Лесин В. И., Коршиков Н. С. Евграф Грузинов

   (0 отзывов)

Saygo

Лесин В. И., Коршиков Н. С. Евграф Грузинов // Вопросы истории. - 1987. - № 7. - С. 88-96.

В истории русской общественно-политической мысли конца XVIII в. есть несколько страниц, связанных с именем Евграфа Осиповича Грузинова. Пройдя путь от рядового казака до гвардейского полковника, получив во владение тысячу душ; крепостных и без малого 10 тыс. дес. земли, став командором Мальтийского ордена и кавалером ряда русских орденов, он погиб под кнутом палача, когда ему едва минуло 30 лет. В чем же причины столь быстрого возвышения, а затем стремительного падения этого человека? На этот вопрос пытались ответить еще в прошлом веке. Утверждалось, что Грузинов сделал блестящую карьеру благодаря близости к Павлу, сначала как наследнику, а затем императору, что высшие сановники, вступившие в заговор с целью свержения Павла I, просто клеветали на Грузинова, видя в нем одно из препятствий осуществлению их намерений1.

Последующие авторы повторяли эту версию, обходя вопрос, почему же заговорщики ограничились накануне переворота 1801 г. лишь изоляцией таких влиятельных и преданных Павлу I лиц, как А. А. Аракчеев, П. Х. Обольянинов, Г. Г. Кушелев, П. Ф. Малютин и А. С. Кологривов, но с поразительной настойчивостью стремились извести Грузинова? Другие историки, поставив перед собой задачу снять с памяти "доблестного мужа бесчестье государственного преступления", напротив, сочиняли легенды о "верном государевом слуге" либо потчевали; читателя обрывками из его следственного дела, якобы случайно найденного на улице после опустошительного пожара в Новочеркасске2.

Новая вспышка внимания к личности Грузинова, уже после 1917 г., была связана с публикациями лиц из лагеря белой эмиграции, которые не пытались убедить читателя в том, что Грузинов пал "жертвою интриг", а доказывали, что он погиб за идею "донской независимости", которая в конце XVIII в. "продолжала существовать в среде казачества". Основанием для такого утверждения послужили "автономистские речи" Грузинова3, например, такое его заявление: "Казаки от всемонаршего престола не зависят... и к тому вечною присягою не обязаны.., а потому и не подданные"4. Взятые в отрыве от всего комплекса документов, характеризующих политические взгляды Грузинова, эти слова толковались так, будто он "тяготился властью, которую проявляла метрополия по отношению к вольной колонии"5.

Конечно, принадлежность к казачеству влияла на характер взглядов Грузинова. Это влияние проявилось и в его показаниях в Комиссии военного суда. Однако в записке, отобранной у него в день ареста, нет даже намека на стремление к восстановлению былых прав Войска Донского. С ее листов перед нами предстает иной человек, свободный от сословной ограниченности и мечтавший о свободе не только Дона, но двух империй сразу - Российской и Османской. Именно эту записку обошел вниманием Сватиков, как и другие буржуазные исследователи. Аналогичную позицию отстаивал журнал, издававшийся белоэмигрантами в буржуазной Чехословакии. По его мнению, Грузинов отдал жизнь "за сепаратное начало, за сепаратный дух"6.

Советская историография по данной теме исчерпывается лишь статьей7 и брошюрой8. К сожалению, их авторы использовали ограниченный круг источников и слишком доверчиво отнеслись к сочинениям предшественников, в силу чего образ Грузинова приобрел у них как бы собирательный характер, впитав в себя факты жизни чуть ли не всех его братьев. Нельзя также признать удачным анализ ими основного источника, позволяющего судить о политических представлениях Грузинова. Однако с их предположением, что нужно отнести его к представителям передовой мысли радищевского типа, можно согласиться, хотя есть и другая точка зрения9. Ниже пойдет речь о тех эпизодах жизни Грузинова, которые не нашли отражения в имеющихся работах о нем или получили в них неточное истолкование, а также о некоторых важных пунктах его политической программы.

29 сентября 1773 г. состоялось бракосочетание цесаревича Павла Петровича с принцессой Вильгельминой Дармштадтской. Сын Екатерины II созрел уже не только для семейной жизни: написав "Рассуждение о государстве", он обнаружил готовность поменять титул "высочество" на более ему желанный "величество". Однако царица-мать отнюдь не собиралась уступать сыну бразды правления, и ему пришлось ожидать престола еще почти четверть века. Получив в детстве звание генерал-адмирала и более 2 тыс. солдат под свое командование, возмужавший великий князь все еще продолжал пугать окрестных крестьян пальбой из пушек, а также постепенно создавал в Гатчине собственную модель полицейско-бюрократического абсолютизма. Однажды он "обнаружил", что ему катастрофически не хватает казачьих войск. Императрица позволила сыну восполнить этот недостаток. В мае 1793 г. донские казаки во главе с премьер-майором П. И. Иловайским прибыли в Гатчину. Вместе с ними пришли братья Евграф и Роман Грузиновы (или, как писали: тогда, определяя старшинство, Грузинов 1-й и Грузинов 3-й), к которым присоединились позднее Петр и Афанасий (Грузинов 2-й и Грузинов 4-й).

Именно Евграфу и Петру суждено было сначала сделать завидную карьеру, а затем поразить современников трагедией последнего дня их жизни. Не вполне обычная фамилия этих казаков - свидетельство их былого происхождения. По семейному преданию, родоначальником семьи Грузиновых на Дону был кн. Роман Намчевадзе, который "пользовался особенною милостью у одного из грузинских или абхазских владетелей". Будучи противником восточной ориентации своего покровителя, он задумал передать свою многострадальную родину под покровительство "Российской империи, тогда возвеличенной Петром". Но заговор его провалился, и князь "спас голову от плахи побегом в вольные станицы донских казаков"10. Там он женился на казачке и имел от нее сыновей Осипа, Михаила и Илью. Отголосок этого предания звучит в стихах поэта середины прошлого века И. Р. Грузинова (соученика М. Ю. Лермонтова по Благородному пансиону): "Мой дед пришел из-за Кавказа, он полюбил широкий Дон. В былые дни там без заказа селился люд со всех сторон"11.

Осип Намчевадзе "отличался умом, хитростью и образованием,.. знал языки русский, грузинский, армянский и их грамоты"12, служил в войсковом управлении, бывал в заграничных походах, а по делам войска - в Москве и Петербурге, состоял начальником по сыску беглых крестьян, производил следствие и суд над участниками народных волнений и, пользуясь "репутацией человека солидного и добросовестного", ушел в отставку в чине войскового старшины13. Он-то и был отцом братьев Грузиновых, которых судьба забросила в Гатчину.

Сопоставление послужных списков сыновей и отца дает основания для заключения, что Осип возлагал надежды на старшего сына. Отправляясь в 1779 г. в Польшу, в корпус генерал-поручика П. С. Потемкина, он зачислил 9-летнего Евграфа в полк походного атамана Е. Д. Кутейникова, получив таким образом возможность лично заниматься его воспитанием и обучением. В течение семи лет отец и сын служили рядом. В 1782 г. О. Р. Грузинов был назначен на должность дьяка Войскового гражданского правительства. У "исправления письменных дел" при нем в течение четырех лет находились Евграф и Петр. Затем братья выступили в поход за Кубань: первый - с полком премьер майора И. А. Янова, второй - подполковника Д. Е. Грекова. В предгорьях Кавказа Евграф "во всех бывших тогда с неприятелем сражениях обращался и поступал так, как должно - с неустрашимою храбростью". В 18 лет он стал есаулом. Перед отъездом в Гатчину "при войске употребляем был в разные должности", но, вопреки проникшему в литературу мнению, воевал не со шведами, а руководил командой казаков, чинивших расправу над восставшими слободами в верховьях Дона14.

Еще благосклоннее фортуна была к Петру. Начавшаяся в 1787 г. война России с Турцией кинула его под Очаков. Там при "нападении неприятеля на передовую стражу" русских у Березанского острова он "прогнал оного с немалым уроном". Затем последовали сражения при Ларге, Салче и Бендерах. Во время штурма Измаила Петр первым "влез на батарею, где получил контузию в груди". После падения крепости Г. А. Потемкин произвел 19-летнего Петра из есаулов в старшины. Потом "за Дунаем, на Мачине, в генеральной баталии он также поступал храбро, подавая пример подчиненным". За это он получил знак отличия Военного ордена15.

В марте 1794 г. началось национально-освободительное восстание в Польше,, возглавляемое Т. Костюшко. Екатерина II направила в район военных действий крупные военные силы, включая казачьи полки. Одним из них командовал полковник А. К. Денисов. В его бесхитростных записках есть два сюжета, посвященных "храброму майору Грузинову", который предстает перед читателем как воин, впитавший лучшие черты офицера суворовской школы: смекалку, инициативу в отвагу16. Денисов благодарит Грузинова за свое спасение от плена, если не от смерти. Все биографы Грузиновых считали, что речь идет здесь о Евграфе. Но то был Петр, произведенный в майоры 1 января 1794 года. Его послужной список, обнаруженный нами в ЦГВИА СССР, подтверждает мнение мемуариста: после капитуляции Варшавы Петр был награжден самим А. В. Суворовым Георгиевским? крестом IV степени и вторым знаком отличия Военного ордена17.

Евграф ходил тогда еще в есаулах. Когда началась война с Польшей, он при добром распоряжении командовал с особливым своим усердием и расторопностью" остававшимися в Гатчине казаками. "Ревность его в службе и добропорядочное поведение" побудили кн. П. П. Долгорукова обратиться 12 января 1795 г. в Военную коллегию с ходатайством о награждении Е. О. Грузинова "в воздаяние его служения и в поощрение другим... войсковым старшиною". Некоторые историки писали, что он не только "исполнял секретные поручения" цесаревича, но даже "спал в его кабинете"18. Ссылались при этом на записки Павла от 23 и 30 января 1796 г., опубликованные А. А. Аракчеевым, которому они были адресованы. Вот их содержание. Первая: "Возвращаю вам Грузинова рапорт. Прошу узнать, что слышно о сих движениях войск, даже что и врут, а при том, где и как долго стоять будут"19. Вторая: "Здесь приобщаю обратно письмо Грузинова. Я весьма доволен точностью и расторопностью его и его донесениями. Пошлите сию записку к нему в оригинале, чтобы он ее прочел и видел мое удовольствие"20. Свидетельствует ли это о "близости" Е. О. Грузинова к Павлу? Нет. Цесаревич явно соблюдает дистанцию, обращаясь к Евграфу через гатчинского губернатора, и не благодарит его, а лишь поощряет.

И вообще был ли названный в записках Павла Грузинов тем самым Евграфом Осиповичем, который интересует нас? В день ареста у Е. О. Грузинова были отобраны разные бумаги, в том числе высочайшие рескрипты, указы, грамоты, письма высокопоставленных особ, книги21. Они хранились в его походном сундучке. Среди них нет лишь записок великого князя от 23 и 30 января 1796 года. Трудно представить себе, что услужливый и педантичный Аракчеев не выполнил распоряжения своего повелителя и не отправил их по назначению. Отправил, конечно, но только не Евграфу, а его брату Афанасию, "командированному волонтером в Персию". Начальствовавший там русскими войсками В. А. Зубов произвел сотника 4 января 1796 г. "за усердие к службе в есаулы"22. Именно он информировал наследника престола "о сих движениях войск" во главе с братом последнего фаворита Екатерины II. Ведь Павел I не терпел любимцев матери.

6 ноября 1796 г. Екатерина II скончалась. На следующий день последовали первые распоряжения нового императора, в том числе те, которые положили основание лейб-гвардии гусарско-казачьему полку. В состав его вошли и два эскадрона под командованием подполковника Е. О. Грузинова, только что произведенного в этот чин. Начало нового года Евграф провел со своими эскадронами на берегах Ладоги, куда был отправлен для усмирения бунтующих крестьян, после чего вернулся в столицу помещиком Московской и Тамбовской губерний, собственником тысячи душ крепостных, пожалованных ему 15 января 1797 г. в вечное и потомственное владение. А в дни коронационных торжеств ему было присвоено звание полковника и дан орден Анны II степени23.

Роман Грузинов, пришедший казаком в резиденцию наследника вместе со старшим братом, в то время был ротмистром. Ему досталась деревенька Лесной Тамбов с ее ревизскими душами. Петру Грузинову крепостных не дали, ибо он не служил в Гатчине. Но и его не обошли, сделав подполковником. Афанасий Грузинов находился в Кавказской армии Зубова. Он прибыл в Петербург "по требованию господина генерал-майора, барона Аракчеева" в октябре 1797 г. и был произведен "его императорским величеством в корнеты с определением в лейб-казачий эскадрон"24.

Итак, Евграфу 26 лет; он красив (по мнению современников, "писаный"); знатен ("полковник и кавалер"); богат (владелец двух волостей). Но был ли он отмечен особым расположением Павла I? Отнюдь. Просто после смерти Екатерины II наступил "звездный час" для гатчинцев. Чины и награды посыпались на них, как из рога изобилия. Конечно, казачий офицер, недавно ходивший в старшинах, за полгода высоко поднялся по ступеням служебной лестницы. Но что значит его продвижение по сравнению, допустим, с карьерой А. С. Кологривова, который за полтора месяца шагнул из подполковников в генерал-майоры и получил в командование лейб-гвардии гусарско-казачий полк. А стремительный взлет "гатчинского капрала" А. А. Аракчеева и царского брадобрея И. П. Кутайсова! Что касается пожалования Евграфу крестьян, то он получил их в строгом соответствии с той нормой, какую определил император для всех подполковников своей "команды", - 1 тыс. душ, не больше и не меньше.

А как сам Евграф воспринял царские пожалования? "Высокомонаршие благодеяния принадлежат мне по заслугам", - заявил он четыре года спустя протоиерею П. Волошеневскому, упрекнувшему его в "нечувствительности и неблагодарности" к царю25. Но какой была реакция полковника на "высочайшие щедроты" в момент их излияния? Выяснив это, можно приблизиться к ответу на вопрос, было ли его падение случайным. Московская казенная палата получила указ о пожаловании Е. О. Грузинову крестьян 26 января 1797 г., Тамбовская - на 10 дней позже. В июне из названных губерний поступили сообщения в сенат, что новый помещик для вступления во владение крепостными "как сам не явился, так и поверенного не прислал". Через полмесяца ему послали напоминание, но и оно не возымело" действия. По распоряжению петербургского военного губернатора должностным лицам было вменено в обязанность объявить Е. О. Грузинову под расписку о необходимости принять в управление свои имения. И это не помогло. Наконец, он был предупрежден, что из-за него "остается без выполнения именное высочайшее повеление"26. Одного этого обвинения было тогда достаточно, чтобы угодить в крепость.

Павел I, видимо, не знал о поведении Евграфа и 7 августа 1797 г. произвел бывшего гатчинца в командоры Мальтийского ордена, выделив также под его начало несколько "состоящих в Петербургской губернии селений"27. 24 января. 1798 г. царь подписал указ о создании из подчиненных Е, О. Грузинову эскадронов самостоятельного лейб-гвардии казачьего полка и о назначении его командиром генерала Ф. П. Денисова. В марте Е. О. Грузинов был отправлен в Шлиссельбургский уезд "для поимки разного звания беглых". Получив 6 тыс. руб. для закупки фуража и продовольствия "по таким ценам, по каким отыскать можно", он отказался заниматься материальным обеспечением своего эскадрона, вследствие чего "лошади десять суток овса не получали и от того пришли в изнурение". Попытка командира полка воздействовать на своего офицера вызвала бурную его реакцию: полковник передал через курьера, "что ежели бы он получил еще пять указов от провиантской комиссии и столько же повелений генерала Денисова", то и тогда не стал бы это делать.

Шлиссельбургский исправник С. Федоров вместо того, чтобы "чинить пособие" эскадронному начальнику, взял на себя заботу о заготовке сена в имении бригадирши Н. Дубянской, хотя денег для расчета с помещицей не получил. В результате последовала серия представлений местных властей петербургскому гражданскому губернатору И. Гривенсу, шефу Тайной экспедиции П. Х. Обольянинову и инспектору кавалерии П. А. Палену. Последний потребовал от Е. О. Грузинова объяснений о "вышеописанном упущении и непристойных отзывах к команде", а не получив в течение двух недель ответа, написал 16 апреля 1798 г. "всеподданнейшее донесение"28.

Вряд ли слепая зависть руководила тогда действиями Е. О. Грузинова, хотя, многие ветераны гатчинского гарнизона (А. А. Аракчеев, Ф. В. Ростопчин, Г. Г. Кушелев, А. С. Кологривов) уже стали генералами. Мог ли человек, по существу бросивший вызов царю нежеланием вступить во владение пожалованными ему крестьянами, рассчитывать на царскую благосклонность? Не нашел ли в поведении Е. О. Грузинова отражение его своеобразный протест против существующих в стране порядков?

18 апреля Павел I, узнав о конфликте в Шлиссельбургском уезде, запиской, отправленной с фельдъегерем, потребовал: "Господин полковник Грузинов, с получением сего, немедленно сдав вверенную вам команду подполковнику Грекову быть ко мне в город Павловск"29. Пока Евграф сдавал эскадрон, был взят под стражу его брат Петр. Его заключили с рогаткой на шее в цитадель Бип в Павловске. По личным распоряжениям Павла в ней отбывали наказание офицеры разных рангов. Подполковник не раскрывал причин своего ареста, сославшись на незнание. Документы же свидетельствуют, что он позволил себе сомнительные разговоры, еще будучи под Варшавой, когда вспоминал героев народных волнений на Дону Ф. Сухорукова и И. Рубцова. Позднее, на следствии, он не назвал имен своих собеседников30.

Павел I принял Е. О. Грузинова 26 апреля. Сразу после аудиенции Евграфа сослали в Ревель. Запиской, адресованной тамошнему коменданту, царь приказал: "Господин генерал-лейтенант, граф де Кастро Лацерда, отправляемого к вам с фельдъегерем полковника Грузинова повелеваем содержать в городе; за поведением коего, также за перепискою поручаю вам иметь смотрение"31. Однако уже 29 июня царь вернул полковника в столицу и включил его в свою свиту. В тот же день он освободил и Петра, сразу же высланного на родину, причем войсковому атаману повелевалось за его поведением "иметь надзирание".

Е. О. Грузинов, однако, недолго оставался в свите, а с конца августа перестал появляться при дворе. Император потребовал выяснить, в чем дело. Х. А. Ливен отправил к виновнику 15 сентября дежурного офицера с письмом. Полковник объяснил свое отсутствие состоянием здоровья и сразу же уведомил начальника Военно-походной канцелярии, что "от болезни уже получил облегчение"32. Тем не менее на следующий день последовал приказ: "Свиты его императорского величества полковник Грузинов за ложное рапортование себя больным через шесть недель исключается из полка и посылается на Дон с фельдъегерем"33. Между тем в литературе утверждалось, будто царь "уговорил" Евграфа поехать домой навестить больного отца и даже обеспечил его деньгами34.

В середине ноября фельдъегерская тройка доставила полковника в Черкассы. На расспросы родственников, за что он впал в немилость, Е. О. Грузинов ответил: "Павел - дурак, послушался генерала Ливена"35. Выходит, именно начальник Военно-походной канцелярии внушил царю недоверие к "его телохранителю"? Но это ничем не подтверждается; скорее всего, не рассчитывая быть понятым, опальный полковник уклонился дома от каких-либо разговоров относительно причин своей отставки. Не исключено, что генерал- адъютант Ливен принадлежал к числу участников заговора против Павла I (хотя его жена отрицала причастность мужа к компании цареубийц)36. Но увязывать изменения в судьбе Е. О. Грузинова с подготовкой дворцового переворота нет оснований.

Как вспоминал на следствии служивший в доме Грузиновых крестьянский мальчик "Федот, по крестному отцу Данилов", исключенные из службы братья жили под одной крышей, "имели между собой пищу общую прежде и сходились для разговоров" за столом. О чем шла речь, он не знал, поскольку "обращался более к детской игре". "Помнится мне", продолжал мальчик, по возвращении из Петербурга Евграф Осипович "недели три по вечерам прохаживался по городу, а после того никогда уже из дому не выходил". Черкасские обыватели не могли понять его поведения. Однажды он с горечью признался: "Про меня говорят, чта я полоумный". Со временем кое-что прояснилось, и некоторые люди поняли суть его расхождения с властями, но, "боясь хлопот", отказались встречаться с ним. Почувствовав себя чужим среди знакомых и родственников, он замкнулся в четырех стенах, а в апреле 1800 г., по свидетельству того же Федота, "перебрался на палати", где жил "особо уединенно и никого к себе не допущал"37.

Старик Грузинов был прикован тогда к постели "параличной болезнью". Присматривал за ним 40-летний холостяк И. К. Шапошников, не имевший своего угла. Ему несколько раз приходилось подниматься на чердак за огнивом. При этом он обратил внимание на то, что Евграф постоянно курил "табачную трубку" и "упражнялся в чтении каких-то книжек"38. В бумагах И. П. Попова, известного ранее на Дону издателя и публициста, нами обнаружен список книг, отобранных у Е. О. Грузинова в день ареста. Их около 30. Преобладают философские, исторические и географические сочинения. Есть стихи, учебники для народных училищ, атласы с картами частей света, изданные к "всеобщему землеописанию", церковные книги. Из авторов наибольший интерес представляют, пожалуй, "стоический философ" Эпиктет, историк Квинт Курций Руф, римский писатель Валерий Максим, "граф И. Большого мальтийского креста кавалер" Э. Тезауро, "французский дворянин" М. Монтень, немецкий педагог Г. Курас, "коллежский советник и профессор" М. В. Ломоносов39. Перечень авторов книг говорит о целенаправленном читательском интересе. Но при каких обстоятельствах приобщился казак к литературе этого направления?

Заканчивался второй год жизни Евграфа в полуизгнании, а Московское губернское правление все продолжало искать "полковника и кавалера Грузинова", чтобы передать ему Воздвиженскую волость и доходы от нее, хранившиеся "под наблюдением уездного предводителя дворянства". Циркуляры летели из Москвы во все концы империи, а тот сидел на чердаке родного дома, перебиваясь на "одном хлебе и воде"40. Найти своего несостоявшегося помещика сумели его же крестьяне, пришедшие в Черкасск. Но он прогнал ходоков палкой, грозя "прибить их, если они к нему еще придут". Так и пришлось им возвращаться домой без "видов на обратный путь", которых не дал барин, раздраженный их покорностью41. Это далеко не похоже на ту картину встречи, описание которой содержат сочинения некоторых авторов, использовавших процитированные выше показания и представивших Евграфа радушным барином, угощавшим крестьян "кашей с рыбой". Между тем в истинной форме приема ходоков, зафиксированной на листах судебного протокола рукой писаря, проявилось отношение Е. О. Грузинова к праву владения "крещеной собственностью". "Я не желаю его (Павла I) крестьян, пущай возьмет их назад", - заявил он за три месяца до ареста42.

12 августа 1800 г. братьев Грузиновых арестовали. При обыске у старшего была изъята записка, представлявшая собой черновой набросок политической программы. Радищевского "Путешествия из Петербурга в Москву" в книжном собрании Евграфа не было. Но анализ его записки говорит о том, что взгляды ее автора формировались под влиянием А. Н. Радищева. Данный документ, испещренный исправлениями и вставками, исписанный вдоль и поперек, свидетельствует и о мучительном процессе творчества, и о широком кругозоре автора, сумевшего подняться над предрассудками своего времени и знакомого с проблемами международной жизни и тенденциями развития тогдашней прогрессивной литературы. В духе публицистики того времени он широко использовал архаизмы, которые под его пером приобретали передовое звучание, исполненное торжественной патетики и высоких гражданских чувств. Для оценки общественной позиции Грузинова и всего, происшедшего с ним ранее, этот документ имеет ключевое значение.

На трех страницах небольшого формата Евграф изложил программу перестройки абсолютистского государства, определил некоторые принципы разработки законов, наметил контуры иных общественных отношений и провозгласил почти демократические свободы. Расчет на осуществление преобразований делался с учетом опыта последней Крестьянской войны. "Я не так, как Пугач, но еще лучше сделаю: как возьмусь за меч, то вся Россия затрясется", - вырвалось у него за два месяца до ареста43. Евграф понимал, что осуществление разработанного им плана будет возможно лишь в том случае, если ему удастся привлечь на свою сторону серьезные силы. Эту мысль он воплотил в формуле, открывавшей содержание его программы: "Увсесилить и всеумножить щастие, по которому наименоваться атаманом"44.

В. З. Дяшнчарадзе и О. Ш. Гвинчидзе понимают эту фразу как стремление завоевать "счастье не для себя лично, а ...для всех"45. Между тем Е. О. Грузинов, написав церковнославянское "щастие" рядом с архаизмами "увсесилить и все умножить", употребил его в первоначальном значении "совместное участие" (для обозначения понятия "счастье" в другом, принятом ныне, смысле в записке было использовано слово "благо"). Отсюда видно, что, мечтая о лучшем жребии отечества и желая приблизить его, Евграф хотел укрепить и расширить ("увсесилить и всеумножить") движение в эту сторону за счет совместного участия ("щастия") в нем казачества, волею которого он надеялся стать атаманом и получить таким образом более благоприятные условия для собирания сил.

Сколько же сабель мог он иметь на Дону, если бы его замыслу сопутствовала удача? Максимум 25 тыс., да и то при всеобщей мобилизации (как это было, например, во время т. н. Оренбургского похода казаков на Индию в начале 1801 г.). Однако он не делал ставку только на казачество. Поэтому в его записке и появилась фраза: "Набрать ратману не менее двухсот тысяч человек, против коей всех, кто бы не вступил в войну, разбить; взять Стамбул у турков, утвердить там свою столицу, учредить Сенат"46. "Ратмана" - это рать, народное ополчение (по вымаранному определению автора, "войско людей"). Казакам в этой армии отводилась роль авангарда. Крестьянам же в ней места не нашлось. Зато были названы татары, грузины, греки, калмыки и черкесы. Победители вместе с "небольшим числом израильтян" и "турков" должны были составить население столицы на Босфоре.

На этом этапе движения Е. О. Грузинов предполагал создать "под солнцем на островах" многонациональное государство с демократической формой правления. А со временем хотел "ногами пройти все вселенные". Он не указал маршрута предполагавшегося наступления "ратманы", но мысль составить таковой у него была. Судя по национальному составу участников предполагавшегося движения и вычеркнутому им: фрагменту записки, удар по османскому деспотизму намечался с двух сторон: "первую армию можно" двинуть через Кавказ на Малую Азию, вторую - через Дунай, к балканским народам. Если так, то в пределах государства "под солнцем на островах" могли разместиться европейская часть Турции, Малая Азия и часть Кавказа. Задача освобождения балканских народов заняла позднее свое место во внешнеполитических планах декабристов. Один из них, В. И. Штейнгель, знал о трагическом конце Грузинова и оставил несколько прочувствованных строк о нем47.

Другим мероприятием первого этапа борьбы стало бы учреждение Сената: "Сенат повелевающий всеми под солнцем на островах живущими людьми". В рукописи были определены также задачи временного правительства: утвердить национальное единство среди борцов за свободу, закрепить первые завоевания масс, "составить закон" и подготовить условия для последующей схватки с самодержавием, которую поведет Евграф: "Внушить войску казацкому, татарам, грекам, черкесам, чтобы они возвели меня себе в начальники"48.

Грузинов являлся человеком не очень твердых религиозных правил: ко дню ареста "у исповеди и святого причастия лет шесть уже не был"49. Но его беспокоило, что в разноплеменной по составу армии может возникнуть "разлад" из-за различий "в рассуждении вер". Чтобы укрепить "во всех согласие единодушное", он предполагал принять "такое наставление, которое бы никогда не произвело вражды между людьми"50. (В этой связи вспоминаются строки из "Путешествия" Радищева: "Неизвестны нам вражды, столь часто людей разделяющие за их исповедание, неизвестно нам в оном и принуждение. Родившись среди свободы сей, мы истинно братьями друг друга почитаем, единому принадлежа семейству"51.)

Временному правительству вменялось в обязанность следить за состоянием политической атмосферы, определять, "что чем пахнет", и в зависимости от этого решить, "что будет" потом. Сенат мог вынести смертный приговор "всякому непотребному" за действия против народного движения, принять решение о выдворении за пределы "островов" "подозрительных людей и шпионов под каким бы видом... и от какого бы народа они не были". Руководитель движения надеялся довести преобразования до такого состояния, при котором стала бы невозможна реставрация старых порядков врагами: "Чтобы и после меня оные у Сената ничего не получили".

Грузинов предполагал "учредить Сенат, возмогущий щастием всех под солнцем на островах живущих людей, покоря, принесть великую жертву". Речь шла о царе. "И наследника, какого имеем", - решил было автор как-то определить судьбу цесаревича Александра, но зачеркнул незаконченную фразу. Далее написано: "Одно образовать", - но слова эти не имеют продолжения. Перечеркнув их, Евграф выразил свою мысль так: "А потом, чтобы тот Сенат составил закон для всех под солнцем живущих народов". Наконец, предполагалось, что это закон будет "всеми принят". Желая придать данному закону значение важного документа, Грузинов наделил его эпитетами "всемилостивейший", "всемогущественный", "чудотворящий". Предполагалось организовать его изучение, чтобы "все его знали наизусть и по оному поступали бы"52.

Уже на первом допросе Е. О. Грузинов сказал, что находится, "слава богу, не в безумии", и потребовал "с грубостью, дабы ему истолковано было, почему... император есть его законный государь"53. В этих словах слышатся отголоски знакомой лексики: "Кто в часы безумия не щадит бога, - читаем в "Путешествии из Петербурга в Москву", - тот в часы памяти и рассудка не пощадит незаконной власти" 54 . Евграф не скрывал, что все намеченное "в забранных у него бумагах... думал со временем... произвести в действо"55. Члены Комиссии военного суда прямо расценили его "политические соображения" как клонящиеся "к уничтожению верховной власти"56. То обстоятельство, что он был лишен жизни, будучи наказан по ст. 19-й "Воинского устава" за "умышление" вооружить войско и убить императора, подтверждает, вероятно, правильность нашего понимания смысла документа.

"Но чтоб во всем том не обмануться" - так заканчивается записка Е. О. Грузинова, едва ли не первая в истории русской общественной мысли программа вооруженного ниспровержения абсолютизма.

Ее автора можно отнести к предтечам дворянского этапа освободительного движения в России. Яркая фигура Радищева не была изолированным явлением. В его время появлялись и другие люди, не принимавшие, каждый по-своему, порядки, уже отвергаемые самим ходом исторического процесса.

Примечания

1. Карасев А. А. Казнь братьев Грузиновых. - Русская старина, 1873, N 4,." с. 573 - 575. Свою концепцию А. А. Карасев развил также в повести "Полковник Грузинов" (Русское обозрение, 1896, N 10 - 12).

2. Карасев А. А. Евграф и Петр Осиповичи Грузиновы. - Русская старина,, 1878, N 10; Попов И. Казнь братьев Грузиновых. - Донская речь, 1895, N 13; Шаховской М. В. Телохранитель императора Павла. - Исторический вестник,. 1901, N 4; Хрещатицкий Б. Р. История лейб-гвардии казачьего полка. СПб. 1913, с. 165.

3. Сватиков С. Г. Россия и Дон. Белград. 1924, с. 251.

4. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 58.

5. Сватиков С. Г. Ук. соч., с. 251.

6. Ленивов А. Полковник Евграф Грузинов. - Вольное казачество, Прага, 1933, N 137, с. 20 - 22.

7. Джинчарадзе В. З. Военно-судное дело гвардии полковника Е. О. Грузинова (1800 г.). - Ученые записки Новгородского пединститута, 1956, т. I, Историко-филологический факультет, вып. 1.

8. Гвинчидзе О. Ш. Братья Грузиновы. Тбилиси. 1963.

9. Эйдельман Н. Я. Грань веков. М. 1982, с. 123 - 126.

10. За возможность ознакомиться с историей трех поколений рода Намчевадзе авторы выражают искреннюю признательность З. Г. Грузиновой, вдове П. Е. Грузинова, внука А. О. Грузинова.

11. Грузинов И. Р. Отблески поэзии. М. 1849, с. 54.

12. Из семейных воспоминаний Грузиновых (рукопись).

13. Государственный архив Ростовской области (ГАРО), ф. 344, оп. 2, д. 182, л. 1; д. 31, л. 43 об.

14. ЦГВИА СССР, ф. 13, оп. 2/110, д. 138, лл. 3, 5 об.

15. Там же, ф. 801, оп. 62/3, д. 770, лл. 94 - 96.

16. Денисов А. К. Записки донского атамана, - Русская старина, 1874Г N 4, с. 389.

17. ЦГВИА СССР, ф. 801, оп. 62/3, д. 770, лл. 94 - 96; Хрещатицкий Б. Р. Ук. соч., с. 163.

18. Карасев А. А. Казнь братьев Грузиновых, с. 573.

19. Рескрипты и записки государя императора Павла I к графу Аракчееву. СПб. 1824, с, 18.

20. Там же, с. 19.

21. ГАРО, ф. 55, оп. 1, Д. 1378, лл. 42 - 44.

22. ЦГВИА СССР, ф. 13, оп. 2/110, д. 196, лл. 3 - 4.

23. История л. - г. казачьего Е. В. полка. СПб. 1876, с. 26 - 27; ГАРО, ф. 46, оп. 1, д. 101, л. 81; ЦГИА СССР, ф. 1346, оп. 43, д. 264, лл. 3 - 4.

24. ЦГВМА СССР, ф. 13, оп. 2/110, д. 184, л. 4; д. 196, л. 3 об.

25. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 57 об.

26. Там же, ф. 1346, оп. 43, д. 264, л. 7.

27. Там же, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 95.

28. Там же, ф. 1374, оп. 2, д. 1391, лл. 1 - 3.

29. Там же, ф. 8, оп. 8/97, д. 845, л. 6-в.

30. ЦГВИА СССР, ф. 801, оп. 62/3, д. 770, л. 9 об. Казаки Ф. Сухоруков и И. Рубцов возглавили в 1792 г. движение против переселения донских казаков на Кубанскую линию в: по приговору царского суда были наказаны "нещадно кнутом".

31. Там же, ф. 26, оп. 2/151-А, д. 39, л. 77.

32. Там же, д. 20, запись от 16 сентября 1798 года.

33. Попов И. Ук. соч. - Донская речь, 1895, N 16.

34. Русская старина, 1873, N 4, с. 573.

35. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 210 об.

36. Из записок княгини Ливен. - Цареубийство 11 марта 1801 года. СПб. 1907, с. 182.

37. ГАРО, ф. 46, оп. 1, д. 101, лл. 32 - 33.

38. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 51 об.

39. ГАРО, ф. 55, оп. 1, д. 1378, лл. 43 - 44.

40. Там же, ф. 46, оп. 1, д. 101, л. 32 об.

41. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 210.

42. Там же, л. 43.

43. ГАРО, ф. 46, оп. 1, д. 101, лл. 38 об. -39.

44. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, лл. 21 - 23.

45. Джинчарадзе В. З. Ук. соч., с. 125; Гвинчидзе О. Ш. Ук. соч., с. 64..

46. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, лл. 21 - 23.

47. Записки барона Штейнгеля. - Исторический вестник, 1900, т. 80, с. 446.

48. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, лл. 21 - 23.

49. Там же, л. 18.

50. Там же, лл. 21 - 23.

51. Радищев А. Н. Избранные философские сочинения. М. 1949, с. 121.

52. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, лл. 21 - 23.

53. Там же, л. 20.

54. Радищев А. Н. Ук. соч., с. 142.

55. ЦГИА СССР, ф. 1345, оп. 98, д. 525, л. 20.

56. Там же, л. 35 об.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Белое движение в России
      Я бы предпочел дождаться авторитетного мнения Николая Славницкого - все же ВЧК ему довольно хорошо известна по исследованиям. Кстати, он даже принимал участие в эксгумации расстрелянных около Петропавловской крепости. А насчет "карательных отрядов китайцев" - АФАИК, все чаще это пересказы страшилок и баек людей, которые не видели дела сами. И, при этом, как-то слегка забывается, что к весне 1918 г. (как раз начало ГВ) у Семенова в ОМО было 2000 китайцев, 250 сербов, 250 монголов-баргутов, 4 бельгийца, а остальные 569 (ЕМНИП) человек - были забайкальскими казаками (среди которых могли быть и буряты, и эвенки-хамниганы). А потом он китайцев уволит со службы и заменит их японцами...
    • Белое движение в России
      Я не к тому, что в ВЧК "латыш на еврее сидел и китайцем погонял" - только по поводу Литвина. Из попадавшихся отзывов уяснил, что у него может быть попутано все - начиная с процентов, заканчивая годом. =(
    • Белое движение в России
      У других исследователей количество русских в ВЧК даже больше  Свыше 79%   Николай все равно скажет последнее слово - он хорошо тему знает.
    • Белое движение в России
      Вот его выкладками, кажется, пользоваться не стоит. Недобросовестный исследователь. Нужно каждую дату, цифру, фамилию и ссылку перепроверять. Есть небольшая заметка Голицина В. "Призрак штабъ-ротмистра Фролова".
    • Белое движение в России
      Я даже слегка ошибся, написав по памяти: См.  Литвин А.Л. «ВЧК в современной исторической литературе» // «Архив ВЧК. Сборник документов», с. 58. От себя прибавлю - если рассчитывать по выкладкам Литвина, то общая численность ВЧК на зафиксированный им момент составляла 7105 человек (проценты рассчитываются очень легко при такой подаче информации).
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Ивонина Л. И. Придворная жизнь в эпоху Карла II Стюарта
      Автор: Saygo
      Ивонина Л. И. Придворная жизнь в эпоху Карла II Стюарта // Вопросы истории. - 2010. - № 11. - С. 110-123.
      Жизнь европейского общества во второй половине XVII в. проходила в удивительном и многоликом барочном мире "дворов и альянсов". В этом мире понятия ранга и репутации приобретали новое качество и формировали, во многом благодаря Версалю Короля Солнце Людовика XIV (1643 - 1715 гг.), общность европейского дворянства и дворянской придворной культуры. Англия, пережившая в 1640 - 1660 гг. политические потрясения и опережавшая другие страны в экономическом развитии, отнюдь не выпадала из этого круга. Она являлась органической частью европейской цивилизации, в рамках которой формула "Европа" с 1700 г. заменит понятие "христианский мир"1.
      Одной из характерных черт Европы периода второй половины XVII - первой половины XVIII в. была основательная разница между двумя политическими системами - республиками и монархиями, исходившая из отсутствия или существования дворов, высшего общества и соответствовавшей ему культуры. Двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало бесспорное первенство в политике и моде, тогда как республики представлялись старомодными и неразвитыми, не то, что в наши дни, когда современная историко-политическая традиция исходит как из опыта республик, так и монархий. Во всей Европе монархия, как институт, была нормой. Большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагало, что монархия является наилучшей формой правления, и именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной.
      Как известно, двор Людовика XIV считался образцовым для всей Европы, являл собой своеобразную модель "метрополии", обязательную для подражания "местными артистами"2. Своей политикой французский монарх не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. Разумеется, в подражании Версалю Европа проявляла различную степень энтузиазма, и по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV и самоуверенностью этого монарха многие иностранные дворы казались провинциальными. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры. Многое в этой политической культуре зависело от умелой репрезентации власти, что в широком социологическом смысле обосновал немецкий социолог Ю. Хабермас. Суть его концепции состоит в том, что перед тем, как в современном значении члены национального собрания стали представлять нацию, имел место переходный от средневековья к буржуазной цивилизации этап, когда представительская сфера публичной власти ограничивалась двором. Точнее, двор являлся связующим звеном для представительства монарха. Эта представительская функция осуществлялась в праздниках, спектаклях, церемониях, проповедях, панегирической литературе и портретах3.

      Хотели того или нет ощущавшие свою "исключительность" британцы, но в поведении они во многом следовали европейской моде и европейским образцам. Они дышали одним воздухом со всей Европой, имели свой двор, внешне похожий на другие, но который, правда, не олицетворял государство. Английский двор эпохи Реставрации Стюартов (1660 - 1688 гг.) тоже походил на двор Короля Солнце. Но создание французского придворного общества в определенном смысле было реакцией на разгул гражданской смуты во время Фронды (1648 - 1653 гг.), все ужасы которой испытал малолетний Людовик XIV и потом сделал для себя выводы о необходимости централизации и монополизации власти. А придворная жизнь при Карле II Стюарте (1660 - 1685 гг.), с присущей в литературе оценкой ее распущенности, в немалой степени являлась "сладко-горькой" компенсацией политической нестабильности и гражданских войн середины XVII века. В моральном плане ее также можно считать следствием пуританских перегибов времен Оливера Кромвеля - фактического правителя Английской республики в 1648 - 1658 гг., а также тяжелых лет эмиграции вернувшегося на трон своих предков короля. Поэтому однозначно оценивать придворную жизнь в Англии того времени будет исторически неточным. Частная жизнь короля, его приближенных и фавориток - это одна его ипостась, можно сказать, традиционный историографический фокус, но существовала еще и духовная сфера, которую Карл II отнюдь не игнорировал и в которую внес заметный вклад. В принципе же, многие черты двора Реставрации Стюартов определялись личностью человека, вернувшего себе трон, и условиями, с которыми он столкнулся.
      Принц Уэльский, будущий Карл II Стюарт, родившийся в Лондоне 29 мая 1630 г., был старшим сыном казненного в 1649 г. Карла I Стюарта и Генриетты-Марии Французской. Немалое влияние на формирование политических и моральных взглядов принца оказал его учитель математики известный философ Томас Гоббс, последовательный противник любых смут и войн, сторонник абсолютной, но справедливой, власти монарха. Впрочем, больше воспитывало Карла само время. Во время гражданской войны между его отцом и парламентом, начавшейся в 1642 г., он скрывался на севере страны, в 1646 г. бежал в Голландию, затем во Францию. После казни Карла I принц Уэльский принял королевский титул и, пойдя на ряд уступок пресвитерианам, получил поддержку роялистов в Ирландии и Шотландии и поднял восстание. Потерпев поражение при Денбаре (1650 г.) и Вустере (1651 г.), он был вынужден вновь эмигрировать.
      В изгнании 40 - 50-х гг. XVII в. Карл в полной мере познал искусство интриги и дипломатии в отношениях с другими государствами и правителями, вокруг которых он был вынужден "плясать", вымаливая себе помощь. Но никто ему, по сути, ее и не оказал. Ничего удивительного в том не было - ведь в конце и после Тридцатилетней войны (1618 - 1648 гг.) Европа переживала тяжелый экономический и политический кризис, частью которого, собственно, и была Английская революция 1640 - 1660 годов. Надо отдать должное Карлу, который, несмотря на трудности и унижения изгнанника, всегда был оптимистом. На короткое время он пал духом только в 1657 г., когда от своих информаторов узнал, что Кромвелю предложили королевскую корону. "Если в Англии будет король Оливер, королю Карлу там не будет места", - грустно заметил он тогда4. Карл часто недоедал, не имел смены одежды, и даже в своей постели был вынужден решать политические дела. Но и в этих стесненных обстоятельствах он умел находить радости жизни - охотился на зайцев, плавал, играл в карты или на клавесине, изучал итальянский. В целом же изгнание оказало глубокое воздействие на все будущее правление Карла. Его эмигрантские привычки, манера вести себя, а также лучшее знание европейской, нежели английской, жизни, заметно и долго проявлялись в его повседневной жизни монарха Англии.
      В 1660 г. Стюарты вернули себе престол. Майское путешествие в Лондон сына казненного Карла I походило на триумфальное шествие. Люди из самых разных слоев общества приветствовали законного короля: не сдерживая своих чувств, одни веселились, другие плакали от радости. Все устали от нестабильности последних лет, от армейского порядка и темных одежд пуританской эпохи. Многим казалось, что наступает Золотой век.
      30-летний Карл II и его свита скитальцев, разделивших с ним тяготы эмиграции, с удивлением смотрели на происходящее. Та ли это страна, откуда им приходилось не раз бежать, когда непобедимый Кромвель расправлялся с очередным роялистским восстанием? В Лондоне царил настоящий праздник. "Улицы украшены цветами, знаменами и гирляндами. Вино пьем из фонтанов. Лорды, знать в одежде, расшитой золотом и серебром. Громкая музыка. Радостные крики. Толпы народа заполнили улицы. Такого радостного дня нация еще не знала", - так описывал въезд короля в Лондон очевидец событий Джон Ивлин - английский писатель, знаток и ценитель искусств, а также один из личных друзей Карла5. Мэр и члены Совета столицы вышли навстречу ему во главе депутации горожан. Пресвитерианские богословы с горячими уверениями в покорности преподнесли ему Библию, а парламент выразил свою преданность. Все англичане - "кавалеры" и "круглоголовые" времен гражданских войн, богатые и бедные, представители самых разных религиозных течений - стали участниками небывалой в английской истории сцены примирения и ликования. Все надеялись на лучшее, но не для всех оно наступило.
      В политической сфере правление Карла II было временем почти непрерывных дискуссий между ним и парламентом. Уже в 1667 г. палата общин из "придворной" превращается в "палату критиков", где организуется оппозиция королевскому правлению. Возникают политические партии - Двора и Страны, за которыми с 1679 г. закрепляются названия тори и вигов. Французский посол в Лондоне довольно точно охарактеризовал Людовику XIV государство Карла II: "Это правление выглядит монархическим, потому что есть король, но глубоко внизу оно далеко от того, чтобы быть монархией"6.
      В отличие от традиционного взгляда либеральных, а также марксистских историков на Карла II как фривольного и беспринципного короля, с неохотой управлявшего своим государством, ряд исследователей представляет его сильным сувереном, заботившимся о благе подданных, основателем Британской империи, находившимся в оппозиции коррумпированной политической олигархии. Благодаря активному внедрению в исторические исследования достижений социологии и психологии, в последние десятилетия фигура этого монарха рассматривается с трех сторон - как человека, как политика, а также условий и потребностей его времени7. Обладая рядом ценных для любого правителя человеческих качеств - целеустремленностью, мужественностью и неиссякаемым оптимизмом, Карл II Стюарт, тем не менее, не осознал особенностей развития Англии по сравнению с другими европейскими государствами, где он пребывал столь долгое время. Образ абсолютного и сильного монарха, олицетворенный Людовиком XIV, был путеводной звездой в политике английского короля. Шатания Карла II между притязаниями "наследственного" монарха и фактическим положением "договорного" короля составляли специфическую черту политической истории Англии поздних Стюартов.
      Несмотря на сложность политической ситуации и нередко воинственную оппозицию, Карлу II удалось сохранить свои позиции, хотя это и привело в итоге к разгону парламента в 1681 г. и подавлению выступления вигов. Опыт изгнания научил его находить союзников, учитывать интересы разных политических сил и идти, насколько он считал приемлемым, на компромисс. Не зря биограф Карла II наш современник С. Кут назвал его "Августейшим Мастером выживания". В повседневной придворной жизни он позволял себе "отдыхать", тогда как его идеал Людовик XIV, будучи королем-профессионалом и олицетворяя высшую государственную власть, при своем дворе постоянно "работал". Король обладал способностью располагать к себе людей, был умным и любезным человеком, с незаурядным личным обаянием. Довольно неправильные черты лица не лишали его внешней привлекательности, дополнявшейся изящными манерами и острым языком. Большую часть своего правления Карл II не боялся общения с народом, часто появлялся в людных местах и непринужденно разговаривал с простолюдинами, прощавшими ему расточительность, увеселительные мероприятия и любовные похождения (за что он и получил прозвище "Веселый король" - The Merry Monarch). Королева Виктория считала его самым интересным из всех своих предшественников на английском троне8.
      Оказавшись на престоле предков, Карл II решительно стал бороться с интригами в своем ближайшем окружении и даже уволил многих слуг, которые были с ним в изгнании. Но вплоть до середины 70-х гг. король продолжал по эмигрантской привычке игнорировать церемониал. Часто он принимал иностранных послов не в тронном зале, а, например, в постели или на прогулке, а на приемах мог появиться без головного убора. Некоторые его придворные спали до обеда и вкушали пищу вместе с королем. При этом Карл был исключительно подвижен. Сколь бы насыщенно ни протекали ночи короля, он вставал в пять утра и шел через парк поплавать или садился за весла. Нередко за ним увязывались его любимцы - маленькие спаниели. Еще Карл играл в крокет и кегли, азартно предавался всеобщему увлечению эпохи Реставрации - пэл-мэлу. Это была игра, в которой, ударяя по шару деревянной битой, надо попасть в подвешенный над землей обруч. Для этой игры специально разбили аллею, и эта часть города так и стала называться - Пэл-Мэл. Но больше всего король любил теннис, или королевский мяч, и велел не только реставрировать старую теннисную площадку в Хэмптон-Корте, но и построить новые в Уайтхолле и Виндзоре. Приглашение на игру с королем означало положительное решение проблемы. Не гнушался Карл и рыбалки, и охоты. После возвращения из изгнания он приказал развести в королевских парках и лесах оленей, за убийство которых без разрешения грозила суровая кара. Не оставлял король без пристального внимания и скачки, которые проводились в Ньюмаркете, куда он приезжал два-три раза в год. Построив Сент-Джеймский дворец, он сделал красивый королевский парк при нем общедоступным местом, где его можно было увидеть гулявшим или игравшим в игры и поговорить с ним9. Большинству его подданных такой образ жизни короля и двора, в принципе, нравился. Он выглядел "демократичным".
      Во время Реставрации при дворе и в аристократических кругах Англии стало популярным "остроумие", трансформировавшееся из философского течения "либертинаж". Изначально это течение воплощало мечту человека о свободе, как желанной и недостижимой силе, способной преодолеть чувство потерянности и разочарования в окружающем мире. Либертинаж во многом основывался на учении античных мыслителей Лукреция и Эпикура, и прижился при дворе благодаря Томасу Гоббсу, учение которого по-своему преобразовалось в голове английского короля и английских вольнодумцев. Для Гоббса человек - существо, бунтующее против внешних условий, конечная цель которого иллюзорна, а повседневные желания - зыбки и ненадежны. Он существует в условиях постоянного соперничества: коммерческого, военного, интеллектуального, и является пленником заведомо неудовлетворенных желаний. Английские же "остроумцы", по мнению современников, это те, кто "стремится выделиться и отличиться, кому претит практическая деятельность, они всегда одержимы тщеславием, нетерпимы к порицанию и жадны до славы". Распространенным типом джентльмена-"либертина" при дворе являлся кутила, ведущий беззаботную жизнь в забавах, пирушках, развлечениях. Он вел себя манерно, а выражался вычурно, с обилием иностранных фраз, изысканных метафор и сравнений.
      Жизнь двора, как бы она ни отличалась от жизни провинции и простых людей, тоже переживала общие для Англии несчастья. В сложных ситуациях королю нельзя было отказать в решительности и храбрости. Особенно эти качества проявились во время бед, обрушившихся на английскую столицу в середине 60-х годов. Весной 1665 г. в Лондоне вспыхнула эпидемия чумы, в разгар которой за неделю в городе умерло почти 7000 человек. Королевский чиновник, известный библиофил и член Королевского научного общества Сэмюэл Пипс, "Дневник" которого стал ценным историческим источником английской жизни того времени и занимательной книгой для чтения на досуге, оставил такие впечатления: "Господи! Как печально видеть пустые улицы, где совсем нет людей... С подозрением посматриваешь на каждую дверь, лишь бы там не было чумы... все выглядят так, как будто прощаются с миром"10. Двор уехал в Солсбери, оставив столицу на попечение генерала Джорджа Монка, обладавшего редким самообладанием. Карл ему доверял больше всех - ведь именно Монк пять лет назад способствовал его возвращению на английский трон.
      Едва только пик эпидемии миновал, как обрушилась новая беда - в сентябре 1666 г. Лондон стал жертвой пожара. Карл II повел себя мужественно и хладнокровно. Он возвратился в Лондон, убеждал людей сносить дома, чтобы остановить пламя, направил гвардию в помощь пожарным, лично участвовал в тушении огня. Когда огонь остановили у стен Сити, уже сгорели 13 тыс. жилых домов, 89 церквей и собор Святого Павла, что составило 85% территории Лондона. Без крова осталось более 100 тыс. горожан. Представители различных протестантских сект, называемые в государственных бумагах "фанатиками", увидели в этом знамение божье, и подняли восстание. Посланная королем против них армия насчитывала 3000 солдат ". Но имелась и положительная сторона медали - пожар покончил с чумой. К восстановлению города лондонцы приступили с энтузиазмом, а на месте прежнего собора святого Павла архитектор Кристофер Рен возвел новый чудесный собор, ставший одним из шедевров английской столицы12.
      Но все же нельзя отрицать, что отличительной особенностью английского монарха, как человека, была его страсть к женщинам. Карл был исключительно влюбчивым в детстве, ненасытно сладострастным в юности и в зрелые годы. Еще в 1648 г. он без памяти влюбился в Гааге в любовницу полковника Роберта Сиднея, очаровательную Люси Уолтер. Узнав о чувствах короля, Сидней великодушно решил, что Люси вольна поступать по своему усмотрению. В 1649 г. фаворитка родила Карлу сына Джеймса. Многие полагали, что настоящим отцом новорожденного являлся Сидней, на которого ребенок, якобы, поразительно похож. Но Люси убедила принца Уэльского, что именно он отец ее ребенка, и Карл без колебаний признал его своим. Он предупреждал желания возлюбленной и тратил на ее прихоти последние деньги из скромных субсидий, выдаваемых ему голландским статхаудером Вильгельмом II Оранским. Весть о казни отца прервала эту идиллию и заставила Карла заняться политикой. Вернувшись из Шотландии, он пожаловал своего сына от мисс Уолтер титулом графа Окни, герцога Монмута и кавалера ордена Подвязки. К самой же Люси Карл охладел - в его отсутствие она вела себя в Гааге непозволительно свободно но, самое главное, завела роман с двойным агентом Кромвеля Томасом Ховардом13.
      Фривольный дворец Уайтхолл при Карле поражал воображение современников. Вот какой эффект он произвел на такого джентльмена, как Сэмюэл Пипс: "Я следовал через Уайтхолл и видел, что в присутствии королевы леди прогуливались, разговаривали и поскрипывали своими перьями на шляпах, обменивались ими, пытаясь взгромоздить их на другие головы, и смеялись при этом. Но что более всего привлекло мой взор, так это красота... этих леди, которых я до того момента не видел за всю свою жизнь"14. Пипс выразился очень мягко. Как и многие монархи, Карл II копировал черты двора Людовика XIV, самого изысканного и блестящего в Европе, но в имитации свободы нравов он, пожалуй, перестарался. Да и была ли это имитация на самом деле? Впоследствии лорд-канцлер Англии Эдвард Хайд, герцог Кларендон, отправленный Карлом в 1667 г. в отставку и проведший остаток своих дней во Франции, так характеризовал его правление: "...повсюду царит безумный разврат, народ ропщет, грязная низкая любовь к деньгам рассматривается как высшая мудрость; моральное разложение, как зараза, ползет по городу, многие забыли, что такое дружба, совесть, общественный долг..."15. А в понимании пуритан народ Англии не пожелал быть "божьим народом", и поэтому быстро скатился с оказавшихся для него непосильными нравственных высот. Они считали, что Бог уже наказал Лондон - чума и пожар были не случайными событиями.
      Кларендон, конечно, был обижен на короля. В свое время ему удалось выдать дочь Анну Хайд за брата короля герцога Йоркского. Его внуки, в жилах которого не было ни капли королевской крови, могли унаследовать трон, и, думая об этом, многие при дворе сгорали от зависти. Кларендону часто изменяло чувство скромности, и, в конце концов, министр надоел королю, тем более, что он являлся объектом нападок парламента и, кроме того, постоянно старался внушить Карлу мысль о пагубном влиянии на него фавориток. Он умер в 1674 г., не догадываясь о том, что именно изгнание даст ему огромный шанс войти в историю. Во Франции Кларендон завершил свой трехтомный труд "История мятежа и гражданских войн в Англии", став основателем консервативной школы в изучении политических потрясений в Англии середины XVII в. и Реставрации Стюартов16.
      В 1661 г. король женился. Португальская инфанта Екатерина Браганца не выделялась ни особой красотой, ни умом - в выборе Карла II главную роль играла политика. Кроме того, за ней давали полновесными дублонами (в придачу с Танжером и Бомбеем) отличное приданое, а король нуждался в деньгах. Однако женитьба никак не помешала распутным увлечениям Карла.
      Его поддерживали в этом большинство аристократов, стремившихся наверстать забытые за два десятилетия эмиграции удовольствия. Король подавал "пример" не только двору, но и всей стране. Любители амурных и иных авантюр, освободившись от пуританской морали, вздохнули с облегчением. Парламент Английской республики карал супружескую измену смертью, а при Карле добродетельность и верность стали предметом насмешек, прекратились разговоры о воздержании и вреде незаконных связей. Было очевидно, что значительная часть англичан предпочитала безнравственность и вседозволенность Реставрации моральным законам времен Республики Кромвеля. Не случайно же придворный доктор короля и полковник королевской армии граф Кондом стал пропагандировать презерватив как средство от беременности. Когда число собственных наследников начало смущать Карла, доктор сделал из бараньих кишок противозачаточные колпачки, позволив, таким образом, королю осуществить его представления о налаженной семейной жизни. По предложению других придворных, от которого доктор Кондом не мог отказаться, возникло мелкосерийное производство презервативов17.
      Одной из примечательных любовниц короля была Френсис Тереза Стюарт. В 1662 г. она прибыла в Англию в свите королевы-матери Генриэтты-Марии и вскоре стала фрейлиной Екатерины Браганца. "Главное украшение двора", - так ее именовал шевалье де Грамон. Ее профиль почти три столетия чеканили на монетах. Проведя много лет во Франции, она бегло говорила по-французски, была отлично воспитана и превосходно танцевала. При дворе за ней закрепилось прозвище: La Belle Stuart (Хорошенькая Стюарт). Тот же Грамон отмечал: "Характер у нее был по-детски смешливый... Она любила строить карточные домики,... музыку и пение. Герцог Бекингем (лучший друг короля и сын весьма известного министра Карла I и фаворита Якова I Стюартов, а также любовника французской королевы Анны Австрийской, Джорджа Вилльерса, первого герцога Бекингема. - Л. И.) наловчился строить карточные домики, прекрасно пел, сочинял песенки..., от которых мисс Стюарт была без ума; но особенно удачно он умел подмечать смешные черты в манерах и разговоре других и искусно передразнивать их. Бекингем был таким непревзойденным лицедеем и приятным собеседником, что без него не обходилось ни одного собрания"18. Кроме короля и Бекингема в нее были влюблены его брат Яков и кузен герцог Ричмонд. Френсис жила во дворце Уайтхолл, где Карл II часто посещал ее. Разоряя казну ради постройки Сент-Джеймса, король говорил, что ему тяжело жить во дворце, где был казнен его отец. Впрочем, эти чувства не мешали ему устраивать в Уайтхолле такое, от чего могла покраснеть даже Мессалина.
      Многие поговаривали о Френсис как о возможной преемнице бесплодной Екатерины Браганца. Однако мисс Стюарт решила выйти замуж за ослепленного к ней страстью герцога Ричмонда. В сердце Карла II проснулась ревность, и он дни и ночи проводил с Френсис. Поэтому она притворилась больной и перестала принимать короля, готовясь к побегу с Ричмондом. Огорченный Карл пожаловался на нее леди Каслмейн, которая посоветовала ему навестить больную. Войдя в спальню фаворитки, он увидел Френсис в объятиях Ричмонда. Прямо из спальни Ричмонд был отправлен в Тауэр, где провел три недели. После этого он и Френсис бежали в Кент, где тайно обвенчались. Герцогиня Ричмонд вернула королю все подаренные им бриллианты, но вскоре снова оказалась при дворе. Оспа несколько испортила ее красоту, но не остудила страсти короля. В 1672 г. она овдовела и в течение нескольких лет после этого получала из казны пенсию19.
      Среди придворных дам и метресс короля особенно выделялась Барбара Вилльерс. Она была исключительно красива, обладала густой рыжей шевелюрой, вулканическим темпераментом и являлась первой модницей Англии. Барбара посвятила себя служению Венере с пятнадцатилетнего возраста. Обольстил ее чудовищно безобразный граф Честерфилд. Впрочем, Честерфилд был женат, и поэтому она вышла замуж за богатого карлика Роджера Палмера, которому, однако, не удалось оборвать ее связь с графом, пока тот не был вынужден бежать во Францию, убив на дуэли человека. Супруги сошлись в религиозных убеждениях, так как оба были католиками. После свадьбы они отправились в Голландию к Карлу II: муж открыл ему свой кошелек, а жена - страстные объятия. По прибытии в Лондон Карл вознаградил Палмера должностью смотрителя королевской тюрьмы, затем пожаловал в бароны, и, наконец, в графы Каслмейн. Ее первый ребенок записан Палмером, но признан самим королем. Графиня в надежде, что Карл II признает сына своим, желала окрестить его по протестантскому обряду, но по настоянию графа младенец стал католиком. Обиженная мать пожаловалась королю, и он приказал окрестить ребенка вторично, как протестанта, и был его восприемником.
      Вскоре граф Каслмейн уехал во Францию, а когда через три года вернулся на родину, супруга представила ему еще одного сына - Генри, графа Графтона. Через два месяца она подарила ему и третьего - Джорджа. Граф потребовал развода, на который Карл II милостиво согласился, но при условии, что он навсегда покинет Англию. Каслмейн повиновался, однако через полгода вернулся, чтобы с английскими иезуитами издать "Апологию английских католиков", за что был арестован и заключен в Тауэр. Карла II возмутила не столько книга, сколько самовольное возвращение графа. Арест Каслмейна послужил сигналом для появления на прилавках множества пасквилей и карикатур, обидевших королевскую фаворитку. По ее просьбе Карл II приказал освободить узника, и граф удалился в Голландию.
      Апартаменты Барбары на Кинг Стрит были связаны со спальней Карла. В 1670 г. он даровал Барбаре титул баронессы Нонсач, графини Саутгемптон и герцогини Кливленд. Она активно участвовала в дворцовых интригах, имела от короля шестерых детей, трем из которых он пожаловал высокие титулы. Вопреки воле королевы, Карл назначил ее на должность фрейлины, которая стоила казне больших денег. Так, в 1666 г. Карлу II пришлось отдать 30 тыс. ф.ст. в уплату ее долгов. Кроме того, король жаловал ей дворцы и угодья.
      И все же особенности личности и двора Карла II во многом способствовали развитию культуры, в частности, театра. Сама жизнь подбрасывала идеи для творчества. Развитие театра было связано с "демократическими" увлечениями короля актрисами. До Карла II в английских театрах женские роли в пьесах исполнялись юношами или взрослыми мужчинами, поскольку чопорные пуританки почитали за смертный грех выходить на театральные подмостки. Но уже в первый год правления Карл II изъявил желание, чтобы в театральные труппы обязательно входили и женщины. В числе первых вышли на сцену Нелл Гвин и Молл Девис, красота и талант которых заменили им дворянские титулы. Знатные леди с презрением смотрели на комедианток, осмеливавшихся конкурировать с ними в борьбе за внимание короля. Потребовалось вмешательство Карла II, чтобы они примирились.
      Возник театр нового типа, где женщины играли женские роли, на сцене воздвигалась арка, а постановка усложнялась с целью реалистического воздействия на зрителя. Многое в пьесах стало более изысканным, сценическое искусство утрачивало народные корни. Пипс восхищался привнесенными усовершенствованиями: "Сцена теперь в тысячу раз лучше и более величественная, чем раньше... Все прилично, никакой грубости; играют не два-три скрипача, а девять или десять, и самых лучших; на полу только тростник".
      Ему было приятно быть представленным Нелл Гвин и поцеловать ее: "... до чего же она миленькая"20. Артисты театра по повелению Карла II были названы придворными. Когда в парламенте рассматривался вопрос об обложении их налогами, это предложение было отклонено под тем предлогом, что актеры служат королю. "Актеры или актрисы?" - однажды неосторожно пошутил один из членов палаты общин. За эту дерзкую шутку ему был урезан нос21.
      До конца 60-х гг. Карл II довольствовался в личной жизни английскими метрессами, но затем королевский фаворитизм приобрел французский оттенок. Связано это было, прежде всего, с политикой. В 1668 г. в ответ на критику парламента Карл расширил состав правительства. На политическую сцену вышли его пять советников - Томас Клиффорд, Генри Беннет, граф Арлингтон, Джордж Вилльерс, герцог Бекингем, Энтони Эшли Купер, граф Шефтсбери и Джон Мейтленд, герцог Лодердейл. Из начальных букв их имен остряки быстро составили слово КАБАЛ (CABAL), что по-английски означает "политическая клика"22. В полном смысле слова КАБАЛ министерством не являлось. Карл II не совещался с его членами как с единым органом, да и сами они расходились во мнениях.
      Некоторое время КАБАЛ пользовалось авторитетом. Когда Людовик XIV в 1667 г. оккупировал значительную часть Испанских Нидерландов, по инициативе Великого Пенсионария Республики Соединенных Провинций Яна де Витта Англия, Голландия и Швеция в январе 1668 г. подписали Тройственный альянс против Франции. Англичане восторженно приветствовали образование протестантского союза, заставившего Людовика немного умерить свой завоевательный пыл. Но скоро все изменилось. Дипломатия Франции, не оставившей намерений отвоевать Испанские Нидерланды, на которые имела права жена Людовика XIV из-за невыплаты Мадридом ее приданого, заключалась в ликвидации Тройственного альянса. В Версале прекрасно знали, что его популярность в Лондоне ничуть не преуменьшила торговых разногласий между Англией и Голландией. Людовик был осведомлен и о стремлении Карла II к абсолютной власти и к предоставлению свободы богослужения английским католикам. Для Карла идеалом государственного устройства была Франция, и поэтому, по мнению ряда историков, он "пытался внедрить католический абсолютизм a la Francais на английской почве"23. Для этого он нуждался в финансовой и политической поддержке французского короля.
      В августе 1668 г. в Англию отправился Шарль Кольбер, маркиз де Круасси, младший брат министра экономики и финансов Франции Жана-Батиста Кольбера, с инструкциями убедить Карла II объединиться с французским королем против голландцев. Карл внимательно слушал Кольбера, обедал с ним и играл в мяч, а в марте 1669 г. послал католика графа Арундела с секретной миссией в Париж обсудить союз с Людовиком XIV. Арундел нашел особую поддержку со стороны старшей сестры Карла Генриэтты Орлеанской (секретная кличка "Мадам") и ее мужа, брата Людовика XIV, Филиппа Орлеанского ("Месье"). В мае 1670 г. Генриэтта Орлеанская, действуя, как агент Людовика XIV, и получившая от него на расходы 200 тыс. экю, выехала из Дюнкерка в направлении Дувра.
      Постыдный англо-французский договор в Дувре, положивший конец Тройственному альянсу, был заключен 1 июня того же года. Он предусматривал единовременную выплату Людовиком XIV Карлу II более 2 млн. ливров и 3 млн. ливров ежегодно на время войны с Голландией, которую Англия обязалась объявить. В секретной статье Карл выразил намерение перейти в католичество: "Король Англии, обратившись в истинную католическую веру, объявит об этом, как только позволят условия его королевства"24. Впрочем, никаких попыток обратить англичан в католицизм Карл так и не предпринял, ведь оговорка позволяла ему тянуть время - подходящие условия ведь могут не наступить никогда.
      Так или иначе, но весной 1672 г. Англия как союзник Людовика XIV вступила в третью по счету войну с Голландией. Еще одним следствием англо-французского союза стало то, что в Дувре благосклонный взор короля случайно остановился на темноглазой бретонской даме. Он был пленен и очарован изящными манерами француженки, ее умной, бойкой речью, кокетливой стыдливостью и уместной развязностью. Услужливая сестра предложила ее ему как награду за союз с Францией, и король не в силах был устоять от искушения. Луизу де Керуаль (так звали красавицу) английский монарх скоро сделал герцогиней Портсмут и своей новой возлюбленной. "Шелковый пояс мадемуазель де Керуаль связал Францию с Англией!" - так охарактеризовал это событие Шарль де Сент-Эвремон, французский историк и критик, вольнодумец и эпикуреец, в 1661 г. высланный из Франции по политическим мотивам и нашедший при дворе Карла II благожелательный прием. В Англии он стал единственным французом, удостоившимся чести быть похороненным в Вестминстерском аббатстве. Сент-Эвремон, высоко ценивший жизненные блага и разум, бывший для него также источником наслаждений, органично влился в атмосферу английской придворной жизни. "В молодости мы живем, чтобы любить; в зрелом возрасте мы любим, чтобы жить", - разве не соответствовал ей этот афоризм француза? "Нет стеснения более жестокого, как не сметь сказать то, что думаешь", - еще один из известных афоризмов Сент-Эвремона25. Действительно, при дворе, да и в парламентах Карла II, люди чаще говорили то, что они думали.
      До появления при дворе Луизы де Керуаль самым большим влиянием на Карла II обладала Барбара Каслмейн. Поэтому между двумя герцогинями-метрессами разгорелось острое соперничество. Один поэт распространил в Лондоне следующие строки: "Даже Король был введен в заблуждение двойной фальшью, глупостью и невоспитанностью!". Герцогиня Портсмут, полагая, что автором этой эпиграммы являлся Драйден, наняла шайку, изрядно отмолотившую поэта26.
      Судя по портретам, Луиза была огненной брюнеткой, с веселыми черными глазами, детски-пухленьким личиком и роскошными кудрявыми волосами. Теорию и практику кокетства при французском дворе Керуаль изучила в совершенстве, и долго не уступала королю, распаляя его пыл. Из всех разорявших казну метресс Карла II именно она, католичка, пользовалась ненавистью англичан. Однажды Нелл Гвин, на карету которой напала разъяренная толпа, приняв ее за экипаж Луизы де Керуаль, спасла себе жизнь одной фразой: "Помилуйте, люди добрые, я протестантская [возлюбленная] короля, а не католическая!"27. По просьбе Луизы Карл в 1672 г. объявил свободу вероисповедания. Парламент и подданные короля не могли отнестись к этому указу положительно. Англиканские священники распустили слухи, будто Карл II, повинуясь любовнице-католичке, намерен изменить вере своих предков. Тем временем сын, рожденный герцогиней Портсмут, при появлении на свет получил титулы герцогов Ричмонд и Леннокс, ему был пожалован королевский герб. Привязанность короля к Луизе день ото дня росла. Он меньше посещал прежних метресс, а супругу, которая приписывала его равнодушие к ней тому, что не родила ему наследников, видел только на официальных приемах. Королева молилась в надежде, что Бог явит чудо, и она родит сына. Но эти надежды не сбылись.
      Стоит еще раз заметить, что мнение о полном копировании при Карле всего французского не совсем справедливо. Пожар в Лондоне и недолгое сближение с Голландией заметно отразилось на общественном и придворном быте Англии. Король, а за ним и придворные на время перестали подражать французам в нарядах и в образе жизни; патриархальная простота вытеснила недавнюю роскошь; бархат, кружева, парча, бриллианты почти исчезли, и на смену им пришло сукно, шерстяные ткани, сталь, слоновая кость. Балы и спектакли, признанные бесовскими потехами, сменились проповедями, чтением "Потерянного рая" Джона Мильтона, Библии. На глазах двора Карл II из сибарита превратился чуть ли не в стоика. Он решил, что двор должен продемонстрировать стране пример экономии, отказавшись от французской моды и "заменив камзол, жесткий воротник, ленты, плащи на скромный, по персидскому образцу, жилет с поясом или лентой, а шнурки и подвязки с драгоценными камнями - на пряжки"28. Было ли такое поведение короля компромиссом в отношении критикующего его парламента и даже приближенных, или необходимостью поправить казну и слегка пошатнувшееся здоровье? Скорее, и то, и другое. Более строгий распорядок жизни и соблюдение церемониала при дворе, возможно, просто совпали, а, может, и объяснялись обострением политических противоречий в Англии и соображениями безопасности королевской особы. Не исключено, что здесь имело место и соперничество с Людовиком XIV.
      Новости о переменах в Лондоне настолько задели французского монарха, что он велел переодеть на новый манер лакеев. Карл же недолго придерживался нового стиля, и скоро все вернулось на круги своя. Но кое-что все-таки изменилось. К концу 70-х гг. Карл II уже заметно дистанцировал себя от подданных, усилив свой "божественный" статус. Он, как раньше, свободно не гулял по улицам Лондона и демонстрировал холодность в отношении лондонского Сити.
      Тем временем, герцогиня Портсмут, подражая одной из фавориток Людовика XIV Луизе де Лавальер, говорила Карлу II о своем раскаянии и о желании поступить в монастырь. Ее чувства, скорее всего, были спровоцированы появлением в 1676 г. на придворной сцене новой француженки - герцогини Мазарини, урожденной Гортензии Манчини, племянницы первого министра Франции в 1643 - 1661 гг. кардинала Мазарини. Гортензия и Карл уже были знакомы. В 1659 г. Карл просил руки 13-летней Гортензии у Мазарини, но тот отказал нищему королю без королевства, о чем через год пожалел. Теперь, после шестнадцати лет бурной жизни вдали от неадекватного в психическом отношении мужа, она удовольствовалась положением метрессы короля. Гортензия была очень образованной женщиной, являлась автором мемуаров и хозяйкой салона, любила спортивные занятия и часто одевалась в мужское платье. Летними вечерами она вместе с Карлом отправлялась плавать, а по утрам, когда все остальные отдыхали в постели, поднималась с солнцем и играла с королем в теннис на дворцовом корте29.
      В последние годы правления Карла II жизнь двора была праздной - за ней скрывался возраст придворных повес и гуляк, они отнюдь не молодели. Но король оставался верным себе до конца. Последний раз он веселился 1 февраля 1685 г., за пять дней до своей смерти. "Король развлекается с возлюбленными - герцогинями Портсмутской и Кливлендской, а также Мазарини", - писал свидетель происходящего Джон Ивлин. Собравшихся услаждал любовными песенками французский юноша, а "около двадцати высокородных дворян и других распутников сгрудились за игорным столом, и перед каждым из них не меньше двух тысяч золотом"30.
      Как политик, Карл был одновременно властным и компромиссным; как человек - свободной и разносторонней личностью, презиравшей условности и склонной к нововведениям. Он был большим поклонником искусств и наук, хотя не являлся ни прилежным читателем, ни серьезным исследователем. Эти его пристрастия отнюдь не зависели от желаний его метресс.
      Двор Карла II отличала не только любовь к театру, из-за чего время Реставрации стало эпохой возрождения драмы, столь непопулярной у пуритан. Возрождение английской драмы связано с именами Джона Драйдена, Уильяма Конгрива и Уильяма Уичерли. В то время появился и новый вид комедии, отражавший морально-психологическую жизнь двора - комедия нравов, выводившая на сцену человека, мучимого невозможностью в полной мере удовлетворить свои желания. Герои пьес тех же Конгрива и Уичерли, а также Джорджа Фаркара и Джорджа Этериджа вели беззаботную и беспорядочную жизнь, состоящую из пирушек, забав, любовных интриг и вечного соперничества. Своеобразным предупреждением тому, чем может такая жизнь закончится, явился появившийся в 1668 г. на книжных прилавках роман Генри Невилля "Остров Пайна", который поначалу восприняли как очередное фривольное произведение. Англичанин Джордж Пайн попадает на остров, где нет никакого соперничества, никаких запретов и властных институтов, а также никакого намека на общественную мораль и религию. На острове никто не трудится вследствие исключительного богатства природы. Невилль смоделировал на острове настоящий рай, о котором, возможно, помышлял и Карл - один монарх, один народ и полное изобилие. Правда, спустя десятилетия неограниченная свобода оборачивается ханжеством, а безвластие сменяется деспотизмом. Такова перспектива развития общества, если ничего не предпринимать!31.
      Характерной чертой придворной жизни и вообще жизни английской столицы при Карле II стали музыкальные связи с Францией и Италией. Вернувшись из эмиграции, Карл II привез из Франции поверхностное увлечение иностранной модой, однако серьезно увлекся музыкой. Король полагал, что Англия при Кромвеле сделала шаг назад в культурном развитии, а потому выписывал музыкантов из-за границы, и даже надеялся переманить в Лондон создателя французской оперы Жана-Батиста Люлли. Талантливый английский композитор Пелэм Хамфри был отправлен королем в 1664 г. на несколько лет в Париж к Люлли для завершения образования. При Карле II отпали многие препятствия для широкого исполнения музыки в самой различной общественной среде: помимо королевской капеллы, при дворе была организована группа "24 скрипки короля", в Лондон приглашались крупные иностранные артисты, а придворной музыкой в целом с 1666 г. управлял француз Луи Грабю. Переселившийся в 1672 г. по приглашению Карла (да и из-за происков Люлли) в Англию французский композитор Робер Камбер поставил здесь свои оперы "Помона" и "Горести и радости любви". Еще более широкое распространение получила тогда итальянская музыка, благодаря присутствию в столице итальянских композиторов, исполнителей, педагогов. При дворе давала представления итальянская оперная труппа32. Так началась активная концертная жизнь. Правда, в казне не хватало средств даже на содержание придворной капеллы, и певшие в ней мальчики, вместо предписанной им роскошной одежды, вынуждены были показываться чуть ли не в лохмотьях.
      Визуальное представление о придворной жизни Англии во многом основывается на творчестве, пожалуй, самого известного художника и коллекционера Реставрации сэра Питера Лели, по происхождению голландца Питера Ван дер Фаса. В 1643 г. он прибыл в Англию, и, будучи прагматиком, работал как для роялистов, так и для парламентариев. Еще при Кромвеле в 1654 г. он был назван лучшим художником Англии, а в 1662 г. получил от Карла английское подданство. Он стремился соответствовать придворным вкусам и создал близкие по стилю к голландской живописи серии портретов метресс короля и других леди "Виндзорские красавицы", а также адмиралов. Лели был первым английским живописцем, имевшим большую мастерскую из-за обилия заказов, а его портретам подражали другие художники вплоть до середины XVIII века33.
      Вторая половина XVII в. стала эпохой раннего Просвещения, и Англия находилась в его фарватере. Ее король имел довольно широкие взгляды, был свободен от религиозных предрассудков, интересовался естествознанием, механикой и мореплаванием. Европейски образованный человек, Карл II, в отличие от непонимания им политико-правовых тенденций развития своего государства, поощрял экспериментальные и другие науки. Король мог успешно поддержать беседу об астрономии, архитектуре, садоводству, антиквариате и пчеловодстве. При дворе между удовольствиями стало модным вести научные или околонаучные беседы. Интерес к науке проявился у Карла, в первую очередь, в коллекционировании старинных часов и маятников - король испытывал особое влечение к предметам, отмечающим течение времени. В Англии тогда был расцвет часового производства.
      Кстати, первый министр Франции кардинал Жан-Арман дю Плесси де Ришелье (1624 - 1642 гг.) в 1635 г. основал не Академию наук, а Французскую Академию языка и литературы. Академию наук во Франции по образцу Английского королевского общества от имени короля Людовика XIV основал министр экономики и финансов Жан-Батист Кольбер лишь в 1666 году. Первая же Академия наук в Европе - Английское Королевское общество - было создано в 1662 г. по специальной королевской хартии и при поддержке большой группы ученых. В эту группу ученых и дворян-любителей, привлеченных королем к научным изысканиям, входили Роберт Гук, Роберт Бойль и, конечно, сэр Исаак Ньютон. Карл II оказывал покровительство Королевскому обществу, регулярно публиковавшему результаты своих исследований и развивавшему новую экспериментальную науку. И не только - он поощрял фундаментальные сдвиги во всем мировидении верхушки английского общества. Примечательно, что деятели англиканской церкви, например, епископ Бернет, немедленно объявили о начале бескровной революции и наступлении благотворных перемен, служащих благу человечества. "Истина заключается в том, - писал епископ, - что вместе с Реставрацией восторжествовал дух знания, и миряне, точно так же, как и священство, бескорыстно соревнуются в различных его областях. В особом почете математика и новейшая философия"34.
      6 февраля 1685 г. удар паралича пресек жизнь короля на пятьдесят пятом году от рождения и на двадцать пятом правления. По желанию герцогини Портсмут (а также брата и, возможно, своему) Карл II, умирая, перешел в католичество. Он был похоронен в Вестминстерском аббатстве, в капелле Генриха VII.
      Герцог Йоркский был провозглашен королем Англии под именем Якова II и подвел итог предыдущей английской придворной морали. По словам одного из современников, новый король поставил себе цель "соблюсти все формальности и сохранить все приличия". Согласно одному из его указов, придворным запрещалось находиться в пьяном состоянии в присутствии королевы. Фаворитки его покойного брата стали реликтами ушедшей эпохи, но все они неплохо устроились в жизни. Все то, чему Карл покровительствовал в области культуры и науки, получило развитие. А придворная жизнь при нем составила своеобразную конкуренцию придворной жизни во Франции, пусть даже и скандальную. Похоже, она несла на себе отчетливый отпечаток неудовлетворенного стремления английского короля к неограниченной власти.
      Безусловно, двор Карла II не был образцовым двором эпохи, подобно двору Людовика XIV, но, вместе с тем, он был весьма характерным для нее. Он совмещал в себе все реалии переходного времени - революцию и абсолютизм, разум и чувства, науку и невежество, культуру и отсутствие морали, религию и скептицизм, наконец, как считали многие современники, рай и ад.
      Примечания
      1. DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003, S. 50 - 56.
      2. La BRIYERE. Caracteres De la Cour. Firmin-Didot. 1890, p. 178; BELY L. Les relations internationales en Europe - XVIIe-XVIIIe siecles. P. 1992, p. 80 - 81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Dusseldorf. 1987, S. 101.
      3. HABERMAS J. Strukturwandel der Offentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660 - 1789. Oxford. 2002, p. 5, 76 - 77.
      4. The letter-book of John Viscount Mordaunt. 1658 - 1660. L. 1945, p. 10 - 11; KEAY A. The Magnificient Monarch. Charles II and the Ceremonies of Power. L. 2008, p. 52 - 54.
      5. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Британия в новое время. XVI-XVII века. Смоленск. 2005, с. 325 - 326; The Diary of John Evelyn. Vol. I-VI. Oxford. 1955. Vol. III, p. 246.
      6. English Historical Documents. L. 1953. Vol. V, p. 857 - 859.
      7. См.: ГАРДИНЕР С. Пуритане и Стюарты. СПб. 1896; BRIANTA. King Charles II. L. 1931; JONES J. Charles II. Royal Politician. L. 1987; IDEM. Country and Court in England. 1658- 1714. L. 1978; HOLMES D. The Making of a Great Power. Late Stuart and Early Georgian Britain. 1660 - 1722. L. 1993.
      8. КУТ С. Августейший мастер выживания. Жизнь Карла II. М. 2004, с. 5; FRASER A. King Charles II. L. 1979, p. XIII.
      9. КУТ С. Ук. соч., с. 304 - 307; KEAY A. Op. cit., p. 108 - 110.
      10. The illustrated Pepus: extracts from the Diary. L. 1978, p. 78.
      11. Calendar of State Papers. L. 1858 - 1882. 1665 - 1666, p. 15; 1666 - 1667, p. 21.
      12. HOLMES D. Op. cit., p. 44; JONES J. Charles II, p. 35 - 36.
      13. The letter-book of John Viscount Mordaunt, p. 22; BRIANTA. Op. cit., p. 18 - 19.
      14. The illustrated Pepus, p. 80.
      15. CLARENDON E. The History of The Rebellion and Civil Wars in England, Also His Life, Written by Himself. Oxford. 1843. Vol. II, p. 62.
      16. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 335 - 338.
      17. BRIANT A. Op. cit., p. 33.
      18. HAMILTON A. Memoires de la vie du comte de Gramont. P. 1715, p. 47.
      19. Ibid, p. 48 - 49.
      20. The illustrated Pepus, p. 83 - 84.
      21. BEAUCLERK Ch. Nell Gwyn Mistress to a King. N.Y. 2005, p. 276 - 278.
      22. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 349.
      23. HOLMES D. Op. cit, p. 49.
      24. БОРИСОВ Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. M. 1991, с. 147; LOSSKY A. Louis XIV and the French Monarchy. Princeton. 1994, p. 76 - 77.
      25. BRIANT A. Op. cit., p. 48 - 50; Сент-Эвремон Шарль де (historic.hl5.ru/data/1001009f.htm).
      26. CHURCHILL W.S. Marlborough, his life and times. L. 1947. Vol. I, p. 688.
      27. BEAUCLERK Ch. Op. cit., p. 284.
      28. KEAY A. Op. cit., p. 112; The Diary of John Evelyn, p. 250; КУТ С. Ук. соч., с. 318.
      29. Memoirs (Hortense Mancini and Marie Mancini). Chicago. 2008, p. 31, 91 - 94.
      30. The Diary of John Evelyn, p. 258.
      31. ЭРЛИХСОН И. М. В поисках идеала. Из истории английской утопической мысли второй половины XVII - начала XVIII в. М. 2008, с. 120 - 124.
      32. История западноевропейской музыки до 1789 года. Т. 1. М. 1983, с. 427 - 449.
      33. PRATER A., BAUER H. Malerei des Barock. Koln. 1997, S. 20 - 22.
      34. КУТ С. Ук. соч., с. 320.
    • Застрожнов И. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский
      Автор: Saygo
      Застрожнов И. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский // Вопросы истории. - 2010. - № 7. - С. 57-69.
      Петр Петрович Семёнов хорошо известен как географ, натуралист, исследователь Средней Азии. Он возглавил первую российскую экспедицию по исследованию хребта Тянь-Шань, за что впоследствии получил вторую фамилию Тян-Шанский. Не менее успешно он проявил себя и в других областях.
      Петр Петрович Семёнов родился 2 января 1827 г. в семье помещика Петра Николаевича Семёнова. П. Н. Семёнов с 1809 по 1821 г. служил прапорщиком в лейб-гвардии Измайловского полка. Во время Отечественной войны 1812 г. сражался под Смоленском и на полях Бородина, преследовал отступающую наполеоновскую армию и участвовал во многих сражениях с французами в Европе. В 1815 г. П. Н. Семёнов вернулся в Санкт-Петербург, а через пять лет вышел в отставку. В 1821 г. он женился на дочери известного московского архитектора Петра Бланка - Александре Петровне и поселился в своем родовом имении Урусово в Рязанской губернии. От брака с А. Бланк у П. Н. Семёнова родилось трое детей - Петр, Николай (1823 - 1904 гг.) - известный впоследствии писатель и государственный деятель и Наталья (1828- 1899 гг.) - в будущем жена знаменитого ученого-филолога Я. К. Грота, вице-президента Санкт-Петербургской Академии Наук1.

      В возрасте шести лет Петр остался без отца. Во время одной из деловых поездок в соседнюю губернию Петр Николаевич неожиданно заразился тифом и умер. Внезапная смерть главы семьи сильно потрясла детей и особенно его жену. Ее стали посещать приступы депрессии и меланхолии, с которыми она не смогла справиться всю свою оставшуюся жизнь2. Немного оправившись от недуга, мать повезла мальчиков в Санкт-Петербург и осенью 1842 г. П. Семёнов поступил в петербургскую школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров. Учиться в школе необходимо было четыре года, однако Петр, сдав экзамены, поступил сразу в третий класс. Он слыл в школе старательным и трудолюбивым учеником, в равной мере интересовавшимся всеми предметами. В кутежах он участия не принимал, предпочитая увеселениям занятия в библиотеке, нередко поражал учителей своей незаурядной эрудицией.
      Семёнов окончил школу блестяще, его имя было занесено на школьную мраморную доску как отличнейшего ученика. Его произвели в чин гвардейского прапорщика и одновременно присвоили гражданское звание коллежского секретаря. Но ни к службе в армии, ни к канцелярской работе он не стремился, связывая свое будущее с Санкт-Петербургским университетом, куда он поступил в 1845 г. на физико-математический факультет. Лучшим другом Семёнова в университетские годы был известный в будущем писатель - фурьерист Николай Данилевский. Молодые люди осуществили пешее путешествие из Санкт-Петербурга в Москву, во время которого собирали и классифицировали растения и брали пробы для анализов почвы. В 1848 г. Семёнов закончил университет. По окончании он решил "всецело отдаться научным занятиям и искать какой-нибудь общественной деятельности, связанной с наукой"3.
      Его родственник по материнской линии - Александр Гирс - секретарь Русского географического общества посоветовал ему вступить в действительные члены этой организации. Вместе с Н. Данилевским в 1849 г. Семёнов становится действительным членом Русского географического общества (РГО). В первый же год работы в РГО они выдвинули проект проведения трехгодичной экспедиции в Тамбовскую и Воронежскую губернии, Манычскую степь и на земли Войска Донского с целью поиска и установления границы черноземной полосы, исследования почвы и растительности, а также сбора статистических сведений об имущественном положении крестьян. В 1849 г. РГО одобрило проект экспедиции.
      Семёнов и Данилевский выехали из Санкт-Петербурга весной 1849 года. Однако в самом начале путешествия Данилевский был арестован за активное участие в деятельности кружка петрашевцев и по приказу императора Николая I сослан в Вологду. Семёнову пришлось продолжать путешествие в одиночку. Им была составлена сравнительная характеристика земель Верхнего и Нижнего Дона в геологическом и геоботаническом отношениях. Данные, собранные во время путешествия, послужили основой для написания магистерской диссертации "Придонская флора в ее отношениях с географическим распределением растений в Европейской России"4, которая была успешно защищена в 1851 г., и Семёнову была присуждена степень магистра ботаники.
      В это же время Императорское русское географическое общество предложило Семёнову перевести объемный труд немецкого географа Карла Риттера "Землеведение Азии". Риттер занимался изучением древних карт, переводом китайских рукописей, административных документов и путевых записок древних и средневековых купцов и путешественников. "Землеведение Азии" состояло из девятнадцати томов и представляло собой сборник всех данных об азиатском континенте, которыми обладала географическая наука первой половины девятнадцатого века. Семёнов решил взяться за перевод этого грандиозного труда5.
      В этом же году в жизни Семёнова произошло важное событие. В соседнем с Урусово имении Гремячка Семёнов, будучи в гостях у помещицы Е. М. Кареевой познакомился с ее племянницей Верой Александровной Чулковой и вскоре женился на ней. Весь год молодая семья провела в имении Урусово, а осенью 1852 г. супруги решили переехать в Петербург. В этом же году у них родился сын Дмитрий. Но через год после рождения ребенка Вера Александровна тяжело заболела. Доктора объявили Семёнову, что у его жены нет шансов на выздоровление ввиду скоротечной чахотки. После ее смерти Семёнов написал: "Жизнь моя казалась мне настолько разбитой моим утраченным счастьем, что нужно было глубоко обдумать, с чего начать новую жизнь, казавшуюся мне как бы загробною"6. Врачи посоветовали ему поехать за границу, чтобы попытаться забыть о своем горе.
      С 1853 по 1855 гг. Семёнов путешествовал по Европе. Посетив в начале 1853 г. немецкие города Гамбург, Ганновер, Бонн, Кёльн, Майнц, Дрезден, Лейпциг, он отправляется во Францию. К началу летнего семестра 1853 г. Семёнов возвращается в Германию и поступает вольным слушателем в Берлинский университет, где знакомится со многими известными европейскими географами и геологами. Среди них - Карл Риттер, Александр фон Гумбольдт, Адольф и Герман Шлагинтвейты. В ходе общения с учеными у Семёнова возникла идея организовать экспедицию на неизведанный европейцам хребет Тянь-Шань. Осенью 1854 г. Семёнов отправился в Италию, где с большим увлечением занимался изучением вулканологии и геологии Аппенинских гор, причем едва не погиб при наблюдении за извержением вулкана Везувий. Зимой 1855 г. он вернулся в Петербург7.
      К этому времени перевод первого тома "Землеведения Азии" Карла Риттера был закончен, и Семёнов решил осуществить свою давнюю мечту - путешествие в Среднюю Азию8. Как писал он впоследствии, "сообщить кому бы то ни было о моей твердой решимости проникнуть на Тянь-Шань было бы с моей стороны крупной ошибкой, так как это бы встретило сильное противодействие со стороны министерства иностранных дел, ревниво оберегавшего азиатские страны от вторжения русской географической науки, в то время как Германия уже открыто снаряжала свою экспедицию в Центральную Азию". Поэтому, на одном из заседаний РГО, делая доклад о проекте путешествия на Тянь-Шань, Семёнов указывает на "необходимость посещения Алтая, Киргизских степей и прочих местностей для получения новой информации к дополнению следующих томов Риттеровской Азии"9. Проект путешествия был одобрен, и РГО выделило одну тысячу рублей на организацию экспедиции. Сумма была не очень велика, поэтому значительную часть денежных средств Семёнову пришлось компенсировать самому10.
      Основной задачей исследователя являлось определение высоты хребта Тянь-Шань, его снежной линии и изучение распределения растительности на его склонах. Также он хотел убедиться в вулканическом происхождении гор и добыть сведения о существовании в них ледников. Отряд выступил 2 сентября 1856 г. из города Верного. Экспедиция продвигалась вверх по течению реки Чу. Семёнов выяснил, что она образовалась путем слияния двух рек, берущих свое начало в вечной мерзлоте Тянь-Шанских гор. Тем самым он развеял сомнения в среде европейских географов относительно истока этой реки. Ранее считалось, что она проистекает из озера Иссык-Куль. Помимо этого Семёнов установил причины понижения озера Иссык-Куль и происхождение Боамского ущелья. Следует отметить, что он также пытался наладить дипломатические отношения с киргизскими племенами для подготовки дальнейшего продвижения русских вглубь Средней Азии. Однако трудности с продовольствием и агрессивно настроенное местное население заставили его повернуть назад и в начале октября 1856 г. отряд вернулся в Верное11.
      Зиму 1856 - 1857 гг. Петр Петрович провел в Барнауле, где занимался исследованием и описанием добытого материала. Он разделил Тянь-Шанский хребет на пять природных зон, каждая из которых имела свои климатические особенности. В январе 1857 г. его посетил Ф. М. Достоевский, который ехал в Кузнецк для подготовки своей свадьбы с М. Д. Исаевой. Как писал Семёнов, "по нескольку часов в день мы проводили за чтением еще неоконченных "Записок из мертвого дома". Я был счастлив тем, что мне первому привелось сказать ему, что в этом произведении он имеет капитал, который обеспечит его от тяжкой нужды, так как его материальное положение было самое тяжелое"12. Пробыв у Семёнова две недели, Достоевский уехал и возвратился уже с молодой женой и пасынком, погостил еще несколько недель и отбыл в Семипалатинск.
      В апреле 1857 г. началась подготовка ко второму путешествию. 29 мая 1857 г. экспедиция вновь вышла из Верного. На этот раз целью экспедиции являлось исследование восточной части Иссык-Куля и горных перевалов, соединяющие бассейны реки Или и озера Иссык-Куль. Семёнову удалось установить, что в древности берега Иссык-Куля служили местом народных переселений из внутренней нагорной Азии. Он обнаружил следы исчезнувшего племени усуней. Была установлена высота Кокджарского перевала, составляющая 3510 метров.
      В ходе этих двух экспедиций на Тянь-Шань Семёновым была опровергнута теория Александра фон Гумбольдта о вулканическом происхождении Тянь-Шанского хребта. Кроме того, была установлена точная высота снеговой линии Тянь-Шаня и открыты самые высокие ледники Азиатского континента у истока реки Сары-Джас13. Помимо этого, были собраны десятки образцов горных пород и сотни видов растений. Необходимо также отметить, что в ходе путешествия Семёнов проявил себя незаурядным дипломатом, установив контакты со многими киргизскими племенами, что способствовало повышению авторитета российской власти.
      В начале ноября 1857 г. путешественник возвратился в Петербург. На очередном заседании РГО в том же году он выступил с кратким отчетом о своей экспедиции и представил план третьего, еще более обширного и обстоятельного, путешествия. Он планировал исследовать южные склоны Тянь-Шаня от озера Иссык-Куль до рек Урумчи и Кульджи, а также хребет от западной стороны Иссык-Куля до Мусартского перевала. Экспедиция намечалась на весну 1860 года. Однако РГО на этот раз согласия не дало, так как правительство Российской империи не хотело ухудшать отношения с Англией, противившейся продвижению русских в Среднюю Азию. Тем не менее Семёнов не покинул РГО, оставшись в нем в должности Председателя отделения физической географии.
      Что касается внутриполитической ситуации в России, то поражение в Крымской войне утвердило правящую верхушку в мысли о необходимости реформирования страны. В первую очередь это касалось отмены крепостного права. Необходимо было выработать единый проект для проведения столь грандиозного мероприятия. Основная роль в этом вопросе принадлежала Главному комитету по крестьянскому делу, председателем которого был близкий знакомый Семёнова граф Яков Иванович Ростовцев. Первооткрыватель Тянь-Шаня был не понаслышке знаком с проблемами крестьян, потому в одной из бесед с графом Ростовцевым он высказал мысль о том, что для редактирования общего законопроекта по отмене крепостного права необходимо создать Редакционные комиссии. "С половины октября 1858 года, то есть с открытия заседаний Главного Комитета под председательством самого Государя, я почувствовал, что сделался необходимым и ежедневным сотрудником - добровольцем Я. И. Ростовцева по крестьянскому делу. По тем проектам, что он получал от Государя, он считал своим долгом по каждому из них представлять Государю записку с их оценкою, составление же этих записок возложил на меня. Это сделало необходимым ежедневные мои с ним совещания о самом существе "положений губернских комитетов", с которыми Я. И. Ростовцев знакомился по моим разъяснениям столь основательно, что такой добросовестной подготовки для обсуждения крестьянского дела в Главном Комитете никто, кроме него, конечно, не имел"14.
      Семёнов составил специальную записку, которую Ростовцев передал Александру II. Так, по инициативе Семёнова 2 марта 1859 г. начали свою работу Редакционные комиссии. Их основной целью была подготовка законопроекта об освобождении крестьян для его рассмотрения в Главном комитете по крестьянскому делу, а затем и в Государственном совете. Семёнов исполнял обязанности секретаря Редакционных комиссий. Он стал одним из ближайших советников Ростовцева. По словам Семёнова, "Ростовцев совершенно не был подготовлен к законодательным работам по освобождению крестьян до такой степени, что он первоначально не представлял себе даже, что центр тяжести крестьянского вопроса лежал не в личном освобождении крестьян, а в установлении определенных законом аграрных отношений между крестьянами и помещиками в каждом из дворянских поместий, так как оба эти сословия заявляли свои неотъемлемые, по их мнению, права на земли, которыми они пользовались, будучи неразрывно связанными между собою крепостными узами"15. Семёнов, работая в Редакционных комиссиях, входил в группу Н. А. Милютина. Эта группа выступала за отчуждение части помещичьих земель в пользу крестьян за выкуп. Как представитель дворянского сословия, Семёнов не мог пойти на радикальные шаги - ограничить помещичье землевладение до минимума и предоставить землю крестьянам в бессрочное пользование в виде индивидуальных хозяйств16. Именно он инициировал постановление о пропорциональном взимании повинности крестьян в зависимости от плодородия обрабатываемых земель17.
      После смерти председателя Редакционных комиссий Ростовцева в феврале 1860 г. Александр II намеревался назначить на его место графа В. Н. Панина - ярого крепостника и противника коренных преобразований. Это было своеобразной уступкой консервативно настроенной части общества. Однако перед Паниным были поставлены определенные условия: состав Редакционных комиссий не может меняться; все решения должны приниматься под его председательством большинством голосов; Панину нельзя отступать от тех основоположений, которые были выработаны во время председательствования Ростовцева. За Паниным оставалось право докладывать императору свои соображения в случае его несогласия с решением большинства комиссий. При Панине Семёнов не играл такой роли в комиссиях, как при Ростовцеве. Как секретарь Редакционных комиссий, Семёнов по поручению графа Панина предоставлял ему записки о ходе дел в комиссиях. Впоследствии Панин в свою очередь предоставлял записки от Семёнова для резолюций Александру II. Несмотря на попытки Панина свести на нет усилия членов-экспертов комиссий, в октябре 1860 г. ими был выработан законопроект освобождения крестьян, который был передан Главному комитету по крестьянскому делу лично Семёновым. В Главном комитете Семёнов занимал должность секретаря. Довольно часто между Семёновым и Паниным возникали разногласия по поводу определения размеров крестьянских наделов, которые Семёнов вычислил лично. Однако, путем взаимных уступок им удалось найти компромисс18. В результате совместной работы Редакционных комиссий и Главного комитета по крестьянскому делу был выработан законопроект, который лег в основу Манифеста об отмене крепостного права 19 февраля 1861 года. В своих мемуарах Семёнов оставил воспоминания об этом знаменательном дне: "В воскресенье 5 марта 1861 г. наступил, наконец, столь желанный и так терпеливо ожидаемый русским народом день объявления закона об освобождении крестьян. Я вошел в свою приходскую церковь Св. Андрея Первозванного, переполненную народом. По окончании литургии дьякон прочел с амвона громким и внятным голосом Царский Манифест. Когда же он дошел до заключительных слов: "Осени себя крестным знамением, народ православный и призови благословение Божие на твой свободный труд", - словно электрическая искра пробежала по всему храму: все присутствующие на колени перед Престолом Всевышнего, исполняя волю Царя-Освободителя. Пройдут века, пройдут тысячелетия, но не изгладится из памяти русского народа великий акт 19 февраля 1861 г., и оценит его значение и последствия всемирная история. Не забудет она также и того, что было сделано для дальнейшего развития улучшения быта русского народа племянниками Царя-Освободителя, продолжавшими Его труды в конце XIX века и закончившими их уже в начале XX столетия созданием личной поземельной собственности в среде крестьян, вышедших из крепостной зависимости по закону 19 февраля 1861 года"19, - писал он.
      Через много лет после отмены крепостного права Семёнов продолжал очень сдержанно относиться к попыткам осуществить в России переход от общинного способа крестьянского землевладения к индивидуальному. Он считал, что "переход от общинного землевладения к личной собственности имеет по отношению к нынешнему законному юридическому собственнику - сельскому обществу, владеющему еще землею на общинном праве, характер экспроприации"20. Семёнов полагал, что после окончания выкупа, который предусматривался по положению об освобождении 1861 г., следовало бы опросить каждую крестьянскую общину о том, желает ли она после окончания выплаты выкупных платежей оставить пользование землей сообща или разделить землю между членами общины21. Ко времени полувекового юбилея освобождения крестьян от крепостной зависимости в 1911 г. Семёнов-Тян-Шанский оставался единственным здравствующим деятелем реформы22.
      Сразу же после опубликования манифеста об отмене крепостного права произошло не менее важное событие в жизни самого Семёнова. Весной 1861 г. он женился на дочери своего коллеги по работе в Редакционных комиссиях А. П. Заблоцкого-Десятовского, Елизавете. Супруги переехали в дом на Восьмой линии Васильевского острова, где Семёнов прожил до конца своей жизни.
      Видимо не без протекции своего тестя - главы отделения статистики ИРГО, Семёнов получил место директора в Центральном статистическом комитете. Изначально комитет входил в состав Министерства внутренних дел, однако по инициативе Семёнова был выделен из состава Министерства и стал подчиняться непосредственно министру П. А. Валуеву, как самостоятельное учреждение23. Петр Петрович привлек к работе в комитете многих известных российских статистиков: М. А. Саблина, который в 1869 г. провел сплошную "статистическую опись" Московской губернии и в том же году выполнил первую перепись населения города Москвы; пионера и патриарха земской статистики В. И. Покровского; заслуженного областного деятеля А. С. Гаписского, давшего ряд поуездных описаний промыслов; Д. Н. Анучина, А. Н. Егунова, Д. Л. Мордовцева, А. М. Семёнтовского и целый ряд других. Вице-председателем Петербургского губернского статистического комитета был назначен Ю. Э. Янсон. Первым, кого Семёнов предложил к себе в заместители, был Л. Н. Майков, ставший впоследствии вице-президентом Санкт-Петербургской Академии Наук24.
      Деятельность Семёнова в Статистическом комитете была весьма плодотворной. После отмены крепостного права Российское государство нуждалось в проведении переписей, которые смогли бы наглядно показать результаты реформы. Одной из первых переписей, проведенных Семёновым, стала подомовая перепись жителей Санкт-Петербурга в 1864 году25. После проведения этой переписи Семёновым был сделан вывод, что необходимо перейти к поквартирной форме переписи, которая позволила бы дать более точные сведения. "Ошибочный основной прием переписи 1864 года заключался в том, что она была домовая, а не квартирная, то есть что она не обратилась прямо к семейным и домашним очагам и притом допустила, что домовые листки или списки были представлены не в квартирном или семейном порядке, а в алфавитном. Вследствие того при переписи 1864 г. немногие только домовладельцы обратили вопросные листки к квартирохозяевам, большая же часть их внесла жителей своих домов в алфавитном порядке из домовых книг, чаще всего без опроса лиц, а следовательно с небрежным и гадательным выполнением тех граф, на которые домовые книги и паспорта не дают ответа" - делал вывод в своих мемуарах Семёнов. Спустя пять лет им была проведена поквартирная перепись жителей того же города26.
      Основное отличие переписи 1869 г. от всех предыдущих состояло в том, что она была не домовая (по домовым спискам), а поквартирная, с личным обращением к людям, живущим в данный момент в той или иной квартире. Эта перепись послужила в дальнейшем образцом для всех последующих переписей столицы и других городов России. На местном уровне это была первая профессионально проведенная перепись, которая предоставила довольно точную информацию о численности населения Санкт-Петербурга.
      Воодушевившись успехом, Семёнов в 1870 г. созвал первый Всероссийский съезд статистиков. На съезде была выработана программа деятельности статистических учреждений и затронуты проблемы, касающиеся организации работ местных статистических учреждений. Помимо всего прочего, была высказана идея о проведении первой в России описи поземельного землевладения27.
      Несмотря на столь активную деятельность в Статистическом комитете, Семёнов продолжал работу и в ИРГО. В 1873 г. он был избран вице-председателем Общества. Теперь в его обязанности входила координация научной деятельности членов РГО и организация исследовательских экспедиций. При его непосредственном участии были организованы экспедиции Ф. П. Рябушинского на Камчатку в 1907 г.28, Н. М. Пржевальского в Киргизию (1876), Тибет (1879) и Монголию (1883), Т. Н. Потанина в Монголию (1876, 1879, 1886), Г. Е. Грум-Гржимайло на Памир (1884), Западный Тянь-Шань (1886) и в Китай (1899 г.)29. Очень часто организации экспедиций осуществлялись по заказам крупных промышленников и торговцев, которые нуждались в поисках новых месторождений полезных ископаемых и новых торговых путей. Для осуществления этих задач ИРГО тесно сотрудничало с Обществом для содействия русской промышленности и торговли и Вольным Экономическим Обществом. Общество для содействия русской промышленности и торговли осуществляло заказы на снаряжение экспедиций, в то время как Вольное экономическое общество снабжало географическое кредитами и займами.
      Продолжая заниматься российской статистикой, в 1876 - 1877 гг. Семёнов предпринимает поверку населенных мест и выверку нумерации домов и дворовых мест в городах. Все эти мероприятия подготавливали проведение поземельной переписи Российской империи, которая прошла в 1877 году. Эта перепись явилась первой попыткой основательно пересмотреть и оценить состояние аграрного сектора после освобождения крестьян. Перепись осуществлялась путем рассылки опросных бланков в местные волостные правления и частным землевладельцам. Она была проведена в 49-и губерниях России и должна была установить точное количество наделов земли, находящихся во владении представителей разных сословий. Однако ожидания Семёнова в получении достоверной информации не оправдались, так как результаты переписи были искажены недобросовестным отношением со стороны волостных правлений и уездных статистических органов30.
      На основании полученных данных в 1880 г. Семёнов выпустил монографию "Статистика поземельной собственности Европейской России". Опираясь на данные, полученные в ходе переписи поземельной собственности, ему удалось провести новое экономическое районирование. Европейская часть России была разделена на 12 экономических областей. Новое районирование Семёнова использовалось для статистических работ вплоть до появления сетки районов Госплана. Любопытно отметить, что эта сетка в основных своих контурах повторяла схему районирования, предложенную Семёновым31.
      Не менее важным вкладом в изучение постреформенной экономики Российской империи было введение Семёновым статистики урожаев. Еще начиная с 1860-х гг., ученый предпринимал ряд исследований приемов и способов сбора статистических данных на местах и выяснил их полную несостоятельность. Местные статистические органы опирались на данные волостных правлений, которые могли быть сильно искажены. После массового неурожая 1880 г. было решено принять активные меры в этом вопросе. Осенью того же года через губернаторов и председателей земских управ были разосланы опросные листки, в которые должна была быть внесена информация о посевах и урожаях. Только к январю 1881 г. в Статистический комитет поступили результаты проведенной переписи. В большинстве своем вся информация вновь была искажена местными статистическими органами. Чтобы получить более точные данные об урожаях Центральный статистический комитет планировал проводить переписи урожаев через каждые пять лет. Вторая подобная перепись была проведена в 1887 г. уже после оставления Семёновым должности директора Центрального статистического комитета в 1881 году32. Больше переписи урожаев не проводились. Они выявили полную несостоятельность статистической системы Российской империи и утвердили Семёнова в необходимости проведения единой Всероссийской однодневной переписи населения33.
      Еще в 1874 г., когда он был назначен членом "Комиссии для составления предположений о мерах, какие могут быть приняты на будущее время для правильного счета лиц, подлежащих воинской повинности", на одном из заседаний Семёнов открыто заявил о том, что проведение общегосударственной однодневной переписи даст материал, с помощью которого правительство сможет получить все необходимые для него сведения о населении. Однако этот проект был оставлен без внимания. В течение нескольких лет Семёнов старался убедить высшие правительственные круги поспособствовать скорейшему проведению однодневной всероссийской переписи населения. Лишь в 1897 г. перепись была проведена. К участию в ней было привлечено около 150 тыс. человек. Перепись проходила в два этапа. На первом - подготовительном, который был проведен в декабре 1896 - январе 1897 г., счетчики обходили хозяйства и записывали домовладельцев. Опросные листы в дальнейшем проверялись заведующими местными переписными участками.
      На втором этапе - основном, дата которого приходилась на 28 января 1897 г., происходила проверка полученных данных. Счетчики вновь обходили хозяйства и при необходимости исправляли полученные данные. Затем результаты отправлялись в уездные и губернские статистические комитеты, а оттуда - в Центральный статистический комитет34. Семёнов отмечал: "Всеобщая перепись в России представила такие трудности, каких не встречалось при производстве переписей ни в каком государстве. Не говоря уже о громадности территории и расстояний, тяжести зимних климатических условий, краткости зимних дней, о крайнем разнообразии культурных степеней, на которых стоит население государства, русская перепись еще значительно усложнялась тем, что ей пришлось считать не только пришлое и постоянно живущее население, но и приписное, так как счет этого населения дает возможность верных сравнений с прежними русскими народонаселениями. Затем, при малограмотности сельского населения, труд составления переписных листков выпал на долю исключительно счетчиков"35.
      Обработка результатов переписи заняла несколько лет. Несмотря на то, что было много неточностей в подсчетах опросных листов, результаты данной переписи являлись объективными. Этими результатами на протяжении многих лет пользовались видные экономисты, среди которых был и С. Ю. Витте. Это была первая профессиональная перепись в истории России, ее проведение являлось важной вехой как для статистической науки, так и для экономики России.
      За успешное проведение переписи Семёнов был назначен сенатором в Государственный совет с присвоением звания Действительного Тайного Советника. В это время он занялся работой по созданию обширного труда по географическому описанию Российской империи - "Россия - полное географическое описание нашего Отечества". Первоначально идея этого издания принадлежала его сыну Вениамину Петровичу, будущему известному географу, активно помогавшему своему отцу в проведении Первой всероссийской переписи. Этот монументальный труд, составивший 22 тома, обобщил всю собранную на тот момент информацию о географии России. На титульном листе первого тома было указано, что его составили В. П. Семёнов, И. П. Семёнов, П. П. Семёнов, А. П. Семёнов, О. П. Семёнова, Д. П. Семёнов под общим руководством П. П. Семёнова и академика В. И. Ламанского36.
      Следует отметить, что Семёнов не оставлял своих географических изысканий. Находясь на посту вице-председателя ИРГО, он занимался главным образом организацией исследовательских экспедиций, однако в 1894 г. в честь приближения пятидесятилетнего юбилея Императорского Русского географического общества совет общества возложил на него составление "Истории полувековой деятельности Императорского Русского географического общества". И хотя географией как наукой он уже давно не занимался, тем не менее, за тридцать с небольшим лет это было первым трудом, символизирующим его возвращение в географическую науку.
      Написание этого обширного труда существенно облегчалось тем, что Семёнов обладал всем необходимым для осуществления этого замысла - архивом общества и изданиями его отделов. Работу облегчали и личные воспоминания.
      Издание состояло из трех томов. В первом томе подробно освещалась биография известных русских географов. Во втором - описывалась деятельность общества в период с 1871 по 1885 год. Третий том был посвящен деятельности общества за последнее десятилетие - с 1886 по 1896 год37.
      Помимо столь разнообразной государственной деятельности Семёнов был попечителем ряда благотворительных обществ. Среди них: "Благотворительное общество для вспомоществования всем бедным, без различий вероисповеданий, живущим близ православного Андреевского собора на Васильевском Острове", основанное в 1869 г. А. П. Заблоцким-Десятовским. В 1882 г. после его смерти председателем общества был пожизненно избран Семёнов. Он занимался устройством нищих в благотворительные заведения, подыскивал работу для особо нуждающихся и оказывал безвозмездную материальную помощь, причем в большинстве случаев за счет своих же собственных средств. Семёнов был также почетным попечителем благотворительных заведений Н. Д. Селиверстова в селе Румянцево Симбирской губернии, активнейшим членом Гаванского благотворительного общества, учредителем и товарищем председателя "Мариинского попечительства о слепых", председателем Аренсбургской санитарной станции, куда на лето отправляли детей, больных костным туберкулезом. Кроме того, он был председателем "Общества вспомоществования нуждающимся студентам Санкт-Петербургского университета". Во времена контрреформ Александра III существование этого общества было под вопросом. В 1887 г. во время тотальной правительственной чистки высшего начальства Санкт-Петербургского университета "Общество вспомоществования..." получило циркуляр, в котором требовалось предоставить инспекции списки всех членов. Таким образом, деятельность общества была поставлена под контроль. Председатель общества Семёнов, однако же, смог уладить этот нелегкий вопрос. На экстренном заседании членов общества он заявил, что списки всех членов он отвезет к шефу департамента полиции П. Н. Дурново лично. По его словам, его близкое знакомство с Дурново должно было спасти общество от нависшей угрозы. Свое обещание Семёнов сдержал. Общество уцелело38.
      Еще начиная с конца 50-х годов XIX столетия, Семёнов увлекся коллекционированием картин голландских мастеров. За пятьдесят лет коллекционной деятельности он приобрел 704 картины. В 1910 г. он решил передать собрание картин Императорскому Эрмитажу. Размер оценочной суммы составил 500 тыс. рублей. Тем не менее, коллекция была продана за полцены. Согласно условиям договора правление Эрмитажа, в лице директора Эрмитажа графа Д. И. Толстого, обязано было выплачивать сыновьям Семёнова 25 тыс. руб. в год в течение десяти лет. По условиям сделки, передача картин и осуществление выплат сыновьям Семёнова должны были начаться сразу же после кончины владельца39. Благодаря приобретению коллекции Семёнова собрание голландской живописи Эрмитажа стало одним из богатейших в мире.
      Семёнов был известен не только как коллекционер, но и как исследователь голландской живописи. В 1885 г. в качестве приложения к сборнику "Вестник изящных искусств" вышли его знаменитые "Этюды по истории нидерландской живописи". В предисловии Семёнов писал, что "эрмитажная галерея не уступает ни одной из первоклассных европейских галерей", а "занимает первое место между галереями всего мира.
      Руководствуясь внимательным изучением картин нидерландских школ, находящихся в главных публичных и частных галереях Европы, уже не так трудно проследить в хронологическом порядке все произведения живописного искусства нидерландских школ, находящихся в Петербурге, и доставить читателю, по этим доступным его обозрению образцам, возможность вполне ознакомиться с историей развития нидерландских школ от начала пятнадцатого до начала девятнадцатого века"40.
      В 1910 г. в журнале "Старые годы" Семёнов поместил статью "Новая картина в собрании Б. И. Ханенко"41, посвященную приобретению для этого собрания долго разыскиваемой специалистами картины "Продажная любовь", определенной им как произведение Я. А. Баккера.
      Художники Боде, Бредиус, Хофстеде де Гроот всегда высоко ценили не только профессиональную, но и личную дружбу с Семёновым. К его авторитетному мнению прислушивались, в 1911 г. мировая фирма "Фредрик Мюллер и Компания" в Амстердаме в лице своего владельца А. Мензинга торжественно отметила пятидесятилетие сотрудничества со знаменитым русским знатоком голландской живописи42.
      В 1906 г. указом Николая II Семёнову и его потомкам было присвоено дополнение к фамилии - "Тян-Шанский". В 1908 г. во время произнесения речи на одном из заседаний Госсовета с Семёновым случился удар. После этого на заседаниях он стал появляться значительно реже. Последние годы своей жизни он провел между Санкт-Петербургом и своим имением Гремячка, где писал мемуары. Они состоят из четырех томов: первый охватывает его детство и юность, проведенные в Урусове, Петербургской школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и Санкт-Петербургском Университете; второй том целиком посвящен путешествию на Тянь-Шань; третий и четвертый подробно освещают его работу в Редакционных комиссиях и служат ценным источником для изучения истории разработки законопроекта об отмене крепостного права43.
      П. П. Семёнов-Тян-Шанский скончался 11 марта 1914 г. в Санкт-Петербурге от воспаления легких.
      У него было семеро детей: Дмитрий (от первого брака с В. А. Чулковой), Ольга, Андрей, Вениамин, Измаил, Валерий и Ростислав (от второго брака с Е. А. Заблоцкой-Десятовской). Старший сын, Дмитрий Петрович (1852- 1917 гг.), на протяжении двадцати лет возглавлял отделение статистики Русского географического общества.
      Андрей Петрович (1866 - 1942 гг.) был известным зоологом, трудился в Зоологическом музее Петербургской академии наук. Он опубликовал множество книг по фаунистике и зоогеографии насекомых. Все эти материалы вместе с его личными документами хранятся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН.
      Вениамин Петрович (1870 - 1942 гг.) был директором Центрального географического музея в Ленинграде и работал в Ленинградском университете. Он был одним из талантливых географов того времени, написавшим множество работ по теоретическим и прикладным вопросам географии. В 1940 г. В. П. Семёнов-Тян-Шанский стал почетным членом Географического общества СССР, в котором он возглавлял две комиссии: картографическую и демографическую в составе отделения экономической географии.
      Ольга Петровна (1863 - 1906 гг.) - известный ученый-этнограф и художник, работала в селе Гремячка Данковского уезда Рязанской губернии. Она является автором многих работ по этнологии и этнолингвистике.
      Измаил Петрович (1876 - 1942 гг.) с отличием закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета. После кончины Семёнова он унаследовал имение отца в селе Петровка Тамбовской губернии, работал в области метеорологии - одной из малоизвестных, но перспективных в то время областей науки. Ему удалось выработать новые методики повышения точности и надежности прогнозов. В селе Петровка он на свои собственные средства оборудовал метеостанцию, на которой вел метеорологические исследования. Умер от голода в блокадном Ленинграде.
      П. П. Семёнов был представителем верхушки умеренно-либеральной части российского общества, которая, не отличаясь особо сильным влиянием в высших кругах, своей активной деятельностью и сплоченностью заставляла правительство присматриваться к себе и учитывать интересы научных и либеральных кругов. Своими путешествиями и открытиями в Тянь-Шане в 1856 и 1857 гг. Семёнов положил начало эпохе научного завоевания русскими учеными Центральной Азии. Но он вошел в число выдающихся ученых не только как первый исследователь горной страны Тянь-Шаня, но и как крупный натуралист, а также организатор многочисленных экспедиций. Широчайшее признание его выдающихся заслуг перед наукой увековечено названными в его честь 11 географическими местностями в Азии, Северной Америке и на Шпицбергене, 27 видами растений и около 70 видами животных. К концу своей жизни он состоял в почетных списках 66 ученых учреждений России и Европы.
      Находясь в первых рядах талантливых государственных деятелей, ему приходилось лавировать между интересами науки и государства. Его труды принесли ему заслуженное признание современников и дальнейших поколений исследователей.
      Примечания
      1. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Детство и юность. Т. 1. Петроград. 1917, с. 34.
      2. Там же, с. 86.
      3. Там же, с. 200.
      4. СЕМЁНОВ П. П. Придонская флора в ее отношениях с географическим распределением растений в Европейской России. СПб. 1851, с. 102.
      5. РИТТЕР К. Землеведение Азии. Перевел и дополнил П. П. Семёнов. Т. 1. СПб. 1856.
      6. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. 1, с. 200
      7. СЕМЁНОВ П. П. История полувековой деятельности Императорского русского географического общества, 1845 - 1895. Т. 1. СПб. 1896, с. 45.
      8. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. II. Путешествие в Тянь-Шань. Л. 1946, с. 37.
      9. Там же, с. 3.
      10. ДОСТОЕВСКИЙ Д. Л. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. СПб. 1915, с. 15.
      11. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. II, с. 254.
      12. Там же, с. 129.
      13. АЗАТЬЯН Д. Л. Выдающиеся исследователи природы Средней Азии. Ташкент. 1960, с. 87.
      14. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915, с. 84.
      15. Там же, с. 86.
      16. ПЕПЕЛЬНИЦКИЙ А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. - Голос минувшего. 1914, N 4, с. 250.
      17. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 393.
      18. ПОПОВ И. Семёнов-Тян-Шанский. Великая реформа. СПб. 1911, с. 135.
      19. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 87.
      20. Там же. Т. IV. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915, с. 401.
      21. ПЕПЕЛЬНИЦКИЙ А. Ук. соч., с. 258.
      22. ПОПОВ И. Ук. соч.
      23. ГОЗУЛОВ А. И. Очерки истории Отечественной статистики. М. 1972, с. 100 - 107.
      24. Российская академия наук. Персональный состав. Кн. 1. М. 2009, с. 78.
      25. СЕМЁНОВ П. П. Перепись жителей Санкт-Петербурга 10-го декабря 1869 года. Известия РГО. Т. IV. с. 50.
      26. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. III, с. 53, 96.
      27. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. N 37. Письма Александру Ивановичу Артемьеву. Ед. хр. 569.
      28. КОМАРОВ В. Л. П. П. Семёнов-Тян-Шанский и Камчатская экспедиция. - Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Его жизнь и деятельность. Л. 1928, с. 200.
      29. ШОКАЛЬСКИЙ Ю. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. - Научный работник. 1924, N 3, с. 9.
      30. ГОЗУЛОВ А. И. Ук. соч., с. 110 - 115.
      31. СЕМЁНОВ П. П. Статистика поземельной собственности и населенных мест Европейской России. СПб. 1880 - 1886.
      32. КАУФМАН А. А. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский и русская статистика. - Статистический Вестник. СПб. 1914, N 2, с. 5.
      33. ЕГО ЖЕ. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский и отечественная статистика. Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Л. 1928, с. 217.
      34. СЕМЁНОВ П. П. Характерные выводы из первой всеобщей переписи. Известия РГО. Т. ХХХШ. 1897, с. 258.
      35. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. IV, с. 389.
      36. Россия - полное географическое описание нашего Отечества под ред. П. П. Семёнова и В. И. Ламанского. Т. II. СПб. 1898, с. 3.
      37. СЕМЁНОВ П. П. История полувековой деятельности Императорского Русского Географического общества. СПб. 1896, с. 18.
      38. Исторический вестник. СПб. 1914. Т. CXXXVI, с. 156 - 157.
      39. Отдел рукописей государственного Эрмитажа (ОР ГЭ), ф. 1, оп. 5, д. 53.
      40. СЕМЁНОВ П. П. Этюды по истории Нидерландской живописи. Ч. I. СПб. 1885, с. 19.
      41. ЕГО ЖЕ. Новая картина в собрании Б. И. Ханенко. - Старые годы. СПб. 1910, с. 99.
      42. ШМИДТ Дж. А. П. П. Семёнов-Тян-Шанский как собиратель и исследователь голландской живописи. - Петр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Его жизнь и деятельность. Л. 1928, с. 240.
      43. СЕМЁНОВ-ТЯН-ШАНСКИЙ П. П. Мемуары. Т. I-IV. Эпоха освобождения крестьян в России. Петроград. 1915 - 1917.
    • Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.) // Вопросы истории. - 2010. - № 5. - С. 110-126.
      Французский либерализм в 30 - 40-е гг. XIX в., в период, когда вся политическая власть во Франции полностью находилась в руках либералов, претерпел в своих идейно-политических воззрениях определенную эволюцию. Наиболее ярко это проявилось во взглядах Адольфа Тьера. Он был одним из наиболее ярких представителей французского либерализма XIX в., являясь также крупным политиком в годы Июльской монархии во Франции (1830- 1848 гг.). Тьер дважды возглавлял французское правительство (в 1836 и 1840 гг.), дважды занимал пост главы МИД Франции (одновременно с должностью премьер-министра), был министром внутренних дел (в 1832, 1834 - 1836 гг.), министром торговли и общественных работ в 1833 году. В 40-е гг. XIX в. Тьер выступал в качестве лидера парламентской оппозиции министерству Сульта-Гизо.
      Ключевым понятием для французского либерализма с конца XVIII - начала XIX в. была свобода. Однако Июльская революция 1830 г. во Франции, приведшая либералов к власти, и последовавшая за ней нестабильность новой политической системы, острая политическая борьба за власть выдвинули на первый план другое ключевое понятие для французских либералов того времени - порядок, который, начиная с 30-х гг. XIX в., постепенно становится таким же основополагающим и неотъемлемым понятием для французского либерализма, как и свобода.

      Июльская революция 1830 г. стала началом политической карьеры Тьера. Журналист и редактор парижской газеты "Насьональ", он сыграл значительную роль в революции. Тогда он был рупором либеральной оппозиции министерству Полиньяка, выступавшей против ограничения политических свобод, вызванных принятием ордонансов 26 июля 1830 года1. Признанием этих заслуг явилась миссия, порученная Тьеру крупными либеральными политиками Франции, - вести переговоры с семьей герцога Орлеанского Луи-Филиппа, чтобы тот согласился занять французский престол. В загородной резиденции Орлеанов, замке Нейи, Тьер выступал в качестве полномочного представителя единого лагеря французских либералов и успешно справился с возложенным на него ответственным поручением - в конечном итоге герцог Орлеанский Луи-Филипп дал согласие на выставление своей кандидатуры в качестве нового правителя Франции. В то же время неоценимую услугу либералам оказали их политические оппоненты - республиканцы, которые никого не смогли предложить в качестве главы Французской республики, кроме престарелого Лафайета, очень быстро отказавшегося от этого предложения. В отличие от них, либералы проявили большую организованность в период "трех славных дней", 27 - 29 июля 1830 г., и благодаря талантам Тьера как переговорщика выдвинули кандидатуру Луи-Филиппа Орлеанского, оказавшуюся безальтернативной.
      Непримиримыми врагами Июльской монархии во Франции - нового политического режима, установившегося в результате Июльской революции 1830 г., стали легитимисты и республиканцы. Легитимисты, сторонники свергнутой династии Бурбонов, не могли смириться с потерей трона и стремились восстановить утерянную ими власть. Республиканцы считали, что либералы украли у них победу, ведь на баррикадах с войсками Карла X сражались именно сторонники республиканцев. Они также были недовольны ограниченным характером реформ, проводимых в годы Июльской монархии. В то же время среди самих либералов не было абсолютного единства мнений в выборе дальнейшего политического пути, по которому должна была пойти Франция. Так, уже в самые первые годы Июльской монархии во французском парламенте выделились две политические группировки, которые условно определялись как "партия движения" (левые либералы) и "партия сопротивления" (правые либералы). Сторонники "движения" являлись немногочисленной группой, в которую входили Лаффит, Лафайет и Одилон Барро. Приверженцы этой группы выступали за продолжение реформ, рассматривая Июльскую революцию 1830 г. лишь как исходную точку в реформировании политической системы Франции. Подавляющее большинство парламентариев относилось к сторонникам "сопротивления". В эту группировку входили Казимир Перье, Франсуа Гизо, Андрэ Дюпэн и большинство видных политических деятелей того времени. Они считали, что принятие Хартии 1830 г. завершило перестройку политической системы во Франции, и поэтому противились дальнейшим изменениям в общественной жизни. Для борьбы с оппозицией, не согласной с ограниченным характером проводимых реформ, они избрали жесткий, репрессивный внутриполитический курс, проводником которого стал глава правительства и одновременно министр внутренних дел (с 1831 по 1832 г.) Казимир Перье.
      Немного позднее "партия движения" и "партия сопротивления" трансформировались в целый ряд династических группировок либералов, принципиально не отличавшихся друг от друга. Правый фланг либералов был представлен доктринерами, главой которых был Франсуа Гизо. На левом фланге выделялась Левая династическая с ее лидером Одилоном Барро. В центре находились так называемая "третья партия" (ее лидерами были Андрэ Дюпэн и Пасси), а также группировка "левого центра" (образовавшаяся к 1836 г.) во главе с Адольфом Тьером.
      Возросшая актуальность проблемы порядка была связана со сложной внутриполитической ситуацией во Франции и, прежде всего, с теми беспорядками, которые постоянно лихорадили французское общество в 30-е гг. XIX века. Серьезным испытанием для нового режима стали крупные волнения, произошедшие в Париже 14 и 15 февраля 1831 года. Поводом к ним послужила похоронная процессия в честь герцога де Берри, устроенная легитимистами в церкви Сен-Жермен л'Оксерруа по случаю годовщины со дня его убийства в 1820 году. Власти разрешили легитимистам провести заупокойную мессу в Сен-Жермен л'Оксерруа. Однако небольшой инцидент в церкви между легитимистами и сторонниками Июльской монархии, недовольными самим фактом похоронной церемонии, перерос в погромы по всему Парижу. Беспорядки сопровождались серьезными разрушениями. Так, например, был до основания разрушен дом архиепископа Парижского, симпатизировавшего Бурбонам. Любопытно, что эти погромы были организованы сторонниками Июльской монархии, желавшими таким странным способом еще больше утвердить Июльскую монархию и показать всем легитимистам их непопулярность во Франции2.
      Год спустя, 5 - 6 июня 1832 г., новый мятеж потряс французскую столицу. Погребальная процессия по случаю похорон генерала Ламарка, популярного среди республиканцев, послужила толчком к массовым беспорядкам, устроенным республиканцами и симпатизирующими им парижанами. Только на второй день армии удалось справиться с восставшими.
      Эти мятежи прошли перед глазами Адольфа Тьера. Он пришел к выводу, что правительство левого либерала Лаффита, одного из лидеров "партии движения", не может справиться с сохранением политической стабильности. Почти сразу после беспорядков, 13 марта 1831 г., был сформирован новый кабинет министеров под председательством Казимира Перье. Он согласился на этот пост, став одновременно министром внутренних дел, только при условии, что его политика "сопротивления", заключавшаяся в первую очередь в подавлении любых выступлений оппозиции, будет принята. Во внутренней политике это означало применение к демонстрантам и оппозиции любых мер принуждения, разрешенных законом.
      Из переписки с доверенным лицом Тьера, немецким бароном Котта фон Коттендорфом, хорошо видно, что Адольф Тьер одобрил курс К. Перье. Тьер восхищался его умением жестко пресекать любые беспорядки (яркими примерами служат подавление Лионского восстания 1831 г. и восстания в Гренобле в 1832 году). Тьер также ценил организаторский талант Перье. Однако он сознавал, что далеко не все во Франции одобряли его политику. "Кто-то может сказать, что никогда не было столь непопулярного министерства" - писал Тьер своему берлинскому респонденту3.
      Уже в августе 1831 г. Тьер публично высказался в парламенте за политику "сопротивления", проводимую министерством Перье, и влился, таким образом, в ряды "партии сопротивления". С парламентской трибуны он провозгласил: "Мы говорим: надо сопротивляться... мы министры сопротивления"4. Далеко не последнюю роль в этом политическом выборе сыграла харизма Перье, ставшего для Тьера в каком-то смысле негласным наставником в политике. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали этих двух крупных политических деятелей Июльской монархии, но из личных бумаг Тьера становится понятным, что он пристально следил за всеми действиями нового главы правительства и думал, как бы он сам поступил в той или иной ситуации, с которой сталкивался Перье.
      Неожиданная смерть Казимира Перье от холеры в конце апреля 1832 г. поставила перед властью много проблем. Король Луи-Филипп, сосредоточивший в своих руках все полномочия премьер-министра, не мог так же успешно, как Перье, осуществлять административный контроль и умело проводить жесткую линию во внутренней политике. 10 октября 1832 г. был, наконец, сформирован новый кабинет министров под председательством маршала Сульта. Главную роль в нем играли доктринеры Виктор де Бройль и Франсуа Гизо, а также симпатизировавший этой политической группировке Тьер. Принципы, исповедуемые доктринерами, отражали его собственные идеалы о представительной монархии, совпадали со стремлением утвердить общественно-политический порядок на фоне постоянных народных волнений. В то же время, в воспоминаниях депутата-доктринера и близкого друга Тьера с начала 30-х гг. XIX в. Шарля Ремюза встречается утверждение, что Тьер не был доктринером. Как отмечал историк Июльской монархии Поль Тюро-Данжен, защита Тьером политики "сопротивления" поставила его в ряд "самых консервативных либералов в палате депутатов"5.
      В новом правительстве Адольф Тьер занял пост министра внутренних дел, поскольку король дал ему право выбора министерства. Об этом, уже пятом, созыве правительства в течение чуть более двух лет с установления новой монархии, Гизо в своих мемуарах написал следующее: "Оно меня совершенно устраивало. Оно объединяло, за исключением господина Дюпэна, тех людей, которые в 1830 г. первыми провозгласили и поддержали политику сопротивления против революционного духа, и кто в 1831 г. помогал Казимиру Перье вести политику энергично и извлечь из этого выгоду"6.
      Адольфу Тьеру в новой должности сразу же пришлось столкнуться с трудностями. В 1832 г. главная угроза стабильности Июльской монархии стала исходить от легитимистов. Активизация легитимистов на западе Франции, вызванная высадкой там герцогини де Берри, матери претендента на престол от Бурбонов, заставила Тьера прибегнуть к решительным действиям в деле поимки герцогини - лидера заговорщиков. Своим появлением во Франции герцогиня, уроженка Сицилии, хотела воодушевить французских легитимистов и призвать их к вооруженной борьбе против Июльской монархии. Ее цель - добыть корону Франции для своего несовершеннолетнего сына герцога Бордосского, являвшегося претендентом на трон от легитимистов.
      После ареста де Берри в палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы герцогиня как частное лицо отвечала по всей строгости закона, поскольку она стремилась нарушить общественный порядок в стране. В других петициях, напротив, раздавались призывы в пользу исполнения закона о ссылке, принятого в 1830 г. в отношении старшей ветви Бурбонов, по которому высылка за границу являлась простой и быстрой процедурой. Специальная парламентская комиссия, изучившая содержание этих петиций, постановила, что правительство само должно решить судьбу герцогини. Правительство хотело выслать герцогиню за рубеж, руководствуясь законом о ссылке. Однако левые депутаты Людр и Бриквиль не согласились с этим решением. Они резонно указывали, что, если герцогиня ограничилась бы только нарушением закона о ссылке, возвратившись во Францию в 1832 г., ее немедленно выслали бы вновь за границу. Однако де Берри призывала к восстанию, поэтому ее следовало судить так же, как и всех остальных.
      В парламентской речи Тьер высказался против того, чтобы де Берри отвечала перед судом7. Действия Тьера продемонстрировали, что он выступал за аристократизм власти и против демократии. Глава Левой династической Одилон Барро позднее вспоминал в своих мемуарах: "Господа де Бройль и Тьер подняли много шума, говоря о грозивших опасностях для дела общественного спокойствия, если бы пришлось проводить такой процесс. Они заговорили об армии в восемьдесят тысяч человек, которая понадобилась бы в качестве силы для осуществления закона. Это являлось одновременно преувеличением и признанием слабости"8. Сам Барро хотел судить герцогиню, а потом помиловать, чтобы заставить Европу уважать Францию. Тьер объяснял свою позицию недостаточностью улик. Для суда нужны свидетельства очевидцев, а их, по мнению Тьера, не было9. Иными словами, Тьер использовал все свое красноречие, чтобы обелить преступные действия герцогини, которые для всех были очевидны. Его доводы не выглядят убедительными. Главная задача правительства после захвата герцогини в итоге свелась к недопущению суда над ней только на том основании, что она была членом королевского дома Франции.
      Тьер сделал все возможное, чтобы максимально минимизировать последствия "дела де Берри" для сторонников легитимизма во Франции. Он пригласил к себе на обед в министерство внутренних дел видного адвоката и лидера легитимистов в палате депутатов Пьера Антуана Берье. После обеда Тьер показал ему красную папку с документами, где хранились различные письма и материалы, с помощью которых можно было надолго упрятать в тюрьму около 60 видных легитимистов, друзей и сторонников Берье. Тьер, сказав, что никто больше не увидит эту папку, включая даже самого короля, бросил все эти государственные бумаги в огонь.
      Стремление Тьера привлечь на сторону Июльской монархии легитимистов отнюдь не случайно. Еще в книге "Монархия 1830 года", опубликованной в 1831 г., Тьер писал: "Июльское правительство привлекло на свою сторону всех бывших роялистов, которые любят порядок, законы, умеренную свободу, которые все это искали при Бурбонах, и которые этого не нашли, которые с возмущением видели клятвопреступление и нарушение законов и которые привержены к Луи-Филиппу как к последней надежде порядка и свободы, к правительству, которое еще в силах реализовать то, о чем они мечтали: союз свободы и монархии"10. Основная опасность для Июльской монархии, считал Тьер, исходила от республиканцев, поэтому он, вероятно, считал, что для защиты монархических институтов, логичнее блокироваться с умеренными легитимистами. Вероятно, именно в легитимистах Тьер видел естественных союзников в борьбе с республиканцами в будущем.
      Политики и журналисты продолжали упрекать Тьера в связи с эпизодом по захвату де Берри. Поэтому в правительстве посчитали, что на время надо отправить Тьера в отставку, пока шумиха в прессе не поутихнет. В результате 1 января 1833 г. Тьер стал министром торговли и общественных работ, тем самым, обменявшись портфелями с Аргу. Граф Аргу стал новым главой МВД Франции11.
      В марте 1834 г. в связи с усилением протестных настроений среди рабочих и ростом забастовочного движения во Франции французское правительство инициировало принятие законопроекта, направленного против ассоциаций. По статье 291 Уголовного кодекса, действовавшего во Франции, запрещалось собираться ассоциациям более двадцати человек. Поэтому республиканцы, главным образом, "Общество прав человека", стали собираться секциями, не превышающими двадцати человек, и соблюдали закон. Правительство предложило запретить собираться секциям менее двадцати человек, то есть, вообще запретить любые формы политических объединений во Франции.
      Этот законопроект вызвал оживленные дебаты в парламенте. Депутаты, исповедующие левые взгляды, в том числе глава Левой династической Барро, не одобряли предложения правительства. Их поддержали в палате депутатов лидер легитимистов в парламенте Пьер Антуан Берье и знаменитый поэт Беранже. Все они резонно замечали, что сами либералы при Реставрации принимали участие в различных собраниях, а теперь новые руководители страны их запрещают. Этим законом, считали некоторые депутаты, правительство подавляет свободу12. Адольф Тьер горячо защищал новый законопроект по запрету ассоциаций. По его мнению, эти меры служили защитой социального порядка13. Тьер считал, что любая критика режима может осуществляться только в рамках беседы электората со своими властями14. Однако Тьер "забыл", что из 32 млн. французов право голосовать имели только 250 тыс. человек. Разрыв между так называемой "pays reel" (все население) и "pays legal" (граждане, имевшие право голоса) был колоссальным. Постоянно ссылаясь на Великобританию, как идеал политического устройства15, Тьер не обращал внимания на то, что в либеральной Англии уже в 1832 г. был принят "Акт о реформе", по которому голосовал каждый тридцатый британец, а во Франции вплоть до свержения Июльской монархии, голосовал только один из 155 - 165 французов16.
      После долгих дебатов 25 марта 1834 г. депутаты одобрили этот законопроект, горячо поддерживаемый министрами Тьером и Аргу. В современной мировой историографии этот закон воспринимается скорее негативно. Еще Тюро-Данжен в XIX в. недоумевал, как можно было подвести любые организации "под одну гребенку"? Современная британская исследовательница Ирэн Коллинс назвала этот закон "важным шагом назад в сторону менталитета Реставрации"17.
      Девятого апреля, в день, когда судили арестованных в феврале 1834 г. мютюэлистов - членов общества взаимопомощи, в Лионе началось восстание. В самом его начале Адольф Тьер, вернувшийся к этому времени на должность министра внутренних дел, давал совет префекту департамента Рона: "Позвольте, чтобы в вас выстрелили, но когда это произойдет, действуйте беспощадно"18. Примечательно, что еще в 1831 г. в книге "Монархия 1830 года" Тьер написал: "Если бы правительство хотело пролить кровь патриотов, оно бы лишь позволило им начать восстание и затем разгромило бы его; но моральное правительство не должно действовать таким образом"19. Действия министра Тьера в 1834 г. противоречили его взглядам, высказанным всего лишь три года назад. Стоит отметить, что уже во время волнений 5 - 6 июня 1832 г. Тьер предлагал использовать вооруженную силу для подавления бунта и советовал королю не колебаться и принять "суровые меры, единственно эффективные в подобном случае"20.
      Подавление Лионского восстания превратилось в бойню. За три дня сражений погибло сто семьдесят человек со стороны восставших и сто тридцать со стороны "сил порядка"21. Адольф Тьер в письме префекту де Гаспарену призывал местные власти быть более решительными в отношении восставших: "Насколько я Вам рекомендовал в феврале избежать любых столкновений, настолько сегодня я рекомендую Вам быть энергичным, если святилище правосудия будет нарушено". По приказу Тьера арестовали 150 лидеров Общества прав человека22. Однако 13 - 14 апреля вспыхнуло новое восстание, на этот раз в Париже. На его подавление было брошено 40 тыс. человек под командованием генерала Бюжо. Восстание вошло в историю как "резня на улице Транснонэн". На этой улице был ранен один офицер. Солдаты ворвались в дом, из которого, как предполагали, мог быть произведен выстрел, и перерезали всех, кто там находился, включая стариков, женщин и детей.
      Адольф Тьер оказался в очень неудобном положении, когда ему пришлось оправдывать свои действия перед палатой депутатов. Резкий всплеск насилия, сопровождавший подавление армией восставших рабочих и республиканцев, должен был сильно подпортить имидж Тьера в общественном сознании и вызвать немало сомнений у парламентариев.
      Тьер в своей речи по делу в Лионе старался возложить всю ответственность за произошедшее только на восставших - на небольшую кучку заговорщиков-анархистов. Но было хорошо известно, что в восстании приняли участие простые рабочие, а это противоречило уверениям Тьера. Министр-депутат пытался свести причины восстания только к политическим требованиям небольшой группы бунтарей. Глава МВД Франции проигнорировал социальные и экономические причины, которые заставили рабочих выйти на улицы.
      Открытая конфронтация, ставка на насилие, полная неприязнь к каким бы то ни было реформам (а излишнее стремление к переменам Тьер как раз и считал причиной бедствий большинства режимов23) - именно это характеризует действия Тьера в 1834 году.
      Логическим завершением восстаний в апреле 1834 г. явился суд над апрельскими обвиняемыми, который был назван французским историком Луи Грегуаром "одним из самых главных событий царствования Луи-Филиппа"24. Процесс начался в мае 1835 г. и продлился до января 1836 года. Палата пэров была преобразована в судебную палату - высшую конституционную инстанцию и уполномочена определить меру наказания подсудимым.
      Адольф Тьер активно поддерживал идею суда пэров над апрельскими обвиняемыми. Если Левая династическая хотела амнистии для арестованных, то Тьер желал скорейшего суда над ними, "чтобы свершилось правосудие". 1 декабря 1834 г. Тьер поднялся на трибуну, чтобы "со всей силой атаковать сторонников амнистии. По этому вопросу он был готов пойти на министерский кризис... На этот раз он показал себя сторонником энергичных репрессий и протестовал против всякой меры милосердия"25.
      Тьер открыто выступил за суровые наказания апрельским обвиняемым. Вероятно, он так боялся повторения 1793 г., что был готов пойти даже на министерский кризис, лишь бы только наказать бунтарей, которые не имели возможности выразить свое мнение и действовать легальными методами. Адольф Тьер постоянно твердил, что "Июльское правительство всегда было милосердным"26. То же самое он повторил и в речи от 5 декабря 1834 г., то есть, уже после кровавого подавления Лионского и Парижского восстаний, отметив, что "Июльская монархия не проливала кровь своих врагов, а Реставрация делала это даже в мирное время"27. Однако, как отметил французский историк Ж. Тюлар, в годы Июльской монархии крови пролилось больше, чем при Реставрации28.
      Либеральный журналист в эпоху правления Карла X, к апрелю 1834 г. Тьер настолько стал заботиться о поддержании общественного порядка и осуществлении политического контроля, что любое новшество воспринималось этим политиком как некий заговор и попытка разрушить существовавший порядок вещей. Поскольку Тьер даже в мыслях не допускал идею проведения каких бы то ни было переговоров и обсуждений с реальной оппозицией, то единственным путем для него стала открытая конфронтация. Следствием выбора такой политики стало желание Тьера максимально сурово осудить участников восстаний 1834 года.
      Период после весны 1834 г. для министра внутренних дел был не менее сложным и напряженным. Между осенью 1834 г. и летом 1835 г. властями было раскрыто семь покушений на короля еще на стадии их подготовки. Как вспоминал Ф. Гизо, "на смену восстанию пришло убийство (assassinat)"29. Наиболее известным стало покушение бывшего члена "Общества прав человека" Фиески 28 июля 1835 года. Оно оказало огромное впечатление на современников30. В ответ был нанесен мгновенный удар по республиканцам, которых с самого начала, несмотря на отсутствие улик, обвинили в этом преступлении. Исполнитель покушения Фиески, бакалейщик Пепин и Мори, бывшие члены "Общества прав человека", были приговорены к смерти и казнены 19 февраля 1836 года.
      Правительство решило пойти на серьезное ограничение свободы прессы в стране, призвав на свою сторону общественное мнение. Одним из главных инициаторов законопроектов, ущемлявших свободу слова во Франции, выступил Адольф Тьер. Как отметил его близкий друг Шарль Ремюза, "Тьер занял воинственную позицию и сделал это с помощью жестких формулировок. "Да, - сказал он громко, - мы являемся министерством сопротивления"31.
      Адольф Тьер вынес на голосование палат сразу три законопроекта. Предлагалось заменить суды присяжных по уголовным делам на суды пэров. Отныне суд пэров мог проводить судебные заседания и выносить постановления без присутствия обвиняемых; голосовали тайно, и решения принимались простым большинством голосов. Законопроект о прессе определял новые правонарушения, за которые следовали наказания: любое оскорбление короля, его власти, его министров каралось огромным штрафом в 10 - 50 тыс. франков и большим тюремным сроком; было запрещено провозглашать себя республиканцем32 или легитимистом. Покрытие судебных издержек и штрафы резко возросли, более чем вдвое увеличивалась сумма предварительного залога. Вводилась жесткая цензура в печати и предварительная театральная цензура, очень сильно ограничившая свободу слова и прессы. Сентябрьские законы устанавливали предварительную цензуру на все виды иллюстраций. С 1835 г. любые карикатуры, сатира, стихи подпадали под систему "предварительного разрешения".
      Сентябрьские законы 1835 г. стали высшей точкой, кульминацией политики "сопротивления", начатой еще Казимиром Перье в марте 1831 года33. Близкий друг и политический соратник Тьера Шарль де Ремюза вспоминал в своих мемуарах: "Во всяком случае, сентябрьские законы являют собой высшую точку политики сопротивления"34.
      Законы вызвали крайнее негодование и возмущение в стране. "С появлением этих законопроектов они встретили жесткую оппозицию. Вся пресса восстала", - отмечал Тьер35. Патриарх французского либерализма, престарелый Ройе-Коллар, возмущался дерзостью министра. Как автор "протеста" журналистов 1830 г. мог отречься в 1835 г. от всего того, что защищал ранее36?
      Другой областью приложения усилий Тьера стал театр. В речи о театральной цензуре, произнесенной 29 августа 1835 г. в палате депутатов, Тьер недвусмысленно высказался за цензуру в театрах: "Цензура - это единственно возможная вещь", - заявил министр внутренних дел. Тьер уверял, что никакого спектакля без предварительного разрешения министра внутренних дел или префекта полиции быть не может: "Надо выбрать между двумя системами: или принять систему предварительного разрешения, или систему репрессий". Необходимо отметить, что в речи о дотациях театрам, произнесенной годом ранее, Тьер заявлял: "Могут заключить, что я хочу драматическую цензуру: нет, я ее не хочу"37.
      Единственное средство для решения всех проблем в первой половине 30-х гг. XIX в. Тьер видел только в подавлении любых форм выступлений оппозиции. Однако усиление репрессивного законодательства не избавило страну от волнений - крупное восстание произошло в Париже в 1839 году. Покушения на короля также продолжались в течение всего правления Луи-Филиппа.
      Консервативная эволюция взглядов либерала Адольфа Тьера в первой половине 30-х гг. XIX в., несомненно, проходила под воздействием внешних факторов - постоянных волнений и бунтов во Франции. Из этих мятежей Тьер всегда выходил "человеком порядка", то есть противником социальных и политических реформ, борцом за существующий общественный строй. Как и всякий сторонник "партии сопротивления" Тьер выступал против дальнейшего реформирования социально-политической системы Франции. Тьер был убежден, что все дискуссии должны вестись только в парламенте, отказывая большей части населения Франции в праве голоса ввиду крайне высокого имущественного ценза в годы Июльской монархии во Франции. Главным врагом Тьера выступали левые силы, а в качестве инструментария было выбрано расширение законодательной базы уголовного преследования и системы мер наказания, а также сделана ставка на насилие. Любые выступления оппозиции приводили к еще большему ужесточению репрессивного аппарата. Никаких паллиативных действий Тьер не предпринимал ни до, ни после восстаний 1834 г., и даже не задумывался об этом.
      22 февраля 1836 г. Тьер впервые возглавил правительство, как оказалось ненадолго, всего на 6 месяцев. Чтобы стать премьер-министром, Тьеру пришлось порвать с группировкой доктринеров. Левые либералы надеялись, что его приход станет началом реформ в государстве, поскольку разрыв с доктринерами должен был означать отказ от продолжения прежней внутренней политики, проводимой министерством доктринеров. "Был подходящий момент для Тьера, - писал О. Барро, - чтобы изменить систему, которой следовали до того времени, и пойти по пути либеральных реформ. Казалось, к этому его призвало общественное мнение. Почти всеобщие возгласы требовали амнистии как первого шага в этом направлении. Но либо из-за того, что он не был достаточно уверен в своей абсолютной поддержке, либо оттого, что его мысли не соответствовали такому повороту, Тьер, по крайней мере, внутри страны едва ли отказался от старой политики"38.
      Основными вопросами внутренней политики оппозиционная пресса считала в 1836 г. следующие: будет ли и дальше правительство придерживаться репрессивных "сентябрьских законов" в области прессы; состоится ли политическая амнистия для осужденных за участие в апрельских восстаниях; будет ли проведена избирательная реформа и расширен состав избирателей.
      Адольф Тьер в период своего первого министерства в 1836 г. не располагал ни конкретной программой действий, ни стабильным большинством в парламенте. Поэтому свой внутриполитический курс он определил как отказ от любых политических реформ, удовлетворившись тем багажом, который наработал предыдущий кабинет министров. В правительстве Тьера боялись, что какое-нибудь решение может вызвать бурное негодование одной из фракций в палате депутатов. Возможно поэтому в течение всей парламентской сессии Тьер старался избегать обсуждений политических вопросов. Проведение политических реформ или открытый отказ от них могли спровоцировать правительственный кризис, ведь Тьер лишился бы поддержки в парламенте.
      Внутренняя политика Тьера существенно не отличалась от внутренней политики, проводимой ранее доктринерами. Основное внимание в период своего короткого министерства Тьер сосредоточил на внешней политике, где попытался заручиться поддержкой левых депутатов. Однако излишнее стремление Тьера осуществить военную интервенцию в соседнюю Испанию стало причиной его скорой отставки.
      Через четыре года Тьер вновь на короткий срок возглавил правительство. Второе министерство Тьера было сформировано 2 марта 1840 г, как следствие внутриполитических рокировок и закулисных интриг. Это министерство в точности походило на его первое правительство: Тьер, как и в 1836 г., не имел четкой политической программы и не обладал стабильным парламентским большинством. Частью стратегии Тьера было, как это уже произошло в 1836 г., на оставшийся срок парламентской сессии занять палату депутатов хозяйственными и административными законопроектами. Была внесена масса предложений, некоторые действительно были важными. Они, как предполагалось, должны были получить поддержку всех фракций.
      В то же время Тьер пошел на некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, чего требовали левые депутаты. Но одновременно он категорически отказался проводить избирательную реформу и снижать избирательный ценз. Вместе с тем, период с 1836 по 1840 г. характеризуется некоторым ослаблением политики "сопротивления", проводимой ранее доктринерами, сглаживанием самых резких и неприглядных форм этой политики. Политический оппонент Тьера и глава французских доктринеров Франсуа Гизо назвал этот внутриполитический курс Тьера "политикой уступок"39.
      Дважды став главой правительства, Адольф Тьер ни разу не воспользовался полученным шансом провести реформы, требуемые парламентской оппозицией. В книге "Полная история господина А. Тьера" приводятся его слова, которые можно считать политической программой, по крайней мере, на первое десятилетие Июльской монархии: "Я не являюсь тем, кого называют новатором. В целом у меня нет склонности к реформам. Я был бы новатором пятьдесят лет назад, при старой французской монархии, которая, хотя и была цивилизована в плане нравов, но была варварской в смысле законов. Я был бы им (новатором. - И. И.) в старых европейских монархиях, где человеческие права не признаны и не уважаемы. Но в обществе, сотрясаемом революцией последние пятьдесят лет, где все законы были изменены, я не могу быть сторонником реформ. По моему убеждению, надо не создавать новые институты, а учиться, как использовать те, что уже существуют"40. Таким образом, сам Адольф Тьер объяснял свой консерватизм, неприятие реформ отсутствием необходимости в каких-либо изменениях режима.
      После отставки в 1840 г. Адольф Тьер ушел в тень. Он погрузился в исторические исследования, договорившись об издании первых 10 томов "Истории Консульства и Империи", которые ему только предстояло написать. По контракту, подписанному еще в 1839 г., историк получал 500 тыс. франков - колоссальную сумму по тем временам. Это позволило Тьеру впервые стать крупным собственником - нотаблем. Конечно, Тьер не забывал и о политике и периодически вступал в дебаты с Гизо, и, в целом, с министерством Сульта-Гизо. Однако исторические исследования отнимали много времени и вызывали куда больший интерес, чем политика. Поэтому его выступления в парламенте носили спорадический характер и далеко не всегда были заметны. Его редкие появления на парламентской трибуне в начале 1840-х гг. были связаны, прежде всего, с необходимостью защитить внешнеполитический курс, проводимый в период его министерства.
      Тем временем Франсуа Гизо, новый министр иностранных дел и, по существу, главное лицо в правительстве, объявил, что новое министерство будет бороться с любыми проявлениями анархии с помощью репрессий и будет придерживаться "сентябрьских законов" во внутренней политике. Гизо предложил еще больше ужесточить законы о прессе и применять положения этих законов к любым печатным материалам. Как заметил американский историк Дж. Эллисон, "его методы не одобрялись ни палатой, ни даже его друзьями"41.
      Приход Гизо в правительство в 1840 г. стал важным рубежом в эволюции взглядов Тьера. Тьер, порвавший с доктринерами еще в 1836 г., больше не вступал в союз с этой политической группировкой. В речи от 25 февраля 1841 г. Тьер даже осторожно высказался в пользу небольших изменений юридического характера в формулировках "сентябрьских законов", главным защитником которых он был ранее42.
      Однако в этой же речи Тьер отметил, что ни он, ни его политические сторонники не требуют проведения избирательной реформы, хотя в перспективе Тьер ее уже не исключал. Тьер призвал создать центристское большинство43. Эту идею развил его политический соратник с конца 30-х гг. XIX в. Дювержье де Оран в издании "Revue des Deu Monde"44. Он говорил, что единственный путь для создания стабильного большинства - это союз умеренных правых с умеренными левыми. Очевидно, Тьер думал, что создание такого большинства поможет ослабить позиции Гизо. Новая группировка должна была пропагандировать умеренные реформы и быть ведомой, конечно же, Тьером. В феврале 1842 г. казалось, что эти ожидания могут оправдаться. Одна из реформ, предложенная Дювержье де Ораном, очень долго обсуждалась в палате. Смысл этой реформы заключался в том, что депутаты не смогут быть функционерами - чиновниками в министерствах. Однако этот прогрессивный законопроект не получил поддержки.
      Благодаря дружбе с депутатом Дювержье де Ораном, разделявшим принципы "левого центра" - парламентской фракции, руководимой Тьером, Тьер сблизился с группой Одилона Барро уже к концу 1841 года. Этот шаг можно объяснить стремлением Тьера усилить свою фракцию, блокируясь с противниками политики Гизо.
      В письме к Тьеру Дювержье советовал своему другу проявлять больше политической активности: "Я убежден, что путем постоянных выступлений ты увеличишь свое влияние в большей степени, чем уменьшишь его. В Англии руководители парламентских фракций, входящие в министерство или находящиеся в оппозиции, всегда готовы высказать свое мнение по любому поводу, по финансам в равной степени, как и по политике, по законодательству, так же как и по торговым вопросам. Ты - единственный человек во всей Франции, который может это сделать, а господин Гизо, единственный достойный тебя конкурент в политике, не продержится и минуты, сражаясь с тобой по разным вопросам... Гизо, мы говорили, хорош для бури, но когда дискуссия достигла определенной точки, но дела еще в целом требуют обсуждения, он плох, тогда как Тьер продолжает уверенно держаться..."45. По мнению Дювержье, Тьер был гораздо более разносторонним политическим деятелем, чем Гизо. Тьер интересовался большим кругом вопросов, связанных с финансами, внутренней и внешней политикой, проблемами армии, культурой. В этом Тьеру, несомненно, помогло и его журналистское прошлое - в 20-е гг. XIX в. он постоянно писал статьи по разной тематике.
      После продолжительного отсутствия на трибуне парламента Тьер вернулся туда в январе 1844 г., чтобы раскритиковать политику правительства при обсуждении традиционного ежегодного послания королю. Тьер высказался за то, чтобы время от времени проводить полезные реформы. Идти на уступки периодически - в этом и состоит искусство управления, - заявил Тьер. Он признался, что является противником прогресса, боится его. Он не сторонник реформ, но признает их необходимость во Франции46.
      По всей видимости, не последнюю роль в позиции Тьера сыграл приход к власти доктринеров, заявивших о возвращении к крайне жесткому внутриполитическому курсу, проводимому еще Казимиром Перье в начале 30-х гг. XIX века. По мнению Тьера, к 1836 г. общественный порядок был восстановлен, и поэтому "политика сопротивления" уже не соответствовала политической ситуации во Франции.
      Заметным событием в общественно-политической жизни Франции стало подписание соглашения о союзе между Тьером и Барро в декабре 1845 года. В их планы входило в два раза увеличить число выборщиков и установить налог в 100 франков. Это союзническое соглашение было связано с желанием Тьера усилить свой "левый центр", объединив усилия с Левой династической накануне очередных парламентских выборов. Но это не привело к победе. В июле 1846 г. на очередных всеобщих выборах победу одержал Гизо.
      Тьер окончательно определился с политическим выбором. Он присоединился к Барро и Дювержье, которые требовали реформ. Этому во многом способствовали наблюдения, сделанные Тьером в ходе его поездок по стране. Наилучшим образом это показано в письме Тьера, написанном 22 августа 1846 г. своему близкому другу, знаменитому историку Ф. Минье. "Я провел три недели в Гавре. Я редко когда так усердно трудился.... Все радовало меня... Я увидел восхищенных рабочих. Гавр - это единственный французский порт, в котором царит такая же обстановка, как в Англии... Я могу предположить, что не жалею о потере власти, но в Гавре я сожалел оттого, что не был морским министром. Морской министр мог бы сделать много полезных вещей. Но неспособность нашего правительства к управлению выходит за любые рамки. Если бы у меня было время, я рассказал бы тебе такое, что сильно бы тебя удивило. Моими информаторами выступали правительственные агенты торговой палаты, сформированной из консерваторов. Гавр обязал меня защищать все его интересы, и при всем этом город назначил своим депутатом того, кто принадлежит к партии министерства, но который, как они говорят, глупый, неспособный человек, не знающий простейших вещей о своем регионе. Но они избрали его в качестве жеста своего неосознанного повиновения. Вот дух сегодняшнего дня. Время бунтов прошло. Эпоха покорности наступила. Она также закончится. Но тем временем власть делает то, что она хочет, не делает того, чего сама не желает, и является хозяином, как Наполеон в свое время. Не потому что она (власть. - И. И.) покрыта славой, полна достоинств, или имеет особую полезность, но потому что настал час господства....
      ...дать маленькое благоразумие стране, не толкая ее к войне, обязать ее не тратить впустую деньги, организовать войска, предохранить, ее в частности, от развращенного коррумпированного правосудия и воспрепятствовать администрации заниматься избирательными махинациями...
      Тут ничего интересного. Полномочия палаты депутатов подтверждены. Люди клевещут друг на друга; ни у кого нет убеждений, но все верят, что совершаются незаконные деяния. Ты даже не представляешь, что они делают. Они откладывают судебные приговоры во время судебных процессов, чтобы держать адвокатов в состоянии зависимости. Они прощают осужденных, они освобождают от воинской службы... избирательная реформа неизбежна..."47.
      Тьер неожиданно для себя увидел коррумпированность чиновников, и это заставило его изменить мнение о внутриполитическом положении во Франции. Такой резкий поворот в его взглядах можно объяснить только тем, что до 1840 г. Тьер постоянно находился в Париже, возглавляя различные министерства, и мало ездил по стране. После отставки в 1840 г. у него появилась возможность путешествовать и узнать много нового о жизни в провинции.
      Поначалу союз с Барро представлялся Тьеру тактическим маневром с тем, чтобы усилить свое влияние в палате депутатов, и укладывался в рамки исключительно политической борьбы во французском парламенте. Но уже с лета 1846 г. произошел существенный сдвиг в эволюции взглядов Адольфа Тьера. Отныне его союз с Барро - это не только политическая комбинация, но уже и новая идеологическая установка.
      Выборы 1846 г. показали, что у группы Тьера-Барро нет никаких шансов на формирование собственного правительства, пока не будет реализована избирательная реформа. Эта группировка не обладала парламентским большинством, ей не с кем было блокироваться во французском парламенте. Чтобы получить в новом составе парламента больше мест и оказывать существенное влияние на принятие политических решений, нужно было заручиться поддержкой большего числа выборщиков.
      По избирательному закону от 1831 г. многие адвокаты, физики, естествоиспытатели, образованные люди - французская интеллигенция, цвет нации, представители среднего класса - не имели возможности голосовать. Конституционалисты (так в годы Июльской монархии называли сторонников группы Тьера-Барро) требовали теперь, чтобы "таланты" имели право избирать депутатов. С 1847 г. проведение реформ - парламентской (проблема совмещения парламентского мандата с должностью чиновника) и, главное, избирательной (вопрос о расширении состава избирателей и снижения избирательного ценза) - стало постоянным требованием оппозиции. Гизо был одним из очень немногих, кто сопротивлялся этой инициативе, считая, что существует огромный разрыв между "способностями" и "умом"48.
      Неизвестно, какую цифру Тьер считал оптимальной для установления нового избирательного ценза. Вероятно, он мог пойти на предложение Дювержье, высказанное в марте 1847 г., об увеличении числа избирателей на 200 тыс. человек, а депутатов - с 459 до 53849. Однако этот законопроект и последующий, вынесенный на обсуждение Шарлем Ремюза, были отклонены палатой.
      Исполнительная власть стремилась заполнить палату депутатов чиновниками, работавшими в различных министерствах и судебных инстанциях и получавшими жалованье от правительства. При этом каждый раз во время выборов министерство Сульта-Гизо осуществляло различные манипуляции, чтобы как можно больше чиновников заняли депутатские кресла. Сторонники реформ, ведомые Барро и Тьером, не стремились воспрепятствовать чиновникам заполучить депутатское кресло, но они хотели ограничить их число. Только таким путем, как они считали, можно было добиться независимости законодательной власти.
      Это в целом являлось политической программой конституционалистов в 1846 году. Каждый из лидеров этой группы имел свое особое мнение по тому или иному вопросу, но в целом их видение проблем совпадало. Поэтому общая концепция Тьера в отношении реформ разделялась Барро, Ремюза и Дювержье де Ораном. План Адольфа Тьера предусматривал общее снижение налоговых ставок для участия в голосовании, постепенное увеличение числа коллегий выборщиков. Тьер предлагал, чтобы в парламенте было представлено большее число депутатов от крупных городов50. В этом последнем положении можно усмотреть влияние, которое оказало на Тьера его посещение Англии и наблюдения, сделанные в этой стране, в предыдущем 1845 году.
      Союз между Тьером, Барро и Дювержье был рассчитан на парламентские выборы 1846 года. Большинство членов этого союза были конституционалистами, сторонниками конституционно-монархической модели государственного устройства. Но одновременно Барро и Дювержье стали объединяться с левыми депутатами Панье, Маррастом и Мари, и это соединение переросло в союз "левого центра" с левыми, то есть, конституционалистов с республиканцами. Тьер был заинтересован в этом движении, поскольку оно делало группировку Тьера и Барро еще более влиятельной. Он довольно хорошо знал Барро, Дювержье был его близким другом, а Марраст в качестве редактора газеты "Насьональ" поддерживал Тьера в его критике политики Гизо в период с 1840 по 1846 год. Этот союз был создан для борьбы с парламентской коррупцией и для расширения избирательного корпуса. По мнению Тьера, это было правильно, но он боялся, что с ростом числа сторонников их требования перейдут границы, установленные самим Тьером, который выступал за умеренное расширение избирательного корпуса, и не более того.
      Чтобы популяризировать свои требования, парламентская оппозиция решила действовать, как это обычно практиковалось в Англии, то есть, организовывать политические банкеты и выступать с петициями, тем более что существовавшее законодательство запрещало проведение митингов и демонстраций. Публиковались также статьи в газетах и выпускались брошюры в пользу проведения реформ.
      Первый банкет был проведен в Шато-Руж в Париже 9 июля 1847 года. Тогда Дювержье и Барро выступали с тостами, в которых они яростно нападали на правительство и его политику. Их критика порой доходила до основ самой монархии и монархического устройства.
      Проведение банкетов раскололо оппозицию. Далеко не все хотели участвовать в них. Так, отказались Тьер, Ремюза и Дюфор51. Чем это было вызвано? Одилон Барро считал, что Тьер не хотел участвовать в банкетах, потому что был "слишком близок к власти"52. Напротив, Алексис де Токвиль недоумевал: "почему, окруженный своими близкими друзьями, он (Тьер. - И. И.) оставался немым и неподвижным, тогда как уже три месяца Барро путешествовал по всей стране, выступая с речами?"53. Действительно, отношение Тьера к банкетной кампании 1847 г. было довольно двусмысленным. С одной стороны, он в принципе выступал за проведение банкетов в пользу реформ, но в то же время всегда отказывался в них участвовать. Очень интересным в этой связи выглядит мнение самого Тьера, высказанное им в письме от 14 июля 1847 г. к госпоже Досн, своей теще, о первом банкете, на котором Тьер не присутствовал. "Банкет реформаторов беспокоит многих умных людей, и это очень неразумное, неполитичное действие со стороны наших друзей, которые находятся в оппозиции"54. Вероятно, уже тогда Тьер боялся, что банкеты взбудоражат французское общество, нарушат общественное спокойствие. По всей видимости, он хотел влиять на правительство Гизо, используя только полномочия парламента, не прибегая к уличной демократии. Кроме того, когда Тьер понял, что многие банкеты организовывались республиканцами для своих личных целей, и на них оскорбляли короля55, он, очевидно, не захотел в них участвовать.
      Позднее, когда Тьер писал воспоминания о революции 1848 г. во Франции, он объяснил свою позицию следующим образом: "Эти банкеты, задуманные в конце сессии 1847 г. избирательным комитетом Парижа как требования реформ, предложенных господами Дювержье де Ораном и де Ремюза, приветствовались всеми, кто входил в левую оппозицию, но они внушали мне очень мало энтузиазма и очень много тревог. Мне не нравились довольно грубые компании, которые там, как правило, собирались, и я боялся, что агитации, вдохновляемые этими собраниями, были не совсем мирными. Более того, я знал, что мне придется слушать речи, которые не совпадали с моим прошлым и моими воззрениями. По этим причинам я отказывался посещать их, и поэтому у меня есть причина поздравить самого себя, поскольку в течение короткого времени они настолько возбудили общественное мнение, что для тех, кто старался все делать спокойно, наступило состояние большой тревоги. Я верил, что новые выборы дадут оппозиции парламентское большинство, не прибегая к возбуждению общественных чувств"56.
      Тьер произнес в парламенте несколько заметных речей, в которых жесточайшей критике подвергался весь внешнеполитический курс Гизо. Однако он никогда не ругал саму монархию. Он критиковал политику, принципы, самого Гизо, но не монарха. "Король правит, но не управляет" - знаменитая максима, высказанная Тьером еще в 1830 г. в газете "Насьональ". По всей видимости, Тьер был верен этому принципу и в 1848 году. Гизо управляет. Следовательно, ответственность несет Гизо, а не король, - так считал Тьер. К королю Тьер был привязан и испытывал к нему дружеские, уважительные чувства57.
      Общая ситуация в стране ухудшалась. К этому добавились еще и плохие урожаи, наводнения, проблемы на бирже - все это, в конечном счете, подрывало авторитет правительства Гизо. Оппозиция надеялась убедить Гизо пойти на уступки. Но когда открылась очередная сессия палаты в декабре 1847 г., стало понятно, что Гизо не собирается уступать требованиям оппозиции.
      Тьер в те дни сделал очень многое, чтобы разубедить Барро, Дювержье и других левых либералов, желавших непременно участвовать в банкете 20 февраля 1848 г., ставшим прологом революции 1848 г. во Франции. Но его действия были напрасны: его политические друзья не прислушивались к его мнению, а король слишком медлил с принятием каких бы то ни было решений. Поэтому, когда Луи-Филипп 24 февраля 1848 г. обратился к Тьеру с просьбой возглавить министерство, уже ничего нельзя было сделать - революция началась.
      Взгляды А. Тьера в период Июльской монархии прошли определенную эволюцию. В этой эволюции воззрений Тьера можно выделить четыре этапа. Первый этап - период с 1830 по 1835 г. - характеризуется несомненным доминированием в его взглядах идеи порядка над свободами. Более того, ради поддержания общественного порядка Тьер выступал даже за сокращение ранее предоставленных свобод, таких как свобода прессы и свобода собраний. Основным врагом на тот момент выступали левые силы, поэтому Тьер был готов блокироваться даже с умеренными легитимистами, недавними ярыми противниками режима Июльской монархии. Его позиция по вопросам внутренней политики в этот период полностью совпадала с позицией доктринеров, правых либералов, главой которых в парламенте выступал Гизо.
      Второй этап охватывает время с 1836 по 1840 год. В этот период Тьер дважды ненадолго возглавлял правительство. Его основные интересы лежали в области внешней политики, и поскольку король дал Тьеру возможность выбора министерского портфеля, он возглавил МИД Франции в 1836 и 1840 годах. Тьер уделял большую часть времени внешнеполитическим вопросам. Внутриполитический курс Тьера характеризуется полным отказом от проведения политических реформ, требуемых оппозицией, в частности левыми либералами во главе с Барро. В то же время Тьер постепенно стал отходить от "партии сопротивления", ярким представителем которой он был ранее, в пользу ослабления, смягчения политики "сопротивления". Этот внутриполитический курс был назван Франсуа Гизо "политикой уступок"58. Примером корректировки прежнего доктринерского курса стало некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, на которое пошел Тьер в период своего второго министерства в 1840 году. Такой поворот в воззрениях Тьера объясняется, во-первых, тем, что к 1836 г. общественный порядок в стране был в основном установлен, а, во-вторых, обострившейся политической борьбой во французском парламенте. В 1836 г., чтобы возглавить правительство, Тьер был вынужден порвать с доктринерами. Однако в идейном плане Тьер до 1840 г. еще оставался сторонником "партии сопротивления". В период своих двух правительств Тьер отказался от наиболее резких форм этого внутриполитического курса, проводя, по сути, мягкий вариант прежней политики "сопротивления".
      Третий этап начинается примерно с конца 1840 г. и продолжается до декабря 1845 - июля 1846 г. В это время Тьер начал задумываться о необходимости очень ограниченных политических реформ. Вместе с тем, позиция Тьера в этот период была довольно двусмысленной. Когда Тьер возглавлял правительство до конца октября 1840 г., он категорически отказался проводить избирательную реформу, но уже через несколько месяцев, когда во главе правительства негласно встал Гизо (официально главой министерства был маршал Сульт, а Гизо возглавлял МИД Франции), Тьер уже допускал саму возможность проведения этой реформы. Не последнюю роль в этом выборе сыграло стремление Гизо вновь вернуться к политике "сопротивления" в ее самом жестком варианте.
      Наступление четвертого этапа связано с соглашением Тьера-Барро, заключенным в декабре 1845 г., и с парламентскими выборами в июле 1846 года. Этот заключительный период в эволюции взглядов Тьера завершается Февральской революцией 1848 г. и крушением политического режима либералов - Июльской монархии во Франции. Если поначалу этот союз рассматривался Тьером только как политический ход и объяснялся желанием усилить парламентскую группировку, ведомую Тьером, то после проигрыша на парламентских выборах в июле 1846 г. Тьер сделал окончательный выбор, пойдя на союз с левыми либералами. Занимая позицию центра в парламенте либералов, Тьер полностью признал необходимость ограниченных политических реформ. Этому способствовали, в том числе, и поездки Тьера по Франции.
      Таким образом, во внутренней политике Тьер полностью отошел от правых либералов и "партии сопротивления", в рядах которой он начинал свою политическую деятельность сразу после Июльской революции 1830 года. Тем не менее, даже в конце 40-х гг. XIX в. Тьера нельзя причислить к левым либералам. Признав необходимость проведения некоторых политических реформ, Тьер подчеркивал их ограниченный характер, и занимал позицию либерала-центриста. Но революция 1848 г. во Франции вновь поставила на первый план "порядок", и это отразилось на политических взглядах самого Тьера, возглавившего в годы Второй республики во Франции "партию порядка".
      Примечания
      1. Согласно этим ордонансам практически полностью отменялась свобода прессы, избранный парламент распускался и назначались новые выборы. При этом повышался ценз, по которому лишь богатые землевладельцы получали право на участие в выборах.
      2. THUREAU-DANGIN P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 1888, p. 16.
      3. Bibliotheque Thiers, fonds Thiers, 1-re serie, ms 1251, lettre N 126.
      4. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. I. P. 1879, p. 400.
      5. REMUSAT CH. Memoires de ma vie. Vol. 3. P. 1960, p. 12; THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 41.
      6. GUIZOT F. Memoires pour servir a l'histoire de mon temps. Vol. 3. P. 1860, p. 3.
      7. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 520.
      8. BARROT O. Memoires posthumes de Odilon Barrot. Vol. 1. P. 1875, p. 274.
      9. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 524.
      10. EJUSD. La monarchie de 1830. Berlin. 1831, p. 95.
      11. DOSNE E. Memoires de Madame Dosne. Vol. 1. P. 1928, p. 28.
      12. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 251.
      13. DOSNE E. Op. cit., vol. 1, p. 47.
      14. Bibliotheque Thiers. Fonds Thiers, 1-re serie, ms 34, dossier 1, fol. 27.
      15. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 150.
      16. БРИГГС Э., КЛЭВИН П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 г. и до наших дней. М. 2006, с. 89.
      17. THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 236 - 237; COLLINS I. The government and the newspaper press in France, 1814 - 1881. L. 1959, p. 63.
      18. HALEVY D. Le Courrier de M. Thiers. P. 1921, p. 60.
      19. THIERS A. La monarchic de 1830, p. 142.
      20. EJUSD. Histoire complete de m. A. Thiers. P. S.d., p. 26.
      21. GUIRAL P. Adolphe Thiers ou de la necessite en politique. P. 1986, p. 95.
      22. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 32; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 245.
      23. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 359.
      24. ГРЕГУАР Л. История Франции в XIX веке. Т. 2. М. 1894, с. 30.
      25. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 35.
      26. EJUSD. La monarchie de 1830, p. 36.
      27. EJUSD. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 422.
      28. TULARD J. Les Revolutions 1789 - 1851. P. 1985, p. 329.
      29. GUIZOT F. Op. cit., vol. 3, p. 304.
      30. DINO D. Chronique de 1831 a 1862. Vol. 1. P. 1909, p. 354.
      31. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 122.
      32. С этого времени все сторонники установления республики стали называть себя радикалами.
      33. BARROT О. Op. cit., vol. 1, p. 281; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 328.
      34. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 137.
      35. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 42.
      36. CHRISTOPHE R. Le siecle de monsieur Thiers. P. 1966, p. 115.
      37. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 3, p. 171; vol. 3, p. 173; vol. 2, p. 312.
      38. Ibid., vol. 1, p. 294.
      39. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.
      40. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 86.
      41. ALLISON M. S. J. Thiers and the French monarchy. Boston. 1926, p. 293.
      42. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 5, p. 496.
      43. Ibid., vol. 5, p. 494 - 518, 545.
      44. De l'etat actuel des partis en France et de la necessite d'une transaction. - Revue des Deux Mondes. 1841, vol. 28, p. 453 - 502.
      45. Bibliotheque Nationale de France (BNF.). Papiers de Thiers. Nouvelles Acquisitions Franchises (NAF.), N 20616, fol. 4. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 27.VI.1841.
      46. THIERS A. Discours parlementaires, vol. 6, p. 262 - 264.
      47. Bibliotheque Thiers, fol. 546 - 547. Lettre de Thiers a Mignet de 22.VIII.1846.
      48. Le Moniteur de 27.III.1847.
      49. BNF. NAF, N 20617. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 23.VII.1847.
      50. Ibid.
      51. TUDESQ A. -J. Les grands notables en France (1840 - 1849): etude historique d'une psychologie sociale. Vol. 2. P. 1964, p. 967.
      52. BARROT O. Op. cit., vol. 1, p. 463.
      53. TOCQUEVILLE A. de. Souvenirs. P. 1864, p. 19.
      54. Lettre de Thiers a madame Dosne de 14.VII.1847. Correspondance. M. Thiers a Mme Thiers et a Mme Dosne. Mme Dosne a M. Thiers (Correspondance). P. 1904, p. 163.
      55. ALLISON M. S. J. Op. cit., p. 330.
      56. THIERS A. Notes et souvenirs de M. Thiers. 1848. Revolution du 24 fevrier. P. 1902, p. 3 - 5.
      57. Lettre de Thiers a madame Dosne de 8.VII.1847. Correspondance, p. 149.
      58. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.
    • Келембет С. Н. Князь Олег Вещий и поход руси на Константинополь
      Автор: Saygo
      Келембет С. Н. Князь Олег Вещий и поход руси на Константинополь // Studia Historica Europae Orientalis = Исследования по истории Восточной Европы : науч. сб. Вып. 8. – Минск : РИВШ, 2015. - С. 19-36.
      Изучение ранней истории Древней Руси IX-X вв., как это хорошо известно, связано со значительными трудностями, которые обусловлены, в первую очередь, отсутствием созданных в этот период отечественных письменных памятников историографического характера. Поэтому приоритет для историка, по крайней мере в сфере внешнеполитической деятельности первых русских князей, безусловно, представляют иностранные источники. Ведь большинство из них, несмотря на все свои недостатки (фрагментарность, тенденциозность, недостаточная осведомленность авторов), были созданы современниками событий, или же восходят к произведениям таких современников. Тогда как древнерусские предания, сохранившиеся в составе древнейших летописных сводов, были записаны только спустя одно, два и более столетий после описываемых в них событий. Эти летописные рассказы, легендарный характер и эпическое происхождение которых не вызывают никаких сомнений, естественно, требуют к себе очень критического отношения.


      Следовательно, при изучении событий IX-X вв. едва ли не важнейшая задача историка состоит в том, чтобы согласовать между собой те сведения, которые сохранились о них в иностранных источниках, с одной стороны, и древнерусских преданиях - с другой. В данной работе предпринята попытка такого согласования относительно одного из важнейших, но в то же время и самых проблемных событий древнерусской истории - знаменитого похода князя Олега Вещего на Константинополь.
      Вначале необходимо хотя бы вкратце остановиться на вопросе о степени исторической ценности наших отечественных, древнерусских источников о событиях IX-X вв. Как и большинство современных историков, мы согласны с выводом А. А. Шахматова о том, что древнейшим известным нам памятником русского летописания является т.н. Начальный свод (далее - НС), составленный в Киево-Печерском монастыре в конце XI в. (его более конкретная дата - 1095 г. - может быть оспорена). Этот свод в своей части до 1016 г. отразился в Новгородской I летописи младшего извода [1]. Гипотезы А. А. Шахматова о существовании более древних сводов 1039, 1050 и 1073 гг., похоже, никаких весомых оснований под собой не имеют, так же, как и аналогичные реконструкции ряда других исследователей [см., например: 2, с. 78-83]. Несколько позже, в 1110-х гг., был составлен другой памятник - знаменитая Повесть временных лет (далее - ПВЛ). Ее автор, кто бы он ни был, в основу своего труда положил НС, но значительно дополнил его древнейшую часть за счет ряда новых источников. Таковыми были т. н. «Временник» Георгия Мниха (в реальности - славянский перевод одной из редакций византийской хроники Симеона Логофета, см. ниже), «Сказание о начале славянской письменности», различные древнерусские предания и, что особенно для нас важно, три русско-византийских договора X в. Под влиянием упомянутых источников автор ПВЛ не только расширил, но и значительно изменил текст НС вплоть до середины X в. (с 945 г. и до начала XI в. тексты памятников в основном совпадают).
      Начальные части обоих упомянутых сводов, с описанием событий по X в. включительно, хотя и облечены в форму классической летописи, на самом деле таковыми не являются. Уточним, что под классической летописью мы понимаем свод погодных сообщений и рассказов, записанных по еще свежим следам событий. Начальные же части и НС, и ПВЛ, являются компиляциями, которые состоят, в основном, из древнерусских преданий легендарного характера, а также выдержек из византийской хронографии. В настоящее время вряд ли могут оставаться какие-то сомнения в том, что летописный текст вплоть до конца X в. был создан автором (авторами), жившим спустя значительное время после описываемых событий. Доказательство этого тезиса не входит в задачи настоящей работы. Достаточно привести один пример, причем из самого конца интересующего нас периода - рассказ о крещении Владимира Святославича, автор которого сообщает сразу три противоречащие друг другу версии о месте крещения Владимира, бытовавшие в его время. Совершенно ясно, что этого было немыслимо для современника - летописца конца X в. или даже первой трети XI в. (не говоря о таких легендарных деталях, как, например, «прозрение» Владимира).
      Летописная хронология для IX-X в. также является чисто условной, проставленной с целью придания тексту летописной формы. Она основана на тех немногих датах, которые были известны автору из византийских источников и русско-византийских договоров [3, с. 12-14]. В нескольких случаях, когда эта хронология может быть проверена более достоверными источниками, она в основном оказывается ошибочной. Что касается вопроса о том, где кончается полулегендарная, написанная в конце XI - начале XII в., часть НС и ПВЛ, и начинаются собственно летописные записи, сделанные уже рукой современника событий, то, по нашему убеждению, такой гранью является 1000 г. Так, под 997 г. в летописи читается рассказ об осаде Белгорода печенегами, который по своей легендарной форме и содержанию представляет собой, несомненно, устное предание, записанное спустя столетие после самого события. Затем следуют два пустых года, после чего с 1000 г. читаются очень краткие, но точные записи о смертях членов княжеского семейства, явно сделанные уже рукой современника (например, под 1000 г. сообщается о смерти какой-то Малфриды без всякого объяснения, кто она такая). И далее такой характер ПВЛ, как летописи в прямом смысле этого слова, которая по своему стилю и содержанию принципиально отличается от начальной части IX-X вв., больше не меняется. Хотя не подлежит сомнению, что и за XI в. в летописном тексте имеется ряд приписок конца XI - начала XII в., вставки из литературных произведений и даже устных преданий (например, поединок Мстислава Тмутороканского с Редедей).
      Итак, что же сообщают летописи - вернее, записанное в НС и ПВЛ устное предание, - о походе Олега на Константинополь? В НС Олег выступает только как воевода киевского князя Игоря. После сообщения о неудачном походе Игоря на Константинополь в 941 г., которое ошибочно записано под 6428 (920) г., здесь говорится, что русские отдыхали два года, а затем в 6430 (922) г. совершили новый поход на Константинополь, уже под предводительством Олега. Описание последнего носит насквозь легендарный характер, с чем согласны практически все исследователи вопроса. Согласно летописи, этот поход завершился триумфом: испугавшиеся греки запросили мира и по требованию Олега заплатили его воинам дань, в размере по 12 гривен на человека. Возвратившись в Киев к Игорю с богатейшей добычей, Олег за свою победу получил прозвание Вещего [4, с. 108-109].
      Составитель ПВЛ значительно изменил и дополнил этот рассказ НС, основанием для чего, несомненно, послужил оказавшийся в его руках текст русско-византийского договора 911 г. А именно, из этого документа следовало, что Олег был вовсе не воеводой Игоря, а полноценным «великим князем Руским»; к тому же он действовал значительно раньше Игоря, поход которого на Константинополь в ПВЛ, на основании византийской хронографии, уже правильно датирован 941 годом. Не желая все же окончательно порывать с версией НС, составитель ПВЛ сделал Олега предшественником и опекуном Игоря, т е. хотя и правителем Руси, но все-таки не вполне полноправным. При этом, согласно ПВЛ, Олег правил в Киеве с 6390 (882) г. до своей смерти в 6420 (912) г., т. е.
      был опекуном Игоря в течение 30 лет! Это явная несуразность, обратим также внимание на «круглые» числа годов «от сотворения мира». Что касается похода Олега на Константинополь, то составитель ПВЛ перенес его под 6415 (907) г. Старый рассказ о нем НС был практически сохранен, но разбит вставкой с текстом или фрагментами русско-византийского договора (в оригинале, похоже, не датированного). Затем же в ПВЛ помещен договор 911 г., точная дата которого - 2 сентября 6420 (911) г. - была указана в самом тексте документа [5, с. 21-28].
      Что касается византийских источников, то никаких прямых данных о русском походе на Константинополь в начале X в. они не содержат. Именно этот факт, наряду с легендарностью летописного предания, дали основание целому ряду историков признать поход Олега на византийскую столицу не реальным историческим событием, а лишь плодом народной фантазии (например, мнение М. С. Грушевского [6, с. 430-431]), или же вообще измышлением летописца (так полагает в своей последней работе А. П. Толочко [7, с. 46, 56]).
      Те исследователи, которые отстаивали реальность похода 907 г., в основном, придерживались мнения, что об этом событии сообщалось в не дошедших до нас византийских источниках, а в дошедших - сохранились о нем лишь косвенные намеки. Главным аргументом этих историков является один фрагмент в хронике т.н. Псевдо-Симеона, который, по их версии, был основан на рассказе о походе 907 г. в какой-то ныне утраченной хронике. Поэтому на данной версии, развернутое обоснование которой дал английский историк Р. Дженкинз [8, р. 403-406], нам следует остановиться подробнее.
      В хронике Псевдо-Симеона под 18 годом правления императора Льва VI (904 г.) сообщается о походе против Византии арабского флота во главе с Львом Триполийским. После известия о выступлении арабского флота Псевдо-Симеон перечисляет ряд географических объектов, с пояснением происхождения названия каждого из них. Из сообщения хроники Продолжателя Феофана мы узнаем, что речь идет о тех городах и островах, мимо которых проходил арабский флот в своем движении к острову Самофракия. Сразу вслед за этим у Псевдо-Симеона, и только у него одного, идет другой перечень географических названий, не имеющих никакого отношения к походу Льва Триполийского, опять с объяснениями происхождения каждого названия, и без всякой связи с историческими событиями. Отсюда Р. Дженкинз делает вывод, что Псевдо-Симеон, как и ранее, «из-за своей страсти к археологическим изысканиям» взял эти названия из источника, общего с хроникой
      Продолжателя Феофана, но опустил сами обстоятельства их появления в источнике, Продолжатель же Феофана вообще не заинтересовался этими событиями и пропустил их в своей хронике. Дженкинз полагает, что в источнике обеих хроник описывался поход на Константинополь какого-то врага, которого он отождествляет с Олегом. Тем более, что в списке Псевдо-Симеона определенно упомянута и Русь.
      Перечень Псевдо-Симеона содержит следующие названия: Месемврия, Эмос, Мидия, Силимврия, Македония, Никополь, Иерон, Фарос, Росы-дромиты, Трикефал в феме Опсикий, Радин. По мысли Р. Дженкинза, это - перечень тех географических объектов, через которые в своем походе на Константинополь прошли росы, также упомянутые в списке. Пояснение к имени росов у Псевдо-Симеона имеет ясный смысл только в начале и конце фрагмента: «Русские, также называемые дромитами, получили свое имя от некоего храброго Роса: (...) дромитами они назывались потому, что обладали способностью быстрого передвижения». Дженкинз предлагает следующий перевод трудного места в середине фрагмента: «Русские (...) усвоили изречение оракула, данное им путем внушения и божественного озарения теми, кто господствовал над ними». Упоминание «божественного озарения» предводителей росов-дромитов, как считает исследователь, вероятно, является намеком на возможность обожествления Вещего (Мудрого) Олега; Дженкинз склоняется к мысли, что речь в отрывке и идет об Олеге.
      В итоге Р. Дженкинз предлагал следующую реконструкцию текста того первоисточника, из которого Псевдо-Симеон якобы заимствовал один только список названий: «Русские, также называемые дромитами, под предводительством вождей, наделенных мудростью или божественным озарением, пришли морем, обогнули мыс Эмос и перешли государственную границу в Месемврии, а сухопутное войско, пройдя через Болгарию или сойдя с судов в Месемврии (или Мидии), пробилось через Фракию и достигло Мраморного моря у Силимврии. Суда, идя вдоль берега, повернули в пролив у Фароса, прошли Иерон (или разбили византийскую эскадру у Иерона) и достигли суши у Трикефала, на вифинском побережье. На Константинополь было произведено нападение с суши и моря, от Мидии до Силимврии. Византийским флотом командовал Иоанн Радин» (выводы Дженкинза, англоязычная статья которого была для нас недоступна, изложены по [9, с. 147-149]).
      Достаточно очевидно, что изложенная гипотеза сама по себе является очень условной, поскольку она не содержит никаких прямых доказательств реальности русского похода на Константинополь в начале X в.
      Против нее можно привести и несколько существенных аргументов. Во-первых, если бы в гипотетическом источнике Псевдо-Симеона действительно содержался рассказ о походе Олега, то это громкое событие - вражеское нападение на саму столицу Византийской империи - как представляется, было достаточно важным для того, чтобы Псевдо-Симеон использовал рассказ о нем не только как источник географических названий, а Продолжатель Феофана вообще не заинтересовался данным сюжетом. Во-вторых, порядок в перечне Псевдо-Симеона далеко не соответствует маршруту русского похода в реконструкции Р. Дженкинза. И в-третьих, в этом перечне упомянуты Македония и Никополь (Дженкинзом опущенные), которые не могли иметь никакого отношения к походу на Константинополь через Черное море.
      Греческий историк А. Карпозилос обратил внимание на то, что в хронике Псевдо-Симеона интересующий нас перечень приведен дважды: первоначально - в неопубликованной части о событиях до эпохи Юлия Цезаря (список А), и только затем - в связи с походом Льва Триполийского (список Б). В списке А пояснение географических названий является более обширным и встречаются объекты, которые в списке Б пропущены; но Росы-дромиты, с объяснением происхождения их названия, упомянуты в обеих списках. Позволим себе привести две обширные цитаты из статьи Карпозилоса: «Но как оказалось возможным, что практически один и тот же перечень повторен дважды и к тому же в совершенно различных исторических рамках - один раз для эпохи до Юлия Цезаря, второй раз - для событий до 904 г.? Если справедливо мнение Р. Дженкинза, что первая часть списка Б связана с нашествием арабов, а вторая - с походом Олега, то как оправдывается появление списка А, излагающего якобы события X в., но в исторических рамках до эпохи Юлия Цезаря? Список Б ограничивается упоминанием географических названий главным образом на территориях востока империи, точнее, на побережье Малой Азии и на островах Эгейского моря, тогда как в более обширном списке содержатся также такие наименования, как Италия, Ломбардия, Сиракузы, Мефоны, Закинф и др. Однако при этом описание западных районов не связано ни с каким конкретным событием. Напротив, из сказанного выше следует, что этот вставной текст (географические, этимологические перечни А и Б) восходят к какому-то географическому первоисточнику, имевшемуся в распоряжении хрониста. Хронист пользовался им каждый раз, когда ему надо было затронуть географическую или топографическую тему. Этим и объясняется то обстоятельство, почему всякий раз, когда заходит речь о народе Рос, он употребляет стереотипно одни и те же фразы. Таким образом, возвращаясь к главной теме нашего исследования, мы можем, видимо, сделать вывод, что «Рос» Псевдо-Симеона (707.3) не имеют никакого отношения к предполагаемому походу Олега или к Русско-варяжской дружине и что в данном случае лишь упомянуто наименование, находящееся в ряду многих других названий» [10, с. 116-117].
      В результате своего исследования А. Карпозилос приходит к следующим выводам, процитируем их полностью:
      «1) Географический список Псевдо-Симеона не разделяется на две части, увязываемые с двумя различными историческими событиями, как это было предложено Р. Дженкинзом.
      2) Обширный перечень А является продолжением повествования о наследниках Александра Великого. Версия же перечня Б располагается в рамках исторических событий 904 г., но ни одно из названий обеих перечней не содержит никаких указаний на исторические события.
      3) Относительно наименования «Рос-Дромиты» можно заключить, что как в версии списка А, так и в версии списка Б речь идет лишь об этимологии этого названия.
      Следовательно, связь Рос-Дромитов с предполагаемым враждебным или же союзным появлением этого народа в Византии в 907 г. оказывается недоказанной, по крайней мере - на основании свидетельства Псевдосимеона» [10, с. 118].
      По нашему мнению, с такими выводами следует полностью согласиться.
      Хроника Псевдо-Симеона является не единственным источником, в котором сторонники реальности похода 907 г. пытались найти какое-то отражение этого события. А. Васильев и А. П. Каждан указали еще на несколько византийских и арабских свидетельств, в которых, по их мнению, содержатся косвенные намеки на такой поход [см. их обзор: 11, с. 100-101]. Однако при объективном рассмотрении этих свидетельств вполне очевидно, что они вряд ли могут являться сколько-нибудь убедительными доказательствами реальности русско-византийского военного конфликта в начале X в. В лучшем случае, их можно рассматривать как очень прозрачный намек на такой конфликт, но с никак не меньшими основаниями - признать такими, которые не имеют никакого отношения к походу 907 г.
      Итак, мы вынуждены констатировать тот факт, что в византийских и других иностранных источниках мы не находим ни одного прямого свидетельства, а скорее всего, вообще никаких свидетельств о русском походе на Константинополь в начале X в. Но возможно ли это применительно к такому громкому событию, как вражеское нашествие на столицу Византийской империи - крупнейший политический, экономический и культурный центр тогдашнего мира? Думается, что такая возможность является очень маловероятной, и принципиально не правы те историки, которые утверждали обратное (например, А. Н. Сахаров, писавший: «Источники “молчали” не потому, что похода не было, а потому, что сам он в представлении тогдашних хронистов являлся походом ординарным, одним из многочисленных тогдашних военных акций “варваров” против Византии» [11, с. 102]). Что же, спрашивается, могло представлять интерес для хронистов, если они не обратили внимания на появление врага под стенами самого «второго Рима»? И это тем более очевидно, что другие русские походы на Константинополь - 860, 941 и 1043 гг. - нашли отражение в целом ряде не только византийских, но и западных (итальянских) источников.
      Отрицание реальности русского похода на Константинополь в 907 г., как уже говорилось, в историографии является далеко не новым, такого мнения придерживались многие отечественные и зарубежные исследователи. Однако при этом они признавали летописный рассказ о походе Олега плодом народной фантазии, в лучшем случае - считали его основой какой-то незначительный набег на византийское побережье. Именно в этом и состоит главная «загвоздка» проблемы: ведь при всем том, что летописные подробности носят явно легендарный характер, трудно согласиться с полным вымыслом, пусть и в устном предании, самого факта успешного похода Олега на византийскую столицу. Задача настоящей статьи и состоит в том, чтобы попытаться разрешить данное противоречие, которое на первый взгляд кажется неразрешимым.
      По нашему мнению, признание того факта, что Олег не совершал поход на Константинополь в начале X в., отнюдь не равнозначно признанию полной недостоверности летописного предания об этом походе. Ведь необходимо учитывать то, что устная легенда о походе Олега, записанная только в конце XI в., вряд ли могла содержать сколько-нибудь конкретные хронологические ориентиры (достаточно сравнить его хронологию в НС и ПВЛ). А поэтому следует рассмотреть возможность его отождествления с русскими походами на Константинополь, которые достоверно известны по византийским источникам - в 860 и 941 гг.
      С событиями 941 г. поход Олега отождествить невозможно, поскольку как византийские (Лев Диакон), так и итальянские (Лиутпранд) источники конкретно называют имя тогдашнего предводителя русов - Игоря; к тому же русским войскам тогда было нанесено сокрушительное поражение. А вот к походу 860 г. летописную легенду отнести вполне возможно. Мы прекрасно осознаем, что такое предположение воспринимается как чересчур уж смелое, поскольку оно идет вразрез со всей историографической традицией (уходящей своими корнями еще в XI в.). Однако при ближайшем анализе летописного текста и византийских источников IX в. эта версия оказывается вполне реальной, а те аргументы, которые ей на первый взгляд противоречат, решающего значения иметь не могут.
      Одним из таких аргументов является сообщение о походе 860 г. в составе ПВЛ. Здесь рассказ об этом походе, ошибочно помещенный под 6374 (866) г., основан на т.н. Временнике Георгия Амартола - славянском переводе одной из редакций византийской хроники Симеона Логофета [12, с. 110-111, 160]. Исключение составляет только начало рассказа, где руководителями похода называются киевские князья Аскольд и Дир [5, с. 15], тогда как ни в одном из византийских источников имя предводителя росов не указано. Однако, обращаясь к тексту более древнего НС - где сообщение о русском походе на Царьград при царе Михаиле, еще без точного указания года, восходит к тому же византийскому источнику, что и в ПВЛ, - обнаруживаем, что здесь этот поход с именами Аскольда и Дира никак не связан [4, с. 105]. Отсюда следует заключить, что сообщение ПВЛ о предводительстве Аскольда и Дира является всего лишь произвольной догадкой автора этого памятника, который практически наугад отнес правление указанных князей к 6370-6390 (862-882) гг. (опять же, обратим внимание на показательные «круглые числа» в последних цифрах этих дат).
      Известно, что поход 860 г. завершился для Руси весьма удачно. Правда, по версии хроники Симеона Логофета (которая отразилась и в русской летописи) едва ли не весь флот росов был уничтожен бурей, вызванной божественным вмешательством. А «Брюссельская хроника» вообще сообщает, что росы были христианами «покорены, сокрушительно побеждены и истреблены» [12, с. 114-115, 156]. Однако гораздо важнее свидетельство непосредственного участника событий, патриарха Фотия, который в своей проповеди, произнесенной с кафедры в Святой Софии, говорил о росах как о народе, который после ухода из-под Константинополя взошел «на вершину блеска и богатства», ничего не упоминая ни о какой буре. В «Хронике венетов» Иоанна Диакона также сообщается, что «упомянутое племя (норманны-росы) с триумфом отступило восвояси» [12, с. 57, 60, 69, 151]. По мнению ряда исследователей, «спасительная буря в византийской литературе является типичным сюжетом для демонстрации божественного заступничества, что ставит под сомнение историческую ценность свидетельства Симеона Логофета» [12, с. 120]. Наконец, слова Фотия о «вершине блеска и богатства» росов после их ухода от стен Константинополя позволяют допустить, что внезапное снятие осады объяснялось получением ими значительного откупа-дани. О такой дани, как известно, сообщается и в летописной легенде об Олеге.
      Учитывая то, что летописное сообщение о русском походе при Михаиле III основано только на Временнике Георгия Амартола (Симеоне Логофете), сформулируем основополагающий вопрос, на котором базируется наша версия. Могла ли устная традиция, зафиксированная в летописном придании, «на голом месте» выдумать и восторженно описать несуществующий удачный поход Олега на Константинополь, при этом полностью забыв о реальном походе 860 г.? Полагаем, ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Ведь события подобного масштаба, поражавшие умы современников (поход на главный город тогдашнего мира!), обычно сохранялись в народной памяти очень длительное время. Например, походы Ивана Грозного и Ермака отразились в песнях, которые были широко распространены в России даже спустя три столетия после самих событий [13]. В качестве другого примера можно взять украинские думы о войнах Богдана Хмельницкого, тоже записанные в XIX в. А в дописьменных обществах, по понятным причинам, устная память была еще значительно более «крепкой». Мы вполне согласны с мыслью Е. А. Мельниковой, что «устная традиция имела особенно важное значение для формирования древнерусской и древнескандинавской историографии. Историческая память населявших эти регионы народов, малоизвестных в странах с развитой письменной традицией, была практически единственным источником сведений для реконструкции их ранней истории. Глубина исторической памяти, т. е. время от первых событий, хотя бы смутно известных традиции, до момента записи рассказов о них, составляла несколько столетий» [14, с. 49 и дальше].
      Отсюда следует другой важнейший вопрос: мог ли Олег Вещий возглавить поход на Константинополь в 860 г.? Ведь договор от 2 сентября 911 г. (включенный в состав ПВЛ) неопровержимо свидетельствует, что великий князь русский Олег действовал на полвека позже. Для устранения данного противоречия, как представляется, имеется единственный путь - признать существование не одного, а двух Олегов. Такое предположение в историографии является отнюдь не новым. Оно основано на летописных свидетельствах о существовании двух или даже трех Олеговых могил. Согласно свидетельству НС, могила Олега находилась на севере, в Ладоге [4, с. 109]. Но в известной легенде о смерти князя от укуса змеи в ПВЛ сообщается, что его похоронили на киевской горе Щекавице, где могила Олега была известна еще во времена летописца [5, с. 29]. И наконец, в Киевской летописи под 6659 (1151) г. Олегова могила в Киеве определенно противопоставляется Щекавице [4, с. 428].

      Олегова могила в Старой Ладоге
      Версию о существовании в IX-X вв. двух Олегов, «слившихся в одно коллективное лицо в народном предании XII века», предложил В. Б. Антонович, пытавшийся таким образом объяснить свидетельства о разных Олеговых могилах в Киеве [15, с. 57]. Существование двух Олегов вполне допускал и М. С. Грушевский, предположив, что первый из них мог действовать в первой половине IX в. [6, с. 409-410]. Полагаем, что в Киеве была все же одна Олегова могила, а одно из летописных указаний на ее местоположение возникло вследствие какой-то ошибки или недоразумения.
      Что касается свидетельства НС (т. е. конца XI в.) об Олеговой могиле в Ладоге, то никаких существенных причин сомневаться в существовании таковой мы не имеем. Если брать во внимание только сохранившиеся памятники, то больше всего на ее роль, конечно же, чисто теоретически, подходит главный курган скандинавского могильника в урочище Плакун. Археолог К. А. Михайлов пишет: «Доминантой этой группы следует считать большой курган, который возвышался к югу от небольших насыпей могильника. Исследования Е. Н. Носова продемонстрировали, что большой или, как его называли, “сопковидный” курган являлся одним из самых ранних и самых пышных в группе (Носов 1985: 147-155). Следует признать, что структура могильника ориентировалась именно на этот курган, как на доминанту этого участка (...). Такие исследователи, как Я. П. Ламм, Х. Арбан, М. Мюллер-Вилле, Н. Рингстед, С. Айзеншмидт считают, что обряд захоронения в камерах принадлежит элите скандинавского общества эпохи викингов (...). В Дании в X в. в погребальных камерах хоронили представителей датского королевского рода, что, скорее всего, подтверждает элитарный характер обряда (Михайлов 1996: 57; Krogh 1982). Второе погребение в камере обнаружили на вершине большого “сопковидного” кургана. Остатки инвентаря, наличие предметов из набора вооружения и снаряжения всадника, скелеты двух лошадей подтверждают принадлежность захоронения к камерам (Михайлов 1997: 105-112). Многочисленные аналогии данному захоронению открыты в могильниках Бирка, Гнёздово, Шестовицы и Тимерево, где они датируются второй - третьей четвертью X в. (Михайлов 1997: 113-114)» [17, с. 49-50]. В настоящее время под именем «Олеговой могилы» известна одна из крупнейших, около 10 м высотой, искусственная «сопка» в комплексе таковых на берегах Волхова. Однако местные историки доказывают, что это имя закрепилось за ней только в первой половине XX в., в результате литературного недоразумения или фальсификации; на самом деле сопка возникла еще в VIII в. [18]. Вообще же, по данным археологии, грандиозные ладожские «сопки» являются памятниками местных словен, а не скандинавов-руси [17, с. 47].
      Поскольку Олег первой половины X в. (предшественник Игоря) захватил Киев с севера, из Новгорода, который «унаследовал» положение северорусской столицы от Ладоги, то могилу в Ладоге логичнее будет отнести именно к этому Олегу. В таком случае киевскую Олегову могилу следует признать погребением первого Олега. Во всяком случае, согласно летописному преданию, Олег Вещий триумфально вернулся из похода на Царьград в Киев; да и само это предание явно имеет киевское происхождение. Но мог ли Киев быть исходным пунктом похода 860 г., и вообще политическим центром тогдашней Руси?
      Здесь мы подходим к важнейшему вопросу о т.н. «Русском каганате». Сведения о том, что правитель русов-норманнов носил восточный титул хакана-кагана, содержатся в двух источниках 839 и 871 гг., а также у арабских авторов, сведения которых восходят к последней четверти IX в. [19, с. 16-18]. Существует мнение, что первое из этих свидетельств относится к кагану Хазарии, второе - сомнительно, а третье - легендарно; на этом основании, а также смысловом значении термина «каган» у тюрок, заключается, что правитель руси его носить не мог [7, с. 124-135]. Однако вряд ли можно игнорировать одинаковые свидетельства сразу трех разных источников, независимых друг от друга. Кроме того, даже в середине XI в. митрополит Иларион пять раз называет каганами Владимира Великого и его сына Ярослава-Георгия [20, с. 4-5, 78, 91, 92, 99]. А в киевском Софийском соборе обнаружено граффито, упоминающее «кагана нашего», вероятно, Святослава Ярославича [21, с. 49-52]. Почему же киевские князья XI в. употребляли, пусть и неофициально, титул правителей давно погибшей Хазарии? Полагаем, что вряд ли это можно объяснить чем-то другим, кроме как давней традицией, считавшей их наследниками каганов Руси IX в.
      Аргументы в пользу версии, что Русь IX в. во главе с каганом располагалась в Среднем Поднепровье, систематизированы в недавних работах А. В. Назаренко и А. А. Горского. Они сводятся к следующему.
      Во-первых, «(...) Факт заимствования у хазар титула правителя, который предполагает не только политическое соперничество, но и определенную географическую близость - если не прямое соседство, то, самое меньшее, наличие даннической сферы, спорной между двумя каганами. Ясно, что среднеднепровская локализация в этом отношении сильно выигрывает. Древнерусское историческое предание, зафиксированное в начальной летописи, даже знает, что это была за сфера - северяне, радимичи, вятичи; правда, отмену хазарской дани с них летопись относит к эпохе киевских князей X в. Олега и Святослава, но это уже финал соперничества, которое, понятно, должно было начаться много раньше, в до-Олеговы времена. И напротив, крайне трудно понять, что могло побудить предводителя руси, размещавшейся где-нибудь в районе Ладоги или в Поволховье, прибегнуть к такой новации в титулатуре, которая в первой трети IX в., да и в позднейшее время, явно ничего не могла говорить окружавшим его славяно-финским племенам» [19, с. 32].
      Во-вторых, в т. н. «Баварском географе», памятнике IX в., русь («Ruzzi») называется сразу после хазар («Caziri»). Анализ А. В. Назаренко данного фрагмента приводит его к заключению, что «это заставляет привязывать и русь-Ruzzi, и малопонятные названия от Forsderen до Lucolane к северопричерноморскому (в широком смысле) региону, помещая их, условно говоря, между хазарами на востоке и венграми на западе» [19, с. 32-33]. А. А. Горский полагает, что «источник, скорее всего, не знает народов, живших севернее параллели Южной Балтики; так, в нем не упомянуты славяне лесной зоны Восточной Европы» [3, с. 50-51].
      В-третьих, «(...) Для полноты общей картины остается подчеркнуть, что сведения византийских источников о походе 860 г. в их сумме также не могут быть в полной мере согласованы с локализацией нападавших на крайнем северо-западе Восточной Европы. Главным препятствием здесь является, безусловно, указанная выше дата появления “русского” флота под стенами Царьграда - 18 июня, коль скоро мы принимаем свидетельство “Брюссельской хроники”. Она (дата), как мы видели, с точностью до нескольких дней совпадает со временем прихода кораблей Игоря в 941 г., относительно которых нет причин сомневаться, что они отправлялись из Киева. Совсем иное дело - Ладога, Рюриково городище или т. п.». Убедительные подсчеты приводят к заключению: «Но и тогда выходит, что огромный флот в несколько сот ладей стартовал по Волхову примерно в конце апреля или начале мая, сразу после ледохода, без всякой подготовки - картина, мыслимая разве что теоретически. Допустить зимовку кораблей ближе к Понту, например, в Белобережье, мы не можем, так как при налаженной византийской разведке это исключило бы внезапность нападения, а оно было именно внезапным, как подчеркивал патриарх Фотий (...)» [19, с. 33-34; также 3, с. 50].
      Казалось бы, на основании письменных источников, как говорится, «все сходится». Однако дело в том, что археологами не обнаружено никаких скандинавских (русских) древностей ни в Киеве, ни вообще в Среднем Поднепровье, которые бы датировались ранее рубежа IX-X вв. Тем не менее, это еще не повод категорически отрицать среднеднепровскую локализацию «Русского каганата». Процитируем профессионального археолога Н. А. Макарова: «Единственным приемлемым разрешением противоречий между письменными источниками и археологией является признание того, что политическая организация руси в это время была еще достаточно эфемерной структурой, находившейся в самой начальной стадии формирования. Сеть административных центров в этом объединении еще не сложилась, население, инкорпорированное в эту систему, было немногочисленно. В таком случае отсутствие археологических следов скандинавов или славянизированного скандинавского населения первой половины IX в., которые могли бы быть связаны с русью с Среднем Поднепровье, не может быть решающим аргументом против южной локализации «русского каганата» [22, с. 456-457].
      А вот еще выводы археолога, специалиста по Среднему Поднепровью. «Масштабный разгром населения волынцевской культуры обусловил серьезное запустение Днепровского Левобережья, а также заметное падение хазарского влияния в материальной культуре северян раннероменского этапа, что в первой трети IX в. трудно связать с иными событиями, кроме начала проникновения русов в Среднее Поднепровье и возникновения “Русского каганата”.
      Летопись связывает освобождение полян от хазарской дани с мирным появлением в Киеве варягов Аскольда и Дира около 862 г. Реальная хронология событий относит их к первой трети IX в. и указывает на совершенно другой, насильственный характер подчинения Киева русам, разгромившим старокиевское городище. К сожалению, на сегодня у нас нет реальных фактов, подтверждавших бы существование Киева во второй трети IX в., т.е. во время наиболее захватывающих событий в истории “Русского каганата”: посольства 837-839 гг. и походов на Сурож 852 г. и на Константинополь 860 г. Поселения культуры Лука-Райковецкой на Замковой горе возникают во второй пол. IX в., но после 860 г. или раньше - сказать пока невозможно. (...) Лишь в 80-е гг. IX в., когда возникает Подол, подчиняются и частью переселяются в Киев северяне, а на Старокиевской горе начинает формироваться курганный могильник, в Киеве наконец-то археологически вычленяются “русы” [23, с. 115-137].
      Вообще же соотношение письменных свидетельств и данных археологии, как известно, является одной из главных проблем при изучении сообществ со слабо развитой материальной культурой. Игнорировать аргументы о том, что русь во главе с каганом, внешняя активность которой была направлена на Византию (и явно Хазарию), помещалась в Среднем Поднепровье, мы не можем. Вероятно, эта среднеднепровская «группа» руси IX в., или т. н. «Русский каганат», принадлежала к несколько другой материально-культурной традиции, чем «группы» ладожско-новгородская и верхневолжская. Эти последние оставили после себя значительное число скандинавских древностей, а их внешняя активность была направлена, в первую очередь, на торговлю с Востоком, о чем свидетельствует топография находок кладов куфических монет IX в. [см. карту: 24, с. 387].
      Таким образом, по нашему мнению, в середине IX - начале X в. в Киеве правили два князя с именем Олега. Олег I княжил в середине IX в.; именно он возглавил успешный поход на Константинополь 860 г., в результате которого взял с Византийской империи значительную дань- контрибуцию. Сведения об этом походе, хотя и без имени русского предводителя, сохранились в целом ряде византийских источников. На основе одного из них (Временника Георгия Амартола/Симеона Логофета) нашествие на Константинополь было описано также в русском летописании - НС и затем ПВЛ. В то же время на Руси было известно местное предание об удачном походе Олега, которое со временем приобрело легендарный характер и не содержало конкретных хронологических ориентиров. И летописец, как это иногда случается в компилятивных произведениях, объединяющих различные по своему характеру источники, два разных свидетельства об одном и том же событии принял за два разных события. Тем более, что у Логофета/Амартола результат похода 860 г. был представлен чуть ли не как полная катастрофа русского флота (это противоречит свидетельству очевидца об удачном возвращении росов), а в древнерусской легенде, наоборот, успех Олега был заметно преувеличен. В результате предание о походе Олега было отнесено к первой четверти X в., когда княжил другой Олег, в народной традиции конца XI в. уже слившийся с первым. О том, что в начале X в. никакого русского похода на Константинополь не было, красноречиво свидетельствует полное молчание о таковом во всех византийских источниках, которые никак не могли пропустить столь громкое событие, как вражеское нападение на столицу империи.
      В древнейшем НС сообщение о русском походе при Михаиле III, основанное на Временнике Амартола/Симеоне Логофете, подобно своему византийскому источнику, имени предводителя росов не указывало. Однако несколько позже автор ПВЛ, по собственной догадке, «сделал» таковыми Аскольда и Дира, киевских князей второй половины IX в., тем самым еще более усугубив допущенную своим предшественником ошибку.
      Итак, краткие выводы предложенной в настоящей статье версии сводятся к следующему. Князь Олег I, который за удачный поход 860 г. на греческую столицу или что-то другое получил прозвание Вещего, вероятно, был похоронен в своем стольном Киеве - одном из главных из центров тогдашней руси (скандинавских воинов и торговцев); здесь и столетия спустя была известна его могила. После него в Киеве утвердились Аскольд и Дир, которые, согласно летописной легенде, являлись там соправителями, но могли княжить и в последовательном порядке [см., например: 6, с. 407-408]. Затем где-то в начале X в. эти князья (или один из них?) были убиты выходцем с севера - князем ладожско-новгородским Олегом. Именно этот Олег II в 911 г. заключил договор с Византийской империей, полностью внесенный в состав ПВЛ. Мы считаем довольно вероятной версию К. Цукермана (основанную на анализе еврейского Письма из каирской генизы, НС и арабского автора Ибн Мискавейха), согласно которой Олег, на склоне жизни уже разделявший власть с новым князем Игорем, принял участие в его походе на Константинополь в 941 г. Потерпев сокрушительное поражение, Олег, в отличие от Игоря, не стал возвращаться в Киев, а при содействии хазар через какое-то время отправился в поход в Закавказье; здесь, под стенами Бердаа, он и погиб зимой 944/945 г. [25, с. 75-83]. Вполне логично, что дружинники Олега не стали хоронить своего предводителя на чужбине, среди крайне враждебного им населения, и забрали его останки с собой на Русь. Похоронили Олега на его «исторической родине», в Ладоге, где еще в XI в. была известна его могила, которая явно скрывала останки другого князя, чем Олегова могила в Киеве.
      Список литературы
      1. Шахматов, А. А. Киевский Начальный свод 1095 года / А. А. Шахматов // А. А. Шахматов. 1864-1920: сб. ст. и материалов. - М.; Л.: Изд. АН СССР, 1947. - С. 117-160.
      2. Поппэ, А. В. А. А. Шахматов и спорные вопросы начала русского летописания / А. В. Поппэ // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. - 2008. - № 3. - С. 76-65.
      3. Горский, А. А. Первое столетие Руси / А. А. Горский // Средневековая Русь. - Вып. 10. - М.: Индрик, 2012. - С. 7-112.
      4. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. - М.; Л.: Изд. АН СССР, 1950. - 642 с.
      5. Полное собрание русских летописей. - М.: Языки славянской культуры, 2001 [СПб., 1908]. - Т. II. Ипатьевская летопись. - 648 с.
      6. Грушевський, М. Iсторiя України-Руси / М. Грушевський. - Київ: Наукова думка, 1991 [Київ, 1913]. - Т I.- 736 с.
      7. Толочко, А. Очерки начальной Руси / А. Толочко. - Киев; СПб.: Laurus, 2015. - 336 с.
      8. Jenkins, R. J. The supposed Russian attack on Constantinopole in 907: evidens of the Pseudo-Symeon / R. J. Jenkins // Speculum. - Vol. XXIV, № 3. - Cambridge, 1949.
      9. Николаев, В. Д. Свидетельство хроники Псевдо-Симеона о руси-дромитах и поход Олега на Константинополь в 907 г. / В. Д. Николаев // Византийский временник. - М., 1981. - Т 42. - С. 147-153.
      10. Карпозилос, А. Рос-дромиты и проблема похода Олега против Константинополя / А. Карпозилос // Византийский временник. - М., 1988. - Т 49. - С. 112-118.
      11. Сахаров, А. Н. Поход Руси на Константинополь в 907 г. / А. Н. Сахаров // История СССР. - 1977. - № 6. - С. 72-103.
      12. Кузенков, П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение руси в средневековых письменных источниках / П. В. Кузенков // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г. - М.: Восточная литература, 2003. - С. 3-172.
      13. Вейнберг, П. Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном / П. Вейнберг. - СПб.: Тип. Б. М. Вольфа, 1908. - 206 с.
      14. Мельникова, Е. А. Историческая память в устной и письменной традиции (Повесть временных лет и «Сага об Инглингах») / Е. А. Мельникова // Древнейшие государства Восточной Европы. 2001 год. - М.: Восточная литература, 2003. - С. 48-82.
      15. Публичные лекции по геологии и истории Киева, читанные профессорами П. Я. Армашевским и В. Б. Антоновичем в Историческом обществе Нестора-летописца в марте 1896 года. - Киев, 1897.
      16. Лебединцев, П. Г. Какая местность в древности называлась Ольговой могилой / П. Г. Лебединцев // Университетские известия. - Киев, 1876. - № 12. - С. 29-34.
      17. Михайлов, К. А. Элитарные могилы Старой Ладоги на фоне погребальных традиций эпохи викингов / К. А. Михайлов // Ладога и Ладожская земля в эпоху средневековья. - СПб.: Нестор-История, 2006. - Вып. 1.- С. 47-53.
      18. Панченко, А. А. «Дружина пирует у брега...»: на границе научного и мифологического мировоззрения [Электронный ресурс] / А. А. Панченко, Н. И. Петров, А. А. Селин. - Режим доступа: altladoga.narod.ru/newsarh/2005/pps.htm#17. - Дата доступа: 10.08.2015.
      19. Назаренко, А. В. Русь IX века: обзор письменных источников / А. В. Назаренко // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 13-35.
      20. Молдаван, А. М. «Слово о законе и благодати» Илариона / А. М. Молдаван. - Киев: Наукова думка, 1984. - 240 с.
      21. Высоцкий, С. А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI-XIV вв. / С. А. Высоцкий. - Киев: Наукова думка, 1966. - Вып. I. - 240 с.
      22. Макаров, Н. А. Исторические свидетельства и археологические реалии: в поисках соответствий / Н. А. Макаров // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 449-459.
      23. Комар, А. К дискуссии о происхождении и ранних фазах истории Киева / А. Комар // Ruthenica. - Київ, 2005. - Т IV - С. 115-137.
      24. Леонтьев, А. Е. Восточноевропейские пути сообщения и торговые связи в конце VIII-X в. / А. Е. Леонтьев. Е. Н. Носов // Русь в IX-X веках. Археологическая панорама. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012. - С. 387-401.
      25. Цукерман К. Про дату навернення хозар до іудаїзму й хронологію князювання Олега та Ігоря / К. Цукерман // Ruthenica. - Київ, 2003. - Т II. - С. 53-84.
    • Иванов А. А. Безопасность Московского царства в правление Ивана Грозного
      Автор: Saygo
      Иванов А. А. Безопасность Московского царства в правление Ивана Грозного // Вопросы истории. - 2009. - № 9. - С. 57-64.
      Проведенные Иваном Грозным реформы и преобразования подвергли коренной перестройке практически все сферы государственной и общественной жизни страны. Затронули они и проблему обеспечения государственной безопасности Московской Руси.
      В современной науке под безопасностью обычно понимают "состояние общественных отношений, гарантирующее защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз"1. Исходя из этого, роль органов государственной безопасности сводится к пресечению таких угроз, обеспечению нормального функционирования государственных и общественных институтов и недопущению кризисов. Тем не менее, в XVI в. в России не были сформированы столь четкие представления об элементах системы безопасности страны, да и сам термин "безопасность" еще не вошел в лексикон. При этом само понятие "опасности" было давно известно на Руси - оно традиционно ассоциировалось с внешними угрозами, поэтому защита от нападения извне традиционно являлась для России превалирующей. Эта функция была закреплена за отечественными вооруженными силами, развитие которых было неотделимо от развития российской государственности. В то же время к XVI в. с формированием централизованного государства и окончательным установлением власти московского великокняжеского дома актуальным становится вопрос об организации противодействия внутрироссийским угрозам - заговорам и бунтам.
      Появление регулярных вооруженных сил стало главным залогом основания специальных органов, ведающих обеспечением их безопасности. Разумеется, в условиях середины XVI в. нельзя говорить о создании полноценной службы контрразведки или централизованной системы военно-политического контроля, однако первые предпосылки к этому все же имели место. Например, в октябре 1550 г. Иваном IV был издан указ о формировании "царева и великого князя полка", состоявшего из "тысячи лучших слуг"21. В него вошли 1078 детей боярских, из которых формировался придворный штат и правительство. Фактически, в России была создана военная и административная гвардия, подчиненная лично царю и призванная обеспечивать выполнение его поручений. Параллельно с этим в Москве формируется и особый стрелецкий полк для личной охраны Ивана IV, что также является составным элементом системы внутренней безопасности любого государства независимо от его политического и экономического устройства3.
      Одну из главных предпосылок "испомещения "тысячи"" следует видеть в издании летом 1550 г. Судебника, законодательно закрепившего не только основные правовые нормы Московской Руси, но и основополагающие принципы ее государственного и административного устройства. Нормы Судебника объявлялись единственно законными и в целом неизменными, а лишь подлежащими исправлению по мере надобности.

      Аллегория тиранического правления Ивана Грозного (Германия. Первая половина XVIII века). Картинка из немецкого еженедельника Давида Фассмана[113] «Разговоры в царстве мертвых» (Gespräche in dem Reiche derer Todten (1718−1739).

      «Московский застенок. Конец XVI века (Константино-Еленинские ворота московского застенка на рубеже XVI и XVII веков)», А. М. Васнецов, 1912 г.
      Как следствие, обеспечение нерушимости законодательных норм стало залогом устойчивости царской власти. Бескомпромиссность молодого правителя в отношении нарушителей закона проявилась уже в первые годы его царствования, а склонность решать управленческие проблемы жесткими репрессивными мерами стала в дальнейшем одной из его характерных черт. Недаром современные исследователи отмечали, что именно Грозный "впервые ввел смертную казнь в качестве наказания за чрезмерность во взятках"4.
      Таким образом, первым институтом отечественной системы внутренней безопасности стали учреждения по охране высшего руководства Московии, главной отличительной особенностью которых был их сословный характер. Учитывая, что боярская аристократия дискредитировала себя в период малолетства Ивана IV, главной опорой царя и "избранной рады" стало служилое дворянство. К тому же, молодой правитель первоначально пытался наделить бояр правоохранительными функциями, призвав их в 1547 г. "обыскивати лихих людей, татей и разбойников"5, однако этот проект не увенчался успехом. В итоге именно из дворян формировалась "тысяча лучших слуг", ставшая своеобразной вершиной служилого сословия. Этот шаг поднял функцию обеспечения госбезопасности на новый уровень, сделав ее престижной и почетной. Вместе с тем, боярство не было лишено полномочий в области проведения следственных мероприятий по государственным преступлениям, совершенным представителями высшей аристократии - с этой целью традиционно создавались особые комиссии из бояр6, призванные определить степень вины подозреваемого. Впрочем, этот факт лишь подтверждал сословный характер дифференциации сферы внутренней и внешней безопасности Московской Руси.
      Другой характерной чертой этой сферы было наделение церковных ересей и иных преступлений подобного рода свойствами антигосударственных правонарушений. В частности, в Судебнике закреплялся следующий принцип: "А государьскому убойце, и градскому здавцу, и кромолнику, и церковному татю, и головному татю, и подметчику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку, живота не дати, казнити ево смертной казнью"7. Причина такой интеграции светских и духовных начал заключалась не только в традиционно тесной связи русского государства и православной церкви, но и стремлении митрополита Макария обезопасить церковную организацию за счет государственных средств. Отчасти этому способствовало и издание в 1551 г. Стоглава, провозгласившего курс на борьбу с "лживыми пророками", "злыми ересями" и др.
      Еще одним немаловажным мероприятием в области обеспечения госбезопасности России следует признать замену дворцово-вотчинной административной системы приказной. Создание Приказов, то есть постоянно действовавших центральных управленческих органов, повлекло за собой их включение в правоохранительную деятельность. Например, Разрядный приказ занимался рассмотрением "разбойных" и "воровских" дел, Счетный - борьбой с хищениями казенных средств и т. д.
      Тем не менее дальнейшая реформаторская деятельность в этом направлении столкнулась с существенными трудностями, а именно - нежеланием царя, быстро усвоившего идею божественного происхождения своей власти, делиться полномочиями с созданными "избранной радой" представительными учреждениями - Земскими Соборами. К тому же, один из лидеров "рады" А. Адашев призывал Ивана IV к ведению оборонительных войн с крымскими татарами для обеспечения внешней безопасности Московского государства8, хотя царь ратовал за более агрессивную внешнюю политику и захват новых земель на Балтийском побережье. Фактически, можно говорить о наметившемся расколе между царем и его ближайшими советниками, инициатором которого был Иван IV, терявший место ключевой фигуры в руководстве страны.
      В сложившейся обстановке повзрослевшего царя перестало удовлетворять место, отведенное ему "избранной радой" в общегосударственной системе административного управления Московской Руси. По словам Г. В. Вернадского, к 1560-м гг. наметились "разногласия между царем Иваном IV и правящим институтом царства, за которые сам царь был более ответственен, чем кто-либо другой"9. После того как в 1561 г. Московский государь получил от Константинопольского патриарха официальное признание полновластным правителем России, разрыв с "радой" вступил в активную фазу. Большинство ее членов были отстранены от исполнения государственных должностей, подвергнуты опале или отправлены в ссылку. С этого момента берет начало не только новый этап правления Ивана Грозного, но и очередная веха эволюции отечественной системы безопасности в XVI веке.
      Инициация следующей эволюционной формы российских служб безопасности напрямую связана с учреждением в 1565 г. Опричнины. Этот эпизод отечественной истории достаточно широко и подробно описан не только в научной, но и публицистической литературе, поэтому условия разделения страны на "земщину" и "опричнину" не являются для кого-либо секретом. В то же время, для более глубокого понимания причин такого поступка Ивана IV будет не лишним уточнить несколько фактов. Создание Опричнины происходило на фоне участия Московии в Ливонской войне, наложившей заметный отпечаток на принципы построения и функции нового института. После падения "избранной рады" некоторые ее бывшие члены и сторонники во избежание репрессий со стороны царя предпочли перейти на сторону противника России - Литвы. К примеру, подобным образом поступили князь Д. Вишневецкий, В. Заболоцкий, Алексей и Гаврил Черкасские, а также один из командующих русскими войсками в Ливонии А. Курбский10. Данные факты служили свидетельством неэффективности системы безопасности, неспособной пресекать такого рода акции. Поэтому в обращении Ивана Грозного к представителям военной, политической, экономической и духовной элиты страны, мотивировавшем необходимость изменения существовавшего государственного порядка, царь указывал, что "потратил большую часть своего времени, ум, силы и здоровье в войнах за их достояние и безопасность, охраняя и защищая государство и народ... Вследствие этого у него сокровищница истощилась, а у них наполнилась; их безопасность, мир и спокойствие ограждены - а его нарушены; и каждый день он подвергается опасностям от иноземных врагов и от злоумышлении внутренних и внешних"11. Эта речь Ивана IV, записанная британским путешественником Дж. Горсеем, проливает свет на многие аспекты реформы 1565 года. Во-первых, царь призвал членов различных сословий и политических групп к отказу от корпоративности в деле охранения порядка в государстве. Во-вторых, был взят курс на первоочередное обеспечение устойчивости царской власти и ее интересов. В-третьих, Иван Грозный поставил внешние угрозы государству в один ряд с внутренними, что свидетельствует о коренной ломке идеологических представлений в данной области.
      Перечисленные факторы заложили основу формирования первой в России службы политического сыска, функции которой были закреплены за опричным войском, в состав которого принимались верные царю дворяне, приносившие присягу на верность лично самодержцу. Задачи Опричнины были гораздо шире, чем просто службы политической полиции, однако нельзя отрицать, что такая цель также преследовалась. По словам В. О. Ключевского "в опричнине учреждалась высшая полиция по делам государственной измены; назначенный по уставу учреждения отряд в тысячу человек становился корпусом дозорщиков внутренней крамолы и охранителей безопасности царя и царства, а сам царь брал в руки полицейскую диктатуру для борьбы с этой крамолою, становился верховным шефом этого корпуса... Рядовые опричники были простыми палачами, не политическими следователями... Но такие верные люди, как Малюта Скуратов или князь А. Вяземский, в застенках Александровской слободы производили розыски по политическим доносам и по ночам в спальне у царя обдумывали с ним планы борьбы с его недругами"12.
      По мнению современных исследователей, учреждение Опричнины привело к постепенному утверждению нового для России понятия "политического преступления, как преступления, направленного, прежде всего, против самой личности государя и членов его семьи"13. В условиях перехода к абсолютизму при общей неразвитости многих государственных институтов основной целью органов безопасности стала охрана политической власти царя-самодержца от посягательств со стороны оппозиции. Данная концепция была в неявной форме сформулирована Иваном Грозным в его посланиях к А. Курбскому: "Смотри же убо сего и разумей, яко противляяйся власти - богу противится; и аще убо хто богу противится, - сей отступник именуетца, еже убо горчяйшее согрешение. И сея же убо речению есть о всякой власти, еже убо кровьми и браньми приемлют власти. Разумей же вышереченное, яко не восхищением прияхом царство; тем же ноипаче, противляйся власти, то и богу противишься"14.
      Вместе с тем переосмысление целей органов госбезопасности не повлекло за собой изменение методов и средств их работы. Доминирующей мерой по-прежнему было военное насилие и физическое устранение заговорщиков и изменников. При этом подобные методы, по сути, являются отражением "индивидуалистической социальности и направлены на обеспечение жизнеутверждающих условий индивидуалистического общества"15. Иными словами, чрезмерная замкнутость Ивана IV на расширении собственных полномочий привела к репрессиям по отношению к конкурентам в сфере управления страной, несмотря на то, что "никаких реальных возможностей ограничения власти Ивана Грозного ни Боярская Дума, ни изредка созываемые в этот период Земские Соборы не имели"16. Тем самым, "борьба с "изменой" была целью; опричнина же являлась средством"17.
      Одним из основных видов деятельности опричников, демонстрирующих их участие в охране государственного строя, стало разоблачение боярских "заговоров". Представителей высшего аристократического сословия время от времени обвиняли в попытке совершения государственного переворота или просто желании убить Ивана IV и членов его семьи. До сих пор нет каких-либо достоверных данных, подтверждающих или опровергающих выдвинутые обвинения. Например, по утверждению немецкого опричника Г. Штадена, как минимум один заговор с целью свержения Ивана Грозного действительно имел место18, однако это свидетельство вряд ли можно считать полностью достоверным. В результате множество членов боярских семей с неизменной формулировкой "за измену" были подвергнуты аресту и в дальнейшем - опале или смертной казне.
      Главным источником информации органов политического сыска об антигосударственной деятельности, ввиду полного отсутствия собственного агентурного аппарата, являлись частные "заявители". Впрочем, первые сведения об использовании секретных агентов для слежки за подозрительными лицами относятся уже к 1563 г., когда к обвиненному в заговоре князю В. А. Старицкому были приставлены дьяки и придворные, доносившие Ивану Грозному о действиях предполагаемого заговорщика. Тем не менее, этот эпизод был единичным - основную массу информации самодержец получал от частных "заявителей". С учреждением опричнины роль таких донесений серьезно возросла, как и недоверчивость царя к окружающей его знати. К тому же, "шпионы" Ивана IV "преувеличивали опасность, чтобы подчеркнуть полезность опричнины и получить новые милости"19. Например, в 1569 г. некий П. Волынский составил анонимную петицию, в которой обвинял новгородского архиепископа Пимена и местных бояр в желании перейти на сторону Литвы20. Аналогичные секретные сведения поступали и из Пскова. В результате была проведена полноценная карательная операция с участием опричного войска, в ходе которой было убито около 15 тыс. человек: "населению было поставлено в вину, что оно не выдало изменников"21. Из-за схожего доноса пострадал и князь Владимир Старицкий, обвиненный дьяком С. Ивановым в желании отравить царя. Как следствие, "многие о том сыски были" и по окончанию следствия князь был казнен22.
      Очевидное несоответствие между мнимой виной и реальным наказанием вызывало массовое общественное недовольство опричными порядками, однако, приверженность Ивана Грозного своему праву на "властный произвол"23 не позволяла царю здраво воспринять возникшую из-за его действий дисфункцию системы внутренней безопасности. Вместе с тем нельзя сказать, что период Опричнины ничего не привнес в сферу обеспечения отечественной госбезопасности, кроме карательно-репрессивных методов. Например, в это время начинает развиваться секретная дипломатия, орудием которой стали специальные агенты для поручений, нарабатываются новые принципы работы с агентурой. В частности, напутствуя курьеров, Иван IV говорил: "Я удерживаюсь от сообщения тебе некоторых тайн, близких мне, из боязни, что, проезжая через земли моих врагов, ты бы не попал им в руки, и они не принудили тебя открыть то, что я не желаю делать известным". Помимо этого утверждается порядок выдачи разрешения на проживание в Московии иностранцев: "если кто-нибудь - неважно кто, но только не еврей - приходит на русскую границу, его тотчас же опрашивают - зачем он пришел. Скажет он, что хочет служить великому князю, его опять расспрашивают о различных обстоятельствах. Все его сообщения и речи тайно записываются и запечатываются. А его самого немедленно отправляют на ямских с дворянином к Москве, куда доставляют его в 6 или 7 дней. В Москве его снова тайно и подробно расспрашивают, и если его показания согласуются с тем, что он говорил на границе, ему дают тем большую веру и жалуют его. Не смотрят ни на лицо, ни на одежду, ни на знатность, но ко всем его речам относятся с большим вниманием"24. Причина установления подобного миграционного режима связана с развитием шпионажа и доносительства вследствие массового приезда на Русь иностранцев после расширения ее границ. К тому же литовцы с самого начала Ливонской войны старались использовать внутригосударственные противоречия Московии для ослабления ее обороноспособности. Иностранные лазутчики стремились установить тесные связи с оппозиционными кругами в России, особенно в земщине. Однако аристократия не спешила идти против Ивана Грозного, поэтому агентов выдавали властям25.
      Именно добровольная выдача шпионов и доносительство являлись для опричников главными источниками информации о деятельности вражеской агентуры, поэтому данное учреждение нельзя считать полноценным сыскным органом, скорее - протосыскным ведомством. Кроме того, единственным средством дознания в методическом арсенале опричных следователей были пытки. На этой ниве особенно прославился приближенный Грозного Малюта Скуратов. Впрочем, нельзя утверждать, что массовое применение пыток на следствии являлось опричной новацией. По данным М. Н. Покровского, аналогичные факты повсеместно встречались не только в столице, но и на региональном уровне: "губной голова мог любого обывателя подвергнуть пытке не только по прямому доносу, но просто на основании дурных слухов о нем - по "язычной молвке". Простого подозрения, что данное лицо - "лихой человек", было достаточно, чтобы ему начали выворачивать суставы и ломать кости, рвать его тело кнутом и жечь огнем. Это была общепринятая норма тогдашнего уголовного права"26.
      Хотя ряд историков в этой связи и придерживается мнения, что "как социальный эксперимент опричнина была успешной в длительной перспективе"27, можно с уверенностью утверждать, что ее создание негативно отразилось на отечественной системе госбезопасности. Превращение опричнины в карательно-репрессивный институт, фактически, поставило крест на стабилизирующих мероприятиях "избранной рады": "В этом состояла политическая бесцельность опричнины; вызванная столкновением, причиной которого был порядок, а не лица, она была направлена против лиц, а не против порядка... Она могла быть внушена царю только неверным пониманием положения боярства, как и его собственного положения. Она была плодом чересчур пугливого воображения царя. Иван направлял ее против страшной крамолы, будто бы гнездившейся в боярской среде и грозившей истреблением всей царской семье. Но действительно ли так страшная была опасность?"28.
      Так называемая борьба Ивана IV с боярством, "в сущности, никакой действительной борьбы не представляет, ибо мы не видим никакого серьезного противодействия неограниченному произволу тирана со стороны сего сословия. Очевидно, самодержавная власть в Московском государстве была уже настолько сильна и так глубоко вкоренилась в нравы и воззрения народа, что наиболее строптивым боярам не на кого было опереться, если бы они вздумали оказать какое-либо неповиновение. Им оставалось только орудие слабых и угнетенных - тайная крамола, и жестокие казни Ивана IV являлись бы до некоторой степени понятными, если бы доказано было существование какой-либо опасной для московского самодержавия боярской крамолы. Но такой при Иване IV мы не видим"29.
      Если рассматривать угрозу безопасности государства как угрозу интересам самодержца (в соответствии с рассуждениями Ивана IV), то опасность, конечно, исходила от представителей высших сословий, обладавших достаточными силами и средствами для ограничения власти царя. Однако при отходе от таких субъективно-индивидуалистических позиций, необходимо признать, что Грозный пытался решить проблему безопасности там, где она остро не стояла. Иван Васильевич боролся с боярским сепаратизмом в то время, когда он был временно преодолен благодаря реформам "избранной рады". Царь так и не смог осознать, что построенная его сподвижниками система управления страной являлась компромиссным вариантом для многих общественно-политических групп и сословий, поэтому измены начала 1560-х гг. были не последствием периода "боярского правления", а результатом падения "избранной рады". В любом случае, сосредоточение царя и опричников на пресечении не реальных, а скорее потенциальных угроз повлекло за собой установление в России режима всеобщего недоверия, всячески поощряемого самодержцем. Причины такого поведения царя по-прежнему вызывают споры среди ученых. В последние годы наиболее популярной стала точка зрения, что Опричнина Ивана IV имела под собой не столько экономические и политические, сколько религиозные мотивы: "Иван Грозный видел главную свою функцию в наказании зла в "последние дни" перед страшным судом"30. Эсхатологизм сознания вкупе с религиозным фанатизмом усилили в царе желание бороться с духовной "крамолой", одним из проявлений которой было неповиновение самодержцу - наместнику Бога на земле. Эта концепция вполне подтверждается и тем фактом, что светские и религиозные преступления считались лишь разными проявлениями единой антигосударственной деятельности, о чем уже говорилось выше, поэтому к их пресечению подключилась первая в истории России политическая полиция.
      Участившиеся к началу 1570-х гг. случаи предательства со стороны опричников (к примеру, И. Таубе перешел на сторону ливонцев31) заставили царя пересмотреть воззрения на место созданной им системы безопасности в жизни Московской Руси. Наметившийся дисбаланс между формой нового для страны органа и содержанием его деятельности повлек за собой скатывание в массовый террор.
      Члены Опричнины были подсудны лишь самому Ивану IV и более никому, а подобная безнаказанность и бесконтрольность при наличии колоссальных репрессивных полномочий на практике означала перманентное и зачастую необоснованное применение насилия к целым слоям общества. При этом обособленность опричного аппарата от аналогичных земских структур вносила раскол в государственную жизнь страны. Все эти факторы негативно влияли на отечественную систему управления - недовольство опричниками в массовом сознании экстраполировалось на царя, поощрявшего их деятельность. Это подрывало авторитет и незыблемость института царства, закладывая основы социально-политического кризиса эпохи Смуты.
      Тем самым, первая попытка создания в России органов политического сыска закончилась неудачей - Опричнина была ликвидирована в 1572 году. Причину этой неудачи, по-видимому, следует искать в личности Ивана Грозного: создатель Опричнины наделил новый орган функциями и полномочиями, базируясь исключительно на собственных представлениях о ситуации в стране, так как советники из членов "избранной рады" были заблаговременно устранены от управления государством. Излишняя доля субъективизма, усугубленная неустойчивой психикой царя, его бесконечной подозрительностью при глубокой религиозности, повела первый российский орган госбезопасности по ошибочному пути развития. Опричники стали проводниками репрессивной политики, ликвидируя угрозы, причем не всегда реальные, неадекватными средствами. В дальнейшем эта тенденция нашла полное отражение в период Смутного времени.
      Примечания
      1. Военно-энциклопедический словарь. В 2-х т. Т. 1. М. 2001, с. 153.
      2. Тысячная книга 1550 г. и Дворцовая тетрадь пятидесятых годов XVI века. М.-Л. 1950, с. 53.
      3. ВОРОНЦОВ С. А. Правоохранительные органы и спецслужбы Российской Федерации. История и современность. Ростов-на-Дону. 1999, с. 22.
      4. ГЛАДКИХ В. И. Коррупция в России: генезис, детерминанты и пути преодоления. - Российский следователь. 2001. N 3, с. 31.
      5. Цит. по: ЗИМИН А. А. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, с. 287.
      6. АНАНЬЕВ В. Г. Семибоярщина (1610 - 1612 гг.). Состав и политическая судьба. - Автореф. канд. дисс. СПб. 2007, с. 13.
      7. Судебники XV-XVI веков. М.-Л. 1952, с. 173.
      8. СКРЫННИКОВ Р. Г. Иван Грозный. М. 2001, с. 104.
      9. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Московское царство. 2-х т. Т. 1. Тверь. 2001, с. 98.
      10. ИЛОВАЙСКИЙ Д. И. Царская Русь. М. 2003, с. 264 - 265.
      11. Россия XVI века. Воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003, с. 315 - 316.
      12. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. О государственности в России. М. 2003, с. 270.
      13. Жандармы России: политический розыск в России XV-XX веках. СПб. 2002, с. 33.
      14. Послания Ивана Грозного. М. 1951, с. 12.
      15. СИГИДА Н. А. Военное насилие и военная добродетель (социально-философский анализ). Автореф. канд. дисс. Красноярск. 2007, с. 25.
      16. ШАФИЕВ М. М. Становление и развитие системы публичного управления в Древнерусском и централизованном Московском государстве с IX по XVII вв. (историко-правовой аспект): Автореф. канд. дисс. СПб. 2008, с. 10.
      17. ПЛАТОНОВ С. Ф. Под шапкой Мономаха. М. 2001, с. 91.
      18. Россия XVI века, с. 391.
      19. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 97, 109.
      20. ШМИДТ С. О. Описи царского архива и архива посольского приказа. М. 1960, с. 7.
      21. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Русская история. В 4-х т. Т. 1. СПб. 2002, с. 225.
      22. Жандармы России, с. 35.
      23. ТУЗОВ М. Л. Тоталитарные акценты в политической философии Ивана Грозного. - Ученые записки Казанского государственного университета. Сер. "Гуманитарные науки". 2006. Т. 148. Кн. 1,с. 84.
      24. Россия XVI века, с. 327, 426.
      25. СКРЫННИКОВ Р. Г. Ук. соч., с. 215.
      26. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 224.
      27. Цит. по: МАКАРЕНКО В. П. Русская власть: теоретико-социологические проблемы. М. 1998, с. 193.
      28. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Русская история. Полный курс лекций. В 3-х т. Т. 1. М. 2002, с. 534.
      29. ИЛОВАЙСКИЙ Д. И. Ук. соч., с. 276.
      30. ЮРГАНОВ А. Л. Опричнина и Страшный суд. - Отечественная история. 1997. N 3, с. 61.
      31. ТАУБЕ М. А. Иоганн Таубе, советник Ивана Грозного. - Новый журнал. 1963. N 71, с. 187 - 189.