приходит аристократия как власть народных вождей и борцов против тирании. Но и эта политическая форма в результате передачи власти по наследству от отцов к сыновьям вырождается в олигархию. Олигархия уступает место демократии, когда все заботы о государстве и охрана его принадлежат самому народу. Однако, как считает Полибий, ненасытная жажда власти и богатств разлагает и народное правление. Демократия разрушается и переходит в беззакония и господство силы. Происходят изгнания, переделы земель, бесчинства, пока власть вновь не возвращается к единоличному правителю (VI, 7 - 9). Такова циклическая теория эволюции государственных форм, которую выдвигает Полибий. Превращение государственных форм в свою противоположность, как полагает Полибий, - процесс фатальный. Можно лишь задержать пагубные результаты порчи государственного механизма. Примером этого является конституция Ликурга, мудро установившего не простую и единообразную форму правления, а сложную, соединившую все преимущества наилучших форм правления и устранившую все их недостатки. Другой пример мудрого сочетания наилучшего в государственных формах - римская конституция, соединившая в себе неограниченную власть консулов, аристократизм сената и демократию комиций (VI, 11 - 18)32.
      "Вырождение" рассматривается Полибием как один из органических законов, которому следуют все государственные системы. Другой закон, которому они подчиняются, - это закон естественного развития через рост и расцвет к умиранию (VI, 51, 4). Циклы естественного развития разных государств не совпадают (Карфагенское государство пришло в упадок в то время, как Римское переживало расцвет). Возможность продления периода расцвета путем принятия смешанной конституции обеспечивала победу одной системы над другой. Но тогда уже включался новый, гибельный для государства- победителя фактор - рост роскоши, моральная порча. На этот раз смешанная форма правления уже не могла спасти. Такова полибиева схема государственного развития, объясняющая место государства в историческом процессе.
      Перенося законы органического мира на общественную жизнь, Полибий стремился быть на уровне современной ему науки, но тем самым он вносил в понимание исторического процесса грубый схематизм. Эта же черта обнаруживается и при попытках Полибия сравнивать одно государство с другим. Он принимает во внимание лишь формальные признаки, не учитывая уровня развития общества и культуры, он забывает даже о психологии государственных деятелей, в которой сам же призывал видеть истоки межгосударственных конфликтов. К теории Полибия о государстве может быть применена его же критика платоновского государства, столь же несравнимого с реальными государствами, сколь мраморные статуи с живыми и одушевленными людьми (VI, 47, 9).
      В намеченной всеми античными авторами системе факторов исторического процесса виднейшая роль принадлежит личности, наделенной разумом и пониманием своих возможностей33. Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, чем" например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все углублявшимся кризисом полиса со всеми его морально- политическими последствиями. Уже в изложении Феопомпа, а еще более у историков поры Александра Македонского и времени диадохов выдающиеся политические деятели и полководцы рассматривались как активная и формирующая сила в истории, в то время как народ при таком изложении хода событий все более терял какую-либо роль.
      Живописуя портреты исторических деятелей, Полибий дает каждому из них индивидуализированную характеристику, отмечая как положительные черты, так и недостатки. Перед читателем проходит целая галерея исторических персонажей, не повторяющих друг друга: тут и Филипп V - кровожадный и неистовый тиран, но в то же время проницательный, отважный, одаренный государственный деятель; и македонский царь Персей - жестокий, жадный, легко возбудимый и нерешительный; и карфагенский полководец Газдрубал - мужественный и благородный, но беспечный и неосмотрительный; и основатель Ахейского союза Арат Старший - честный, мужественный и мудрый человек, искусный политик, но плохой воин; и вифинский царь Прусия - трусливый, праздный, морально нечистоплотный; и нумидийский царь Масинисса - деятельный, физически крепкий, пользующийся всеобщим уважением; и трибун, консул и цензор Гай Фламиний - честолюбивый, хвастливый и опрометчивый. Любимыми героями Полибия являются ахейский стратег Филопомен (X, 22, 4; II, 67 - 69; XI, 9 - 10, 18; XX, 12; XXIII, 12), оба Сципиона (X, 2, 2 - 5; XXIII, 14; XXXI, 23 - 30; XXVIII, 21 - 22), а также Ганнибал (II, 1, 6; III, 11; XX, 22 - 26; X, 3; XI, 19; XV, 15 - 16; XXIII, 13). Здесь даются не просто характеристики, а развернутые психологические портреты. Эти персонажи раскрываются в развитии, становлении, в глубокой связи со своим временем и политической обстановкой.
      О значении, которое Полибий придавал личности, свидетельствует и та полемика, в которую он вступает со своими предшественниками, как в оценке роли личности вообще, так и в характеристиках отдельных лиц. При этом острие критики Полибия направлено против неумения или нежелания историков проявлять в оценке личности объективность. Так, осуждается Феопомп, увидевший в основателе Македонской державы Филиппе II средоточие всех мыслимых пороков и не нашедший в нем ни единого достоинства. Это, подчеркивает Полибий, не только противоречит оценкам Филиппа историками времен Александра Македонского, но и не согласуется с простым здравым смыслом: мог бы человек подобных свойств добиться столь выдающихся результатов в своей деятельности? Полибий делает следующий вывод: историк должен остерегаться как неумеренного восхваления исторических персонажей, так и их очернения (VIII, 9 - 11). К этому же выводу Полибий подводит читателя и своим разбором оценки сицилийского тирана Агафокла, которую дал Тимей. По суждению самого Полибия, Агафокл - "подлейший из людей" (XXII, 5, 1). Но описание его деятельности, данное Тимеем, не объясняет самого кардинального факта: каким образом юный гончар, не обладавший ни средствами, ни связями, одержал победу над могущественным Карфагеном, достиг власти над всей Сицилией и сумел ее сохранить до конца своих дней? "Итак, - резюмирует Полибий, - в обязанности историка входит поведать потомству не только о том, что служит к опорочению и осуждению человека, но также и о том, что достойно похвалы. В этом и состоит настоящая задача истории" (XII, 15, 9).
      Наряду с необъективностью в оценках личности Полибий указывает и на другую характерную ошибку своих предшественников - преувеличение вмешательства "судьбы", за которым скрывается неумение или нежелание исследовать подлинные и реальные причины успехов или неудач исторических деятелей. Сознательное ограничение роли "судьбы" в жизни и деятельности людей сказывается у Полибия и в том, что формирование характеров людей, как он полагает, всецело зависит от обстоятельств и условий, в которых им приходится действовать, а не от качеств, заложенных в человеке природою. Споря с теми, кто утверждает, что человек не может действовать вопреки тому, что в нем заложено, и о том, что человек предопределен к счастью или, напротив, к несчастью, Полибий приводит множество исторических примеров, свидетельствующих, что характер человека - это продукт обстоятельств. Они превратили сицилийца Агафокла, шедшего к власти путем кровавых преступлений, в самого кроткого из правителей и, наоборот, прекраснейшего и обходительного Клеомена - в жестокого тирана. Поэтому Полибий не согласен с отрицательной оценкой Ганнибала: жестокость и корыстолюбие, утверждает историк, не присущие от природы качества, а следствие тех условий, в которые Ганнибал был поставлен грандиозными задачами своих завоеваний. Полибий выступает против односторонности характеристик политических деятелей своего времени: "Не следует смущаться тем, если одних и тех же людей приходится раз порицать, а другой раз хвалить, ибо невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимыми, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались" (1, 14, 7).
      Рассматривая личность как наиболее значительный исторический фактор, Полибий часто обращается к сравнительно-историческому методу. Сравнение исторических персонажей становится у Полибия не только особым повествовательным приемом, но и преследует научную цель - объяснить то или иное течение событий. Выявляя у разных государственных деятелей сходные черты характера, Полибий пытается объяснить ими и общность судеб государств. Так, безудержное честолюбие, алчность и жестокость, в равной мере присущие и Антиоху III и Филиппу V, привели их царства к крушению (XV, 20). Сопоставление пергамского царя Евмена II с Персеем идет в другом направлении: это столкновение двух различных типов. Несходство характеров вызвало взаимное нерасположение царей, их недоверие друг к другу и невозможность объединения сил в борьбе против Рима (XXIX, 8 - 9). Сравнение Арата и Деметрия Фарского должно было показать зависимость поведения главы государства от непосредственного его окружения. Следуя наставлениям умеренного и благородного Арата, Филипп вел себя достойно, а советы Деметрия привели царя к чудовищным беззакониям (VII, 13 - 14). По принципу контраста сравниваются два ахейских политика - Филопомен и Аристен, перед которыми стояла одна и та же задача: защита интересов Ахейского союза. Оба политика действовали в соответствии со склонностями своего характера (XXIV, 13 - 15).
      По мнению Полибия, во взаимоотношениях "личностей" и "народа" первые играют активную роль, а второй - более или менее пассивную. Особенно отчетливо это проявляется в сравнении народа с морем, а личности с ветром. "Со всякой толпой бывает то же, что и с морем. По природе своей безобидное для моряков и спокойное море всякий раз, как забушуют ветры, само получает свойства ветров, на нем свирепствующих. Так и толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики" (XI, 29, 9 - 10)34. Во времена Аристида и Перикла, пишет Полибий, афиняне были прекрасными и благородными людьми, а во времена Клеона и Харета - жестокими и мстительными. Так же и спартанцы изменились после того, как на смену Клеомброту пришел Архелай. "Следовательно, - резюмирует Полибий, - и характер народов меняется в связи с различными характерами правителей" (IX, 23, 8). Такой подход к народу дает основание Полибию оправдывать его поведение в тех случаях, когда он оказывается жертвой малодушных и преступных правителей. Виновниками в несчастьях эллинов, вынужденных принять в свои города римские фасции и секиры, являются те, от кого исходило столь тяжкое "ослепление народа" (XXXVIII, 5, 13). Безынициативность толпы проявляется и в ее подражании внешнему блеску, в погоне за модой: "Толпа старается подражать счастливцам не в том, что они делают доброго, а в предметах маловажных, через то во вред себе выставляют собственную глупость напоказ" (XI, 8, 7).
      Проявляя аристократическое презрение к толпе, Полибий не распространяет его на демократию. Демократия в его понимании - это "такое государство, в котором исконным обычаем установлено почитать богов, лелеять родителей, чтить старших, повиноваться законам, если при этом решающая сила принадлежит постановлениям народного большинства" (VI, 4, 5). Демократия, согласно Полибию, гибнет, переходя в охлократию (VI, 4, 11, 57, 9) или в необузданное господство силы - хейрократию (VI, 9, 7 - 8, 10, 5). Свобода и равенство, по его теории, - основа демократии (VI, 9, 4). Причиной гибели демократии являются, напротив, люди, свыкшиеся с этими благами и перестающие ими дорожить. Это прежде всего богачи, стремящиеся к власти и употребляющие свои средства для обольщения народа. Лишь вследствие безумного тщеславия этих отдельных лиц народ становится жадным к подачкам, демократия разрушается и переходит в беззаконие и господство силы. Начинаются убийства, изгнания, переделы земель, происходит полное одичание народа (VI, 4, 4 - 5)35.
      Оценивая изгнания, переделы земель, освобождение рабов как нарушение демократии, Полибий предстает перед нами как человек консервативных убеждений. Социальные движения он рассматривает не как результат непримиримых общественных противоречий, а как следствие беззаконной и демагогической агитации безответственных и честолюбивых политиков, пользующихся неустойчивостью народной массы. К числу их относятся и спартанский царь Клеомен, совершивший радикальный политический переворот, и Набис, и Хилон, и другие "тираны".
      С самого своего зарождения история как отрасль знания включала в себя не только целенаправленное изучение фактов деятельности человеческого коллектива, но и исследование той природной среды, в которой она протекала. В труде Гекатея "Описание земли" история неотделима от географии. То же самое может быть сказано и в отношении Геродота. Завоевания Александра Македонского неизмеримо расширили представления греков о разнообразии климатических и природных условий, животного мира и растительности отдаленных земель. География занимает большое место в трудах эллинистических историков Деметрия из Каллатиса и Агафархида. Сочинения Тимея содержат описания Этрурии, Лигурии, Кельтики, Иберии, Северной Африки. В этом отношении интерес Полибия к географии не представляет собой чего-либо исключительного. Исключительным является лишь то, что его познания в этой области основываются на личном знакомстве с театрами военных действий и местами, где развертывались описываемые им политические события. Труд Полибия в своих сохранившихся частях включает описание 84 городов, что само по себе говорит о широте его географического кругозора. Описывая города, Полибий отмечает выгодность или невыгодность их положения, удаленность от моря, удобство сообщения по сухопутным дорогам, рельеф местности, защищенность от нападений.
      Но для Полибия природа не просто среда, в которой развертывается история. Это ее важнейший фактор. Суровые нравы аркадян и господствующие у них строгие порядки - следствие "холодного и туманного климата, господствующего в большей части их земель, ибо природные свойства всех народов неизбежно складываются в зависимости от климата" (IV, 21, 1). Природа, форма и характер местности определяют, по мнению Полибия, особенности военной тактики. "Часто в зависимости от места возможным становится то, что казалось невозможным, и, наоборот, казавшееся возможным становится невозможным" (IX, 13, 8). Выбор Ксантиппом открытой местности, удобной для действия конницы и слонов, обеспечил карфагенянам победу над армией Марка Регула (I, 32, 4). Эта же открытая местность, преимущества которой не принимались в расчет римлянами, привела их к катастрофе под Каннами (III, 71, 1). Огромная протяженность стен Мегалополя при небольшой численности населения сделала весьма сложной оборону (V, 93, 5). Процветание Тарента зависело от его гавани и расположения на путях в Сицилию, Грецию и Италию (X, 1, 6 - 8). Расположение Византия в месте сосредоточения торговли рабами, скотом, воском, соленой рыбой обеспечило благосостояние его жителей (IV, 38). Эти примеры, число которых может быть увеличено, достаточно ярко свидетельствуют о том, какую роль Полибий отводил в истории географическому фактору.
      Создание труда, охватывающего историю всего Средиземноморья, было сопряжено с исключительными сложностями в плане восстановления хронологии событий и изложения их в определенной системе. Полибию приходилось иметь дело с различными эрами, принятыми у разных народов, и с трудно согласуемым отсчетом лет по правлениям всевозможных царей и магистратов. Одновременно надо было учитывать ошибки, вызванные небрежностью предшествующих историков и их невниманием к хронологии. Специфические сложности возникали и вследствие того, что для цельности изложения приходилось доводить рассказ о том или ином историческом деятеле до конца, а потом возвращаться к уже сказанному при изложении последствий его политики в других районах. В этих случаях Полибий обычно ссылался на предшествующие части своего труда. Чтобы читатель получил достаточно полное представление о событиях, одновременно происходивших в разных местах, он дает их краткий обзор, оставляя более подробное рассмотрение для последующего изложения.
      В основу хронологической системы Полибия положен счет по олимпиадам, введенный в историю Тимеем и улучшенный Эратосфеном в его "хронографии" на астрономической базе. Полибий неоднократно заявляет, что ведет рассказ по олимпиадам, следуя год за годом (V, 31, 5; XIV, 12, 1; XV, 24а, 1; XXVIII, 16. 11; XXXVIII, 6, 5; XXXIX, 19, 6). События каждого года излагаются по различным странам в строго определенном порядке - сначала Италия с Испанией и Северной Африкой, затем Греция, потом Азия и Египет (XXXIX, 19, 6). Труд разбит на олимпиады таким образом, что начало каждой из них от 140-й до 158-й совпадает с началом книги.
      Для уточнения времени события в пределах года Полибий вслед за Фукидидом использует датировку по сезонам - лето и зима. Начало лета, как указывает Полибий (и другие авторы), совпадало с восхождением Плеяд (IV, 37, 3; V, 1, 1; Plin. N. H. XVIII, 220 - 320) и относилось ко времени между 5 и 18 мая. Таким образом, выражение "в начале лета" равнозначно: в мае - начале июня. За началом лета следовала середина лета (XXXIII, 15, 1), которая обозначалась так же,как "пора жатвы" (I, 17, 9). Иногда даются более точные астрономические указания- "между восходом Ариона и Пса" (I, 37, 4), "в пору восхода Пса" (II, 16, 9), что соответствует июню. Упоминается также "осеннее равноденствие". В это время этолийцы избирают своих стратегов (IV, 37, 2). Но к лету в то же время он относит и октябрь: консулы 177 г. до н. э., пишет он, отправились в провинцию "в конце лета" (XXV, 4, 1). Более точной могла бы быть датировка по магистратам-эпонимам, но Полибий не применяет ее по тем же соображениям, что и Фукидид: она внесла бы в его труд большую путаницу. Однако упоминаемые Полибием имена магистратов используются современными историками как хронологические указания.
      Ставя на первый план интерпретацию событий и объяснение причинной связи между ними, Полибий в то же время не игнорировал и художественной стороны исторического труда и тех традиций, которые были в этом отношении уже выработаны. Но, согласно его взгляду, художественные приемы историка и его слог должны играть служебную и подчиненную роль, лишь усиливая воздействие, какое производит правдивый рассказ (XVI, 18, 2). Главное в историческом труде не форма, а содержание.
      Исторические деятели, выведенные Полибием, так же, как у Геродота, произносят речи; но введение в текст речей имеет целью не столько драматизацию изложения, сколько передачу в наиболее близком к действительности виде тех доводов, к которым прибегали политики. Задача историка не в выдумывании речей, отвечающих всем требованиям и законам риторического искусства, а в выявлении того, какие речи были произнесены в действительности, "каковы бы они ни были" (XII, 25b, 1). Развивая эту мысль в другой части своего труда, Полибий пишет: "Как государственному деятелю не подобает по всякому обсуждаемому делу проявлять многословие и произносить пространные речи, но каждый раз следует говорить в меру, соответственно данному положению, так точно и историку не подобает наводить на читателя тоску и выставлять напоказ собственное искусство, но следует довольствоваться точным, по возможности, сообщением того, что было действительно произнесено, да и из этого последнего существеннейшее и наиболее полезное" (XXXVI, 1, 6).
      Тот же принцип целесообразности Полибий применяет при отборе и подаче всего исторического материала. Он сознательно исключает из изложения все, не имеющее прямого отношения к цели исследования. Так, он опускает подробности об Агафокле, мотивируя это тем, что пространный рассказ не только бесполезен, но и тягостен для внимания (XV, 36, 1). В других случаях, когда он не объясняет, почему его изложение является кратким, мы можем судить о принципах отбора фактов по критике предшествующих авторов.
      В труде Полибия нет элементов того новеллистического стиля, который в наиболее чистом виде представлен Геродотом. Но это не исключает использования Полибием того же приема отступлений, или экскурсов, который был введен "Отцом истории". Экскурсы эти, однако, имеют своей целью не занять читателя какими-нибудь интересными подробностями, а раскрыть ему какую-либо из сторон события или явления, скрытую от внешнего и поверхностного взгляда. Эти отступления позволяют сравнить факты, выявить сходство и различие, определить, в чем достоинства или недостатки их трактовок предшествующими историками.
      Наряду с этими многочисленными теоретическими отступлениями, на которых в основном строятся наши заключения о Полибий как историке, в его труде есть географические экскурсы, портретные характеристики, в известной мере оживляющие текст. И все же в представлении древних читателей, привыкших к красочному и занимательному изложению Геродота, Эфора, Феопомпа, труд Полибия должен был казаться сухим, неувлекательным. Такой упрек был высказан по его адресу Дионисием Галикарнасским, уверявшим, что не найдется человека, который смог бы одолеть этот труд с начала до конца36.
      Оценивая Полибия как историка, мы не можем обойти вопрос о его отношении к современным ему философским течениям. Биографические данные Полибия указывают на возможность воздействия на него стоической философии. В годы его юности в Мегалополе пользовались популярностью философы-стоики. В Риме Полибий вошел в кружок Сципиона вместе с виднейшим представителем средней Стой Панэцием. На этом основании некоторые современные исследователи считают, что Полибий должен был испытать сильное влияние стоической философии37. Однако большинство исследователей не признает Полибия приверженцем стоической философии. К. Циглер, например, считает, что у Полибия отсутствует специальная стоическая терминология38. Со стоиками Полибия роднила антиполисная направленность его исторической концепции и представление о закономерности всего совершающегося в мире. Но у него отсутствует свойственный стоикам фатализм и те этические начала, которые были центральными пунктами их учения.
      В заключительной части своего труда Полибий дал описание удивительного эпизода, участниками которого были он сам и его друг - победитель Карфагена Корнелий Сципион Эмилиан. Наблюдая за тем, как римские воины разрушают до основания великий город, Сципион внезапно заплакал. Это были не слезы жалости, а слезы прозрения. Римлянин предвидел (так, во всяком случае, трактует его поведение Полибий), что и его город когда-нибудь постигнет та же судьба, какую испытал Карфаген, а до него столицы других великих империй (XXXIX, 6). Заставляя читателей задуматься над тревогой победителя, Полибий поднимал их до понимания трагизма переломных эпох. Почти одновременно с Карфагеном был разрушен Коринф (146 г. до н. э.), народы Греции потеряли независимость. Восторгаясь государственным строем, позволившим Риму одержать победу, Полибий в то же время воспринимал потерю своими соотечественниками свободы как глубочайшее несчастье (XXXVIII, 5, 2 - 9). Отсюда противоречивость политической и жизненней позиции Полибия. Для него, как и для его современников, не оставалось иного выхода, как подчиниться враждебной силе. Но при этом он сумел сохранить чувство собственного достоинства и понимание величия той культуры, которую он представлял. Будучи доставлен в Рим как заложник, он стал фактически первым историком Рима, сумевшим определить причины возвышения Рима и предвидеть уже в эпоху триумфальных побед неотвратимость его гибели.
      Может быть, принадлежность Полибия к переломной эпохе окончательного крушения полисов и установления римского господства и позволила ему приблизиться к теоретическому осмыслению истории как области научного знания. Полибий превосходит всех известных нам античных историков сознательным отношением к своим задачам, глубиной подхода к источникам, серьезностью в попытках осмысления исторического процесса, хотя его историческая концепция является идеалистической.
      Примечания
      1. Ф. Г. Мищенко. Федеративная Эллада и Полибий. В кн.: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. М. 1890, стр. CCXLIII.
      2. В. Г. Васильевский. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции. СПБ. 1869, стр. 326.
      3. Высокая оценка труда Полибия содержится в работе O. Cuntz. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1902. Виламовиц- Мелендорф (U. Wilamowitz-Moellendorf. Die griechische und lateinische Literatur und lateinische Sprache. 1912, S. 175) и Лакер (R. Laquer. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1913) видят в Полибий лишенного оригинальности компилятора, неумело соединившего в своем произведении элементы различного происхождения.
      4. A. et M. Croiset. Histoire de la litterature grecque. T. V. P. 1901, p. 269; R. Pischon. Un historien positiviste dans l'Antiquite. "Revue universitaire" (Bruxelles). t. VI, 1896, pp. 317 - 334.
      5. P. Pedech. La methode historique de Polybe. P. 1964.
      6. Н. Н. Конрад. Полибий и Сыма Цянь. В кн.: "Запад и Восток". М. 1972, стр. 48.
      7. Ср. Pol., XV, 36, 7: "Многословие по поводу происшествия непоучительного и неприятного более уместно в трагедии, чем в истории" (см. также: II. 16, 14; III, 48, 8. Здесь и ниже перевод Ф. Г. Мищенко). Говоря о различиях целей истории и трагедии, Полибий не отрицает познавательного значения последней и призывает изучать ее так же, как мифы (XXIII, M., 1). Подробнее см. B. Ullman. History and Tragedy. "Transactions of the American Philological Association". Lancaster (далее - ТА), Vol. 73, 1942; P. Venini. Tragedia e storia in Polibio. "Dionisio" [Siracusai], 14, 1951, pp. 3 - 10.
      8. M. Gelzer. Die pragmatische Geschichtsschreibung des Polybios "Festschrift fur Karl Weickert". B. 1955, S. 87 f.
      9. См. Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Перевод с греческого Ф. Г. Мищенко. М. 1890; 1, 2, 8; 1, 35, 9- правдивая история; XII, 25е, 1; XII, 27а. 1 - XXXIX, 12, 4 - политическая история; IX, 2, 4; XXXVI, 17, 1; XXXVII, 9, 1 - государственная история; III, 47, 8 - история действительных событий.
      10. P. Pedech. Op. cit., p. 32.
      11. K. A. PageI. Die Bedeutung des aitiologischen Momentes fur Herodots Geschichtsschreibung. Bern und Leipzig. 1927; L. Pirson. Prophasis and Aitia. ТА, Vol. 83, 1952, pp. 208 - 211.
      12. Herod., Ill, 134; VII, 5.
      13. Herod., I, 1 - 5; С. Я. Лурье. Геродот. М. -Л. 1947, стр. 157.
      14. J. de Romilly. Thucydide et l'imperialisme athenien. P. 1947.
      15. Thue., I, 23, 6; 24 - 66; VI, 6, 1; G. M. Kirkwood. Thucydides Words for "cause". "American Journal of Philology", Vol. 73, 1952.
      16. P. Pedech. Op. cit., p. 63.
      17. Arist. Rhet., II, 1. 1377b, 11.
      18. О документах у Геродота и Фукидида см.: H. Volkmarn. Die Inschriften im Geschichtswerk des Herodot. "Convivium". Festgabe fur Konrad Ziegler. Stuttgart 1954; K. Meyer. Die Urkunden im Geschichtswerk des Thukydides. Munchen. 1955.
      19. Ath., VI, 234 d.
      20. Liv., 26, 24, 14; 38, 33, 9; App. Syr, 39.
      21. Liv., 23, 34, 2 - 9; 39, 1.
      22. App. Syr., 39.
      23. Liv., 26, 24, 14; 38, 33.
      24. P. Pedech. Op. cit., p. 381.
      25. J. Valeton. De Polybii fontibus et auctoritate disputatio critica. Traiecti ad Rhenum. 1879, pp. 206 - 213; H. Nissen. Kritische Untersuchungen iiber die Quellen der vierten und funften Dekade des Livius. B. 1863, S. 106; R. von Scala. Die Studien des Polybios. Stuttgart. 1890, S. 268; E. Mioni. Op. cit, p. 123; K. Ziegler. Polybios. "Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschafb, Vol. XXI, 1932, col. 1564.
      26. P. Pedech. Op. cit., p. 378.
      27. H. Ullrich. De Polybii fontibus Rhodis. Lipsiae. 1898.
      28. P. Pedech. Op. cit., p. 379.
      29. R. Laquer. Op. cit.
      30. Далее Полибий указывает эту причину: "Люди испортились, стали тщеславны, не хотят заключать браков, а если женятся, то не хотят вскармливать прижитых детей, разве одного-двух из числа очень многих, чтобы оставить их богатыми и таким образом воспитать в роскоши. Отсюда-то в короткое время и выросло зло".
      31. K. Fritz. The Theory of the Mixed Constitution in Antiquity. A Critical Analysis of Polybios Political Thought. N. Y. 1954.
      32. См. F. W. Walbank. Polybius and the Roman Constitution. "The Classical Quarterly", Vol. 37, 1943; см. также P. Pedech. Op. cit., p. 307.
      33. J. Bruns. Die Personlichkeit in der Geschichtsschreibung der Alten. B. 1898; M. Treu. Biographic und Historia bei Polybios. "Historia", Bd. 3, 1954, S. 219 - 228.
      34. Ср. XXI, 31, 10 сл., где та же мысль вложена в уста афинянина Дамида, выступающего в защиту этолян в римском сенате, и XXXIII, 20, где речь идет о возбудимости толпы: "Раз только завладевает толпой страстный порыв любви или ненависти, достаточно бывает малейшего повода, чтобы толпа устремилась к своей цели".
      35. Об отношении Полибия к народу и демократии см.: K. W. Welwei. Demokratie und Masse bei Polybios. "Historia", Bd. XV, 1966, Hf. 3.
      36. Dion. Hal. Thuc., 9.
      37. R. von Scala. Op. cit., S. 201 - 255.
      38. E. Mioni. Op. cit., p. 147; K. Ziegler. Op. cit., col. 144.
    • Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья
      By Saygo
      Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья // Вопросы истории. - 1984. - № 3. - С. 57-71.
      К настоящему времени советская историческая наука накопила огромный материал по истории открытия и хозяйственного освоения русскими людьми Сибири и Дальнего Востока. В вышедших в свет за последние годы трудах советских историков1 на основе марксистско-ленинской методологии освещены многие не изученные ранее вопросы истории и экономического развития Сибири и Дальнего Востока в XVII-XIX веках. Издана "История Сибири"2, в которой обобщены достижения отечественной историографии в данной области. В этих трудах на огромном фактическом материале, главным образом русских и китайских источников, показаны героизм русских землепроходцев, открывших земли Дальнего Востока и присоединивших их к Русскому государству, история заселения Восточной Сибири и Дальнего Востока и их хозяйственного освоения, вскрыта безосновательность притязаний Китая на эти земли.
      Однако в КНР продолжаются попытки "обоснования" того самого "счета по реестру" территориальных притязаний к СССР, который выдвинул в 1964 г. Мао Цзэдун в беседе с японскими социалистами и который включает советские земли к востоку от Байкала, Приамурье, Приморье и Камчатку. Говорится о насильственном "захвате" этих земель русскими землепроходцами, извращается процесс открытия и присоединения этих территорий к России. В 1974 г. опубликована серия подобных статей, одна из которых - "Открыватели новых земель" или грабители, вторгшиеся в Китай?"3 - носила установочный характер.
      Сегодня китайские историки стараются "подкрепить" ее положения новыми работами4. В попытках "обосновать" территориальные претензии к СССР китайские историки стремятся всеми силами найти какие-либо доказательства несуществовавшей "принадлежности" этих земель Китаю, что приводит их к ошибочной интерпретации источников, а нередко и к прямым фальсификациям. В этой связи возникает необходимость вновь рассмотреть исторические обстоятельства, характер вхождения во второй половине XVII в. земель Приамурья и Приморья в состав Русского государства в соотношении с таким принципом международного права, особенно важным с интересующей нас точки зрения, каким является открытие и первоосвоение указанных земель в качестве государственной территории России.

      Осада Албазина. Китайское изображение
      Последняя четверть XVI в. ознаменовалась рядом важных русских географических открытий. Огромную роль в этом сыграли походы Ермака (1581 - 1585 гг.), которые открыли эпоху интенсивного продвижения русских на восток Сибири, что позволило им менее чем за столетие не только укрепиться на северо-востоке Азии, но и выйти к Тихому океану, а на юго-востоке - к Амуру. Сразу же вслед за Ермаком в Сибирь отправилось множество русских людей, стремившихся освоить и обжить новые земли. Здесь появляются первые русские поселения, крепости, остроги и зимовья, на месте которых со временем выросли большие города. Из Западной Сибири русские шли дальше, за Байкал, к Амуру. "Появление русских на берегах Амура, Зеи, Сунгари и Уссури, - пишет В. С. Мясников, - не было случайным. Тобольск, Мангазея и Томск давно перестали быть восточными форпостами Русского государства"5.
      31 января 1636 г. из Томска на Лену вышел небольшой, в 50 человек, отряд томских казаков во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Добравшись через Енисейск, Верхнюю Тунгуску, р. Куту до Лены, он отправился далее на Алдан. В 1638 г. недалеко от впадения в Алдан р. Май Копылов основал Бутальское зимовье. Целью похода было отыскание пути к р. Ламе (под нею, видимо, подразумевался Амур), по которой, по слухам, можно было дойти до Китая. Летом 1639 г. Д. Копылов послал отыскивать Ламу отряд во главе с Иваном Москвитиным6. Обосновавшись в устье Ульи и построив тут острог, москвитинцы совершили плавания - на север до р. Охоты, а на юг - до р. Уды. Пробыли они тут два года, получив обширные сведения о р. Мамур, протекающей южнее7. Отряд Москвитина первым в истории открытия Дальнего Востока вышел к Тихому океану и плавал по его водам.
      Совершенный ранее поход С. И. Дежнева, поход И. Ю. Москвитина открыли русским путь к Тихому океану и убедили в правдивости слухов о существовании р. Амура, вызвав естественное желание завязать отношения с местными народностями. Первый якутский воевода П. П. Головин, назначенный в 1638 г., поощрял стремление землепроходцев идти на юг. Многие казаки (Иван Квашнин, Максим Перфильев, Еналей Бехтеяров, Семен Косой и др.) пытались попасть на Амур8.
      Но к Амуру русские стремились пробиться не только северным путем, через Якутск; в верховья Амура, на Шилку и Аргунь гораздо короче и удобнее было пройти южным путем - через бурятские земли. Уже в самом начале 40-х годов XVII в. была написана "Роспись рек", впадающих в Лену, была известна и Шилка; казачий сотник Курбат Иванов, который первым достиг Байкала, писал про тунгусов и Китайское государство. В Забайкалье были осуществлены успешные походы отрядов Ивана Похабова, Ивана Галкина; были основаны Верхне-Ангарский (1646 г.), Баргузинский (1648 г.), Иргенский (1653 г.), Нерчинский (1654 г.), Селенгинокий, Удинский и другие остроги. Интересы дальнейшего хозяйственного освоения Восточной Сибири заставляли администрацию Якутского края расширять базу русского земледелия в Приамурье и Приморье.
      Русское продвижение в Приамурье было, таким образом, закономерным процессом и шло по двум направлениям: в среднее и нижнее Приамурье по северным путям из Якутии; в Забайкалье, т. е. в верховья Амура, - южными путями, через Байкал. Забайкалье, как показал В. А. Александров, начало входить в состав России с середины 40-х годов, а Восточное Забайкалье, фактически верхнее Приамурье, - с конца 40-х годов XVII в., так что уже с 1650 - 1651 гг. в Москву стал поступать ясак с тунгусского населения на Шилке, которое приняло русское подданство9. Для всего Приамурского края настало время больших перемен, связанных в первую очередь с походами и открытиями В. Д. Пояркова и Е. П. Хабарова. Не случайно и советская и зарубежная наука относит их к числу крупнейших географических открытий.
      Воевода П. Головин организовал поход якутских служилых и "гулящих" людей "на Зию и Шилку реку, для государева ясачного сбору и прииску вновь неясачных людей, и для серебряной и медной и свинцовой руды, и хлеба"10. Эту экспедицию он поручил якутскому письменному голове Василию Пояркову (ум. не ранее 1668 г.). Высокий чин его как бы подчеркивал важность данных ему полномочий. Поход Пояркова тщательно готовился как в отношении подбора его участников и материального обеспечения, так и в смысле изучения всех имевшихся к тому времени в Якутске сведений о Даурской земле и Амуре11. Эти сведения приведены в "наказной памяти", данной Головиным Пояркову. Отряд был составлен из 112 служилых людей, 15 гулящих охотников, двух целовальников, двух толмачей, кузнеца и проводника - всего 133 человека. Походы по просторам Восточной Сибири были невозможны без содействия местного населения, которое предоставляло русским приют, помогало продовольствием, обеспечивало их безопасность, давало им проводников. Экспедицию Пояркова сопровождал в качестве проводника витимский тунгус Лавага.
      Конкретной целью, поставленной перед экспедицией, было открытие "новых землиц" по Амуру, ознакомление с их населением и наложение ясака, прием местных жителей в русское подданство, т. е. выполнение государственного поручения - присоединение Приамурья и прилегающих районов к Русскому государству с целью установить его суверенитет над этой территорией. Таким образом, речь шла о государственном акте, осуществляемом центральными властями.
      15 июля 1643 г. отряд Пояркова выступил из Якутского острога. Не Успев подняться "до заморозку" к истокам Гонама, казаки построили зимовье в шести днях пути от места впадения в него р. Нюёмки. Часть отряда под начальством пятидесятника Патрикея Минина осталась сторожить запасы, Поярков же, взяв 90 человек, отправился "межу дву ветр, полуденного и обедника" (т. е. на юго-запад), по долине Нюёмки, поднялся на перевал и через него вышел на южный, амурский, склон Станового хребта (в XVII в. он еще не носил этого названия) в районе истоков Брянты - правого притока Зеи. Через несколько дней пути, уже в долине Зеи, не доходя Гилюя, т. е. у подножия хребта Тукурингра, казаки встретили первых жителей Приамурья - оленных эвенков, которых Поярков назвал уиллагирами12. Они рассказали Пояркову и его спутникам о даурах. По их словам, это были многочисленные оседлые племена, населявшие среднее течение Зеи. Путь на юг до первых "пашенных" дауров, живших около устья Умлекана, правого притока Зеи, занял еще три дня. Здесь казаки остановились на зимовку. Это был зимний умлеканский период экспедиции Пояркова, который был самым тяжелым, но в то же время и самым плодотворным.
      Местный даурский князец Доптыул Кенчюлаев, глава рода численностью около 60 человек, а также другие даурские князцы, приезжавшие в русский лагерь на Умлекане, в беседах с Поярковым сообщали ценные сведения об обстановке на Амуре и образе жизни местного даурского населения на Зее и Амуре. Собеседники Пояркова - Доптыул, шамагирский тунгус Топкуни, принесший ясак, даурский князец Боканской волости Бебра, дючерский князец Чинега, отвечая на его расспросы, сказали, что "на Зие реке, и Шилке и по сторонним речкам, кои пали в Зию и в Шилку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медные и свинцовые руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же". Топкуни же особо показал, что он бывал у князя Лавкая на Шилке, "а того что .у него серебро родится не видал и не слыхал"13. Все это, видимо, явилось главной причиной того, что, достигнув устья Зеи, Поярков поплыл не вверх по Амуру, во владения князя Лавкая, как предписывалось ему инструкцией, а вниз по течению. О населении бассейна Селемджи ценные сведения дал Бебра. Он назвал "лутчего человека" Шелогонского рода Досия, имевшего 1200 подданных, и город Молдыкидич (Молдакичит) в устье этой реки, рассказал о своей Боканской волости (население 400 человек), о группе "Турчан" (Гурган, 160 человек) и Ежегунском роде, о дуланцах-тунгусах пашенных. Все это были новые данные.
      Весной 1644 г. на Умлекан прибыли люди П. Минина, зимовавшие на Нюёмке. Объединившийся вновь отряд двинулся вниз по Зее. Через трое суток пути от Селемджи землепроходцы доплыли до левого притока Зеи р. Гогулкургу и ознакомились с местным населением. Еще одни сутки занял путь до другого крупного притока Зеи - Томи. Поярков показал, что "по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие"14. Большое впечатление на русских, судя по записям Пояркова и тому, что его спутники доложили в Якутске15, произвели многочисленное население, богатые хлеба, огромные пастбища и обилие скота. Наблюдения землепроходцев имели важное значение, т. к. обилие в Даурии хлеба создавало реальную заинтересованность в освоении этого края как будущей продовольственной базы Восточной Сибири. Поярков не забывал скрупулезно записывать расстояния (по времени) пройденного пути и, видимо, составил карту - "чертеж" Зеи, Амура и их притоков. К сожалению, этот документ не дошел до нас, но, несомненно, им или его копией пользовался известный сибирский картограф С. У. Ремезов, а через него географические сведения Пояркова стали достоянием и европейской науки.
      "Ради государевой пользы и лучшего добытку" Поярков решил спуститься по Амуру до Ламского (Охотского) моря. Как отмечает Л. Г. Каманин, со слов Москвитина "Поярков знал, что, обосновавшись в у. Ульи, тот ходил далеко на юг, к устью Амура... Поэтому он решил попытаться пройти из Амура до построенного на устье Ульи Москвитиным зимовья и, таким образом, сомкнуть свой маршрут с маршрутом Москвитина"16. Вблизи устья Зеи Поярков встретил и описал народ дючеров. Это были тоже оседлые роды, имевшие свой, отличный от даурского, язык, которого землепроходцы не понимали. Независимые и воинственные, дючеры-хурха уже длительное время оказывали стойкое сопротивление проникновению на их земли маньчжуров 17.
      Поярков первым обратил внимание на тот факт, отмеченный им и в его записках, что по Сунгари живут "пашенные сидячие люди" (он назвал их шунгалами), а "в вершине той реки живут Мугалы кочевные скотные". Действительно, в XVII в. две трети территории сегодняшнего Северо-Восточного Китая, включая все среднее течение Сунгари, было занято монгольскими племенами. В отряде Пояркова осталось 70 человек, но он не возвратился, а поплыл по Амуру до устья Уссури и ниже. Через шесть суток пути экспедиция обнаружила многочисленные селения "сидячих" дючеров, а в "вершине" Уссури - тунгусов, т. е. орочей и удэгейцев; ниже по Амуру начинались земли натков. Последним амурским народом, описанным Поярковым, были нивхи (гиляки), землями которых до Амурского лимана поярковцы плыли две недели. "Гиляки сидячие, - сообщил Поярков, - живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж Гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они гиляки хану не дают"18.
      Здесь, в устье Амура, в земле гиляков, поярковцы провели зиму 1644/45 г., продолжая собирать сведения о крае и его населении, прежде всего о нивхах. Князцы Сельдюга, Келема и Котюга (Кетюга) Доскина заплатили ему ясак с себя и своих людей, дали сведения о численности подданных в своих улусах: Мингалском (100 человек) и Гогудинском (150 человек) у Сельдюги, Ончинском (200 жителей) у Келемы и в пяти Калгуйских улусах Кетюги Доскина (250 человек), а также сообщили о поселениях своих соседей: чагодальцах (четыре улуса Чеготата Сенбурака), улусах Кулца-первом и Кулца-втором, Такинском и о князьях Муготелле, Рыгане и Узиму. Поярков и его спутники достигли о-ва Сахалин, собрали сведения о местных гиляках и узнали, что устье Амура и Сахалин не посещают никакие иноземные корабли, "а от усть Амура реки до острова до гиляцково мерзнет, лед ставает вовсе. А на острову де рыбы много и соболи де на острове у гиляков есть ж. А промышляют де они гиляки соболей на острову мало потому что де они гиляки ни с кем не торгуют"19. Есть все основания говорить, что приоритет отряда Пояркова в открытии о. Сахалина в XVII в. получил признание авторитетнейших специалистов по истории географических открытий на Дальнем Востоке, в том числе американских и японских20.
      С местного населения в устье Амура и на Сахалине Поярков собрал ясак в размере 12 сороков (480 штук) соболей и 6 собольих шуб (в шубе в среднем по 20 соболей), всего с 1170 нивхов - глав семей, плательщиков ясака, т. е. с 4680 человек из 5700 (численность нивхов в середине XVII в.). Собирая ясак с зейского и амурского населения, Поярков вел ясачные книги. Спутники его утверждали, что "соболей у нево, Василия, ясашных и десятинных и перекупочных и покупочных и всяких 18 сороков, да 15 сороков пластин"21. Ясачные книги XVII в. свидетельствуют о приоритете обложения ясаком населения Амура именно со стороны Российского государства, т. е. о включении этого населения в состав русских подданных. Цинское обложение, о котором пишут китайские авторы22, было вторичным и, кроме того, осуществлялось беззаконно, в прямое нарушение Нерчинского (1689 г.) и Кяхтинского (1727 г.) договоров, оставивших Удское пространство неразграниченным.
      Поярковцы получили первые сведения и об айнах: "Да гиляки де сказывали им служилым людям: есть де подле моря черные люди. А называют их де куями. А живут де они подле моря по правую сторону. А какой де у них товар есть и тово де они не ведают"23. С наступлением лета 1645 г., приготовив на дорогу большие запасы кеты, землепроходцы вышли в море и, строго следуя береговой линии, отправились на север. Через 12 недель после ухода из Амура ("поэтому де долго шли, что де всякую губу обходили") Поярков и его спутники добрались до устья Ульи, где нашли хорошо сохранившееся зимовье, поставленное в 1639 г. Москвитиным. Путь Пояркова сомкнулся таким образом с маршрутом, проложенным Москвитиным. На р. Улье землепроходцы обложили ясаком местное население. Здесь был оставлен постоянный гарнизон в 20 служилых и промышленных людей24.
      Шестеро служилых людей во главе с М. Тимофеевым были отправлены Поярковым в Якутск с отписками и первыми в мире "чертежами" Зеи и Амура, а также морского побережья, опередившими первые маньчжуро-цинские карты этого района (1711 г.) более чем на 65 лет. Остатки экспедиции (к тому времени погибло две трети отряда Пояркова) перезимовали на Улье. В 1646 г. "вешним последним путем" отряд двинулся в Якутск, куда и прибыл 12 июня 1646 года.
      Выдающееся значение экспедиции Пояркова заключается в том, что землепроходцы первыми в труднейших условиях прошли по рекам системы Лены в верховья Зеи, пересекли весь этот край, достигли Амура ниже впадения в него Зеи, проплыли морем от Амурского лимана до Ульи и отсюда вернулись в Якутск, проделав путь около 8 тыс. км по неизведанной местности. Они, таким образом, изучили Амур и систему его левых и правых притоков, дали описание всех этих рек. Полученные ими данные были новым словом в европейской науке. Поярковцы собрали подробные сведения о населении бассейнов Зеи и Амура, его занятиях и образе жизни, доставили новые известия о Сахалине и практическим путем доказали возможность плавания морем от Амура на север до мест на побережье Охотского моря, уже ранее разведанных русскими первопроходцами. В результате была открыта принципиально новая система путей сообщения по русскому Дальнему Востоку. Труднейшее, первое в истории плавание по Амуру ставит имя В. Д. Пояркова в один ряд с именами крупнейших путешественников, украшает эпоху русских географических открытий.
      Разнообразные сведения о Даурской земле, принесенные экспедицией Пояркова, являются весомым вкладом в историю географического изучения Дальнего Востока. Большую ценность представляли данные о сравнительно развитой системе земледелия в бассейнах Зеи и Амура, об изобилии здесь хлеба, недостаток которого ощущался по всей Восточной Сибири. Важное значение имели и сведения о независимости основной массы амурского населения. Поярков собирал ясак с даурского населения Зеи и нижнеамурских нивхов, частично привел эти группы населения Приамурья в русское подданство. Однако в результате похода Пояркова присоединение Приамурья к Русскому государству еще не было завершено. Он собрал подробные сведения о политическом статусе народностей Приамурья и Приморья.
      Если и можно было говорить о какой-либо зависимости верхних дауров, то только от эвенкийского князя Гантимура. Последний показывал: "Жил де он, Гантимур, преж сего в Даурской земле по великой реке Шилке, а владел де он многими даурскими пашенными людьми, а ясак де платили и пашню пахали те даурские люди на него, Гантимура". Лавкаевы дауры населяли верховья Амура, и слова Гантимура о подчинении ему местного даурского населения могли относиться только к ним. Сам же Гантимур вступил в русское подданство сразу, как только в Приамурье появились первые русские отряды, и начал платить ясак с 1651 г., а до того времени никому ясака не платил25. Ни в какой "шатости" Гантимур никогда замечен не был.
      По возвращении в Якутск Поярков предлагал присоединить открытые им и независимые ни от одного из соседних государств земли на Дальнем Востоке к Русскому государству и включить их население в число его ясачных подданных. Сведения Пояркова о независимом положении населения Амура опрокидывают утверждение Люй Гуаньтяня о якобы зависимом положении амурских жителей от маньчжуров (не говоря уж о китайцах). Границы маньчжурских владений на северо-востоке лежали более чем в 800 км к югу от Амура и ограничивались линией построенного между 1653 и 1684 гг. Ивового палисада26, и Россия, присоединяя Приамурье и Приморье, вовсе не осуществляла территориальных захватов ни у Цинской империи, ни у какого-либо другого государства. Отсюда совершенно очевиден ложный характер утверждений также авторов "Ша э циньлюе кочжан ши", пытающихся доказывать положение о непрерывной агрессии России против ее соседей27.
      Поярков считал, что для присоединения земель по Зее и Амуру достаточно послать туда 300 служилых людей "и теми де людми тое землю подвесть под твою государеву царскую высокую руку мочно, и прибыль де тебе государю будет многая, что другая Лена Якуцкая земля". При этом главное внимание он обращал на обеспечение участников будущего похода хлебными припасами на месте. "Хотя на волоку и зимовать, - писал он, - и на другое лето те служилые люди будут в хлебных и скотных местех, и твоим государевым служилым людем в хлебных запасах скудости никакой не будет". Землепроходец подробно указал и путь на Зею к даурским городкам. Другое предложение Пояркова касалось организации еще одной экспедиции на нижний Амур. При этом любопытно отметить, что для этого похода воеводы предлагали царю, со слов Пояркова, следовать уже не по Зее и Амуру до его низовьев, а указали принципиально новый путь - тот, который Поярков лично разведал: от побережья Охотского моря на юг до устья Амура28. Предложения Пояркова якутские власти передали правительству. Практическим результатом его похода была санкция Москвы на присоединение Приамурья и Приморья к Русскому государству.
      Инициативу Пояркова, который после подачи проекта о новой экспедиции серьезно заболел, перехватил предприимчивый промышленный человек Ерофей Павлович Хабаров, прекрасно осведомленный о походах своих предшественников. Ему был открыт широкий кредит из государственной казны, выданы казенное оружие, товары для обменной торговли с местным населением, сельскохозяйственный инвентарь для организации в крае русских земледельческих поселений. Якутский воевода Д. А. Францбеков позднее утверждал, что "стала де ему та Даурская служба в 30000 рублев слишком"29. Охотников принять участие в экспедиции Хабарова нашлось 70 человек. Францбеков предписывал Хабарову привести в русское подданство даурских князей Лавкая и других, собирать по всему Амуру ясак и разведывать серебряную и прочие руды. Средства для достижения всех этих целей указывались мирные, подчеркивалось, что казаки посылались "не для бою"30.
      Отряд Хабарова вышел из Якутска осенью 1649 г. и двинулся по более короткому пути на Амур, открытому И. Квашниным. Казаки спустились по Лене до устья Олекмы и затем поднялись по этой реке до ее правого притока Тугира (Тунгира). Далее отряд двигался уже на нартах и лыжах вверх по долине Тугира на Тугирский волок. Здесь землепроходцы перебрались через отроги хребта Олекминский Становик и по реке Урке (современному Уркану) вышли на Шилку, где находились владения даурского князя Лавкая и стоял его укрепленный городок, оказавшийся пустым, покинутым жителями. Независимые верхнеамурские дауры настороженно отнеслись к появлению на Амуре отрядов русских землепроходцев. Пустыми оказались и четыре других городка, также принадлежавших племени Лавкая. Хабаров описал Лавкаев городок и его очень сильные укрепления. Сообщая о занятии этих укрепленных городков и края без боя, Хабаров писал: "И только б на них страх божий напал ино было и подумать нельзя и не такими людми такие крепости имать, и то, государь... бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю"31 Лавкаева городка казаки вернулись в третий городок князя Албазы и остановились здесь лагерем.
      26 мая 1650 г. Хабаров, вернувшись в Якутск, представил воеводе составленный им "князь Лавкаевых городов и земли чертеж"32, образцы местных хлебов и расспросные речи жителей, свидетельствующие о богатстве их края. Все эти сведения были немедленно отосланы в Сибирский приказ в Москву. В сопроводительной отписке Францбекова подчеркивалось значение новой приобретенной "землицы" как житницы Восточной Сибири. В этой связи указывалось и на близость Даурии к Якутску и удобство сообщения между ними - к этому времени русские хорошо изучили пути сообщения в Приамурье.
      Узнав о существовании где-то за пределами уже присоединенной и осваиваемой территории еще и "князя Богдоя", Францбеков распорядился, чтобы Хабаров направил к нему посланцев с призывом "с родом своим и племенем и со всеми улусными людьми" перейти в русское подданство, о чем была составлена специальная грамота33.
      После 9 июля 1650 г. Хабаров, назначенный уже приказным человеком новой Даурской "землицы", на которую он распространил власть русской администрации, с отрядом в 138 человек снова отправился на Амур, под городок князя Албазы. В конце ноября отряд двигался вниз по Амуру. Зимовать было решено в устье р. Комары (Кумары), где был построен Кумарский острог. Зимой же 1650/51 г. отряд ходил вверх по Амуру до места слияния Шилки и Аргуни, и там, "в угожем крепком месте под волоком, где... с Олекмы переходить будет русским людем пешею ногою, сухим путем, токмо два дни", был основан еще один острог - Усть-Стрелочный. Оставленному в нем отряду в 30 служилых людей было указано собирать ясак с местного населения. Дополнительно на средства Хабарова были посажены "для пашни" 20 крестьян. Еще четверых своих кабальных людей он послал заниматься хлебопашеством на р. Урке (Уркане)34. Основная же масса казаков отправилась в Албазин, ставший с того времени главным укрепленным пунктом русских землепроходцев на Амуре. "Эти первые попытки заведения на Амуре русского земледелия не пропали даром, - пишет Ф. Г. Сафронов. - ...Уже в 60 - 80-х годах XVII века русские крестьяне и промышленники распахивали в районе Албазина многие сотни десятин земли"35.
      В течение зимы 1650/51 г. отдельные роды дауров добровольно приняли русское подданство и регулярно приносили в Албазин ясак. В счет его были собраны 166 соболей и одна шуба. 25 марта 1651 г. этот ясак с донесением ("отпиской") был отправлен в Якутск. Хабаров сообщал, что князья Лавкай, Шилгиней и Албаза обещали быть в русском подданстве, что ему на Амуре нужны боеприпасы и подкрепления.
      2 июня 1651 г., "поделав суды болшие и малые", Хабаров вновь двинулся по Амуру. Казаки проплыли Дасаулов городок и достигли Гуйгударова городка - "тройного", т. е. состоявшего из трех городков-крепостей. Через толмачей Хабаров призвал местных дауров к послушанию и покорности русскому царю, потребовал сдаться без боя и платить ясак "по своей мочи", за что обещал "вас оберегать от иных орд, кто вам силен". Однако даурские феодалы стремились вообще уклониться от уплаты ясака кому бы то ни было.
      В этот момент в Гуйгударовом городке произошла первая встреча русских землепроходцев с "богдоевыми людьми", приехавшими сюда "с товары", и это заставляет предположить, что здесь могла оказаться какая-то партия китайских и маньчжурских купцов, действительно иногда появлявшихся на Амуре. Данный вопрос ранее уже подробно рассмотрен36. Маньчжуро-цинские источники не содержат никаких упоминаний о факте какого-либо постоянного пребывания маньчжуров в даурских городках или вообще где-либо на Амуре. Несмотря на это, в китайской и японской литературе была предпринята несостоятельная попытка выдать этих людей не больше и не меньше как за "маньчжурскую администрацию" и "постоянный маньчжурский гарнизон" на Амуре37. Эти утверждения основываются на неправильном переводе и интерпретации указанными авторами выражения "бинцзян люшоу", которое следует переводить как "воины и офицеры, оставленные для охраны (арьергарда уходившего маньчжурского войска)"38.
      "Я тому богдойскому мужику честь воздал, - доносил Хабаров, - и подарки государевы давал и отпустил ево, богдойсково мужика, честно в свою Богдойскую землю". От взятых "языков" стало известно, что ниже четырех улусов по Амуру "стоит город крепкой и укреплен накрепко, а крепили де тот город всею нашею Даурскою землею"39. Это был городок Толгин на левом берегу Амура, в одном дне пути (30 - 35 км) ниже устья Зеи. Князцами в нем были Толга, его брат Омутей и зять Балдачи - Туронча. Отряд Хабарова проплыл мимо устья Зеи и достиг указанного городка. Местные даурские князцы заявили, что "за ясак де нам что стоять, либо бы де было постоянно, мы де ясак дадим", "осенью де дадим вам полный ясак". О себе князцы сообщили, что они - дауры, все одного роду и имеют подданных "луков с тысячу и болши, и мы де топере вашему государю все послушны будем и покорны и ясак с себя станем давать по вся годы". Это была, подчеркнем, основная группировка даурского населения на Амуре.
      "И они князья, - сообщал Хабаров, - князь Туронча и князь Толга велели им князю Омутею и всем лутчим людем быть к нам, и они тотчас к нам приехали человек ста с три; и яз приказной человек, по государеву указу, того Турончу и с братьями, и Толгу,, и Омутея с братьями, их князей и лутчих людей Балуню, и Аная, и Евлогия и всех улусных их людей и весь род их к шерти привели на том, что быть им под государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси высокою рукою в вечном ясачном холопстве на веки, и ясак себя (платить) по вся годы безпереводно". Для "постоянья и утвержденья" вновь приобретенных земель и новых ясачных подданных землепроходцы приняли решение освободить захваченных даурцев без какого-либо выкупа "и велели им жить без боязни, и они жили в тех своих улусах у города с нами за един человек, и корм нам привозили и они к нам в город ходили безпрестанно, и мы к ним тож ходили"40.
      Эти и многие другие факты о взаимоотношениях казаков и местных жителей игнорирует современная китайская историография присоединения Приамурья и Приморья к Русскому государству. Китайские историки пытаются их скрыть, искусственно выпячивая насильственный аспект этого процесса.
      7 сентября 1651 г. Хабаров оставил городок и поплыл вниз по Амуру. Землепроходцы четыре дня плыли "до Каменю" (хребта Малый Хинган, пересекающего в этом месте Амур). Население этого района составляли уже верхние дючеры, которых Поярков называл "гогулями", как людей, живущих вверх по течению Амура, по отношению к основной массе дючеров, живших ниже "Каменя". Через два дня пути Малым Хинганом "с правую сторону выпала река зов ей Шингал; и на усть той реки сказывают, что живут многие люди, да и городы де у них; и на усть той реки Шингала стоят на той же стране два улуса великие, в тех улусах юрт шестдесят и болши". Это были улусы дючеров-хурха. Землями этих племен казаки плыли по Амуру семь дней, "а все то место пахотное и скотное", - сообщили они41. Дючерские селения были большие - по 70 - 80 юрт. "И в осмой день, - сообщает источник, - поплыли... стоит на правой стороне на Каменю улус велик горазно, и с того места люди пошли имя Ачаны, и с того места и до моря место не пашено и скота нет, и живут все рыбою". Эти "ачаны" и "натки", о которых сообщал еще Поярков, являлись предками современных нанайцев и ульчей42.
      "29 сентября, - писал Хабаров, - наплыли улус на левой стороне, улус велик, и яз приказной Ярофейко и служилые и волные казаки посоветовали, и в том улусе усоветовали зимовать, и тут город поставили и с судов выбрались в город"43. Так был поставлен Ачанский острог. Ачаны привезли казакам ясак в семь сороков соболей. Затем Ачанский городок был дополнительно укреплен, и казаки остались в нем зимовать. В течение зимы из городка совершались походы для приведения в российское подданство окрестного населения. Обилие в Амуре рыбы, обеспечивало отряд продовольствием.
      Весна 1652 г. принесла неожиданные осложнения. "И марта в 24 день на утренней заре сверх Амура-реки славные ударила сила и ис прикрыта на город Ачанской, на нас, казаков, сила богдойская, все люди конные и куячные", - доносил впоследствии Хабаров44. Это было двухтысячное маньчжурское войско, которое совершило дальний трехмесячный переход, чтобы добраться до Амура, с 6 пушками, 30 скорострельными пищалями (по три и четыре ствола вместе) и 30 "пинартами" для подрыва городских стен с целью напасть на русский Ачанский городок. Стремясь застать казаков врасплох, маньчжуры подступили к городу скрытно. Нападение было совершено так неожиданно, что защитники выскочили на городскую стену "в единых рубашках". Красочное описание боя дано в опубликованных русских исторических документах.
      В результате полного разгрома маньчжуро-цинов казаки захватили пленных и богатые трофеи: восемь знамен богдойских, две железные пушки, огненное оружие, в том числе 17 пищалей скорострельных, 830 вьючных лошадей с хлебными запасами. Коварное нападение на русских дорого обошлось маньчжурским агрессорам. Они потеряли убитыми 676 человек. Еще более важными были политические последствия этого поражения "непобедимых" прежде маньчжуров, применявших при своих набегах на приамурские народы огнестрельное оружие. На этот раз они встретили на Амуре достойное сопротивление и получили отпор. Можно вполне обоснованно предположить, что это поражение маньчжуров, понесенное от русских казаков, произвело сильное впечатление на местное население. Теперь на Амуре впервые появилась сила, способная защитить малые народности Дальнего Востока от агрессии их южных соседей.
      Поражение маньчжурского воинства запечатлелось и в хрониках богдыхана Канси 1685 - 1687 годов. Непосредственные же последствия поражения описывает маньчжурский источник, относящийся к 16 октября 1652 г.: "Чжанцзин Хайсэ, поставленный на охрану Нингуты, послал бушэн ичжана Сифу и других, которые во главе войска отправились на Хэйлунцзян и имели сражение с русскими, но потерпели поражение. Хайсэ приговорен к смертной казни и казнен, а. Сифу - лишен своих чинов и сечен 100 ударами плети. Однако ему было по-прежнему приказано оставаться в Нингуте"45. В этом бою с маньчжурами погибло 10 казаков, а 78 человек было ранено, "и те от ран оздоровили".
      От пленных удалось получить ценную информацию о Богдойском (Маньчжурском) государстве и его взаимоотношениях с Китаем. Они сообщили также сведения о расстояниях между отдельными населенными пунктами этих государств и от них до Амура и пр. Пленные также показали, что путь от форпостов маньчжуров на территории современного Северо-Восточного Китая до Амура занимал три месяца: "А ехали де мы, - сообщил один из пленных, - из Нюлгуцкого города до ся мест 3 месяца на конех, а коней было у нас, имая с собою на 2-х человек 3 лошади"46. 22 апреля 1652 г. землепроходцы оставили Аяанский городок и на шести дощаниках пустились в обратный путь вверх по Амуру.
      После прибытия в Якутск посланцев Хабарова, доставивших упомянутую выше отписку, Попов был сразу же отправлен с нею в Москву (подана в Сибирском приказе 25 августа 1651 г.), а в Якутске набрано 110 охотников для службы на Амуре, к которым добавились еще 27 служилых людей, посланных Францбековым. Отряд этот, во главе которого был поставлен Т. Е. Чечигин, "поспешно наскоре" ушел на Амур. Он вез новые поручения Хабарову от якутского воеводы. Подтверждалась первоочередная задача - привести в русское подданство местное приамурское население.. Этому отряду пришлось зазимовать в Банбулаевом городке на Амуре. Сюда к казакам приезжали амурские даурские князья и их улусные люди, приносили ясак и заявляли русским, что "мы де с вами дратца не хотим", т. е. об отказе от дальнейшего сопротивления русским отрядам в Приамурье. Они просили у русских "сроку": "Дайте де нам даурским князьям подумать всем"47.
      К этому времени, т. е. к зиме 1651/52 гг., четко обозначилась тенденция к добровольному подчинению местного даурского населения на Амуре Русскому государству. Маньчжуры, терпя здесь одну неудачу за другой, прибегали к такой мере, пагубной для. всей культуры даурского и дючерского земледелия на Амуре, как насильственные угоны части дауров и дючеров в Маньчжурию. При этом маньчжуры ставили целью как опустошение района Приамурья, так и лишение Русского государства части его новых ясачных подданных. Дальнейшая судьба этих перемещенных маньчжурами с "породных мест" амурских дауров была, как правило, трагичной. Факты, свидетельствующие об этом, замалчиваются современной китайской историографией48.
      3 мая 1652 г. казаки отряда Чечигина устроили совет, на котором было решено отправить вниз по Амуру на поиски Хабарова 27 казаков под командой И. А. Нагибы. В случае если бы не удалось найти Хабарова в течение 10 дней, отряд должен был вернуться к основным силам. 4 мая отряд Нагибы выступил в путь. Однако где-то в амурских протоках или среди островов дельты Сунгари отряды Нагибы и Хабарова разминулись. Так и не встретив Хабарова, который в это время поднимался по Амуру, Нагиба продолжал свой путь, пока не вышел к устью. Достигнув Амурского лимана, он решил уйти отсюда морем на север, к устью Ульи и вернуться в Якутск по маршруту Пояркова. Но землепроходцы потерпели кораблекрушение, им пришлось перенести многие лишения, и только 15 сентября 1653 г. Нагиба с пятью товарищами, оставив других казаков в землях тунгусов в поставленном здесь Тугурском остроге, прибыл в Якутск.
      Поход отряда Нагибы еще раз доказал, что, продвигаясь от устья Амура в северном направлении, можно достигнуть рек, впадающих в Охотское море, и, поднявшись по их долинам на перевалы, выйти на систему притоков Лены, либо по сухопутью - непосредственно на Алдан. Поход отряда Нагибы был вторым путешествием русских людей от устья Амура морским путем вдоль побережья Охотского мори и отсюда в Якутск, отделенным от такого же прохода Пояркова весьма коротким сроком.
      Чечигин, спускаясь по Амуру, скоро встретился с отрядом Хабарова. Людей, приведенных Чечигиным Хабаров влил в свой отряд. Местное население предупреждало землепроходцев о подготовке маньчжурами новых нападений, о маньчжурской засаде в устье Сунгари и пр. Поднимаясь по Амуру, отряд Хабарова вновь достиг Турончина и Толгина городков. Отсюда, по имевшимся у землепроходцев данным, вела кратчайшая дорога в "Богдоеву землю". Отсюда и направилось к маньчжурам посольство Чечигина. В той смутной обстановке, которая еще сохранялась в Приамурье, в условиях новых военных приготовлений маньчжуров, отважный русский землепроходец - дипломат и большинство сопровождавших его людей погибли.
      1 августа 1652 г. отряд Хабарова остановился в устье реки Зеи. Было принято решение основать здесь, в месте слияния двух могучих рек Дальнего Востока, город. Здесь же группа казаков отделилась от основного отряда и на трех судах, во главе с С. Поляковым, Л. Васильевым и К. Ивановым, всего 136 человек, ушла вниз по Амуру. Отряд Степана Полякова, проплывая через земли дючеров, по пути собирал с них ясак. Он достиг гиляцкой земли, составив одно из точнейших описаний Амура. Здесь, в низовьях реки, казаками был поставлен хорошо укрепленный Косогольский острог. Именно эта группа спутников Хабарова собрала первые известия о народе чижем (японцах), о его землях, о народе куви (айнах) и других.
      Спустившись 30 сентября в низовья Амура, Хабаров присоединил к себе эту отколовшуюся группу казаков. К тому времени гиляцкое население массами добровольно приносило ясак Полякову. 1 октября. 1652 г. на пяти стругах явились к острогу приморские гиляки, привезшие ясак; 9 октября ясачные гиляки и дючеры приплыли на 40 стругах49. Зиму 1652/53 г. отряд землепроходцев провел в земле гиляков. Все ее население было приведено в российское подданство.
      В конце мая 1653 г. Хабаров вновь отправился вверх по Амуру. Московское правительство, получив известие о присоединении Приамурья и Приморья к России, решило наградить Хабарова и служилых людей и послало в помощь им трехтысячное войско. Для выдачи наград и подготовки на месте всего необходимого для этого войска был послан фактически с воеводскими полномочиями Д. И. Зиновьев. Ему поручалось лично собрать сведения о Даурии и обстановке на местах. Встретившись с Хабаровым близ устья Зеи в августе 1653 г., Зиновьев раздал землепроходцам царские награды (Хабарову - золотую медаль, служилым людям - 200 новгородок, охочим людям - 700 московок; все 320 участников походов Хабарова были награждены) и потребовал от них полного подчинения себе как представителю центральной власти. Казакам он приказал заниматься земледелием, для чего и привез на Амур сельскохозяйственные орудия иставить в крае остроги. Строительство одного из таких острогов Зиновьев наметил в устье Урки, на месте Лавкаева городка, другого - в устье Зеи. Прибывшему на Амур в начале 1654 г. отряду Михаила Кашинцева было велено заложить Туркинский острог в устье Турки. Возвращаясь в Москву весной того же года, Зиновьев забрал с собой Полякова, Иванова и Хабарова50.
      Новым приказным человеком на Амур был назначен О. Степанов. В 1654 г., основываясь на данных, сообщенных в Москве Хабаровым и Зиновьевым, правительство приняло решение о создании Даурского воеводства с центром в Нерчинске, под управление которого были поставлены все русские остроги в Приамурье и Приморье (Кумарский, Усть-Стрелочный, Албазинский, Ачанский, Тугирский, Туркинский и др.). Очень точно отметил роль таких русских острогов В. И. Шунков: они"не были лишь военными и административными укрепленными пунктами. Значительная часть их становилась земледельческими очагами"51. Под началом Степанова на Амуре оставался и в последующий период активно действовал отряд казаков численностью более 500 человек. Это означает, что после отъезда Хабарова в Даурии была оставлена достаточная по численности группа людей, основаны поселения и созданы органы власти для упрочения принадлежности Приамурского и Приморского краев Русскому государству.
      В советской литературе обосновано мнение о том, что в результате похода Хабарова Амур до самого устья был присоединен к Русскому государству. Обобщая взгляды советских историков, А. Л. Нарочницкий пишет, что весь Амур до Татарского пролива и земли к востоку от р. Аргуни до Большого Хингана вошли в российские владения, а ясак взимался до самого моря52. Источники подтверждают этот вывод. Сам Хабаров, упоминая о своих заслугах, с полным основанием заявлял: "Я, холоп твой, тебе, государь, служил и кровь за тебя... проливал и иноземцев под твою царскую высокую руку подводил, и ясачный сбор сбирал, и тебе... казну собрали и прибыль учинили и четыре земли привели: Даурскую, Дюгерскую, Натцкую да Гиляцкую под твою государеву высокую руку"53. Эти события означали осуществление Русским государством юридического акта овладения Приамурьем и Приморьем и установления здесь такой действенной системы управления этой территорией от имени государства, какой являлась организация систематического ясачного сбора в царскую казну. Эти земли были присоединены к России в основном мирными средствами.
      Историческое значение походов нескольких казачьих партий по Амуру в 1649 - 1653 гг. под общим начальством Хабарова заключается также и в том, что в этот период был дважды преодолен путь по всей длине этой крупнейшей реки Дальнего Востока, открытой и описанной впервые русскими землепроходцами. Отрядом Нагибы было повторено морское плавание Пояркова от Амурского лимана вдоль побережья Охотского моря в Якутск и закреплен морской путь между устьями Амура и Ульи.
      В результате плаваний Хабарова по Амуру были составлены описание вновь открытого края, присоединенного к Русскому государству, его природных условий, системы речных путей, населения, первые карты Приамурья. Данные Хабаровым в его "отписках" описания условий жизни и быта приамурских народов - дауров, ачанов, натков и нивхов (гиляков) - являются вплоть до настоящего времени основным источником наших сведений о населении Приамурья XVII века. Хабаров привел все это население в российское подданство. Вхождение малых народов этого края в состав такого крупного многонационального государства, каким уже являлось тогда Русское государство, имело огромное прогрессивное значение.
      Хабаров положил начало хозяйственному освоению берегов Амура, где русские люди закладывали городки и остроги, размещали в них постоянные гарнизоны, возделывали землю, сеяли и выращивали хлеб, вели поиски и приступали к добыче полезных ископаемых. К 1682 г., когда началась открытая маньчжурская агрессия на Амуре, территория Приамурья уже была покрыта сетью русских острогов и зимовий. Владения России распространялись от верховьев Шилки и Амура до низовьев Амура и его лимана и острова Сахалин. Центрами деятельности русских поселенцев в Приамурье и Приморье стали города Нерчинск и Албазин с прилегающими многочисленными селениями, посадами и зимовьями в окрестностях. В дополнение к имевшимся ранее на устье Амура был поставлен Косой острог, появились остроги и зимовья на Бурее и Амгуни, Верхозейский, Селемджинский и Долонский остроги, а также остроги в устьях рек, впадающих в Охотское море, Удский и Тугурский.
      Освоение и развитие производительных сил края сделалось возможным именно в результате его присоединения к России. Приамурье в широком значении этого слова - от слияния Шилки и Аргуни до устья р. Уды на севере и включая Сахалин на востоке - было начато русскими землепроходцами, получившими о нем первые надежные сведения, которые стали вскоре известными в Европе и обогатили мировую науку. Русские землепроходцы дали отпор чужеземным военным набегам на Амур, нанеся явившимся туда маньчжурским войскам первое сокрушительное поражение под Ачанским и Комарским острогами и защитив тем самым малые народности Приамурья и Приморья от маньчжурской агрессии. Россия не замедлила превратить свое первичное правооснование на Приамурье и Приморье в реальное. В значительной степени именно в результате деятельности Пояркова и Хабарова, а также сотен и тысяч Других русских землепроходцев - казаков, промышленных людей и крестьян - эти земли на Дальнем Востоке навсегда вошли в состав Российского государства.
      После Великого Октября, высказавшись за Советскую власть, население Приамурья и Приморья отстояло свое право на выбор исторической судьбы и с оружием в руках защитило родной край от интервентов (в том числе китайских) и белогвардейцев. Это было практической реализацией принципа самоопределения народов, ранее населявших дальневосточную окраину России.
      Примечания
      1. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. I. С конца XVI в. до 1917 г. М. 1973; Тихвинский С. Л. Великоханьский гегемонизм и публикации на исторические темы в КНР. - Вопросы истории, 1975, N 11; его же. История Китая и современность. М. 1976; его же. Некоторые вопросы формирования северо-восточной границы Цинской империи. В кн.: Международные отношения и внешняя политика СССР. История и современность. М. 1977; Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М. 1974; его же. Китай. Основные проблемы истории, экономики, идеологии. М. 1978; Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М. 1969; Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство в XVII в. М. 1980; его же. Вторжение маньчжуров в Приамурье и Нерчинский договор 1689 г. В кн.: Русско-китайские отношения в XVIII в. Т. 2. М. 1972; Полевой Б. П. Первооткрыватели Курильских островов. Южно-Сахалинск. 1982; его же. Новое об амурском походе В. Д. Пояркова (1643 - 1646 гг.). В кн.: Вопросы истории Сибири досоветского периода (Бахрушинские чтения, 1969). Новосибирск. 1973; Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М. 1982; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974.
      2. История Сибири. Тт. I - V. Л. 1968 - 1969.
      3. Ее авторы Тань Цисян и Тянь Жукан. - Лиши яньцзю, 1974, N 1, с. 129 - 141 (на кит. яз.). Обоснованная научная критика этих статей была тогда же дана в указанных выше работах акад. С. Л. Тихвинского. См. также сб.: Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М. 1982.
      4. Количество подобных материалов велико. Назовем лишь некоторые: История распространения агрессии царской России. Т. I. Пекин. 1979 (на кит. яз.); Люй Гуаньтянь. О зависимом статусе различных народностей бассейна верхнего и среднего Амура от Минской и Цинской династий. - Шэнхуэй кэсюе чжаньсянь, 1981, N 2, (на кит. яз.); Сюй Цзинсюе. Исследование об ясаке в Сибири. - Сюеси юй таньсо, 1982,N 6 (на кит. яз.); Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Управление цинским двором районами пограничных национальных меньшинств Гирина. - Лиши яньцзю 1982, N 6 (на кит. яз.).
      5. Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство, с. 70.
      6. Русские мореходы на Ледовитом и Тихом океанах. Сб. док. Л. - М. 1952, с. 51.
      7. Подробнее см.: Алексеев А. И. Охотск - колыбель русского Тихоокеанского флота. Хабаровск. 1958, с. 10 - 12; Степанов Н. Н. Первые русские сведения об Амуре и гольдах. - Советская этнография, 1950, N 1, с. 181.
      8. Алексеев А. И. Сыны отважные России. Магадан. 1970, с. 15 - 16.
      9. Александров В. А. Ук. соч., с. 6 - 7.
      10. Шестаков М. Инструкция письмянному голове Пояркову (из Якутского областного архива). - ЧОИДР, 1861, кн. I, отд. 5, с. 1.
      11. Дополнения к актам историческим (ДАИ). Т. III. СПб. 1848, с. 31.
      12. Б. О. Долгих считает местом проживания тунгусов-оленеводов уиллагиров бассейн верховьев Зеи, выше устья Гилюя (см. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М. 1960, с. 607).
      13. ДАИ Т. III, с. 52 - 53.
      14. Там же, с. 54.
      15. Там же, с. 55; ЦГАДА, ф. Якутская Приказная изба (ЯПИ), оп. 1, стб. 43, л. 360.
      16. История открытия и исследования Советской Азии. М. 1969, с. 278 - 279.
      17. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ук. соч.; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 360.
      18. ДАИ Т. III, с. 55.
      19. Цит. по: Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      20. Полевой Б. П. Забытые сведения спутников В. Д. Пояркова о Сахалине (1644 - 1645 гг.). - Известия Всесоюзного Географического общества, 1958, т. 90, вып. 6; его же. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск. 1959.
      21. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 600, 601; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 361; см. также: Полевой Б. П. Новое об Амурском походе В. Д. Пояркова, с. 124 - 125. Пластина - специально обработанная шкурка.
      22. Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Ук. соч., с. 63.
      23. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      24. ДАИ. III, с. 56.
      25. Александров В. А. Ук. соч., с. 50; см. рец. А. Н. Копылов а и В. С. Мясникова на кн. П. Т. Яковлевой "Первый русско-китайский договор 1689 г." - История СССР, 1959, N 4, с. 179.
      26. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ивовый палисад - граница Цинской империи. -Вопросы истории, 1981, N 8, с. 115 - 123; его же. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов в период завоевания ими Китая (40 - 80-е годы XVII в.). В кн.: Документы опровергают, с. 18 - 70.
      27. См. Люй Гуаньтянь. Ук. соч., с. 191; История распространения агрессии царской России. Т. I.
      28. ДАИ Т. III, с. 57 - 58.
      29. Чулков Н. П. Ерофей Павлович Хабаров - добытчик и прибылыцик XVII века. - усский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 179; Сафронов Ф. Ерофей Хабаров. Хабаровск. 1983.
      30. Акты исторические. Т. IV. СПб. 1842, с. 68.
      31. ДАИ Т. III, с. 258.
      32. ДАИ Т. III, с. 261.
      33. Беспрозванных Е. Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. М. 1983, с. 25.
      34. Акты исторические. Т. IV, с. 75; Русский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 182.
      35. Сафронов Ф. Г Ук. соч., с. 62. .
      36. См. Мелихов Г. В. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов, с. 20 - 28.
      37. См.: Юй Шэнъу и др. История агрессии царской России в Китае. Пекин. 1978. Т. I, с. 57; Люй Гуаньтянь. Ук. соч., .с. 194; Есида К. "О солдатах и офицерах охраны", оставленных цинской армией в [селениях] племени солонов. - То хо гаку, Токио, 1978, N 55, с. 49 - 61 (на яп. яз.).
      38. См. Мелихов Г. В. О северной границе, с. 20 - 28.
      39. ДАИ Т. III, с, 361 - 362; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      40. ДАИ Т. III, с. 362 - 363.
      41. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 590 - 591; ДАИ Т. III, с. 364.
      42. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 591.
      43. ДАИ Т. III, с. 364.
      44. Там же, с. 365; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      45. Правдивые записи о правлении Величественного императора Шицзу великой Цин, гл. 68, с. 24а.
      46. ДАИ Т. III, с. 366 - 367; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 136 - 137.
      47. ДАИ Т. III, с. 346, 357.
      48. См., напр.: История агрессии царской России. Т. I, с. 60 сл. Ср. Первоначальные наброски Описания Хэйлунцзяна. Б. м., б. г., гл. 60 (Биография Балдачи), с. 12а; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке, с. 58 - 72, 81.
      49. Чулков Н. П. Ук. соч., с. 186 - 187; Полевой Б. П. Первые сведения сибирских казаков о японцах (1652 - 1653 гг.). - Вопросы истории, 1958, N 12.
      50. В Москве Хабаров был пожалован в дети боярские и назначен управителем приленских деревень от Усть- Кути до Чечуйского волока.
      51. Шунков В. И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII в.). М. 1956, с. 200.
      52. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке, с. 17 - 18.
      53. Цит. по: Чулков Н. П. Ук. соч., с. 189.