Sign in to follow this  
Followers 0

Яковлева Т. Г. Мазепа-гетман: в поисках исторической объективности

   (0 reviews)

Saygo

Период истории Украины, известный под названием "Гетманщины", несмотря на прошедшие два с половиной столетия, по-прежнему остается одним из самых политизированных. До сих пор почти все события и деятельность исторических личностей той эпохи являются предметом идеологических спекуляций и бесконечных споров. Среди них наиболее болезненная тема (наряду с Переяславским договором 1654 г.) - деятельность Ивана Мазепы.

О Мазепе слышали все - даже те, кто очень далек от проблем Гетманщины. При этом в России о нем знают в основном по поэме А. С. Пушкина (боюсь, что даже многие историки), а в Украине - по купюрам "гривен". "Изменник" или "герой" - других красок, кроме черной и белой, для Мазепы обычно не используют, а в детали и подробности вникают очень редко. Весьма ярко ситуацию описывал в своих мемуарах генерал, глава Гетманата с апреля 1918 г. П. Скоропадский: "Висел между гетманами портрет Мазепы, столь ненавистный всякому русскому, в доме ему не преклонялись, как это делают теперь украинцы, видя в нем символ украинской самостийности, а молчаливо относились с симпатиями, причем только возмущались, что... в Киеве одновременно в Софийском соборе Мазепу предают анафеме, а в Михайловском монастыре за него, как за создателя храма, возносят молитвы об успокоении его души"1.

На самом деле такое положение вещей крайне опасно, в частности и для современных русско-украинских отношений. Нельзя уходить от острых тем, нельзя закрывать глаза на существовавшие разногласия и проблемы. Переписывая историю в угодной кому-то "розовой" манере, мы обманываем самих себя и наносим вред будущим поколениям.

Предлагаемая читателю статья вовсе не претендует на роль истины в последней инстанции. Это попытка восстановить ход событий и объективно проанализировать документы и материалы, факты с разных точек зрения.

Нам представляется, что один из главных принципов при изучении периода гетманства Мазепы - рассмотрение событий с учетом всей предыдущей истории Гетманщины. Невозможно понять договор Мазепы со шведами без знания договоров Б. Хмельницкого или И. Выговского, равно как и понять восстание Петрика - без обращения к восстаниям Барабаша, Брюховецкого и т. д. Гетманство Мазепы стало, по сути, последним (или точнее - предпоследним) актом истории Гетманщины, истоки и сущность которой находятся еще во временах Хмельниччины, периода гетманства Б. Хмельницкого в 1648 - 1657 гг.

Серьезных научных работ, посвященных Мазепе, очень мало. Самыми подробными до сих пор являются монография Н. М. Костомарова "Мазепа" и сведения о нем в "Истории России" С. М. Соловьева2. Отдельные сюжеты гетманства Мазепы были подробно рассмотрены в работах Н. Андрусяка, А. Оглоблина3 и др. Из последних биографий следует отметить взвешенные и интересно написанные О. Субтельным и В. Смолием4. Наряду с этим имеется большое количество работ "ура-патриотов" как с одной, так и с другой стороны, в которых исторический и источниковедческий подход заменяется идеологическим.

Kurylas1926.jpg

Курилас О. Портрет Ивана Мазепы, 1909

Вообще биография Мазепы насквозь пропитана устойчивыми штампами, главный из которых, для русской историографии, - "Мазепа-изменник". Безусловно, измена - это страшный грех, но, когда речь идет о политическом деятеле, лидере государства - все совсем не так просто и однозначно. "Изменниками" некоторые историки именуют и И. Выговского, Ю. Хмельницкого (сына Б. Хмельницкого) и других гетманов, совершенно не учитывая обстоятельств или причин, толкавших их на тот или иной шаг. Кстати, Андрусовский договор (1667 г.) или Вечный мир (1686 г.), заключенные Россией с Речью Посполитой, тоже можно назвать "изменой" или "предательством" по отношению к Украине и явным нарушением всех договорных статей начиная с Переяславского договора 1654 г.

В рамках этой статьи мы остановимся на тех моментах, которые считаем отправными в насыщенный событиями двадцатилетний период гетманства Мазепы.

* * *

Иван Мазепа родился 20 марта 1639 г. в семье украинского шляхтича. Сначала он учился в Киево-могилянской коллегии, а затем был отдан в придворные польского короля, где и продолжил образование. Именно это обстоятельство позволяет многим историкам обвинять Мазепу в пропольских симпатиях или считать его мелким придворным, "ляхом". На самом деле нахождение при дворе позволило будущему гетману получить блестящее образование: он учился в Голландии, Италии, Германии и Франции, свободно владел русским, польским, татарским, латынью (по замечанию современника - мог соперничать в ней с иезуитами). Знал он также итальянский и немецкий5, а по некоторым данным - и французский. Мазепа имел прекрасную личную библиотеку с огромным количеством латинских изданий, его любимой книгой был "Князь" Н. Макиавелли, дома у него имелась великолепная коллекция оружия, на стенах висели портреты многих европейских государей, его письма, особенно "любовные", отличались прекрасным стилем, его перу принадлежали также стихи и думы.

Обвиняя Мазепу в "пропольских" симпатиях, многие историки забывают, что "польское" образование имели и Б. Хмельницкий, и И. Выговский. Они тоже в начале своей карьеры служили польскому королю, при этом Богдан Хмельницкий был даже в весьма дружественных отношениях с Владиславом IV. Нельзя путать пристрастие к "польской" или, точнее, к западной культуре, к польским шляхетным вольностям (или к шляхетной демократии) с "пропольским" политическим курсом, которого, например, придерживался П. Тетеря, гетман Правобережной Украины (1663 - 1665 гг.). Между прочим, в беседе с Жаном Балюзом, французским посланником в Москве, в 1704 г. Мазепа с блестящей прозорливостью политика сказал о Речи Посполитой, что она, подобно Древнему Риму, идет к своей гибели6.

У Мазепы очень много общего с его предшественником Выговским. Того тоже не любили простые казаки, порой называя "ляхом", а многие историки упорно приписывали ему "пропольские" симпатии, напрочь забывая, что именно И, Выговский был ближайшим доверенным лицом Б. Хмельницкого, вместе с которым они громили поляков и создавали свою Гетманщину.

Таким образом, можно согласиться с украинским историком начала XX в. А. Ефименко, весьма точно подметившей, что Мазепа был человеком "польской культуры", вынужденным приспосабливаться к грубой, низменной среде Левобережного казачества. Именно в этом она видела причины некоторой двойственности натуры гетмана 7.

Обычно за "пропольскими" обвинениями следуют обвинения Мазепы в любострастии, постыдном в его возрасте. Всем известна история любви пожилого гетмана к юной Мотроне Кочубеевне. Однако любовные письма Мазепы к этой девушке заслуживают восхищения: "Мое сердечко, цвет мой розовый!", "моя сердечная любовь", "сама знаешь, как я сердечно, страстно люблю Вашу милость" и т.д. 8 Не беремся судить Мазепу, но напомним, что поводом к восстанию Богдана Хмельницкого (ему тогда было под шестьдесят) послужил его спор с Д. Чаплинским из-за юной 16-летней красавицы Елены, которую он впоследствии сделал своей женой вопреки порицанию духовенства.

В 1663 г. Мазепа был прислан к гетману Правобережной Украины (1663 - 1665 гг.) П. Тетере, только что избранному гетманом, с клейнодами (знаками гетманского отличия) от короля. Встретили его не слишком любезно, но в Польшу он больше не вернулся, остался на Правобережье, затем служил гетману Украины П. Дорошенко (1665 - 1676 гг.) - был участником ряда посольств. В 1674 г., во время поездки в Крым, он попал в плен к запорожцам, и кошевой Запорожской Сечи И. Сирко отправил его к гетману Самойловичу. Там он обучал гетманских детей и ездил послом в Москву, после чего получил чин генерального есаула.

Ряд историков считают Мазепу одним из авторов доноса на Самойловича, в результате которого тот был отстранен от гетманства. На самом деле Самойлович, скорее всего, стал жертвой московских интриг: на него свалили неудачу крымского похода фаворита царевны Софьи В. В. Голицина. Некоторые полагают, что Самойловича сместила та старшина, которой не нравилось, равно как и Москве, его стремление сделать гетманство наследственным. Так или иначе, но совершенно неожиданно для многих и в обход более сильных претендентов, включая генерального писаря В. Кочубея - факт очень важный для понимания дальнейших событий - Мазепа был избран на Каламакской раде 25 июля 1687 г. гетманом. Безусловно, что решающая роль при этом принадлежала В. В. Голицину, который стал покровителем Мазепы.

Для нас представляется совершенно неважным факт, давал или не давал Мазепа "взятку" Голицину 9. Вызывает сомнение, что всесильный и богатейший фаворит мог прельститься на 10 тыс. червонцев. Скорее всего, это просто поздняя легенда, появившаяся тогда, когда гетмана обвиняли во всех смертных грехах. Гораздо более важно другое: Мазепа сумел так понравиться Голицину, что получил из его рук булаву. Познакомились они еще во время первого приезда Мазепы в Москву, а сблизились, вероятно, во время Крымского похода. Умение Мазепы "очаровывать" людей (и не только женщин) отмечали очень многие его современники, даже враги. Наверное, не последнюю роль сыграла "культурная" близость гетмана и фаворита: оба были поклонниками Запада и исключительно образованными людьми своей эпохи. Для Голицина бегло говорящий по-латыни Мазепа, возможно, стал лучом света в темном просторе чуждой ему казацкой среды, кроме того, он желал иметь на месте гетмана человека, которому мог доверять. А доверять можно только тому, кого хотя бы понимаешь.

Многие историки, за исключением "ура-патриотов", делающих из Мазепы ангела, даже М. С. Грушевский, исходя из обстоятельств, при которых Мазепа получил булаву, считали гетмана отпетым честолюбцем и карьеристом. Однако кто из политических деятелей лишен честолюбия? Кого из деятелей той же Гетманщины нельзя заподозрить в корыстных мотивах? Разве что Богдана Хмельницкого - но и то лишь с момента страшной семейной трагедии, когда он потерял любимую женщину и сына-наследника. Где вообще пролегает эта тонкая грань: для себя или для державы - и кто решится ее очертить? С замиранием сердца, с трясущимися руками рвался к булаве И. Выговский, а затем, рискнув богатством и головой, бросился в "омут" старшинского заговора о единой Гетманщине. Идя по трупам и не брезгуя ложью, получил свое гетманство П. Дорошенко, а сколь усилий он приложил для преодоления междоусобицы и войны в Украине в 1657 - 1681 гг., так называемой Руины!

Итак, Мазепа стал гетманом. Казалось, все было против него. Прежде всего его окружала чуждая ему левобережная старшина, озлобленная тем, что власть над нею оказалась в руках пришельца. Получивший образование в Польше, служивший Дорошенко и не по своей воле оказавшийся на Левобережье, Мазепа действительно был чужд сложившемуся там за годы Гетманщины, переплетенному родственными связями клану старшины - Самойловичи, Кочубеи, Лизогубы, Искры, Полуботки, Жученки и т.д. Они, вероятно, ненавидели этого "пройдоху", выкравшего булаву у них из рук.

Условия нового русско-украинского договора, навязанного Мазепе на раде Голициным, также были крайне тяжелы и непопулярны. Кроме полного запрета внешних сношений, запрещения перехода крестьян в казаки, легализации доносов на гетмана, запрета гетману переменять старшину, на Левобережье вводился стрелецкий полк10. Каламакские статьи стали первым шагом на пути русификации Украины и ликвидации автономии Гетманщины: "Народ Малороссийский всякими мерами и способами с великороссийским народом соединять.., чтобы были под одною... Державою обще... и никто б голосов таких не испущал, что Малороссийский край гетманского рейменту"11.

В 1688 г. Мазепа предпринимает удачный налет на Очаков, но затем судьба снова отворачивается от него: следует грандиозный - с русской стороны в нем участвовали 100 тыс. человек и 50 тыс. со стороны Мазепы - и крайне неудачный крымский поход (март-июнь 1689 г.). 10 августа Мазепа приезжает в Москву, чтобы встретиться со своим покровителем, и на его глазах происходит государственный переворот: к власти приходят Нарышкины и молодой Петр 1. Теперь никто не сомневается, что вслед за Голициным падет и гетман.

На Левобережье уже потирали руки и делили булаву. Однако совершенно неожиданно для всех украинцев, прежде всего для самого Мазепы, пережившего, наверное, самые страшные дни в своей жизни в ожидании, когда его позовут к царю, в Троицу, прием, оказанный Петром I, был самым теплым и милостивым. Многие историки, следуя за красочным изложением Н. М. Костомарова, объясняют происшедшее удивительной обходительностью Мазепы, которому "удалось очаровать молодого Петра". Позволим себе высказать другое предположение. Когда "милостивое слово" говорилось гетману, ни Петр, ни его окружение Мазепу еще не знали, но партии Нарышкиных, находившейся в очень шатком положении, был необходим мир и постоянство на Малороссии, поэтому создавать прецедент для смут, смещая гетмана, даже любимца опального Голицина, в Москве не решились. Скорее всего, уже приняв такое решение и объявив его, Петр имел возможность убедиться в верности своего выбора - при личной встрече с гетманом.

Самое удивительно в устойчивом мифе о предателе-Мазепе, бытующем в России, это то, что все забывают (или отметают) факт почти 20-летней верной службы и близких доверительных отношений, которые существовали между гетманом и царем с 1689 по 1708 г. О 20 (!) годах постоянных военных кампаний, боев, поражений и побед забыто. Хотя этот факт сам по себе настолько разбивает клише "гетман-изменник", что украинские "ура-патриоты" пытаются его оспорить, приписывая Мазепе всякие тайные замыслы, а русские традиционалисты, вопреки всякой логике и фактам, называют гетмана "двуликим", о чем мы будем говорить ниже.

Главный вопрос, который почему-то никогда не задавали и, соответственно, не искали на него ответа: что стало залогом столь долгого и успешного союза? (Что стало причиной трагического финала - это другой вопрос.) На наш взгляд, причины надо искать в истории Гетманщины и Руины.

На самом деле удивителен вовсе не факт "измены" гетмана, а наоборот, его верность русскому царю на протяжении столь долгого времени. Если взять предшественников Мазепы, то Б. Хмельницкий заключил договор со шведами через два года после присяги царю, И. Выговский через год после присяги подписал Галячское соглашение с Польшей, а всего через месяц - со Швецией, Ю. Хмельницкий обрек русские войска на гибель под Чудновым через год после своей присяги. Даже преданный "холоп" царя, возведенный в чин "боярина" И. Брюховецкий, и тот продержался всего пять лет, а затем перешел на польскую сторону. В каждом из этих случаев обстоятельства были разные, но причина одна: условия, ради которых заключался договор, переставали выполняться. Если Б. Хмельницкий заключал Переяславский договор в надежде обрести военного союзника против Польши, то гетманы начиная с И. Выговского из-за внутренней руины Гетманщины, были вынуждены искать союзников против домашней оппозиции и смут. Именно стремление Москвы ослабить гетманскую власть, а отсюда - поддержка "доносчиков" и "бунтарей" - толкнули И. Выговского и Ю. Хмельницкого к Польше.

Самое страшное наследие "Хмельниччины" - появление огромного количества деклассированных "показаченных", не имевших другого источника дохода, кроме войны, - стало великолепным материалом для манипуляций любых авантюристов и старшин, стремившихся к булаве. Апогеем этого разрушительного движения явилась Черная рада 1663 г. Но когда и ставленник этих демагогов, клявшихся в верности царю, И. Брюховецкий изменил русским, в Москве очнулись и поняли, что соглашение надо искать с гетманской властью, а не с массой анархистов.

Гетманство Мазепы - великолепный пример компромисса, заключенного гетманом и царем. Петр I безоговорочно и непоколебимо отвергал любые обвинения, доносы и доклады, направленные против Мазепы, выдавал и казнил всех его оппонентов, а гетман безотказно снабжал царя войсками для всех военных кампаний, столь многочисленных в царствование Петра I. Вряд ли этот договор когда-либо был закреплен на бумаге, но обеими сторонами он выполнялся неукоснительно, вопреки всей логике событий.

Мазепе, окруженному враждебной старшиной, вечно недовольными запорожцами и казаками, поддержка Петра была жизненно необходима, равно как и военные походы, дававшие возможность накормить и занять бунтарей. Для молодого царя, которому приходилось проводить свои глобальные реформы в условиях жесточайшей оппозиции и политической изоляции, рвавшемуся к морям и вынужденному воевать, гетман в свою очередь был надежным, верным союзником, обеспечивавшим спокойный тыл в Украине и успешно выполнявшим все дипломатические задачи.

На наш взгляд, было бы явным преувеличением считать отношения Мазепы и Петра дружественными. Несмотря на многочисленные подарки, которыми они обменивались (фрукты из гетманского сада и дичь - царю, рыба с севера России - Мазепе и т.д.), судя по их переписке, они никогда не переходили известной грани, сохраняя дистанцию (Мазепа - это не Меншиков, Нарышкин или Лефорт). Петр I называл Мазепу "господин гетман", тот его - исключительно "государем", а не фамильярно "господин полковник", "бомбардир", "мин херц" и пр. Правда, как отмечают исследователи эпистолярного наследия Петра I, царь видел в Мазепе человека, "способного понять и оценить самые тонкие мысли, юмор", и в этом смысле гетман в глазах Петра равнялся только голландцу А. Виниусу12.

Представляется, что, скорее всего, дистанция в отношениях с царем сохранялась благодаря Мазепе. Похоже, он вообще ни с кем никогда не сближался, почти не имел друзей (возможно, из-за печального опыта предательств) и был своего рода интеллектуалом-одиночкой, гордым и честолюбивым, даже романтиком, но лишь глубоко в душе. Все тот же Жан Балюз писал о Мазепе: "Речь его изысканная и красивая, правда, в разговоре больше любит молчать и слушать других... Он принадлежит к тем людям, которые предпочитают или совсем молчать, или говорить, но не сказать"13. Вместе с тем Петр с его шумной и веселой дружиной, на равных деливший с нею радости и испытания, требовал от своих приближенных полного единомыслия и адской работы на благо новой России. Только тот, кто всецело разделял идеологию и образ жизни царя, мог рассчитывать и на его дружбу. Россия под руководством Петра I возрождалась и отчаянно стремилась в Европу, а Гетманщина тускнела и слабела. Мазепа не мог этого не видеть и не понимать.

В 1690 г. начались активные действия России против Крыма. Крымская кампания была выгодна для гетмана. В случае успешных походов у Мазепы появлялась возможность наладить очень сложные для него отношения с запорожцами, которые за последние десятилетия превратились для Гетманщины в пороховую бочку. Запорожцы критиковали гетмана за все: за раздачу маетностей (владений) старшине, за притеснения в их давних правах, за неувеличение жалования и др.14 Набеги на татар для Запорожья были исконным источником доходов. Война, начатая Петром I, должна была, помимо обычной добычи, принести еще и щедрое жалование. В июле-августе 1690 г. казаки под руководством И. Новицкого и С. Палия совершили успешный набег под Очаков и Казикермен15. Весь план операции был самым подробным образом разработан лично Мазепой16.

Следующее десятилетие для России прошло под знаком борьбы за выход к Черному морю. Мазепа посылал своих наказных гетманов, лично руководил многими походами и, зная страсть царя к флоту, использовал для похода на Очаков запорожские челны. 19 июля 1696 г. казаки Мазепы во главе с черниговским полковником Я. Лизогубом взяли Азов. Мечта Петра осуществилась. В 1700 г. был заключен константинопольский мир России и Турции. 8 февраля того же года Мазепа, вторым после Ф. А. Головина, во время поездки в Москву получил лично от Петра только что учрежденный орден Андрея Первозванного, опередив таким образом в списке кавалеров этой самой почетной награды России даже самого царя и А. Д. Меншикова. В указе было сказано: "За многие его в воинских трудах знатные и усердно радетельные верные службы... чрез 13 лет"17. Награды и милости не ограничились только этим.

Блестящие победы и царские милости Мазепе представляли собой лишь внешнюю сторону его деятельности, за которой скрывалась сложнейшая внутренняя ситуация: доносы сыпались один за другим, а к ним добавлялись еще и открытые бунты.

В 1691 г. появился "извет чернецов", в котором Мазепа обвинялся в участии в заговоре Софьи и В. В. Голицина. В 1696 г. был донос стародубца Суслова. В 1699 г. донос в Москву отправили Д. Забелин и А. Солонин. Их выдали гетману, судили, но, проявив "христианское милосердие", оставили в живых18. Таким образом, Петр категорически не принимал никаких обвинений в адрес Мазепы. Старшина с сарказмом говорила, что он "не поверил бы и ангелу, если бы тот донес о злоупотреблениях гетмана". Тем не менее, зная методы допросов в Москве и всю страшную карательную машину, Мазепа не мог чувствовать себя спокойно.

Много неприятных моментов доставило ему и восстание Петрика. В 1691 г. некий Петро Иваненко (Петрик), свояк Кочубея и старший канцелярист генеральной войсковой канцелярии, бежал в Запорожье, где был избран писарем и начал агитацию против гетмана и Москвы. А. Оглоблин считал его внуком полтавского полковника Ф. Жученко, сыном его дочери, сестры жен Кочубея и Искры19. Выше уже отмечалось, что вся левобережная старшина имела очень тесные родственные связи.

Почти все историки, серьезно изучавшие гетманство Мазепы, считали невозможным, чтобы за планом Петрика стоял гетман20. Только А. Оглоблин в своей поздней, эмигрантской работе заявлял, что нашел доказательства в Московском архиве: "Сам гетман Мазепа сочувствовал этой акции Петрика, а возможно, что даже Мазепа и поручил Петрику эту миссию"21. При этом в более ранней, подробной работе о Петрике Оглоблин придерживался противоположного, аргументированного мнения. Находясь в эмиграции, он не мог найти никаких новых документов, точно так же, как и в Москве явно не могло найтись свидетельств о связи Мазепы с Петриком. Что касается "патриотичных заявлений" журналиста С. Павленко относительно восстания Петрика, как аргумента против тезиса о верной службе Мазепы царю22, то оставлю эти псевдонаучные иллюзии на совести их автора.

Любые предположения о тайном замысле Мазепы, на наш взгляд, - нелепый вымысел. Во-первых, Петрик ориентировался на "бедноту и голоту", столь ненавистных гетману. Во-вторых, трудно предположить, что в войне против Москвы Мазепа стал бы опираться на враждебно к нему относившихся запорожцев. В-третьих, Петрик был слишком тесно связан с оппозиционной гетману старшиной во главе с Кочубеями, т.е. на роль доверенного лица Мазепы никак не подходил.

Петрик заявил, что у него есть гетманские письма. Прием известный: Б. Хмельницкий, бежав на Запорожье в 1647 г., тоже ссылался на легендарные "письма Барабаша" - именно этот факт позволил Н. М. Костомарову сравнивать Петрика с великим Богданом. На наш взгляд, это сравнение не выдерживает никакой критики. Гораздо больше общего у Петрика было с Я. Барабашем, соратником полтавского полковника М. Пушкаря, которые восстали против И. Выговского. Тот тоже кричал о "грамоте", по которой царь якобы повелевал бить Выговского. Разумеется, все это было ложью, имевшей цель убедить запорожцев в поддержке Москвы. Так же и Петрик хотел придать вес своим словам. Но когда запорожцы "не отступно домагалися, чтоб им те листы показал... Петрик последним словом отказал им, что у него никаких таких листов нет и нихто его на то дело... не наговаривал". По этому поводу кошевой атаман очень резонно заявил: "Есть ли бы гетману и войску городовому была от Москвы какая налога, и он бы к нам войску низовому писал.., а не к тому дураку" (курс. наш. - Т. Я.).

Многие историки подозревают, что на самом деле за спиной Петрика стояла левобережная старшина. Косвенных свидетельств этому немало. Так, информатор Мазепы Рутковский, находившийся в Запорожье, писал гетману: "Чтобы ваша вельможность был осторожен по отношению к некоторым своим близким". А в июле 1692 г. тот же Рутковский высказывал Мазепе сомнение, "его (т.е. Петрика. - Т. Я.) ли это головы смысл и замысел". Кошевой атаман И. Гусак заявил посланцу Мазепы: "Скажи де от меня господину гетману.., как де не отсечет голов трем тамошним: первому - Полуботку, другому - Михаиле (Самойловичу. - Т. Я.), третьему - что всегда при нем живет; сам додумаетца кто, тогда никогда ему не будет покоя в гетманстве, да и добра не будет в Украине" 23 . Впоследствии, в 1708 г., Мазепа укорял В. Кочубея, что тому "прощались и извинялись большие и многие ваши смерти достойные проступки, однако ни к чему доброму, как я вижу, не терпеливость, не доброта моя не смогли привести" 24 . В этом тоже можно увидеть косвенное свидетельство подозрения Мазепы в причастности Кочубея к восстанию Петрика.

В любом случае Мазепа, чьи отношения с царем были еще далеко не самыми надежными, нервничал, в письмах к Петру I называл затею Петрика "наущением дьявола", самого канцеляриста "глупцом" и "вором". Что касается утверждения Петрика, что гетман давал ему письма, Мазепа объявлял это "враждебным наветом" и "прохирной ложью... за некие грехи мои".

Находясь в Крыму, Петрик заключил договор с ханом, и в августе 1692 г. в полтавский полк пришло 15 тыс. татар с Калга-султаном и Петриком, у которого было 12 казаков. Из Запорожья к нему прибыло лишь 500 человек, и на "раде" "приговорили звать Петрушку гетманом". Планы Петрика были весьма фантастичны: когда Украина им поддастся (в чем он не сомневался), они "панов и арендарей побьют... и всякия волности будут в войску запорожском таковы, каковы были при Богдане Хмельницком". Собирался он также перегонять жителей слободских полков на другой берег и "селить ими около Чигирина и иныя запустелыя места"25. Неудивительно, что М. С. Грушевский называл Петрика "демагогом" и "ворогом автономистов-старшин"26.

%D0%90%D0%BF%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BB_1.jpg

Страница из "Апостола" с титулом Ивана Мазепы

Ivan_Mazepa.jpg?uselang=ru

Портрет-гравюра гетмана Войска Запорожского Ивана Мазепы работы М. Бернингротга, опубликованная в немецком издании в 1704 году. Описание (на латыни): «Johannes Mazeppa, Cosaccorum Zaporoviensium Supremus Belli-Dux.»

Portret_Mazepa_3.jpg

Портрет гетмана Мазепы работы неизвестного автора. Днепропетровский художественный музей

545px-Mazepa-1.jpg

Мазепа на гравюре XVIII в.

Надежды Петрика не оправдались. Запорожцы в большинстве своем его не поддержали, население Левобережья встретило татар враждебно, а Мазепе в соединении с русскими войсками удалось отбить их наступление27. В Москве россказням Петрика не поверили, а подавление гетманом антирусского восстания только усилило позиции гетмана в глазах Петра I.

Таким образом, к 1700 г. Мазепа был на вершине славы. В Москве ему безоговорочно доверяли и уважали. Росло его богатство, внутреннее недовольство подавлялось. Гетману был уже 61 год. Скорее всего, бесконечные военные походы давались ему нелегко: он часто болел и жаловался на здоровье, подагрические боли. Должно быть, Мазепа мечтал после победоносной войны почить на лаврах и вкусить плоды своей власти и славы, но не тут-то было. Молодой и энергичный Петр горел желанием перекроить Россию, а заодно и политическую карту Европы. Без всякой передышки в 1700 г. началась Северная война.

Уже в конце 1700 г. Мазепа получил приказ направить 18 тыс. войска под Псков для защиты от шведов. В мае 1701 г. Мазепа с войсками направился в Лифляндию28.

Действительно, в окружении Петра Мазепу уважали, его мнение очень ценили. Ему доверяли ответственную задачу переговоров с Молдавией, иерусалимским патриархом, Крымом и даже поляками29. Самые тесные деловые и дружественные отношения сложились у него с Ф. А. Головиным, который писал: "Против гетманских писем много я ему ответствовать буду и за крепость ево от себя благодарить"30.

Но Северная война оборачивается для казацких войск совсем другой стороной: это не привычные бои с татарами. Одолеть лучшую регулярную армию Европы оказывается им не под силу. В этом автор разделяет мнение О. Субтельного31. Отсюда - и муштра, и передача казаков под командование иностранных офицеров, и как результат - рост недовольства среди казаков. Да и Северная война, в отличие от Азовских походов, никакой военной добычи и славы им не приносила.

Снова начинается ропот запорожцев. Они нападают на новые заводы по производству селитры, в 1701 г. грабят греческих купцов, подданных Турции, что чуть было не привело к столкновению с силистрийским пашой. В 1703 г. среди запорожцев начались "шатости". Мазепа предлагал Москве попытаться решать их "ласково": "А буде бы и так не исполнит, то несколько десять бомб бросить". В 1708 г. часть запорожцев приняла участие в восстании Булавина32.

Не менее сложно развивались отношения Мазепы с другим "народным героем" - Семеном Палием. Главной заслугой Палия было восстановление казачества на разоренном Правобережье, создании "Палиивщины" (1686 г.), территории, управлявшейся по казацким законам, где не признавали власти польского короля. В начале Мазепа покровительствовал правобережному полковнику, многократно поддерживал его обращения в Москву с просьбой переселиться на Левобережье. Однако Петр боялся испортить отношения с союзной Речью Посполитой и постоянно отвечал отказом. В течение 1690 - 1694 гг. Палий под командой Мазепы участвовал в совместных с левобережными казаками походах на Крым. Из-за турецко-татарской угрозы в Польше сперва смотрели на Палия сквозь пальцы, но в 1699 г. Речь Посполитая заключила с Турцией Карловицкий мир, и сейм принял решение о роспуске казаков за ненадобностью. Палий поднял на Правобережье восстание и взял Белую Церковь.

К этому времени отношения между Мазепой и Палием резко меняются. Для многих казаков Палий становится идеалом борца за их вольности и альтернативой на роль гетмана. Запорожцы открыто заявляли: "Если Палий будет гетманом, то сможет управиться со всей начальной старшиной... и будет при нем, как было при Хмельницком" 33. Мазепа не мог не опасаться роста популярности Палия на Левобережье. К тому же началось массовое бегство недовольных на Правобережье, как некогда в Слободскую Украину. Это ослабляло положение Гетманщины, и в частности самого Мазепы, проводившего жесткую политику по отношению к крестьянству, например, в 1701 г. он впервые в истории Украины ввел двухдневную панщину. Гетман и старшина уже давно превратились в богатейших помещиков с правом наследственного владения. У самого Мазепы были имения, частью купленные, частью подаренные Петром, не только на Украине, но и в Рыльском уезде, Крупницкой области и т.д. Не случайно Мазепа говорил: "Не так страшны запорожцы, как то, что чуть ли не вся Украина тем же запорожским духом дышит". В его высказываниях проскальзывало неприкрытое раздражение; так, он сказал подъячему И. Никифорову: "Народ Малороссийский (особенно Запорожцы.., как трость в поле, сгибаемая ветром, склоняются и в ту, и в другую сторону) вольный, и глупый, и непостоянный"34.

Петр I, прежде всего из-за отношений с Польшей, занимал к Палию жесткую позицию. Мазепе посылались строгие приказы "поставить у Днепра крепкие и частые караулы", чтобы никто на Правобережье не ходил 35 . Поляки требовали прекратить поддержку правобережных казаков. Наконец, в феврале 1704 г. Петр выставил Палию ультиматум, чтобы тот освободил Белую Церковь36. После этого войска Мазепы вступили в Правобережье. Он вызвал к себе ничего не подозревающего Палия и 31 июля арестовал его. Палия отправили в Сибирь.

Совершенно неожиданно для себя Мазепа получил некоторую власть над второй частью бывшей гетманщины Хмельницкого. Тут следует задать вопрос: как относился сам гетман к идее "соборности" Украины? Мнение "ура- патриотов" понятно и однозначно. В. Шевчук не считает Мазепу сторонником единой Гетманщины и в доказательство этого приводит как раз его отношения с Палием. Автор полагает, что все было сложнее. Уже отмечалось, что Мазепа и Палий - противоположности прежде всего по своей социальной ориентации. Но нельзя забывать, что во всех царских грамотах, начиная с времен правления Софьи и кончая последними петровскими (1708 г.), Мазепа именовался гетманом "войска запорожского обеих сторон Днепра"37. Нет никаких свидетельств, что Мазепа думал о единой Гетманщине вплоть до момента, когда волею судьбы, а точнее Петра, он оказался на Правобережье, но несомненно, что с этого времени мысль о воссоединении детища Богдана его не оставляла.

В январе 1705 г. Мазепа опять был у царя в Москве. Его осыпали очередными милостями. В июне ему был дан указ выступить с 30 тыс. казаков к Львову и далее - в Польшу, чтобы "знатными контрибуциями утеснять" имения Потоцких и прочих неверных Августу магнатов38. Задача была выполнена Мазепой блестяще. В начале августа его войска, следуя по пути Богдана Хмельницкого, достигли Львова, а в начале октября взяли Замостье. После этого гетман расположился на зимних квартирах в Дубно. Ему поручили собирать в Правобережье сборы для будущих военных действий39. Это был апогей славы Мазепы.

Однако именно с этого и начались все неприятности. В Дубно пришло письмо от наказного гетмана Д. Горленко о притеснениях казаков русскими во время их нахождения под Гродно. Одновременно был переслан царский указ об отправке киевского и черниговского полков в Пруссию для их переформирования в регулярные драгунские. Учитывая структуру Гетманщины, это, по сути, означало начало ликвидации старшинской администрации. Мазепа был в бешенстве и заявил: "Какого же добра нам теперь ждать за нашу службу?"40 Именно в это время Мазепа знакомится в Дубно с княгиней Анной Дольской, вдовой К. Вишневецкого, сторонницей С. Лещинского, ставленника шведов. С ней гетман имел "денные и ночные конференции"41. Однако, как мы знаем, Мазепа больше любил слушать, чем говорить.

Н. Андрусяк, наиболее подробно рассматривавший переговоры Мазепы со шведами, справедливо отмечает, что все заявления о якобы имевшемся с ними соглашении еще с 1703 г., не имеют под собой никаких доказательств42. Даже в сентябре 1705 г., когда С. Лещинский отправил к гетману своего посланца Вольского, тот выдал его в Москву вместе со всеми письмами и предложениями короля43. Сообщал он Петру и о предложениях Дольской: "Вот глупая баба, хочет через меня обмануть его царское величество... Я уже о таком ее дурачестве говорил государю. Его величество смеялся над этим"44.

В феврале 1706 г. Мазепа выступает из Дубно в Литву. Он писал царю: "Хоч еще малую в подагричкой моей немощи чую отраду и болезнях облегчение"45. Но и в Литве удача отвернулась от казаков и их гетмана. Шведы напали на стоявший в Несвиже стародубский полк, уничтожили несколько сотен казаков и убили полковника Миклашевского. Затем шведы осадили переяславского полковника И. Мировича в Ляховичах, в результате его так и не удалось освободить, он попал в плен, где и умер. Лишь остатки казаков ушли в Слуцк. Это был очень тяжелый удар для Мазепы, отозвавшийся болью и разочарованием на Украине. В мае 1706 г. гетман писал Петру: "Поворочаючи с Литвы к домам по целерочной вашего царского величества службе, еле живый от многих трудов, турбаций, печали и от приключившейся болезни"46. В это время он снова отклонил предложение Дольской принять гарантии шведского короля, потребовал от нее прекратить эту корреспонденцию и "не помышлять, чтоб он, служивши верно трем государям, при старости лет наложит на себя пятно измены"47.

Летом Петр выразил желание лично приехать в Киев. Это был первый царский визит на Украину, и Мазепа рассматривал его как большую честь для себя. Однако обернулось все иначе. Прежде всего, по дороге в Киев умер старый соратник и друг гетмана фельдмаршал Ф. А. Головин. Затем Петр, уже находившийся в Киеве, получил тревожные военные вести и отдал указ о выступлении А. Д. Меншикова на Волынь против шведов, а Мазепе в случае нужды приказывалось содействовать тому. Поход не состоялся, но гетман воспринял это как кровное оскорбление: "Вот какое награждение мне при старости за многолетнюю службу!" Больше всего Мазепу задело то, что его отдавали под команду безродному выскочке.

Именно Меншикову было суждено стать роковой для Мазепы фигурой. "Полудержавный властелин" в это время как раз приближался к вершине своей власти и славы. Из преданного денщика он превратился в бесстрашного полководца, ближайшего соратника и друга Петра I. Его неудержимая отвага и бесконечная преданность царю имели только одну темную сторону: патологическую страсть к наживе. Выйдя из самых низов благодаря своей смекалке и талантам, он был крайне ненасытен к деньгам и титулам. Ничего общего, несмотря на внешне дружественные отношения, они с Мазепой иметь не могли.

В июле 1706 г. во время пребывания в Киеве, Меншиков устроил званый обед, на котором, помимо царя, присутствовал и Мазепа со старшиной. На этом обеде подвыпивший Меншиков заявил гетману о необходимости преобразования Гетманщины и о ликвидации старшины. Раздраженный Мазепа передал эти слова царского фаворита своей старшине: "Вот всегда мне ту песенку поют, и на Москве, и на всяком месте!". Особенно остро их восприняли полковники Д. Апостол и Д. Горленко. Последний воскликнул: "Как мы за душу Хмельницкого всегда Бога молим и имя Его блажим, что Украину от ига ляцкого свободил, так противным способом и мы и дети наши во вечные роды душу и кости твои будем проклинать, если нас за гетманства своего по смерти в такой неволе заставишь"48.

Примерно в это же время княгиня Дольская передала Мазепе слова Б. П. Шереметева и генерала Рена, что Меншиков намеревается стать гетманом или князем Черниговским и "роет яму" Мазепе. Насколько они были правдивы, мы, наверное, никогда не узнаем, но, безусловно, подлили масла в огонь, и гетман в сердцах воскликнул: "Господи! Освободи меня от их панования!"

Мазепа был раздражен и подавлен. Еще одним поводом для роста недовольства против русских стало строительство крепостных сооружений в Киеве. Условия были крайне тяжелыми, руководили работами русские офицеры, которые били казаков, обрезали им уши и творили всяческие притеснения. Стоял страшный ропот, в том числе среди старшины. К тому же царь решил, что киевская фортеция "имеет зело худую ситуацию", и приказал сделать новую в Печерском монастыре49. Старшины требовали от гетмана переговорить с царем, но Мазепа так и не решился. Только в конце сентября он наконец написал Петру, что "видячи я в Киеве ваше царское величество... многими... делами затрудненного и отягощенного, не дерзалем о войсках рейменту моего... вашего о том указу просити". И далее, без жалоб и комментариев сообщал, что его войска "помянутою фортификациею утружденные, борошенных запасов лишившиеся, и коне свои все воженьем дерну повседневным меючи вымордованы и знужненные, не будут на жадную в.ц.в. службу под сей час зимою угодны"50.

Но Петр не обращал внимания на трудности, и рост недовольства против Мазепы его не волновал. Он постоянно высказывался по поводу того, что "войско Малороссийское не регулярное и в поле против неприятеля стоять не может", требовал, чтобы казацкие войска были лучше вооружены, приказывал Мазепе на собственные средства купить лошадей - пока деньги не придут из Москвы51 и т.д. В июне 1707 г. Петр направил в Украину грамоту, в которой выражал сожаление по поводу тяжкой службы малороссиян и бедствий, сопровождавших переходы через Украину русских войск, но заявлял, что в "таком ныне с неприятелем нашим, Королем Шведским, военном случае, того весьма обойтить не возможно, и того ради надлежит вам...то снесть", а "по окончании сея войны те понесенныя трудности и убытки... награждены будут"52.

В марте 1707 г. Петр вызвал Мазепу на военный совет в Жолкву - так как "зело нужно"53. Совет состоялся 20 апреля, в Великую пятницу. Орлик писал, что по окончании совета Мазепа не пошел на обед к царю, возвратился к себе расстроенный и целый день ничего не ел. Старшинам он только сказал: "Если б я Богу так верно и радетельно служил, то получил бы большее мздовоздояние, а здесь хоть бы я в ангела переменился - и тогда не мог бы службою и верностью своею никакого получить благодарения!" Все историки, вслед за Н. М. Костомаровым, терялись в догадках, что же там произошло. Они считали, что там говорилось только о плане создания "компаний", т.е. отборе пятой части казаков для составления нового войска и об оставлении остальных дома. На самом деле речь шла и о более масштабных преобразованиях.

Автору удалось найти документы, проливающие свет на эту тайну, безусловно, ставшую одной из последних причин, толкнувших Мазепу к шведам. В конце марта в Малороссийский и Посольский приказы были отданы указы о передаче из Малороссийского приказа в Разряд "города Киева и прочих Малороссийских городов". Окончательно этот указ откладывался, однако "покамест по приезде в Жолкву гетмана и кавалера Ивана Степановича Мазепы"54. Таким образом, Петр наконец принял решение о включении значительной части Гетманщины в состав России на общих условиях и собирался объявить об этом Мазепе в Жолкве, что он явно там и сделал. Отсюда - и реакция гетмана, который таким образом лишался всякой реальной власти, а Гетманщина - остатков автономии. Между прочим, в письме Мазепы И. И. Скоропадскому, написанном через два дня после его перехода к шведам, тоже отмечалось, что "потенция Московская... без жадного о том с нами согласия, зачала городи Малороссийские в свою область отбирати"55.

К принципиальным спорам добавлялись и личные обиды. Сразу после совета в Жолкве Меншиков прислал приказ компанейскому полковнику (командиру полка гетманской гвардии) Галагину выступить с ним в поход. Мазепа в ярости кричал: "Князь Александр Данилович всякий день со мной видится, всегда со мной разговаривает и не сказал мне о том ни единого слова, а без моего ведома и согласия рассылает ордонансы людям моего регимента!... И как Танский может идти без моей воли с моим полком, которому я плачу? Да если б он пошел, я б его велел, как пса, расстрелять!"56

Что касается указа о компаниях, т.е. о преобразовании казацкого войска, то Н. М. Костомаров считал, что он не состоялся57. На самом деле 10 августа царь писал Мазепе, чтобы "о кумпаниях, во всех Малороссийских полкех конечно нынешней осенью и зимой определение учинили и неотложно к будущей кумпании оный готовы были". Неудачный поход племянника Мазепы Войнаровского (у него сбежали более 500 казаков) только подхлестывал Петра в этом решении: "Ибо из нынешних присланных некумпанейских ничего добра, разве худа есть, понеже, не имеючи определенного жалованья, тол ко на грабеж и тотчас домой уйдут". Мазепа в письме к Петру обещал, что "о устроении во всех рейменту моего полках компании с всяким тщателным прилежанием буду старатися". Однако в тот же день в послании к Г. И. Головкину он отмечал, что полковники про указ на компаниях "не отрицаются, токмо трудность в том усмотревают". Так на всю осень полки будут на строительстве Печерской крепости, а "в морозы и в снеги" - "войско перебрати, хто будет годен, а хто негоден до компанийской службы", сложно, поэтому "лутче б было, когда б весною повеленное устроевалося58.

Умный политик и талантливый полководец, Мазепа не мог не понимать, что казацкие полки отжили свое. Нужна была военная реформа. С этим он мог согласиться, но все свидетельствовало о том, что военной реформой Петр I ограничиваться не желал. Еще принимая тяжелые условия Каламакских статей, Мазепа надеялся, что его верность и личные отношения с сильными мира сего позволят прийти к компромиссу, как во времена великого Богдана, когда по молчаливому согласию сторон многие пункты Переяславского договора не выполнялись. И казалось, все так и случилось. Петр не только не запрещал Мазепе иметь контакты с иностранными государями, но и часто просил его помощи в дипломатических сношениях. То же самое было и с "рандами" (налогами), отмененными Каламакскими статьями, - гетман снова ввел их без всякого сопротивления со стороны русских властей. Надеялся он и на замалчивание страшного пункта о превращении Гетманщины из "гетманского рей-мента" (управления) в единое Российское государство.

Но к середине 1707 г. стало ясно, что все надежды рухнули. В сентябре 1707 г. Мазепа по ходатайству Петра I получил титул князя Священной Римской империи. В отличие от Меншикова, он совершенно не обрадовался такой чести: "Хотят меня удовлетворить княжеством Римской державы, а гетманство забрать"59.

Некоторое время Мазепа надеялся и на воплощение в жизнь своего титула гетмана "обеих берегов", особенно после того как Петр сам привел гетмана на Правобережье и буквально заставил его там распоряжаться. Вопрос о Правобережье - это еще одна из причин, толкнувших Мазепу к шведам.

Как уже отмечалось, осенью 1705 г. под предлогом ареста Палия Мазепа вошел в Правобережье и получил указ там расквартироваться. Однако уже в декабре на переговорах в Гродно русская сторона приняла навязанный поляками мемориал: "Государь соглашается отдать сии крепости, хотя к крайнему Малороссии убытку"60. Некоторое время это решение оставалось в тайне, но 18 февраля 1707 г. на переговорах в Жолкве снова было принято решение "О возвращении Украины, от Палия отобранной". Тогда же было решено послать об этом указ к Мазепе61, который, впрочем, сам присутствовал на переговорах. Правда, в письме к Мазепе Петр объяснил, что на самом деле не собирается отдавать полякам Правобережье, так как планирует в дальнейшем войну с Турцией и не желает иметь враждебные тылы62, и Петр приказывал Мазепе тянуть время63.

Поляки в условиях наступления шведских войск опять начали давить на Петра, и в январе 1708 г. он наконец дал указ Мазепе вернуть Правобережье64. Даже тогда Мазепа пытался бороться. Из переговоров с С. Лещинским он знал, что поляки готовы были отступиться от Правобережья, значит, и сторонники Августа, для которых Петр был последним шансом, должны были бы уступить, если бы с русской стороны последовала твердая позиция по украинскому вопросу. Мазепа писал в апреле 1708 г. новому канцлеру Г. И. Головкину, "что естли де в Белоцерковском уезде Поляки будут стоять, то де никогда невозможно, чтоб между казаками полку Белоцерковского, Корсунского, Уманского, Богуславского, Чигиринского, Черкаского и Каневского и между Поляками не учинилося междоусобная драка, и подлинно де новая оттуда вырастет война и кровопролитие". Однако в мае Петр обещал полякам, что возвращение Украины будет совершено сразу после возвращения короля, и приказал "писать ныне к гетману Мазепе, что естли он усмотрит, что не может произойти какой ис того опасности и в Малоросийском народе смятения, то б оной Белоцерковской уезд... Поляком... отдал для их удоволства"65.

Совершенно очевидно, что русская дипломатия базировалась не на интересах украинского гетмана, старшины, "братского" народа или православной веры. Во главе угла стояли военная ситуация и политические планы. Мазепа это понял, так же как и то, что игры Петра не гарантируют ему Правобережья. В действительности Россия отдала его полякам еще в 1705 г., и возможно, что тут была особенно важной роль столь ненавистного Мазепе Меншикова. Именно он был на переговорах в Гродно, и именно ему те самые польские магнаты в 1706 г. состряпали шляхетскую родословную, подтвердившую его княжеский титул. Вполне вероятно, что ценой шляхетности было получено согласие на возвращение Правобережья.

Г. П. Георгиевский, исследовавший переписку Мазепы с Меншиковым, отмечал, что в начале 1708 г. тон гетмана резко изменился. Если прежде он обращался к тому "государь мой и любезный брат", то теперь "светлейший и превосходительнейший Римского и Российского государства Ижерский князь господине любезный мой брате и особливий благодетелю"66. Георгиевский объяснял это двуличием Мазепы, его планами измены. Нам же представляется, что подобный тон - издевка и свидетельствует о тайной ненависти и презрении гетмана к выскочке-плебею Меншикову.

На том же роковом для истории России и Украины военном совете в Жолкве Мазепа просил царя для защиты Украины от шведов послать хотя бы 10 тыс. регулярного войска, на что Петр ответил: "Не только десяти тысяч и десяти человек не могу дать: сами обороняйтесь, как можете"67. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Мазепы, поскольку по сути являлось нарушением статей Каламакской рады, обязывавшей Россию защищать Украину. Большинство казацких войск было разбросано по фронтам Северной войны. О. Субтельный считает, что для Мазепы это был удар и что гетман увидел в этом измену вассальным отношениям, обязывавшим суверена защищать своего вассала68. Заметим, верного вассала.

Орлик пишет, что после Жолквы старшина бросилась в Печерскую библиотеку и стала изучать старый Гадячский договор И. Выговского с поляками. Мазепа в этом не участвовал: в это время умирала его престарелая мать, которую он боготворил, женщина сильная и умная, настоятельница нескольких монастырей. В сентябре А. Дольская в письме к Мазепе предложила от имени С. Лещинского отступить от русского царя, обещая помощь шведских и польских войск. В первый раз гетман не только показал Орлику этот документ, но и открыл свои планы и сомнения, взяв с него клятву верности. Правда, Дольской он ответил пока отрицательно, не подписал договора, не отправил его королю, но и царю тоже. Тогда он произнес слова, как нам представляется, принципиальные: "Дурак разве я, чтобы прежде времени отступать, пока не увижу крайней нужды, пока не увижу, что царское величество не в силах будет защищать не только Украины, но и всего своего государства от шведской потенции?.. Без крайней, последней нужды я не переменю моей верности к царскому величеству".

Когда рассматриваешь эту череду событий 1706 - 1707 гг., то задаешься вопросом, не почему Мазепа "изменил", т.е., называя вещи своими именами, разорвал договор с Россией и заключил новый с Польшей, а почему он не сделал этого раньше, до октября 1708 г.? Если не явно, то хотя бы тайно. Наоборот, Мазепа тянул до последнего, ничего окончательно не подписывал и ничего не решал. Почему? Ведь русская сторона полностью нарушила условия Каламакских статей, шла на ликвидацию Гетманщины и гетманской администрации. Видимо, ответ простой: Мазепа не верил в возможность союза с умирающей Речью Посполитой, которая все равно оставалась заносчивой и несговорчивой, и еще меньше верил в союз с "еретиками-шведами", столь далекими от реалий Восточной Европы. Он слишком хорошо знал настроения собственной старшины - тут против него играла та самая сытая, зажиточная жизнь старшины в процветавшем Левобережье, которую он создал ей за 20 лет своего правления. Он знал и то, как его ненавидели собственные казаки и запорожцы - за "слишком" большую верность царю, бескомпромиссное выполнение всех требований Петра по посылке войск в бесконечные походы, жесткую дисциплину и т.д. И трезвый ум Мазепы не подвел его - дальнейшие события показали, что он был прав, упорно не желая порывать с русским царем.

В сентябре 1707 г. В. Кочубей сделал свой знаменитый донос на Мазепу69. Поводом послужила история с красавицей Матроной, в чем и сам Кочубей сознался на пытке. Генеральный писарь жаждал расправиться со своим конкурентом, и ни о каких политических идеалах здесь и речи не было. В конце 1707 г. к гетману прибыл иезуит Заленский с универсалом (королевской грамотой) от Лещинского70. Кочубей снова донес об этом71. Мазепа, напуганный доносами, приостановил все контакты с Лещинским, проклиная себя за неосторожность. Он настойчиво требовал от русского правительства выдачи Кочубея и Искры72. Петр опять не поверил доносчикам. Кочубея и Искру выдали, и Мазепа их казнил, после чего 3 сентября 1708 г., за полтора месяца до перехода Мазепы к шведам, гетману была прислана царская грамота, что "никаким клеветникам... вера не дастся73.

Перед лицом шведского наступления и военных неудач русских, ситуация на Украине была крайне тяжелой. Среди запорожцев росло недовольство, многие из них приняли участие в восстании К. Булавина. Мазепа, повинуясь царскому указу, выслал в Польшу 10-тысячный корпус, тем самым оголив собственные границы. Он справедливо писал, что "малороссийский народ имеет некоторое опасение о том, что знатная часть войск Малороссийских взята из Украины...и боронити Украины будет некому". Правда, Петр обещал выслать Шереметева "итить на оборону Украины с поспешением" и заверял, что народ малороссийский "во всяких неприятелских наступлениях не оставим"74. На это Мазепа 6 октября в письме к Г. И. Головкину возражал, что "на пехоту Великороссийскую...малая надежда... все босые и голые". Он сообщал, что шведы вступили на территорию Стародубского полка, а при нем "малое число войска, которым безсилен есть так великой потенции неприятельской резистенцию чинити". Однако наибольшую трудность он видел в охватывающем народ смятении, вызванном наступлением вражеских войск и слухами о разгроме русских75.

В этих условиях Мазепа решил, что ждать больше нечего. Сперва он сказался умирающим и уклонился от встречи с Меншиковым76, а 25 октября переправился через Десну и соединился с Карлом XII. Петр узнал об этом от Меншикова и был поражен происшедшим. "Письмо ваше о нечаянном никогда злом случае измены гетманской мы получили с великим удивлением"77. Это свидетельствует лишь о том, что Петр совершенно не знал гетмана, не понимал его истинных чаяний и стремлений.

Universal_Mazepa.jpg

Универсал Ивана Мазепы

Mazepa2.JPG

Густав Цедерстрем. Карл XII и Мазепа после битвы под Полтавой

Орлик двумя годами позже так объяснял поступок гетмана: "Московское правительство... отплатило нам злом за добро, вместо ласки и справедливости за нашу верную службу и потери, за военные траты, приведшие до полной руины нашей, за бесчисленные геройские дела и кровавые военные подвиги - задумало казаков переделать в регулярное войско, города взять под свою власть, права и свободы наши отменить, Войско Запорожское на Низу Днепра искоренить и само имя его навсегда стереть78.

Дальнейшие события хорошо известны. Они развивались по наихудшему сценарию, который предвидел Мазепа. Большая часть казаков от него бежала, большая часть старшины с ним не пошла. Меншикову удалось взять Батурин, который он сжег, поголовно истребив всех жителей, включая женщин и детей, и сразу отбив желание следовать за Мазепой. Как писал М. С. Грушевский, крах был неминуем, прежде всего из-за страшного раздела, существовавшего между старшинами-автономистами и народными массами 79 . Мазепа и его сторонники не предприняли никаких шагов, чтобы какими-нибудь популистскими методами привлечь на свою сторону простых казаков, измученных постоянными войнами, или крестьян, стонавших под тяжестью налогов и панщины. А Петр, наоборот, на следующий же день отменил ранды, как говорилось в царском универсале, наложенные Мазепой "ради обогащения своего" 80 . Мазепа, которого многие историки обвиняют чуть ли в изначальных планах измены, оказался настолько неподготовленным к этому шагу, что даже не издал официального универсала, объясняющего и оправдывающего свой поступок, наподобие "Манифеста европейским державам", который опубликовал И. Выговский после Гадячского договора.

Как доказал О. Субтельный, договора с Карлом XII у Мазепы никогда не существовало81, по крайней мере до 1709 г., когда уже постфактум был заключен договор чисто формальный. Не было даже договора Мазепы с Лещинским - только ссылки на "привилей" этого короля, обещавший Украине равный статус с Великим княжеством Литовским, т.е. по образу многократно упоминавшегося Гадячского договора Выговского82. Ни одному историку не удалось найти оригинала договоров - ни в шведских, ни во французских, куда попали документы Орлика, архивах, ни даже копий - в русских документах. Это можно расценить, с одной стороны, как то, что Мазепа был крайне осторожен и все свои контакты тщательно конспирировал, а с другой - что переход к шведам не был для него заранее спланированным и решенным делом. Иначе он не рискнул бы всем, бросаясь в этот омут без всякого письменного соглашения сторон.

Подтверждением этому нашему тезису служит еще один эпизод, очень нелюбимый как "ура-патриотами", так и хулителями Мазепы. Речь идет о плане гетмана выдать Петру Карла XII. Сообщил о нем миргородский полковник Д. Апостол, один из самых близких Мазепе людей. В конце ноября он прибыл в ставку русских войск в Сорочинцы, откуда был направлен к царю и Меншикову83. Там он пробыл почти месяц. Как писал сам Апостол гетману, "по повелению Вашей Ясновельможности сей опасный путь я восприяв... хотя мне сначала и веры не няли, и за караулом держали"84. Уехал он от Мазепы не раньше середины ноября, т.е. явно после сожжения Батурина. Сам факт отправки к царю Апостола свидетельствует о серьезности намерений гетмана: ведь он отправил одного из ближайших ему людей. Напомним, что во время дела Кочубея русское правительство настоятельно добивалось от Мазепы выдачи Апостола, но он всячески его защищал и выгораживал85.

Петр выслушал Апостола "сам зело секретно; и хотя то изволил принять зело желательно и весело, однако ж о том сумневался, правду ли я то от Вашего Сиятельства поведаю". Однако, когда следом за Апостолом от Мазепы с его личными письмами приехал Шишкевич, цирюльник его любимого племянника Войнаровского, и охочий компанейский полковник Галаган - опять же все люди из ближайшего окружения - "со стороны Царского Величества поверено моему предложению и Вашей Ясновельможности намерению". Были подписаны какие- то пункты и согласованы гаранты безопасности. Г. И. Головкин написал 22 декабря письмо Мазепе, в котором подтверждал, что царь, "видя ваше доброе намерение и обращение, принял то милостиво и повелел мне к вам писать с крепчайшим обнадеживанием, что ежели Вы... начатое намерение свое ко исполнению привесть потрудитесь, то не токмо что Вашу милость в прежний уряд и свою милость принять, но оную к вам и умножить изволит". И далее - "не смея более и перу поверить" - шел тайный шифр, который до перехода к шведам использовался в переписке Мазепы с царским правительством: "Надлежит Вашей милости постараться, дабы о известной главнейшей особе, по предложению своему"86.

Никаких последствий это потрясающее соглашение не имело. Окружение Петра убедило его не верить гетману. Меншикову он был ненужным соперником. Мазепе же или не удалось осуществить свой план, или он испугался неминуемой расправы со стороны Петра. Возможно, что и месяц недоверия и проволочек стал напрасно упущенным временем.

Н. М. Костомаров не считал, что предложение Мазепы "не могло быть искренним"87. О. Субтельный справедливо пишет, что "насколько серьезным было предложение Мазепы, мы, возможно, никогда не узнаем"88. Нам представляется, что оно полностью вписывается в картину событий. Скорее всего, гетман уже убедился в своей ошибке и предпринял отчаянную попытку исправить ситуацию.

По сути, для России переход Мазепы на сторону шведов не имел негативных последствий. И, к примеру, не идет ни в какое сравнение с Чудновской катастрофой 1660 г. - гибелью в результате битвы с поляками всей русской армии, пленением всех офицеров и потерей Правобережья. А между тем Юрия Хмельницкого очень долго никто не проклинал, даже изменником не решались назвать, наоборот, Алексей Михайлович более года надеялся на его "обращение". Мазепу же обвинили во всех смертных грехах, предали гражданской казни и церковной анафеме. М. С. Грушевский справедливо писал: "Политический шаг Мазепы был раздут, как поступок небывалый и чрезвычайный. Но в действительности в этом поступке Мазепы и его единомышленников не было ничего чрезвычайного, ничего нового89. Правда, и М. С. Грушевский, и Н. М. Костомаров обвиняли Мазепу в том, что этот его шаг стал поводом к ликвидации украинской автономии. Позволим себе здесь не согласиться. Ликвидация автономии шла непрерывно с момента Переяславского договора 1659 г. Самым активным образом она подготавливалась в 1706 - 1707 гг., что и стало одной из причин поступка Мазепы. Другое дело, что правительство Петра I воспользовалось предлогом, чтобы покрасивее прикрыть свои действия и разорвать договорные отношения с Гетманщиной.

Что касается Мазепы, то он в один миг потерял все. 20 лет, жонглируя над пропастью между врагами, завистниками, бунтовщиками и доносчиками, он держал в своих руках гетманскую булаву. На его счету десятки военных походов и побед. Он был обладателем титулов и несметного богатства. Казаки за ним не пошли. Большинство старшин тоже предпочло домашний уют и стабильность зыбким идеям автономии и свободы. Духовенство, которому он пожертвовал огромные деньги, построил десятки церквей и монастыри, предало его анафеме. Его скорая смерть в Румынии стала только символом произошедшего краха.

Таков был печальный конец этого выдающегося деятеля. Давно уже пора отказаться от политических анафем и проклятий в его адрес и постараться извлечь урок из трагедий наших предков.

Надо набраться мужества и признать, что интересы и цели молодой Российской империи и ослабленной Гетманщины - созданной по подобию умиравшей Речи Посполитой, которая в 1648 г. по сравнению с Москвой являлась "европейской" державой, а в начале XVIII в. превратилась в анахронизм, - были очень различными. В некотором роде Украина стала заложницей геополитических планов России. Петр стремился создать новое государство, способное как в военном, так и экономическом плане соперничать с европейскими державами. Эта политика была возможна только при жесточайшей централизации. Военная и экономическая ситуация позволяла провести объединение Украины и вырвать из страшной бездны Руины Правобережье. Однако эти планы были принесены в жертву дипломатической игре. Перед лицом шведского наступления и Левобережье должно было превратиться в выжженный буфер военных действий. Именно эти два фактора, наряду с личными обидами, и вынудили Мазепу на попытку союза с Карлом XII.

Еще одним фактором был план ликвидации Гетманщины и включения ее в общую структуру Российской империи. Воздерживаясь от политизированных лозунгов, вроде "гетман-патриот", годных разве что для митингов, тем не менее отметим, что Мазепе был далеко не безразличен этот план, и не только потому, что ему не хотелось менять реальную власть гетманской булавы на пустой титул князя. Ему действительно было дорого то, что являлось частицей и его 20- летнего труда, иначе бы он спокойно почил на лаврах своего огромного богатства. Правда заключалась в том, что многие старшины спокойно восприняли перспективу превращения в мирных русских дворян-помещиков, кем они и стали впоследствии. Именно эти люди из старшины и не поддержали Мазепу. Но были и такие, кому Гетманщина, дитя Хмельниччины, была дорога, например Д. Апостол, Д. Горленко, которые были искренне готовы сражаться за "стародавние вольности".

Мы говорим о "верхушке", элите Гетманщины. Что касается народа, то его ждала перспектива закрепощения и подчинения жесткой политике русских властей. Но народ никогда, даже при Б. Хмельницком, не понимал и не разделял идей старшин-автономистов.

Самой страшной трагедией Гетманщины являлось то, что у нее не было альтернативы. Все попытки договоров с Польшей и Крымом заканчивались провалом. Швеция же была слишком далеко. Поэтому все политические лидеры Гетманщины, даже включая Мазепу, рано или поздно вынуждены были возвращаться к идее союза с Россией, каждый раз надеясь на "хорошие условия" и "милость" царя.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Скоропадський П. Спогади. Киiв - Фiладельфiя, 1995, с. 387 - 388.

2. Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. VIII-IX. М., 1991; Костомаров Н. Мазепа. Киев, 1995, с. 409 - 436.

3. Оглоблин А. Договiр Петра Iваненка (Петрика) з Кримом 1692 року. - Ювшеший збiрник на пошану ак. Д. Багалiя. Киiв, 1927, с. 720 - 744; Андрусяк Н. Зв'язки Мазепи з Сташславом Лещинським i Карлом XII. - Записки Наукового товариства iм. Т. Шевченка, т. CLII. Львiв, 1933, с. 32 - 61.

4. Субтельний О. Мазепинцi. Украiнський сепаратизм на початку XVIII ст. Киiв, 1994; Смолш В. Iван Мазепа. Володарi гетьманськоi булави. - Збiрник науковых праць. Киiв, 1995, с. 385 - 401.

5. Письмо Жана Балюза про Мазепу. - Iван Мазепа. Киiв, 1992, с. 76.

6. Там же, с. 77.

7. Ефименко А. История украинского народа. Киев, 1906, с. 263.

8. Листи Iвана Мазепи до Мотрони Кочубеiвни. - Iван Мазепа, с. 112 - 115.

9. Речь идет о 10 тыс., которые якобы Мазепа дал В. В. Голицину из имущества Самойловича.

10. Величко С. Летопись событий о Юго-Западной России XVII в.. т. Ш. Киев, 1855, с. 29 - 53.

11. Там же, с. 49.

12. Дрейке Ю. В. Изречения, образность выражений и юмор Петра Великого. СПб., 2002, с. 8 - 9.

13. Письмо Жана Балюза про Мазепу, с. 76 - 77.

14. Эварницкий Д. Источники для истории запорожских казаков. Владимир, 1906, ч. 1, N LVI, с. 297 - 302. Ответ Мазепы запорожским казакам на их жалобы.

15. Подробно о крымских походах см.: Заруба В. Н. Украинское казацкое войско в борьбе с турецко-татарской агрессией. Харьков, 1993.

16. Акты Западной России, т. V. СПб., 1853, N 205, с. 233 - 236; N 209, с. 238 - 239.

17. Бантыш-Каменский Д. Историческое собрание списков кавалеров четырех российских императорских орденов. М., 1814, с. 59 - 60.

18. Бантыш-Каменский Б. Источники малороссийской истории. - Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских, 1858, кн. 1, т. 2, с. 1 - 4, 23 - 24.

19. Оглоблин А. Договiр Петра Гваненка (Петрика) з Кримом 1692 року, с. 724. Сам Петрик писал, что "дедусь мой не буде спати за свою зневагу, що его зкинули с полковництва". - Эварницкий Д. Указ, соч., т. 1,с. 324.

20. Грушевский М. Иллюстрированная история украинского народа. СПб., 1913, с. 240; Борщок i. Мазепа. Орлик. Войнаровський. Львiв, 1991, с. 22; Шевчук В. Козацька держава, етюди до iсторii украiнського державо-творення. - Киiв, 1995, с. 158 - 161; Оглоблин А. Договор Петра Iваненка (Петрика) з Кримом 1692 року, с. 724.

21. Оглоблин О. Гетьман Iван Мазепа i Москва. Iван Мазепа i Москва. - Киiв, 1994, с. 32.

22. Павленко С. Miф про Мазепу. Чернiгiв, 1998.

23. Эварницкий Д. Указ, соч., т. 1, с. 413; N LXXVIII, с. 394; N LXIX, с. 324, с. 435.

24. Бантыш-Каменский Д. Источники, т. 2, с. 131.

25. Эварницкий Д. Указ, соч., т. 1, N LXXVIII, с. 390; N LXXVII, с. 365, с. 367 - 368.

26. Грушевський М. С. Виговський i Мазепа. - .Штературно- науковий вiсник, т. 46. Киiв - Львiв, 1909, с. 423.

27. Эварницкий Д. Указ, соч., т. 1, с. 410-411; Заруба В. Н. Украинское казацкое войско, с. 115.

28. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 1. СПб., 1887, N 296, с. 341; N 346, N 375.

29. Например, Г. Ф. Долгорукий писал Ф. А. Головину: "Изволте секретно написать к гетману Мазепе, чтоб он тайно имел корешпонденцыю или чрез верных посланных своих трактовал с воеводой Киевским Потоцким". - Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 2. СПб., 1889, с. 420.

30. Там же, с. 589.

31. Субтельний О. Указ, соч., с. 23.

32. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 3. СПб., 1893, с. 364 - 365; т. 2, N 546, с. 213; т. VII, вып. 2. Л., 1946, с. 697 - 698 и др.

33. В народе говорили, что Мазепа Палия "казнил из зависти, за то, что Палия величали козацким отцом". - Основа, 1861, ноябрь-декабрь, с. 31.

34. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 44.

35. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 2, с. 437.

36. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 41.

37. Эварницкий Д. Указ, соч., т. 1, с. 79; Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VIII, вып. 1. М. -Л., 1948, N 2603, с. 117 и др.

38. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 3, N 839, с. 356.

39. Там же, с. 845. Письмо Ф. А. Головина - Мазепе, 24 ноября 1705 г.

40. Письмо Орлика Яворскому. - Основа, лето 1862, с. 2.

41. Там же, с. 3.

42. Андрусяк Н. Указ, соч., с. 37 - 38.

43. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 48 - 50.

44. Письмо Орлика Яворскому, с. 3.

45. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. IV. СПб., 1900, ч. 2, с. 575.

46. Там же, с. 860.

47. Письмо Орлика Яворскому, с. 5 - 6.

48. Там же, с. 7 - 10.

49. Журнал или поденная записка императора Петра Великого. СПб., 1770, с. 137.

50. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. IV. СПб., 1900, с. 1022.

51. Там же, т. V, N 1532, с. 41 - 42; N 1548, с. 57; N 1655, с. 168.

52. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 56 - 57.

53. Там же, N 1613, с. 118.

54. Там же, т. V, с. 581 - 582.

55. Там же, ч. 2, с. 173.

56. Письмо Орлика Яворскому, с. 8.

57. Костомаров Н. Указ, соч., с. 583.

58. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VI. СПб., 1912, N 1901, с. 44, 287, 288, 289.

59. Письмо Орлика Яворскому, с. 162.

60. Бантыш-Каменский Д. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов, ч. 1. М, 1991, с. 23.

61. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. V. СПб., 1907, с. 477, 496.

62. Матерiали з Стокгольмського архiву до iсторii Украiни к. XVII - поч. XVIII вв. - Украiнський археографiчний збiрник, т. III. Кигв, 1930, с. 28 - 29.

63. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VI, N 2067, с. 158.

64. Матерiали з Стокгольмського архiву с. 36.

65. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VII, вып. 2. Л., 1946, с. 709, 772, 715.

66. Георгиевский Г. П. Мазепа и Меншиков. - Исторический журнал, 1940, N 12, с. 74 - 75.

67. Письмо Орлика Яворскому, с. 16 - 17.

68. Субтельний О. Указ.соч., с. 31.

69. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 6 и др.

70. Письмо Орлика Яворскому, с. 17 - 20.

71. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 88.

72. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VII, вып. 2, с. 373, 780 и др.

73. Там же, т. VIII, вып. 1, N 2603, с. 117.

74. Там же, т. VII, вып. 2, с. 697 - 698; т. VIII, вып. 1, N 2500, с. 43; N 2654, с. 153 - 154.

75. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 164, 165.

76. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VIII, ч. 1, N 2442, с. 227.

77. Там же, N 2759, с. 237.

78. Переписка и другие бумаги шведского короля Карла XII. - Чтения Московского общества истории и древностей российских, 1847, N 1, с. 2 - 3.

79. Грушевський М. Виговський i Мазепа, с. 426.

80. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VIII, ч. 2, с. 875.

81. Субтельний О. Указ, соч., с. 30 - 31.

82. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 214.

83. Письмо Г. Волковникова А. Меншикову. - Георгиевский Г. П. Указ, соч., с. 82.

84. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 213.

85. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. VII, в. 2, с. 715 - 716; 772 - 774; 782 - 783 и др.

86. Бантыш-Каменский Д. Источники, ч. 2, с. 212 - 213.

87. Костомаров Н. Указ, соч., с. 673.

88. Субтельний О. Указ, соч., с. 44.

89. Грушевский М. Иллюстрированная история украинского народа, с. 253.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Егоров В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде
      By Saygo
      Егоров В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде // Вопросы истории. - 1974. - № 8. - С. 36-50.
      Взаимоотношения центральной власти с феодальными группировками или с отдельными крупными представителями этого класса всегда привлекали внимание ученых при исследовании истории средневековых государств. При этом в большинстве случаев анализ противостояния этих двух сил показывает постепенное, но неуклонное усиление центральной власти. Однако историческое разнообразие путей развития государственности знает и такой тип феодализма, при котором наличие в государстве сильной центральной власти не является показателем его внутреннего единства и крепости. Характерным примером этого была Золотая Орда. Одна из причин такого ее своеобразия заключается в том, что в Золотой Орде государственность возникла в ходе длительной и жестокой войны. В результате этого военные формы единоначалия были перенесены в сферу государственного управления и некоторое время воспринимались бывшими командирами воинских соединений, получившими теперь государственные посты, как нечто само собой разумеющееся. Следующий этап, характерный для данной схемы, - выступление против центральной власти крупнейшего феодала, второго лица в государстве, обладавшего значительной мощью (это можно проследить как на примере Золотой Орды, так и Хулагуидского Ирана). И, наконец, третья, заключительная стадия представляет собой взрыв внутренних усобиц, в результате чего государство распадается на несколько частей. Весь этот процесс проходит под внешней оболочкой сильной центральной власти, которая рушится только в самый последний момент.
      Столкновение ханской власти с сепаратистски настроенными феодалами является одной из ключевых проблем, без рассмотрения которой невозможно в полной мере постичь многие аспекты не только политической, но и экономической истории Золотой Орды. Отсутствие специальных работ на эту тему, которые показали бы динамику развития и изменение соотношения соответствующих внутренних сил на протяжении всей истории Золотой Орды, еще не говорит о её полной неисследованности. Однако внимание историков привлекала не проблема в целом, а отдельные, наиболее яркие эпизоды столкновений ханской власти с центробежными силами. Один из таких эпизодов был рассмотрен Н. И. Веселовским1. Собрав богатый и разнообразный фактический материал, автор ограничился в основном изложением хода событий, не раскрывая причин, содействовавших возвышению Ногая, или принимая за них факты явно поверхностные, третьестепенные (например, помощь жены Менгу-Тимура). В фундаментальном исследовании Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского2 центробежным силам уделяется значительное внимание, причем основной упор делается на события 60 - 70-х годов XIV века. Рассматривая усиление политической и экономической роли феодалов в государстве, авторы справедливо относят наиболее значительный рост их мощи к середине XIV века. Что же касается участия феодалов в политической жизни Золотой Орды начального периода, то авторы его несколько преуменьшают. Время "великой замятии" в Золотой Орде подробно характеризуется и в монографии М. Г. Сафаргалиева, хотя автор неверно трактует его как "начало феодальной междоусобицы". Кроме того, он исходит из ошибочной посылки о том, что ремесла и земледелие в Золотой Орде появились лишь в последние годы ее существования, а также недооценивает роль караванной торговли в экономике государства3. Материалы последних, особенно археологических исследований говорят о том, что эти факторы рано стали играть видную роль в общеэкономической жизни государства и, в частности, в обогащении оседлых и кочевых феодалов.
      Учитывая отмеченные выше особенности золотоордынского государства, целесообразно в комплексе рассмотреть действовавшие в нем центробежные силы и центральную власть. Последняя всегда опиралась на феодалов, проводила выгодную им политику и в конечном итоге вольно или невольно способствовала их быстрейшему усилению.
      Разделение Монгольской империи на несколько государств было явлением закономерным и в определенной степени способствовало усилению каждого вновь возникшего на ее территории государства. Оно произошло под влиянием не внешнеполитических обстоятельств, а внутренних, в первую очередь экономических причин, а также в результате стремления феодалов к быстрейшему конкретному оформлению своей политической и экономической власти в новых государственных образованиях. Одним из сильнейших среди этих государств была Золотая Орда, сумевшая на протяжении длительного времени сохранить свое территориальное единство (несмотря на жестокую внутреннюю борьбу) и оказывать значительное влияние на международную политику своего времени. Существенную роль в поддержании могущества Золотой Орды сыграла не только выгодная для нее историческая ситуация (основным характеризующим моментом которой являлась феодальная раздробленность европейских государств), но и тесное переплетение, взаимосвязь и взаимодополнение кочевых и оседлых черт в жизни этого государства.
      Довольно распространенная точка зрения о несовместимости оседлой городской культуры с кочевой, степной не отражает истинного положения вещей. Именно в результате тесного союза степи и городов, бурного развития ремесла и караванной торговли и образовался тот специфический экономический потенциал, который длительное время способствовал сохранению мощи Золотой Орды. При всем этом оба компонента в силу своей внутренней структуры, различия в способах ведения хозяйства и характере производительных сил резко отличались по своим устремлением. И все же именно этот симбиоз обеспечивал созданному кочевниками государству многие важные для его существования условия4. В создавшейся обстановке эти компоненты дополняли и взаимно поддерживали друг друга. При этом нужно подчеркнуть, что кочевнический элемент при количественном развитии не изменял своего качественного содержания, оставаясь все время существования Золотой Орды глубоко консервативным. Что касается оседлого городского компонента, то его развитие было для Золотой Орды прогрессивным явлением, способствовавшим ее укреплению. Естественно, при этом нельзя забывать, что это развитие осуществлялось за счет не только материальных, но и людских ресурсов тех народов, которые попали под власть монголов. Золотая Орда являла собой образец государства-паразита, освобождение от которого было желанным для народов как Европы, так и Азии.
      Среди причин, обеспечивавших существование и развитие золотоордынских городов, особую роль нужно отвести наличию сильной центральной власти. Именно она создала условия для возникновения городов, позволила аккумулировать средства для их развития, обеспечила процветание внешней торговли, разрешила вопросы денежного обращения на огромной территории. В свою очередь, вновь возникшие города не противодействовали общегосударственным устремлениям, а являлись проводниками их во всех частях страны. Подавляющее большинство городов было административными центрами определенных провинций, где сосредоточивался исполнительный, управленческий и налоговый аппарат, представлявший надежную опору центральной власти. К середине XIV в. градостроительство в Золотой Орде достигло настолько широкого распространения, что в некоторых степных частях государства оседлая жизнь стала явно преобладающей (район сближения Волги и Дона, левый берег р. Ахтубы от ее истока, район города Маджара в северокавказских степях и др.). По данным летописей, археологических исследований и нумизматики к этому времени на всей территории Золотой Орды имелось более 100 крупных и мелких городов и поселков. Причем около 20 из них были значительными центрами ремесла, торговли и культуры5, о чем можно судить по имевшемуся у них праву чеканки монет с обозначением названия города.
      Правление первых ханов (Бату - 1242 - 1256 гг., Берке - 1257- 1266 гг., Менгу-Тимура - 1266 - 1280 гг., Тудаменгу - 1280 - 1287 гг.) проходило на первый взгляд под знаком сильной центральной власти, без каких-либо резких осложнений во внутренней жизни при традиционно агрессивной внешней политике (войны с Хулагуидами, организация отдельных походов на Русь, Литву, Константинополь). Победоносные войны, обогатившие феодальную верхушку, способствовали укреплению власти хана и беспрекословному повиновению его авторитету. Армейская структура, к которой было приспособлено административное деление государства, пронизывала его сверху донизу и служила единственной скрепляющей силой для отдельных частей страны. Кочевая знать, получившая земельные пожалования, государственные и придворные должности, занималась устройством своих владений. Наиболее яркую характеристику ханской власти этого периода дают П. Карпини и Б. Рубрук. Этих путешественников, прибывших из раздираемой феодальными смутами Европы, прежде всего поразило то, что каан "имеет изумительную власть над всеми". С чувством вполне понятной зависти Карпини пишет: "Все настолько находится в руке императора, что никто не смеет сказать: "это мое или его", но все принадлежит императору". Именно по этой причине Карпини "представлялось неудобным" прибытие монгольских послов в Европу: "Мы опасались, что при виде существующих между нами раздоров и войн они еще больше воодушевятся к походу против нас"6. Подобная характеристика ханской власти, носившей в Золотой Орде ярко выраженные черты восточного деспотизма, будет явно неполной без упоминания еще одной специфической черты монгольского кочевого феодализма. Она состояла в том, что вся имевшаяся в государстве земля считалась собственностью правящего рода - в данном случае Джучидов - и распоряжаться ею по своему усмотрению мог глава рода, то есть хан. Он распределял ее на правах пожалований феодалам и мог вновь отобрать в случае недовольства службой того или иного представителя знати7.
      На общем фоне, казалось бы, спокойной внутриполитической жизни этого времени диссонансом звучит сообщение Ипатьевской летописи о том, что в 1266 г. "бысть мятежь велик в самех татарех. Избишася сами промежи собою бещисленое множество, акь песок морьскы"8. Скорее всего поводом к этому событию явилась наметившаяся в Золотой Орде религиозная рознь. Берке, как известно, был первым ханом-мусульманином, пытавшимся ввести ислам в качестве государственной религии. Однако это не имело особого успеха9. После смерти Берке недовольство новой религией, очевидно, перешло в открытое столкновение. В пользу такого предположения говорит случай с Тудаменгу, который, вступив на престол, принял ислам, но был в скором времени свергнут. Характерно при этом, что в летописях союзника Золотой Орды - Египта, рассчитывавшего на ее военную помощь, дипломатично сообщается, что хан "обнаружил помешательство и отвращение от занятий государственными делами"10 и сам отрекся от престола. Другая версия, более правдоподобная, излагается Рашид ад-Дином, представлявшим лагерь постоянно враждовавших с Золотой Ордой ильханов. Он прямо сообщает о том, что Тудаменгу был свергнут с престола под предлогом умопомешательства11.
      Антиисламские настроения золотоордынской аристократии были столь велики, что в дальнейшем это чуть было не привело к убийству Узбека. Очевидно, дело здесь было не просто в приверженности к старой религии. Настоящие причины внутренних неурядиц 1266 г. состояли в другом. Принятие ислама нарушало привычные нормы кочевнической жизни, в определенной степени подрывало авторитет и значение Чингисовой ясы, охранявшей права аристократии, вносило изменения в судопроизводство и т. д. Кроме того, попытка Берке ввести ислам показала, что монгольские феодалы в результате этого могут лишиться прибыльных государственных постов, ибо хан предпочитал назначать на эти посты куда более образованных по сравнению с ними мусульман. Так, например, визирем при Берке был Шереф ад-Дин аль-Казвини, который, судя по имени, был родом из Ирана. Такое ответственное и почетное дело, как посольство к египетскому султану, было возложено Берке на Джелал ад-Дина сына аль-Кади и шейха Нур ад-Дина Али12, которые, судя по их именам и титулу шейха, также были мусульманами немонгольского происхождения. Золотоордынские феодалы рассматривали введение ислама, с одной стороны, как покушение на их права, а с другой - как укрепление власти хана. Таким образом, спокойствие внутриполитической жизни Золотой Орды 60 - 80-х годов XIII в. было обманчивым. В это время интересы феодальной верхушки уже вступили в противоречие с центральной властью, хотя и в завуалированной форме религиозной борьбы.
      Свержение с престола Тудаменгу (1287 г.) открыло новый период во внутренней жизни Золотой Орды, длившийся до начала XIV столетия. Главным действующим лицом этого времени становится Ногай. Истории правления этого умного и изворотливого политика посвящено монографическое исследование Н. И. Веселовского13. Напомним вкратце основные моменты, характеризующие возвышение Ногая и его отношения с центральной властью. При Бату и Берке Ногай занимал пост беклярибека - командующего армией14, который сохранился за ним в правление Менгу-Тимура и Тудаменгу15. Беклярибек считался первым лицом в государстве после хана. Кроме командования армией, в его ведении находились дипломатия и суд. Тем самым в руках беклярибека была сосредоточена огромная власть, приносившая ему немалые материальные и политические выгоды. Уже при Менгу-Тимуре самоуправство Ногая заходит так далеко, что он завязывает самостоятельную переписку с египетским султаном, направляя к нему личных послов. Это было время бурной внешнеполитической активности Ногая, направленной на установление личных тесных контактов с Египтом и Византией. Он отправляет к египетскому султану специального посла с письмом, в котором извещает о своем переходе в ислам16. Это был рассчитанный и далеко идущий политический шаг. Трудно сказать, насколько данное заявление было искренним, особенно если учесть, что Ногай считался в Золотой Орде хранителем всех древних монгольских обычаев и сам говорил о том, что Бату оставил ему завещание следить за порядком в государстве17. Этот шаг делал султана его союзником и одновременно отделял личный улус Ногая от остальной территории Золотой Орды религиозным барьером. Женившись на побочной дочери Михаила Палеолога Ефросинье, Ногай укрепил союз с Византией18.
      После свержения Тудаменгу Ногай отходит от государственных дел и удаляется в свой улус, в который входила территория Крыма, заднепровские области и земли по левому берегу Дуная вплоть до Железных ворот19. Такому окраинному расположению своих владений Ногай придавал особое значение. Всеми его действиями руководило стремление политически обособиться от Золотой Орды. Это проявилось, в частности, в самоуправстве Ногая в некоторых русских княжествах. Именно в связи с этим русские летописи начинают титуловать Ногая "царем"20. Ногай пытается единолично вмешиваться в дела некоторых русских княжеств, благодаря чему одни русские князья оказываются в его лагере, другие остаются вассалами Сарая. В результате в Золотой Орде создается неустойчивое равновесие сил двух противостоящих группировок, которое А. Н. Насонов характеризовал как двоевластие21. Подобный вывод, сделанный только на основании активного вмешательства Ногая (идущего вразрез с действиями хана) в дела русских княжеств, представляется не совсем точным. В данном случае речь должна идти о суверенности власти Ногая, то есть о самом настоящем расколе государства и отделении улуса Ногая от остальной территории Золотой Орды.
      Удалившись в свои владения, Ногай демонстративно прерывает всякие отношения с ханом, не участвуя в организуемых им военных нападениях и не посылая в его армию требуемых подкреплений. Более того, он сам, независимо от хана, активно проводит агрессивную политику в отношении соседних государств22. Претензии Ногая на власть над некоторыми русскими княжествами также имели основной целью показать Сараю независимость внешнеполитического курса. С другой стороны, Ногай преследовал и чисто практические цели, способствовавшие его усилению: он получал дань с вассальных территорий и мог требовать от зависимых русских князей военной помощи. Не имея возможности из-за своего происхождения занять ханский престол, Ногай решает (по примеру улуса Джучи, отделившегося от владений каана) создать собственное государство. И хотя юридического оформления отделения улуса Ногая от Золотой Орды не произошло, но фактически это было именно так.
      Отношения Ногая с Тулабугой характеризуются равновесием сил, так как, по словам летописи, "зане боястася оба сии сего, а сей сего", причем та же летопись сообщает о "нелюбовье велико" между ними23. В этой ситуации Ногай не мог пойти на открытый разрыв с ханом; не будучи полностью уверенным в своих силах, он ожидал более подходящего момента. В 1290 г. Ногай, прикрываясь именем очередного претендента на престол - Токты, смог расправиться с Тулабугой руками нового хана, оставаясь при этом незапятнанным. Ногай полагал, что Токта, обязанный ему возведением на престол, станет его послушной марионеткой. Пользуясь влиянием на Токту, Ногай сразу же избавляется с его помощью от 23 неугодных ему феодалов, после чего "улеглось беспокойство его и прекратилось опасение его. Получили (тогда же) силу дети и внуки его... Усилилось могущество их и окрепли власть и значение их"24.
      Однако мирные отношения Токты с Ногаем не могли продолжаться длительное время из-за явных сепаратистских стремлений последнего. Первый же возникший между ними конфликт хан пытается разрешить с помощью военной силы25. Но именно тогда и стало ясно, насколько усилился Ногай: Токта проигрывает первую битву. Только во втором сражении ему удается разбить Ногая, воспользовавшись возникшими в его лагере противоречиями. После смерти Ногая его сыновья продолжают борьбу против хана, причем к ним присоединяется брат Токты Сарайбуга26. Лишь уничтожив их отряды, Токта смог водворить спокойствие в Золотой Орде (по крайней мере в имеющихся источниках нет сообщений о внутригосударственных конфликтах). По-видимому, Токта во время борьбы с Ногаем сумел избавиться от своих врагов и предпринял шаги для укрепления авторитета ханской власти. Одним из таких мероприятий, несомненно, явилась проведенная им в 1310 г. денежная реформа27. Она не только принесла значительный доход казне, но и унифицировала денежное обращение во всем государстве, что положительно отразилось на укреплении внутриэкономического положения Золотой Орды и оживило торговые связи между ее отдельными районами. С этого времени начинает возрастать роль столичных городов в качестве общегосударственных центров чеканки монет.
      Вступление на золотоордынский престол нового хана, как правило, сопровождалось острой борьбой придворных феодальных группировок, выдвигавших своих претендентов. В этом смысле не было исключением и воцарение Узбека. Неожиданная смерть Токты, последовавшая в самом начале предпринятого им похода на Русь, вызвала острые разногласия относительно кандидатуры нового хана28. Подавляющее большинство феодалов категорически высказалось против выдвижения Узбека, Причем главным мотивом было то, что он исповедовал ислам. Однако Узбек, предупрежденный о готовящемся на него покушении, быстро вернулся к войскам, во главе которых его поставил Токта для похода на Русь, и, придя с ними в Сарай, захватил ханский престол, уничтожив своих противников. Расправившись с выступавшей против него аристократической верхушкой. Узбек начал искоренять представителей культа старой монгольской религии. Они являлись охранителями кочевых традиций, вдохновителями борьбы против ислама и, несомненно, играли на руку феодалам в их противостоянии усиливавшейся ханской власти. Источники сообщают о том, что Узбек "убил множество бахшей (лам) и волшебников". Новый хан так энергично принялся насаждать мусульманство, что уже в начале 1314 г. смог направить султану Египта послание, в котором поздравлял его с "расширением ислама от Китая до крайних пределов западных государств"29. Таким образом, третья попытка введения ислама в Золотой Орде увенчалась успехом: ислам становится государственной религией.
      В период правления Узбека (1312 - 1342 гг.) Золотая Орда достигает зенита своего политического могущества и экономического расцвета. В это же время необычайно усиливается власть хана. Экономический фундамент ханской власти настолько окреп, что столичный монетный двор удовлетворяет потребности денежного обращения всего государства, сведя к минимуму местные монетные выпуски30. Утверждение ислама как официальной господствующей религии отразилось на многих сторонах экономической и культурной жизни Золотой Орды. Заметно оживилась торговля со странами мусульманского мира. Во владения Узбека хлынул поток мусульманских проповедников, ученых и ремесленников. Мусульманские государства, пытаясь обратить внимание Узбека на выгодные им политические и военные акции, направляют к нему посольства с богатыми дарами. Обеспокоенные их активностью, правители европейских стран также стараются наладить отношения с могущественным ханом. Папа римский, забыв о своих недавних благословениях крестовых походов против мусульман, направляет Узбеку и его жене самые дружественные послания. Официально объявив свое государство мусульманским, Узбек обретает в глазах всех приверженцев ислама право вести войну с ильханами, запятнавшими себя кровью последнего халифа и захватившими Багдад. Однако его истинные помыслы были направлены не к далекому Багдаду, а к давно желанному Азербайджану, в чем его всемерно поддерживала кочевая аристократия, еще со времен Берке зарившаяся на плодородные равнины Аррана (Муганские степи). Все эти внешнеполитические факторы также способствовали значительному увеличению авторитета хана внутри государства.
      Начинается интенсивное строительство мечетей и медресе во всех золотоордынских городах. Именно в период правления Узбека происходит расцвет градостроительства и бурный рост городов. Берега Волги на всем протяжении от Хаджитархана (Астрахани) до Укека (в районе нынешнего Саратова) становятся зоной с крупными и мелкими городами и селениями. Большое количество населенных пунктов было разбросано в районе сближения Волги и Дона (их остатки видели академики И. И. Лепехин, И. П. Фальк)31. В 30-х годах XIV в. Узбек приступает к возведению новой столицы - Сарая ал-Джедид. Общее количество городов к концу правления Узбека достигает нескольких десятков, причем большая часть их была основана на "пустых местах". В тесной связи с ростом городов находится и развитие ремесленного производства32. Арабские летописцы и путешественники, превозносившие деятельность Узбека, подчеркивали также его заботу о безопасности торговых путей и строительстве караван-сараев.
      Грандиозный размах градостроительства, а также продолжавшиеся войны с Хулагуидами требовали огромных материальных и людских ресурсов. В соответствии с этим все более возрастает объем дани, налагаемой Золотой Ордой на порабощенные государства. В первую очередь это относится к русским княжествам, по отношению к которым Узбек постепенно выработал более изощренную по сравнению со своими предшественниками политику. При нем больше не практикуется отправление на Русь больших войсковых соединений, таких, как рати Дюденя в 1293 г. или Неврюя в 1297 г., опустошившие значительные территории. Последний значительный военный отряд был направлен Узбеком в Тверь в 1327 г. ("Щелканова рать"), но он был полностью разгромлен, а предводитель его убит. Узбек посылает на Русь послов, сопровождаемых небольшими отрядами, перед которыми ставились задачи усилить давление на того или иного князя. Основной упор в своей политике на Руси Узбек делает на расчленение русских земель и запугивание князей, он применяет против них самый жестокий террор, чтобы добиться полного повиновения. Так, в 1318 г. был убит Михаил Ярославич Тверской, в 1326 г. - Дмитрий Михайлович Тверской и Александр Новосильский, в 1327 г. - Иван Ярославич Рязанский, в 1330 г. - Федор Стародубский, в 1339 г. - Александр Михайлович Тверской и его сын Федор. Видимо, в главном (в получении с Руси требуемого количества дани) Узбек добился успеха. В летописи под 1328 г. записано, что "бысть оттоле тишина великая на 40 лет и престаша погании воевати Русскую землю"33. Об увеличении "выхода" с Руси можно судить по приводимым в летописях отдельным эпизодам, например, о просьбе Ивана Калиты дополнительной дани для Орды с Новгорода34. Ставшие хрестоматийными слова песни о Щелкане - "у которого денег нет, у того дитя возьмет..." - относятся к событиям именно этого особенно тяжелого для русского народа времени и наглядно свидетельствуют о том, чего стоило для Руси установление "тишины великой".
      Непосильное налоговое бремя испытывало при Узбеке и рядовое население самой Золотой Орды. Ал-Омари пишет, что скотоводы-кочевники "ставятся данью в трудное положение в год неурожайный, вследствие падежа, приключающегося скоту их... Они продают тогда детей своих для уплаты своей недоимки"35. Бесконечные войны, которые вели ханы, становились стихийными бедствиями для простых монголов. Так, один из арабских купцов вывез из Золотой Орды много детей, проданных родителями "по случаю данного им царем их (Узбеком) повеления выступить в землю Иранскую и потому были вынуждены продать детей своих"36.
      Усиление экономического гнета на покоренные народы и увеличение налогового обложения внутри государства в значительной мере способствовали возвышению авторитета Узбека среди феодалов. При Узбеке и правившем после него Джанибеке не происходит никаких резких столкновений между ханской властью и крупными феодалами. Проводимая ханами внутренняя и внешняя политика целиком отвечала интересам феодальной знати.
      Однако резко усилившаяся центральная власть лишь прикрывала происходившие в недрах золотоордынского общества процессы неуклонного возрастания экономической мощи отдельных представителей знати. Этому способствовали грабительские войны и дань с подчиненных народов, получение налогов с собственных улусов и важные государственные посты, выгоды от внутренней и внешней торговли и тарханство. Нельзя забывать также и того, что любой из улусов фактически представлял собой самодовлеющую в экономическом отношении единицу, удовлетворявшую собственными силами все жизненно важные потребности. Характерным примером в этом отношении являлся Хорезм, улусбек которого Кутлуг-Тимур благодаря полной экономической независимости и удаленности улуса от Сарая именовал себя чрезвычайно пышным титулом, где слово "царь" является самым скромным37. Этим влиятельный улусбек хотел подчеркнуть и утвердить свою политическую автономию, считая себя не правителем одного из районов Золотой Орды, а главой государства, находящегося в вассальной зависимости от хана.
      Темники, стоявшие несколько ниже улусбеков, также располагали огромными материальными ресурсами и большой властью в границах своих владений. Источники сообщают, что каждый из крупных золотоордынских феодалов получал со своих земельных владений огромные Доходы - 100 - 200 тыс. динаров в год. В распоряжении феодалов имелись собственные значительные дружины. Так, у пяти эмиров было 30 000 всадников38. Военная и экономическая мощь отдельных феодалов становилась грозной силой в случае объединения нескольких представителей знати. Поэтому понятна та упорная борьба, которую вели ханы и временщики типа Ногая за привлечение на свою сторону отдельных феодалов. Именно по этой причине Ногай, боясь усиления Токты, добивался казни не внушавших ему доверия представителей знати.
      К концу 50-х годов XIV в. внутреннее положение в Золотой Орде резко изменилось. Крупные феодалы, управлявшие городами, превращают их в свои оплоты, выжимая максимальный для себя доход из городской и транзитной торговли, ремесленного производства и сбора общегосударственных налогов. Центральная власть, не имевшая возможности и не решавшаяся пресекать подобные действия крупной аристократии, быстро теряет авторитет в глазах городского населения. Заметно сокращается внешнеполитическая активность Золотой Орды - дипломатическая и военная. Бирдибек бросает на произвол судьбы только что завоеванные его отцом столь вожделенные степи Азербайджана и богатые ремесленно-торговые города северного Ирана. Потеря обширных и богатых территорий Закавказья и фактическое прекращение войн, бывших главным источником обогащения кочевой аристократии, настраивают ее против ханской власти, пробуждая в этой среде сильные сепаратистские устремления. Интересы феодальной верхушки вступили в конфликт с центральной властью. Причем конфликт этот является показателем не каких-то коренных расхождений в вопросах социальной или внешней политики - здесь царит полное единство взглядов. Он отражает внутреннюю непрочность, искусственность всего государства, разобщенность отдельных его частей и резко возросшую роль феодалов в жизни Золотой Орды.
      Характерной чертой этого столкновения является то, что феодалы выступают против ханской власти не единым фронтом, а образуя отдельные, соперничавшие между собой группировки, стремившиеся к достижению одной и той же цели - максимальному расширению своей политической власти и земельных владений. Наличие не одной, а многих коалиций феодалов подчеркивает не случайность выступлений, обусловленную выгодным стечением обстоятельств, а историческую закономерность процессов, происходивших в золотоордынском обществе и приведших к разжиганию междоусобной двадцатилетней борьбы. Феодалы борются за захват ключевых государственных постов, за возможность оказывать давление на хана в решении государственных дел, а в случае неудачи этого - за возведение на ханский престол во всем послушной марионетки. Именно поэтому Бирдибек, хорошо осведомленный о положении дел в государстве, при первом же известии о болезни отца в 1357 г. бросает только что завоеванный северный Иран и спешит в столицу, опасаясь потерять престол. Придя к власти, он немедленно "вызвал к себе всех царевичей и за один раз всех их уничтожил", не пощадив даже 8-месячного брата39. При этом он не столько боялся самих царевичей, сколько тех грозных феодальных сил, которые могли любого из них без особых затруднений сделать ханом.
      Со смертью Бирдибека в 1359 г. начинается один из самых темных периодов в истории Золотой Орды, логическим завершением которого явился разгром ордынских войск на Куликовом поле. Имеющиеся источники освещают это время довольно противоречиво и о многом умалчивают. За 20 лет междоусобной войны сменилось больше 20 ханов, причем имена некоторых из них известны только по найденным монетам. Огромное, мощное, казавшееся несокрушимым государство на глазах развалилось.
      "Аноним Искендера" сообщает, что после смерти Бирдибека не осталось никого из представителей правившей в Золотой Орде династии, восходящей по прямой линии к Бату40. Согласно этому источнику, сарайский престол сразу после смерти Бирдибека занял Кильдибек, что не согласуется с данными русских летописей, которые между Бирдибеком и Кильдибеком помещают Кульну, Ноуруза, Хызра и Тимур-ходжу. Причем о Хызре сообщается, что он пришел "на царство Волжское" с востока41, то есть, видимо, из Кок-орды. Пробыв у власти около года, он был убит, и престол занял его сын Тимур-ходжа, который продержался всего две недели и также был убит42. На седьмой день пребывания Тимур-ходжи на престоле "темник его Мамай замяте всем царством его, и бысть мятеж велик в Орде"43. Убитого Тимур-ходжу на саранском престоле сменил Ордумелик, правивший месяц44. В "Анониме Искендера" хана с таким именем нет, а есть хан по имени Орда-шейх, который по приглашению золотоордынских эмиров приехал из Кок-орды и сел на престол в Сарае45. Если учесть чрезвычайно острую политическую обстановку в Золотой Орде в 1361 г. (Мамай поднимает мятеж, объявляя ханом Абдуллаха; Тимур-ходжа бежит за Волгу, где его убивают), то можно предполагать, что именно в этой атмосфере неустойчивости и страха за свою судьбу крупные феодалы Сарая и обратились за помощью в Кок-орду, где у власти также находились представители династии Джучидов, но другой ее линии, ведущей начало от сына Джучи Орды. Скорее всего Ордумелик и Орда-шейх являются одним и тем же лицом, тем более, что монеты Орда-шейха отсутствуют; вторая часть его имени является титулом, и полное имя, таким образом, может звучать как Орду-мелик-шейх.
      Появление на саранском престоле представителя Кок-орды не пришлось по душе многим золотоордынским феодалам46, в результате чего из их среды выдвигается новый претендент на верховную власть - Кильдибек, выдававший себя за сына Джанибека47. Это может служить косвенным подтверждением сообщения "Анонима Искендера" о прекращении золотоордынской династической линии, связанной с Бату. При таком положении вещей появление претендента на престол, якобы являющегося прямым продолжателем угасшей династии, во-первых, должно было сплотить всех приверженцев центральной власти и спокойствия во внутренней жизни (что связывалось современниками с именами Узбека и Джанибека) и, во-вторых, доказывало неправомочность представителя Кок-орды занимать золотоордынский престол. Видимо, в какой-то степени Кильдибеку это удалось сделать, так как летопись сообщает о том, что он успел за кратковременное пребывание у власти разбить многих из своих противников, "последи же и сам убьен бысть"48. Нужно отметить, что на протяжении всей "великой замятии" занимавшие престол ханы неоднократно использовали имя Джанибека, стараясь обосновать свои притязания на власть. Это также может свидетельствовать об угасании династии правого крыла улуса Джучи, то есть Золотой Орды49.
      Во всем этом калейдоскопе ханов, промелькнувших с конца 1359 по 1361 год, весьма существенной деталью является то, что монеты, выпускавшиеся от их имени, чеканились в различных городах, расположенных как на левом, так и на правом берегу Волги. Кильдибек был последним ханом, чьи монеты выпускались в городах, лежащих по обе стороны от Волги (Сарай ал-Джедид, Гюлистан, Азак). После него происходит резкое разграничение: часть ханов выпускает монеты только в городах, находящихся на левом берегу Волги (в основном это Сарай ал-Джедид и Гюлистан). На монетах других ханов стоят названия только правобережных городов, а также нового центра чеканки, связанного с выпуском большого количества монет, - Орды50. Имена этих ханов - Абдуллаха и Мухаммед-Булака - тесно связаны с Мамаем, а письменные источники прямо говорят, что это были его марионетки. Подобное резкое разграничение центров монетных чеканок разных ханов, находящихся у власти, является веским доказательством того, что в результате мятежа Мамая Золотая Орда распалась на две враждующие части, границей между которыми была Волга. Наиболее четко ситуация, сложившаяся в Золотой Орде в период "великой замятии", видна из хронологической таблицы (см. стр. 47), в основу которой положены данные нумизматики и русских летописей.
      ЕДИНОЕ ГОСУДАРСТВО
      Кульна - осень 1359 - февраль 1360 гг.
      Ноуруз - 1360 г.
      Хызр - весна 1360 - 1361 гг.
      Тимур-ходжа - 1361 г.
      Мамай поднимает мятеж51 и объявляет ханом Абдуллаха - 1361 г.
      Ордумелик - 1361 г.
      Кильдибек - 1361 г.
      Захват Мамаем степных пространств западнее Волги и расчленение Золотой Орды.
      САРАЙ                                                                                                                        ОРДА МАМАЯ
      Мюрид-1361 - 1363 гг.                                                                                      Абдуллах - 1361 - 1369 гг.
      Хайр-Пулад- 1363 г.
      Абдуллах (Мамай захватил Сарай на короткое время)
      Пулад-ходжа-1364 г.
      Азиз-шейх-1364 - 1367 гг.
      Абдуллах (Мамай вновь захватывает Сарай на короткое время)
      Пулад-Тимур - 1367 г.
      Джанибек II - 1367 г.
      Хасан - 771 год хиджры (1369 - 1370)                                                                  Мухаммед-Булак-1369 - 1375 гг.
      Тулунбек-ханум - 773 г. х. (1371 - 1372)
      ? ? ?
      Каганбек - 777 г. х. (1375 - 1376)
      Джанибек III - 777 г. х.
      Арабшах - 1377 г.
      Урус - 1377 г.                                                                                                              Тулунбек - 1379 - 1380 гг.
      Тохтамыш - с 1380 г.
      Между ордой Мамая и сарайскими ханами ведется незатихающая борьба, из-за которой в течение всего периода внутренних смут (1360-1380 гг.) были практически забыты внешнеполитические интересы Золотой Орды. Эпизодические акты внешнеполитического характера в первую очередь были направлены на упрочение положения той или иной стороны. Одним из таких эпизодов являются события 1362 - 1364 гг., связанные с выдачей ярлыка русским князьям на великое княжение.
      В 1362 г. Дмитрий Иванович Московский и Дмитрий Константинович Суздальский поспорили о великом княжении. Для решения спора были направлены княжеские киличеи в Сарай к Мюриду (Амурату), который вынес решение в пользу Дмитрия Ивановича52. Узнав об этом, Мамай решил показать, что ярлык Мюрида недействителен и единственной законной властью в Орде фактически является он сам (а юридически Абдуллах). Для этого он направляет к Дмитрию Ивановичу посла, который привозит ему ярлык на великое княжение за подписью Абдуллаха53. В ответ на это Мюрид предпринимает демарш и выдает великокняжеский ярлык Дмитрию Константиновичу, однако последний сумел удержать за собой этот титул всего несколько дней. В 1364 г. на ханском престоле в Сарае вместо Мюрида уже сидел Азиз-шейх. Он решил показать свое главенство и вновь выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Константиновичу, демонстративно не признавая ярлыка Абдуллаха, выданного Дмитрию Ивановичу. Однако Дмитрий Константинович, занятый внутренними распрями в своем Нижегородском княжестве, отказался от великокняжеского престола в пользу более сильного московского князя54.
      Борьба между сидевшими в Сарае ханами и Мамаем велась 20 лет, причем Мамай предпочитал более действенную наступательную политику, в результате которой ему удалось несколько раз захватывать Сарай ал-Джедид. Об этом в общих словах сообщают письменные источники55 (правда, без указания даты), это же подтверждают данные нумизматики - известны монеты Абдуллаха, чеканенные в этом городе в 764 и 768 годах. Захваты золотоордынской столицы Мамаем были кратковременные и не приносили ему ощутимого перевеса, так как в конце концов его войско вынуждено было каждый раз возвращаться на правый берег Волги. Сарайские же ханы придерживались оборонительной, выжидательной тактики, предпочитая закрепиться в Сарае и, видимо, не надеясь на свои силы в столкновении с Мамаем. Именно в это время Сарай ал-Джедид обносится крепостными стенами56, что было неслыханным мероприятием в Золотой Орде, кичившейся своей силой и поэтому демонстративно не признававшей никакой фортификации. Вокруг Хаджитар-хана также были воздвигнуты укрепления57.
      Неясными остаются для историков события, происшедшие в Сарае в первой половине 1370 годов. Монет этого периода до сих пор не найдено, в письменных источниках он также не освещен. Исключение составляет краткая запись в сравнительно поздней русской летописи (Никоновской), относящаяся к 1373 году. В ней без упоминания каких-либо имен и географических названий говорится о том, что "во Орде замятия бысть, и мнози князи Ординскиа межи собою избиени быша, а татар безчисленно паде"58. Скорее всего это сообщение свидетельствует о новом столкновении Мамая с Сараем. Сопоставив эти сведения с сообщением ибн-Хальдуна о том, что правитель Хаджитархана Черкес "пошел на Мамая, победил его и отнял у него Сарай"59, можно думать, что результатом "замятни" 1373 г. был очередной захват Сарая Мамаем, так как Черкес, судя по монетам, правил в Хаджитархане в 1374 - 1375 годах.
      Однако разделом золотоордынского государства на две враждующие части далеко не исчерпывается характеристика его внутреннего состояния в это время. Борьба шла не только между Мамаем и Сараем, она постоянно вспыхивала и внутри группировок. Трудно назвать точно размеры территории, которая находилась под контролем хана, сидевшего в Сарае ал-Джедид, но то, что она была значительно ограничена, не подлежит сомнению. Арабские источники кратко, но выразительно рисуют общую картину феодальных усобиц, бушевавших на левом берегу Волги, где несколько крупных феодалов поделили власть над "владениями в окрестностях Сарая; они были несогласны между собою и правили своими владениями самостоятельно. Так, Хаджичеркес завладел окрестностями Хаджитархана, Урусхан своими уделами, Айбекхан таким же образом". В крупном городе Сарайчике, занимавшем ключевую позицию в начале торгового пути из Золотой Орды в Хорезм, Иран, Монголию, Китай и Индию, укрепился Аль-ходжа, который начал чеканить свою монету. Хорезм также стал самостоятельной политической единицей" где у власти находилась династия Суфи. Все эти правители постоянно враждовали друг с другом, о чем неоднократно упоминают арабские летописцы60.
      На правом берегу Волги, во владениях Мамая, обстановка была несколько иной. Ему удалось удержать под своей властью Крым, степные пространства между Днепром и Волгой и предкавказские степи. Феодалы, пытавшиеся объявить свои владения, находящиеся на этой территории, независимыми, быстро поняли, что, им не устоять против Мамая, и нашли выход из создавшегося положения. Они бросили свои улусы, расположенные в степных центральных районах Золотой Орды, и отправились к ее окраинам, захватив там обширные владения и укрепившись в них. Характерным примером в этом отношении является Тагай, правитель Бельджамена (русск. Бездеж), находившегося на правом берегу Волги, в месте ее наибольшего сближения с Доном. Археологическое обследование остатков этого города выявило недостроенный земляной вал со рвом. Возможно, что эти укрепления начал возводить именно Тагай в начале 1360-х годов, но, оценив обстановку (явное преобладание сил Мамая, двигавшегося из Крыма), он оставил незаконченные укрепления и ушел на север, в район Мохши (современный Наровчат, Пензенской области), где, по сообщению русской летописи "Наручадь ту страну отнял себе, ту живяше и пребываше"61. Здесь, вдали от Мамая, чувствуя себя в безопасности (по крайней мере какое-то время), он начал чеканить собственную монету и предпринимать нападения на близлежащие русские княжества. Мамай был занят борьбой с Сараем. Поэтому Тагаю удалось продержаться в Мохши довольно долго. Летопись сообщает, что "Тагай из Наручади" в 1365 г. пришел в Рязанское княжество, взял Переяславль, но был разбит. Другой крупный феодал - Булак-Тимур - захватил Булгар и "отнял бо Волжьскы путь". Между новыми владениями Тагая и Булат-Тимура обосновался некий Секиз-бей, который, захватив район южнее реки Пьяны, "обрывся рвом, ту седе"62.
      О внутренней слабости золотоордынского государства этого периода, распавшегося на части, враждовавшие друг с другом, можно судить и по походам новгородских ушкуйников. Четыре из них описаны в летописи (1360, 1366, 1374, 1375 гг.), причем в 1374 г. ушкуйники дошли до Сарая, а в 1375 г. прошли всю Волгу вплоть до Хаджитархана63.
      Так и не достигнув желаемого результата в борьбе за Сарай, а следовательно, объединения всего государства под своей властью, Мамай переносит внимание с востока на север, где московский князь фактически вышел из повиновения. Победа над ним сулила не только богатую военную добычу с последующим восстановлением получаемой дани в размерах, существовавших при Джанибеке, но и должна была подчеркнуть силу и первенствующую роль Мамая в политической жизни Золотой Орды. Однако два десятилетия междоусобиц не только ослабили Орду, но и позволили усилиться Москве. Особенно отчетливо это стало видно после разгрома золотоордынских войск на Воже в 1378 г., который свидетельствовал о том, что неповиновение Дмитрия Ивановича базируется на существенно возросшей военной мощи Москвы.
      Разгром армии Мамая на Куликовом поле не только показал всему миру, насколько ослабла Золотая Орда, но и, как это ни парадоксально, ускорил прекращение феодальных неурядиц в ней, сыграв на руку Тохтамышу и значительно упростив ему путь к трону, так как Мамай после Куликовской битвы не мог оказать ему сопротивления. Новый хан энергично принялся за объединение и укрепление государства и, казалось бы, в довольно короткий срок преуспел в этом. За первые семь лет правления он сумел восстановить Золотую Орду в прежних границах, провести денежную реформу (1380 г.)64, осуществить поход на Москву (1382 г.), захватить обширную область в Закавказье (1385 г.), включающую города Баку, Марагу, Маранд, Нахчеван, Тебриз, и напасть с двух сторон (из Хорезма и Сыгнака) на владения Тимура (1387 г.). Все это, казалось бы, свидетельствует о полном восстановлении былой мощи и возврате Золотой Орды к временам Узбека. Однако политическая и военная деятельность Тохтамыша не смогла разрешить всех проблем в жизни государства. Международные торговые связи, нарушенные в период феодальных войн, не были восстановлены в полном объеме. Сокращение внутренней и международной торговли вызвало, в свою очередь, свертывание ремесленного производства в городах и их упадок65.
      Обманчивым было и кажущееся внутреннее спокойствие - центробежные устремления феодалов продолжали существовать. Русская летопись отмечает, что в 1386 г. произошло новое столкновение феодалов с центральной властью и "князи Ординьстии межь собой заратишася"66. От Тохтамыша пытается обособиться Крым, правитель которого даже направляет собственного посла к египетскому султану67. Слабость Золотой Орды в военном отношении показал поход Тимура 1391 г., когда он беспрепятственно двигался по ее территории, достигнув Самарской излучины, где и разгромил армию Тохтамыша68.
      Таким образом, усилия Тохтамыша так и не смогли вернуть Золотой Орде ее былую мощь. Его лихорадочные попытки восстановить и закрепить единство Золотой Орды еще раз со всей наглядностью продемонстрировали, что единственной реальной основой, на которой базировалось сплочение этого государства, была военная сила. Добившись кратковременного объединения распавшегося на части государства, Тохтамыш не смог, однако, сохранить его целостность, так как лишился армии.
      Не только Золотая Орда, но и другие созданные монголами государства испытывают в XIV в. сильнейшие потрясения, со всей полнотой обнажившие их внутреннюю непрочность. Падению династий Юань и Хулагуидов способствовали выступления коренного населения Китая и Ирана против завоевателей.
      Характерной особенностью Золотой Орды являлось то, что внутри этого государства не было антимонгольских выступлений, хотя половецкое население здесь в значительной степени преобладало69. Изнутри Золотую Орду подрывала главным образом борьба феодальных группировок за власть. Примечательно, что в ходе этой борьбы сохранялась не только внутренняя структура государства, заложенная еще в середине XIII в., но и оставались почти неизменными все основные аспекты его внутренней и внешней политики. Основные удары, подорвавшие мощь Золотой Орды и ее международное значение, были нанесены ей извне Дмитрием Донским в 1380 г. и Тимуром в 1395 году. XV век стал временем, когда это созданное завоевателями государство окончательно распалось на отдельные ханства.
      Примечания
      1. Н. И. Веселовский. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. "Записки Российской Академии наук" Т. XIII, N 6, Птгр. 1922.
      2. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М.-Л. 1950,
      3. М. Г. Сафаргалиев. Распад Золотой Орды. Саранск. 1960, стр. 101, 92.
      4. Необходимость оседлых центров среди массы кочевников была понята монголами еще при Чингисхане, который, будучи ярым противником оседлой жизни, все же санкционировал строительство первых монгольских городов - Чингайбалгасуна и Каракорума. Несомненно, что эти города, населенные пленными ремесленниками, сыграли значительную роль в подготовке походов Чингисхана.
      5. См., например, Г. А. Федоров-Давыдов. Три средневековых нижневолжских города. "Вопросы истории", 1974, N 3, стр. 211.
      6. "Путешествия в восточные страны Карпини и Рубрука". М. 1957, стр. 45, 80.
      7. Г. А. Федоров-Давыдов. Общественный строй Золотой Орды. М. 1973, стр. 47.
      8. ПСРЛ. Т. II. М. 1962, стр. 863.
      9. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. СПБ. 1884, стр. 121; см. также: Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 80.
      10. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 105.
      11. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, М.-Л. 1941, стр. 69.
      12. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 59, 63.
      13. Н. И. Веселовский. Указ. соч. Ногай никогда не был ханом и не мог им стать. О причинах этого см.: Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Указ. соч стр. 86 - 87.
      14. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, стр. 69.
      15. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 104.
      16. Там же, стр. 68, 101, 324.
      17. В. Г. Тизенгаузен. Указ соч. Т. 2, стр. 69 - 70.
      18. Н. И. Веселовский. Указ. соч., стр. 29.
      19. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 117, 382; т. 2, стр. 69.
      20. М. Д. Приселков. Троицкая летопись. М. 1950, стр. 339, 340.
      21. А. Н. Насонов. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, стр. 70, 71.
      22. ПСРЛ. Т. 2, стр. 895.
      23. Там же, стр. 892, 895.
      24. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 106 - 109.
      25. Токта начал борьбу против Ногая, не вступая в непосредственный конфликт с ним, а решив сначала свести на нет его влияние в русских княжествах. Для этого в 1293 г. на Русь была послана "Дюденева рать", разорившая 14 городов, но оставившая в сохранности Ярославль и Ростов, придерживавшиеся сарайской ориентации.
      26. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, стр. 159, 116 - 119.
      27. Г. А. Федоров-Давыдов. Клады джучидскнх монет. "Нумизматика и эпиграфика". Т. .1, М. 1960, стр. 103.
      28. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, стр. 141.
      29. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 163, 197.
      30. Г. А. Федоров-Давыдов. Клады джучидских монет, стр. 103, 107.
      31. "Полное собрание ученых путешествий по России". Т. 3. СПБ. 1821; т. 6. СПБ. 1824.
      32. Г. А. Федоров-Давыдов. Три средневековых нижневолжских города, стр. 213 - 216.
      33. М. Д. Приселков. Указ. соч., стр. 359.
      34. ПСРЛ. Т. XXV. М.-Л. 1949, стр. 172.
      35. В. Т. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 235.
      36. Там же.
      37. А. Ю. Якубовский. Развалины Ургенча. Л. 1930, стр. 36.
      38. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 113, 244.
      39. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, стр. 129. Русская летопись сообщает, что он убил 12 братьев (ПСРЛ. Т. XXV, стр. 180).
      40. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 129.
      41. ПСРЛ. Т. XV, вып. 1. М. 1965, стр. 69.
      42. Там же, стр. 71.
      43. ПСРЛ. Т. XXV, стр. 181.
      44. ПСРЛ. Т. XV, вып. 1, стр. 71.
      45. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2, стр. 130.
      46. Там же.
      47. ПСРЛ. Т. XV, вып. 1, стр. 70.
      48. ПСРЛ. Т. XVIII. СПБ. 1913, стр. 101.
      49. О соотношении правого и левого крыльев улуса Джучи см.: Г. А. Федоров-Давыдов. "Аноним Искендера" и термины "Ак-Орда" и "Кок-Орда". "История, археология и этнография Средней Азии". М. 1968, стр. 224.
      50. Г. А. Федоров-Давыдов. Клады джучидских монет, стр. 109-110.
      51. Согласно ибн-Хальдуну (В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 390), он отправляется с Абдуллахом в Крым, где находится некоторое время, что, видимо, и позволило Кильдибеку и Ордумелику чеканить монеты в Азаке. Но в том же году Мамай выходит с войском из Крыма и захватывает всю территорию степей вплоть до Волги.
      52. ПСРЛ. Т. XVIII. СПБ. 1913, стр. 101.
      53. Там же, стр. 102. Случай беспрецедентный - князья всегда сами должны были ездить в Орду за ярлыками. Это было обязательной частью того унизительного ритуала, который подчеркивал зависимость Руси от Золотой Орды.
      54. Там же.
      55. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 390.
      56. А. Г. Мухаммадиев, Г. А. Федоров-Давыдов. Раскопки богатой Усадьбы в Новом Сарае. "Советская археология", 1970, N 3, стр. 160.
      57. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 2 стр. 184.
      58. ПСРЛ. Т. XI. М. 1965, стр. 19.
      59. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. I, стр. 391:
      60. Там же, стр. 389, 391.
      61. ПСРЛ. Т. XV, вып. 1, стр. 70.
      62. Там же, стр. 70, 71, 80.
      63. ПСРЛ. Т. XXV, стр. 189 и ел.
      64. Г. А. Федоров-Давыдов. Находки джучидских монет, стр. 165.
      65. Там же, стр. 173.
      66. ПСРЛ. Т. XI, стр. 89.
      67. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч. Т. 1, стр. 414.
      68. См. А. П. Новосельцев. Об исторической оценке Тимура. "Вопросы истории", 1973, N 2.
      69. Г. А. Федоров-Давыдов. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М. 1966, стр. 205 - 206.
    • Витин М. Г. Манолис Глезос
      By Saygo
      Витин М. Г. Манолис Глезос // Вопросы истории. - 1967. - № 9. - С. 141-154.
      "Вся моя жизнь отдана служению родине. Горе народа - это мое горе. Я слышу биение его сердца".
      Манолис Глезос
      В майскую ночь 1941 г., в первые недели немецкой оккупации Греции, в Афинах случилось чрезвычайное происшествие. Поднятый оккупантами над Акрополем флаг фашистской Германии был сорван и бесследно исчез. Виновники по приказу Гитлера заочно были приговорены к смерти. Военные власти искали их повсюду, но найти не смогли.
      Только несколько лет спустя, уже после освобождения Греции от немецкой оккупации, стало известно, что фашистский флаг на Акрополе сорвал девятнадцатилетний патриот Манолис Глезос со своим товарищем. С тех пор имя Глезоса стало известно во всем мире. Его в народе назвали рыцарем Акрополя. Но подвиг на Акрополе был всего лишь началом той борьбы за свободу и независимость своей родины, за которую военные суды греческой реакции выносили Манолису Глезосу смертные приговоры. И тогда греческий народ, мировая и советская общественность единодушно поднимались на защиту Манолиса. Усилиями многих миллионов людей доброй воли удавалось вырывать его из рук палачей, спасать от смерти и освобождать из тюремных застенков. Жизнь Манолиса Глезоса - это подвиг во имя свободы и счастья греческого народа.

      В Эгейском море, омывающем берега Греции, есть группа Цикладских островов. Эти живописные острова - живые свидетели истории. На каждом из них находятся остатки древних греческих городов или храмов. С островами Эгейского моря связана мифология древней Эллады. По преданию, на них жили и совершали свои подвиги многие мифологические герои. Одним из самых больших Цикладских островов является Наксос. На нем, на склоне высокой горы, расположено селение Апирантос. Здесь в семье Николаоса и Андромахи Глезос 26 августа 1922 г. родился мальчик, названный Манолисом, На острове Наксос прошло все его детство. Впечатлительный, задумчивый черноголовый мальчик с большими серо-голубыми глазами пытливо изучал свои родные места. Он любил этот остров с глубокими пещерами, с зелеными долинами виноградников, окруженный бескрайними морскими далями. Жители Наксоса обитают в небольших домиках, сверкающих белизной. Но Манолис с детства видел, сколько людского горя скрывается за этими белыми стенами. Тяжела работа на наждачных рудниках невдалеке от селения Апирантос. Высокая гора, скрывающая залежи наждака, прорезана глубокими галереями. Не раз Манолис сам проходил с фонарем далеко в глубь горы, чтобы увидеть, как добывают наждак. Твердые, как металл, черные камни наждака приходится взрывать. Он видел, что вечером, когда заканчивается работа, из горы выходят изможденные и обессиленные рабочие. Там они оставляют частицу своей жизни. А кругом нужда. Ее испытывали и те жители острова, которые работали на виноградниках и занимались рыболовством.
      Во многих домах слышался плач детей, так как не было хлеба, чтобы их накормить. Впоследствии Манолис Глезос в письме к московским школьникам писал, что первую социальную грамоту он постиг в родном селении. "Детский голодный плач впервые поставил передо мной социальный вопрос. Он заставил меня задуматься о жизни и справедливости, он стал путеводителем всей моей жизни. Этот детский крик сделал из меня борца за счастье моего народа. Этот душераздирающий детский плач придавал мне силы. Он помог мне выдержать долгие годы, проведенные в тюрьмах, и прямо смотреть в глаза смерти - ведь меня трижды приговаривали к смертной казни"1.
      Отец Манолиса был моряком. Нередко уходившие в море катера бывали, застигнуты внезапным штормом, и тогда можно было ждать беды, В такие дни маленький Манолис с матерью выходили на берег моря и вместе с другими жителями деревни под дождем и ветром со страхом ждали возвращения своих близких.
      Манолис рано пошел учиться. Учительницей в местной школе была его мать. Она пользовалась в селении большим уважением. Манолис обожал свою мать. Она не только учила детей читать и писать, но прививала им любовь к родине, к своему народу. Манолис вспоминал, как с одухотворенным лицам мать рассказывала им, школьникам, о культуре Древней Греции, о героическом прошлом греческого народа, о тяжелых веках турецкого рабства, о борьбе народа за свободу и независимость.
      Власти не особенно заботились о просвещении жителей острова. Школа, в которой было всего две классные комнаты, редко ремонтировалась и в зимние месяцы подолгу оставалась без топлива. Она стояла на самом краю селения, на горе, обдуваемая со всех сторон ветрами. Дети сильно страдали от холода и во время перемен старались хоть немного согреться: спрятав руки под мышки, они ритмично толкали друг друга, напевая песенку.
      Когда Манолис учился еще в начальной школе, семью постигло большое горе: умер отец. Жить на небольшое жалованье матери стало трудней. Через несколько лет мать Манолиса вышла замуж за приехавшего в школу учителя Димитрокалиса. Этот сухой человек не вызывал больших симпатий у Манолиса и его младшего брата Никоса. Однако отчим относился к ним хорошо и считал, что дети должны продолжать образование. На имевшиеся у него небольшие сбережения Манолиса и Никоса отправили в Афины, где они поступили в гимназию. Манолису было тогда тринадцать лет. Мать Манолиса ждала ребенка и с переездом в Афины задержалась. Она приехала туда уже с дочерью Василики, сводной сестрой Манолиса. В Афинах семья Манолиса поселилась в рабочем квартале Метаксургион. Узкие, грязные, пыльные улицы этого квартала с небольшими серыми домами были резкой противоположностью широким просторам острова Наксос. В этом рабочем квартале, где Манолис прожил многие годы, он узнал трудную жизнь рабочих. Манолис понял, что организованность рабочих, их борьба за свои политические и экономические права делает их жизнь не такой горькой, как жизнь тружеников греческих островов.
      Самым большим удовольствием для Манолиса в Афинах было посещение Акрополя, куда он ходил по воскресеньям, когда за вход не надо было платить. Все здесь поражало юношу с острова Наксос: величие храма Парфенона с его массивными мраморными колоннами, изящные линии храма Эрехтейона с кариатидами, простота небольшого храма богини Ники. На Акрополе не было такого уголка, который не осмотрел бы Манолис. Пытливость и любознательность помогли ему узнать о пещере Агравлос в северо- западной части подножия Акрополя, из которой" старый, забытый ход вел на Акрополь.
      В Афинах Манолис стал свидетелем падения молодой республики, которой исполнилось только десять лет. Наступил 1935 год. Пришедшие к власти реакционные круги делали все, чтобы восстановить монархию. С этой целью был организован плебисцит, результаты которого грубо фальсифицировались, и изгнанный ранее король Георг II с почетом возвратился в Афины. В начале 1936 г. проводились парламентские выборы, в ходе которых республиканцы получили большинство мест в парламенте. Коммунистическая партия призывала политические партии к объединению, чтобы отразить угрозу фашизма, но либералы остались глухи к этим призывам. Реакция перешла в наступление. Премьер-министром король назначил генерала Метаксаса, известного своей приверженностью фашизму. Прошло несколько недель, и против рабочих стало применяться оружие. В мае 1936 г. в Салониках была расстреляна мирная демонстрация рабочих-табачников, требовавших увеличения заработной платы. В знак протеста по всей стране прошла волна забастовок. Это напугало короля и правящую верхушку. Получивший от короля разрешение на свободу действий генерал Метаксас под предлогом "коммунистической опасности" 4 августа 1936 г. совершил переворот и установил фашистскую диктатуру. В стране было введено осадное положение. По улицам Афин патрулировали танки, город заполнили войска. Конституция была отменена, парламент распущен, политические партии и демократические организации запрещены, компартия объявлена вне закона. Генерал Метаксас упразднил профсоюзы, отменил рабочее законодательство, запретил забастовки. Все прогрессивные газеты были закрыты, и установлена строгая цензура. Во время переворота полиция арестовала несколько сот коммунистов и заключила их в тюрьмы. Тысячи арестованных демократов были сосланы на безводные острова. Была проведена чистка государственного аппарата и органов народного просвещения. Старые учебники истории и литературы заменялись новыми. Манолис видел, какие страшные изменения внесла в жизнь диктатура Метаксаса. В гимназии пришлось учить историю по учебникам, из которых было вычеркнуто всякое упоминание о демократии. Из библиотеки гимназии были изъяты многие книги греческих философов и историков. Не обошли фашистские цензоры и произведений великого трагика древности Софокла (они подвергались тщательному пересмотру); трагедия "Антигона" подлежала изъятию, так как в ней многое было признано революционным. Трудно жилось в то время семье Манолиса. Мать Манолиса с маленьким ребенком на руках не могла найти работу. Сбережения отчима быстро таяли; за учение в гимназии Манолиса и Никоса надо было платить. Для того, чтобы продолжать образование, Манолис с братом вынуждены были пойти на работу. Целыми вечерами они мыли посуду в большой аптеке на площади Омония, самой оживленной площади Афин, или разносили лекарства заказчикам. Однако гимназия давала лишь общее образование, а Манолису нужно было специальное образование, чтобы получить профессию. Его привлекали экономические науки. Он оставляет гимназию и поступает в коммерческую школу.
      Обстановка в стране между тем продолжала обостряться. Правительство Метаксаса кричало о "коммунистической опасности", преследовало демократов, проводило фашизацию страны. В то же время оно ничего не предпринимало для предотвращения действительной угрозы, нависшей над Грецией. 28 октября 1940 г. фашистская Италия напала на Грецию. Правительство Метаксаса не верило в победу над агрессором и считало, что будет сделано лишь несколько выстрелов "во имя спасения чести греческого оружия". Но греческий народ решил иначе. Он сказал "нет" итальянскому фашизму. В это тяжелое для страны время коммунисты показали свою преданность родине. Они с энтузиазмом шли на фронт и героически сражались против фашистских захватчиков. Общий патриотический подъем захватил и Манолиса. Вместе с братом Никосом они явились на призывной пункт и заявили о своем желании поступить в армию добровольцами. Они просили, чтобы их поскорей отправили на фронт. На призывном пункте чиновники насмешливо посмотрели на не достигшего еще призывного возраста Манолиса и совсем юного Никоса и посоветовали им идти домой. "Не беспокойтесь, - сказали они, - когда понадобитесь, мы сами вас позовем".
      Итальянские войска в Албании терпели от греческой армии одно поражение за другим и оказались в критическом положении. Но тут гитлеровцы пришли на помощь своему союзнику. 6 апреля 1941 г. фашистская Германия напала на Грецию. Греческая армия оказала гитлеровским войскам упорное сопротивление на Македонском фронте. Там еще шли бои, а военное министерство уже дало приказ о безоговорочной капитуляции. Англичане, взявшие обязательство защищать Грецию, отвели свои немногочисленные войска на остров Крит, куда бежал и король со своим правительством. Вскоре король и правительство выехали в Египет. В 8 часов утра 27 апреля передовые моторизованные немецкие части вступили в Афины, а через полчаса на древнем Акрополе рядом с греческим был вывешен немецкий военный флаг. Это было огромное полотнище длиной в 6 и шириной в 4 метра, со свастикой посредине. Такой флаг уже висел над Варшавой и Парижем, а теперь он был поднят над Афинами как символ порабощения греческого народа. Захватив Грецию, гитлеровцы приступили к установлению там "нового порядка". Начался систематический грабеж страны. Из Греции вывозилось все, что в какой-то степени представляло ценность для немцев: продовольствие, промышленное сырье, скот, подвижной состав, культурные ценности. В стране наступил голод.
      Семья Манолиса разделяла судьбу греческих тружеников. Манолис с братом, подобно многим афинским подросткам, вынуждены были как-то добывать себе пропитание. Они пытались продавать на улицах сигареты, засахаренный миндаль, но все кончалось неудачей, и они жили впроголодь. Но Манолиса мучил не только голод. Он ненавидел оккупантов, бесцеремонно хозяйничавших в стране. Ему ненавистен был фашистский флаг, заслонявший голубое небо над Акрополем. Манолиса возмущали убеждения отчима, который говорил: "Сильны немцы. Всю Западную Европу они захватили. А что мы можем сейчас сделать? Смириться нам надо и ждать". Бурю протеста вызывали эти слова у Манолиса. "Смириться, ждать помощи от союзников? Нет, что-то не то", - думал Манолис.
      Был у него товарищ Апостолос Сантос, с которым его связывала старая школьная дружба. Учился Сантос в школе правоведения, а жил в том же районе, что и Глезос. Друзья часто встречались и подолгу бродили по городу. Подходили они и к Акрополю, над которым висел фашистский флаг. Они видели, как немецкая солдатня вечером шла в древний театр Ироду Аттику, расположенный у подножия Акрополя. Еще недавно Манолис слышал со сцены этого театра слова великих трагиков древности, а теперь оттуда доносились визгливые напевы шансонеток, развлекавших захватчиков. На улицах Афин они видели солдат, вернувшихся с албанского фронта. Многие были оборванные, голодные. По обочинам тротуаров инвалиды катили свои коляски. Сотни беженцев из провинции, лишенные крова, просили милостыню. Афины жили тревожной жизнью. В столице был введен комендантский час. После 23 часов хождение по улицам было запрещено. Город патрулировался немецкими солдатами и греческими полицейскими.
      Во время этих прогулок по городу Манолису и Апостолосу пришла мысль проникнуть на Акрополь и сорвать фашистский флаг. Друзья хорошо знали Акрополь, неприступный с трех сторон. По его отвесным стенам никому наверх не подняться. Единственный путь был со стороны Пропилеев. По нему в обычное время посетители поднимались на Акрополь. Но сейчас эта дорога была закрыта, а обочины ее заминированы. Возле Пропилеев была поставлена немецкая охрана, а невдалеке от Парфенона установлены замаскированные зенитки. Никто из греков под угрозой расстрела не мог подняться на Акрополь. Немногим известно, что Глезос и Сантос поднимались на Акрополь дважды. Манолис однажды рассказывал нам, что первый раз он с другом поднялся туда вечером 9 мая2. Но тогда они увидели на Акрополе палатки и бродивших между ними немецких солдат. О том, чтобы добраться до фашистского флага, нечего было и думать. Прошло немного времени. 30 мая немецкие войска захватили Крит. Вся территория Греции теперь была оккупирована. "Крит - капут. Греция - капут". Немецкое командование рапортовало Гитлеру в Берлин о своей победе. Но именно в этот вечер Манолис и Апостолос решили повторить свою попытку проникнуть на Акрополь и сорвать фашистский флаг. Уходя из дома, Манолис подошел к матери и, целуя ее, сказал: "Мама, я принесу тебе сегодня подарок". Мать молча обняла и крепко поцеловала сына.
      Как и в первый раз, друзья решили проникнуть на Акрополь по подземному ходу, ведущему из пещеры Агравлос. На Афины стали спускаться сумерки, когда молодые патриоты подошли к пещере, находящейся на северо-западной стороне Акрополя, возле небольшой сосновой рощи, О существовании пещеры немцы не знали, и она не охранялась. В пещере было два внутренних хода. Один вел глубоко в подземелье к храму Агравлос, другой - наверх, в Акрополь. Манолис сказал другу, что в древние времена в храме Агравлос воины, принимавшие впервые оружие, давали клятву верности родине. Друзья мысленно повторили клятву древних воинов. Подъем наверх по полуразрушенной лестнице был очень труден. Земля под ногами осыпалась. Многих ступенек не хватало, и иногда приходилось висеть на руках над глубоким колодцем. Поднявшись на Акрополь, друзья осмотрелись. Немецкая охрана находилась у входа возле Пропилеев, откуда слышались солдатские голоса и женский смех. Вблизи никого не было. Взошла луна, освещая мраморные храмы на Акрополе и разбросанные повсюду огромные кольца древних колонн. С большой предосторожностью молодые патриоты приблизились к тому месту, где висели слегка колеблемые ветром греческий и немецкий флаги. Флагшток немецкого флага, держащегося на проволоке, был очень высоким. Сорвать с него огромное полотнище со свастикой было трудно. Пришлось поочередно подниматься на флагшток, раскачивать его. Только после больших усилий Манолису и Апостолосу удалось сорвать фашистский флаг, который упал, накрыв их обоих. Освободившись от флага, друзья обнялись, потом, взявшись за руки, начали топтать ненавистный символ фашизма. Они разорвали флаг на несколько кусков и сбросили их на дно колодца подземного хода. Себе они оставили по небольшому куску центральной части флага со свастикой.
      Спуск с Акрополя был труден, но друзей воодушевляло чувство исполненного долга. Наконец, счастливые, они спустились вниз и быстро пошли домой по дороге, проходившей недалеко от центра. На улице Ирму их остановил полицейский-грек. С подозрением он оглядел их грязные пиджаки и вымазанные в земле руки, посмотрел на часы. Было 0 часов 10 минут. Начался день 34 мая. Сантос объяснил, что они с товарищем были на карнавале, но, торопясь поскорей домой, лезли через рвы и овраги. Полицейский отпустил их, посоветовав не попадаться никому на глаза. Дома Манолиса с беспокойством ожидала мать. Увидев испачканного в земле сына, она бросилась к нему. Манолис молча расстегнул пиджак, и мать увидела небольшой кусок разорванного немецкого флага. Она поняла все. "На, мама, спрячь эту тряпку. До победы". Утром Манолис с матерью поднялись на крышу дома. Над Акрополем не была фашистского флага, там развевался только греческий национальный флаг. Манолис взглянул на мать. Его светлые глаза были полны любовью. Он обнял ее и тут при ярком свете утра заметил, что голова матери стала белой. За эту ночь в тревоге за сына она совсем поседела.
      Утром 31 мая по всем радиостанциям Греции передавалось экстренное сообщение немецкого военного командования. "В ночь с 30 на 31 мая, - говорилось в нем, - на Акрополе неизвестными лицами был сорван немецкий военный флаг. Производится тщательное расследование. Виновные в этом преступлении и их сообщники подлежат смертной казни"3. По приказу Гитлера солдаты воинской части, охранявшей Акрополь, были расстреляны, а офицеры отправлены на фронт. Виновные в срыве немецкого флага не были найдены. Манолис Глезос и Апостолос Сантос дали друг другу обещание никому не говорить о событиях майской ночи на Акрополе. И они держали свое слово. Пока Греция была оккупирована немцами, имена героев Акрополя оставались неизвестными.
      О подвиге юных патриотов на Акрополе написано много. Однако в этих описаниях есть неточность. Даже в Греции многие считают, что друзья поднялись на Акрополь по стене. Когда впоследствии у Манолиса спрашивали, как ему удалось взобраться по неприступной, отвесной стене, он, застенчиво улыбаясь, отвечал: "Я не муха", - но не касался подробностей. Герой Акрополя не любит рассказывать о своем подвиге, который он считает обычным поступком патриота. "Тем, что мы сорвали фашистский флаг и уничтожили его, - говорил Манолис, - мы лишь выразили желание греческого народа, чтобы немецкие оккупанты были изгнаны с родной земли. Если бы это не сделали мы, фашистский флаг сорвали бы другие"4. Подвиг на Акрополе вызвал глубокий отклик в Греции. Он звал народ к борьбе, к сопротивлению захватчикам; он вселял надежду на победу над фашизмом у порабощенных фашистской Германией народов Европы.
      Великая освободительная война Советского Союза против фашистских агрессоров вдохновляла греческих патриотов, Манолис стремится к активной деятельности. Вместе с одним товарищем он решил бежать из Греции в какую-нибудь из стран антигитлеровской коалиции. В порт Пирей, граничащий с Афинами, в те годы продолжали заходить нейтральные торговые суда. И вот на один из таких пароходов, готовящихся к отплытию, пробирается с одним из своих товарищей Манолис. Им удалось укрыться в трюме, и они с нетерпением ждали отплытия. Но на судне оказались какие-то неполадки в машинном отделении, и его выход задержался. Так прошел день, потом второй. Беглецы испытывали муки голода и жажды. Выбраться из трюма они не могли, так как он был наглухо закрыт. Оккупационные власти обычно делали поверхностный осмотр судна перед его отплытием, и содержание трюмов не проверялось. Но на этот раз осмотр проводился тщательно. Таможенники и полиция спустились в трюм, и Манолис с товарищем были обнаружены. Полицейские высадили их на берег и с кандалами на руках отправили в военную комендатуру. Там Манолиса подвергли длительному допросу и зверски избили. Манолис молчал. Его перевели в тюрьму, где допросы и избиения повторялись много раз. От зверских побоев у Манолиса началось кровохарканье, заболели легкие. Тяжело больного юношу перевезли в тюремную больницу "Сотирия" в пригороде Афин. Болезнь развивалась. Временами Манолис терял сознание. Ему казалось, что все кончено и сама его жизнь теряет смысл.
      Тем временем в стране продолжало развиваться движение Сопротивления: компартия призывала все политические партии, все патриотические силы объединиться в единый патриотический фронт. По ее инициативе 27 сентября 1941 г. создается Национально- освободительный фронт (ЭАМ). "Все греки сейчас хорошо понимают, что нет жизни без свободы. Нас убедили в этом голод, живые скелеты на улицах, иссохшие тела и голодные глаза детей. Теперь нам нужно понять, что свобода не даруется. Она завоевывается в борьбе. Дарованная свобода - это прикрытое рабство. Только народ, который борется за изгнание иноземных захватчиков, может добиться свободы"5. Вскоре под руководством ЭАМ создается Народно-освободительная армия Греции (ЭЛАС). Она начинает вооруженную борьбу против фашистских захватчиков.
      Весть о создании ЭАМ, о его патриотических действиях распространялась всюду. Она проникала даже сквозь тюремные стены. Впоследствии Манолис рассказывал друзьям, что известие о создании ЭАМ было для него животворящей силой. Он почувствовал, как все кругом меняется, что жизнь приобретает смысл. И тогда у него возникло твердое решение выздороветь и бежать из тюрьмы, бежать, чтобы бороться за свободу народа. Через несколько месяцев Манолис с помощью товарищей совершает побег из тюремной больницы. Еще не оправившись полностью от болезни, он начинает работать в юношеской патриотической организации. Руководители этой нелегальной организации оценили журналистские способности Манолиса. Ему поручается работа в нелегальной печати. Он пишет статьи, обращения, лозунги. В нелегальную деятельность он вовлекает своего брата Никоса. Все шире развертывается в стране патриотическое движение. 23 февраля 1943 г. была создана Объединенная всегреческая организация молодежи (ЭПОН), в короткий срок превратившаяся в массовую организацию. Элониты с воодушевлением участвовали в движении Сопротивления, мужественно сражались в рядах ЭЛАС.
      После создания ЭПОН Манолис активно работает в ее рядах. Расширяется и его деятельность в нелегальной печати. Он участвует в организации подпольных типографий, достает бумагу для нелегальных изданий, создает группу по распространению подпольной печати. Эта работа требовала не только хороших организаторских способностей, но и большой выносливости. И Манолис часто работал сверх сил, не считаясь со своим подорванным здоровьем. А когда его спрашивали о здоровье, Манолис со своей застенчивой улыбкой говорил, что он чувствует себя хорошо. Подпольной кличкой Манолиса была "Нолис". Так называла его в детстве мать. Среди участников афинского подполья Манолис Глезос пользовался уважением. В нем ценили его журналистский талант, его трудолюбие, искренность, сердечность, скромность и простоту. В это время он вступает в Коммунистическую партию Греции.
      В сентябре 1943 г. исполнилось два года со времени организации ЭАМ, армия которого вела победные бои с фашистскими захватчиками. И тогда Манолис вновь тайно поднялся на Акрополь, и оттуда засверкали три дорогих для каждого греческого патриота буквы - ЭАМ. Военные оккупационные власти вновь грозили виновникам смертью, но обнаружить их не могли. Глезосу обычно удавалось скрываться от преследователей, хотя выполняемые им задания были иногда весьма опасны. Все же в конце 1943 г. Манолис был арестован и заключен в тюрьму. К счастью, оккупационные власти не располагали сведениями о деятельности Манолиса. Вскоре с помощью товарищей ему удалось бежать из заключения.
      В начале 1944 г. семью Манолиса постигло тяжелое горе. Немцы арестовали Никоса Глезоса. Он учился в то время в педагогическом училище и участвовал в подпольной работе. Мать знала об этом.
      "Ты смотри, - говорила она Никосу, - если фашисты узнают, что ты писал лозунги на стенах домов, они тебя не пощадят". Но Никос подходил к ней и ласково говорил: "Мама, но ведь это ты научила меня любить свою родину".
      Однажды при блокировании немцами рабочего квартала Афин Никос был задержан. Предатель в маске указал на него, и Никос был отправлен в концлагерь Хайдари, находившийся на окраине Афин. Вскоре немцы начали массовые расстрелы узников этого концлагеря. 10 мая 1944 г. Никое был расстрелян вместе с другими патриотами на стрельбище в афинском квартале Кесарьяни. По дороге к месту расстрела Никос сбросил кепку, переданную потом матери. На подкладке было написано: "10.5.1944. Мама, любимая. Целую тебя, шлю привет. Сегодня меня расстреляют. Умираю за греческий народ. Глезос Никос"6. Манолис глубоко переживал гибель любимого брата.
      Многочисленные групповые казни патриотов, массовые аресты, уничтожение целых городов и селений не могли спасти немецких оккупантов от возмездия. Воодушевленная победами Советской Армии на Балканах, Народно-освободительная армия Греции освобождала один за другим греческие города. 4 ноября немцы окончательно были изгнаны из Греции. Эта победа не принесла, однако, свободы греческому народу, у которого оказался другой враг. 16 октября 1944 г. в Греции высадились английские войска, главной целью которых было подавление национально-освободительного движения, восстановление довоенных порядков, превращение Греции в английский военный плацдарм. Вскоре англичане повели себя как оккупанты. Английское командование отдало частям ЭЛАС приказ о их роспуске и разоружении, сохраняя в неприкосновенности реакционные греческие части, прибывшие вместе с англичанами. Приказ о роспуске ЭЛАС вызвал огромное возмущение греческого народа. В знак протеста 3 декабря на улицах Афин была проведена мощная мирная демонстрация, в которой участвовало свыше 500 тыс. человек, в том числе много женщин и детей. Полиция открыла по демонстрантам огонь, десятки людей были убиты и свыше 150 человек ранены. Против демократов были пущены в ход английские войска, самолеты, танки, пушки. Частей ЭЛАС в Афинах не было, поэтому сопротивление английским войскам, полиции и жандармерии оказали резервисты ЭЛАС и афинские добровольцы. В боях на улицах Афин участвовал и Манолис Глезос. 33 дня демократы оказывали сопротивление английским войскам, получившим от Черчилля приказ: "...патронов не жалеть и действовать в Афинах как в завоеванном городе". Только численное превосходство английских войск и преимущество в технике заставили сражавшихся демократов оставить Афины. После заключения 11 января 1945 г. перемирия военные действия прекратились. 12 февраля 1945 г. между руководителями национально- освободительной борьбы и представителями греческого правительства при гарантии англичан в Варкизе было подписано соглашение. Оно предусматривало отмену военного положения, амнистию жертв террора, освобождение заложников, установление в стране гражданских свобод: свободы слова, печати, собраний, профсоюзов. Правительство обещало распустить имеющиеся в стране вооруженные отряды и создать новую армию. Со своей стороны командование ЭЛАС должно было сдать оружие и распустить армию. Руководители народно-освободительной борьбы выполнили свои обязательства. ЭЛАС была демобилизована, а оружие сдано. В то же время греческое правительство грубо обмануло демократов. Под защитой английских экспедиционных войск в стране восстанавливались законы и порядки периода диктатуры Метаксаса. Все ставилось под контроль военных властей, полиции и жандармерии; гражданские свободы были отменены, демократов сажали в тюрьмы и ссылали на безводные острова.
      Особенным нападкам со стороны реакции подвергалась Коммунистическая партия Греции, возглавлявшая национально-освободительную борьбу греческого народа. Коммунистов обвиняли в бездействии и даже говорили, что немецкий флаг на Акрополе был сорван националистами. Тогда Глезосу и Сантосу, который тоже участвовал в Сопротивлении и был офицером ЭЛАС, пришлось нарушить обещание хранить тайну своего подвига. Манолис рассказал, как и кем был сорван фашистский флаг на Акрополе. Этот рассказ, опубликованный 25 марта 1945 г. одновременно в центральном органе греческой компартии "Ризоспастис" и в буржуазной газете "Элефтерия", вызвал восторженные отклики. Газета "Элефтерия" в статье "Достойные" писала тогда: "Только случайность, счастливое стечение обстоятельств привели к тому, что наша газета смогла назвать имена этих неслыханно скромных героев. Своими действиями они открыли период движения Сопротивления, благодаря которому мы теперь можем жить на свободной родине. С глубоким волнением сообщаем мы греческому народу их имена. Вечная слава двум героям". Социалистическая газета "Махи" на другой день так комментировала рассказ Глезоса о срыве фашистского флага. "Глезос - национальный герой. Придет время, когда историки приступят к написанию самых свежих страниц истории Греции, и тогда Глезос будет, упомянут там, где не найдется места ни для одного министра, ни для одного премьер-министра или других именитых лиц. Комментарий газеты "Ризоспастис" относительно подвига на Акрополе был кратким. "В тех условиях, - писала газета, - это было безумством. Но если люди не были бы способны на такие безумства, не стоило бы и жить". С этого времени имя Манолиса Глезоса стало известно во всем мире.
      Еще во время народно-освободительной борьбы против фашистских захватчиков Манолис встретил в Афинах девушку Тасию с острова Миконос. Она была работницей и участвовала в движении Сопротивления. В ней он нашел и друга и жену. После разгрома гитлеровской Германии Манолис с весны 1945 г. вновь начинает работать в печати. Он становится одним из редакторов газеты "Ризоспастис". На страницах демократической печати Манолис неоднократно выступает в защиту свободы и демократии, против намерений англо-американцев превратить Грецию в свою военную базу на Балканах. Газета "Ризоспастис" писала о свирепствовавшем в стране белом терроре. К середине 1946 г. около 100 тыс. демократов были арестованы и находились в тюрьмах или концлагерях, свыше 30 тыс. подверглись пыткам, около 1500 человек были убиты и более 7 тыс. демократов ранены. Реакционное правительство при поддержке англичан вело подготовку к реставрации монархии. 1 сентября 1946 г. был проведен фальсифицированный референдум. В результате его в Греции была восстановлена монархия, и король возвратился в Афины. В своих статьях Глезос рассказывал, как проводившие референдум власти фальсифицировали его результаты и обманули народ. Непрекращающийся белый террор грозит демократам физическим уничтожением, и греческие патриоты вновь берутся за оружие. В ряде районов страны появляются партизанские отряды, начинается вооруженная борьба против господствовавшей в стране реакции. 28 октября 1946 г. разрозненные партизанские отряды объединяются в Демократическую армию Греции. В стране началась гражданская война. В начале 1947 г., выражая ненависть греческого народа к оккупантам, Манолис Глезос вновь поднимается на Акрополь и зажигает там светящуюся надпись: "Англичане, убирайтесь домой!". Среди жителей районов, прилегающих к Акрополю, полиция произвела аресты. Тогда Манолис направил начальнику полиции Афин такое письмо: "Ставлю Вас в известность, господин директор, что надпись на Акрополе "Англичане, убирайтесь домой!" зажжена мной. Это заставил меня сделать долг патриота. Освободите невинно арестованных людей. Если я заслужил наказание, арестуйте меня. Манолис Глезос"7. Греческие власти не осмелились тогда арестовать Манолиса, но они исподволь готовили над ним расправу.
      После провозглашения 12 марта 1947 г. "доктрины Трумэна", предусматривавшей наряду с другими мероприятиями американскую помощь Греции и Турции, началась новая волна репрессий против демократов. В концлагерях на островах Макронисосе, Юре, Агиосе, Эвстратиосе и других тысячи патриотов были подвергнуты страшным пыткам и истязаниям. Генералов и офицеров ЭЛАС арестовывали и заключали в концлагеря. Были арестованы, преданы суду и сосланы все члены ЦК ЭАМ и ЭПОН; активистов и рядовых членов этих организаций полицейские власти преследовали, арестовывали, убивали. Усилилось гонение на демократическую печать. Все 60 демократических провинциальных газет, издававшихся в Греции, были запрещены, а 44 издателя этих газет приговорены на многие годы тюремного заключения. Многие редакторы и типографские рабочие демократических газет были убиты. Чтобы сохранить видимость демократии, власти разрешили издание в Афинах двух левых газет - "Ризоспастис" и "Элефтери Эллада". Однако распространение этих газет за пределами Афин было запрещено, а сотрудники газет подвергались постоянным репрессиям. Манолис Глезос работал тогда на трудном посту главного редактора газеты "Ризоспастис". Вместе с директором газеты Манолис часто привлекался к ответственности по обвинению в нарушении закона о печати. Его судили девять раз, из которых три раза - военным трибуналом. Суды не раз приговаривали Манолиса к условному тюремному заключению и крупным денежным штрафам. Не страшась репрессий, Манолис в своих статьях продолжал разоблачать монархистские власти как виновников гражданской войны в Греции. С обычным для него спокойствием он вел трудную работу в редакции, ободряя своим оптимизмом работников газеты. "В редакции мы переживали трудные минуты, - писал Манолис одному из друзей, - но не думай, что мы теряли тогда присутствие духа. Если в такое время утратишь чувство юмора и радость борьбы, то утратишь все. Я твердо верю, что придет время, и все мы вновь соберемся вокруг длинного стола - места ежедневных редакционных совещаний". Когда королевские власти убедились, что "Ризоспастис" и "Элефтери Эллада" продолжают выходить, несмотря на ограничительные меры, и число их читателей увеличивается, эти газеты в нарушение конституции были запрещены. С 18 октября 1947 г. издание демократических газет в Греции прекратилось. Поводом к закрытию "Ризоспасгиса" послужило опубликование в газете в октябре 1947 г. статьи одного из руководящих работников компартии, призывавшей бороться за свободу и независимость страны. Против Глезоса, как главного редактора газеты, власти возбудили судебное преследование за нарушение III декрета от 18 июня 1946 г. о чрезвычайных мерах - по установлению порядка и безопасности. Нарушение этого декрета каралось смертью. В создавшихся условиях Манолис, оставаясь в Афинах, вынужден был перейти на нелегальное положение, но и тогда он продолжал вести большую работу. 27 декабря 1947 г. правительство приняло чрезвычайный закон N 509, по которому Коммунистическая партия Греции была объявлена вне закона, а все прогрессивные организации, сотрудничавшие, по мнению властей, с КПГ, подвергались преследованиям. К нарушителям закона применялись самые суровые наказания - смертная казнь, пожизненное заключение и т. д. Этот антиконституционный закон немедленно вступил в силу, и многие тысячи демократов были привлечены к ответственности за его нарушение.
      2 марта 1948 г. Манолис Глезос вместе с некоторыми другими демократическими деятелями пытается нелегально покинуть Грецию. Небольшой моторный катер, на котором демократы намерены, были добраться до Италии, покинул порт Пирей рано утром. На море лежал туман, и была надежда, что катеру удастся проскользнуть мимо сторожевых военных кораблей, патрулировавших воды Сароникского залива. Но владелец катера оказался провокатором. Он сообщил полиции о выходе катера, и сторожевое судно его задержало. Военная охранка арестовала всех пассажиров катера, в Пирее они были переданы в руки тайной полиции. Начинаются ежедневные ночные допросы, пытки, избиения. Правая нога Манолиса была сломана. Против него еще раньше было возбуждено судебное дело за нарушение III декрета, и после четырехмесячного пребывания в подвалах тайной полиции и в тюрьме он был предан в июле 1948 г. суду Чрезвычайного военного трибунала. На этот раз королевские власти решили расправиться с Манолисом. Реакционная печать, зная о любви греческого народа к национальному герою, старалась заранее обработать общественное мнение и подготовить его к суровому приговору Глезосу. Правая газета "Катимерини" тогда писала: "Необходимо разъяснить общественному мнению, что срыв немецкого флага на Акрополе в первые недели оккупации не только не был героическим подвигом, а, наоборот, был трусливым поступком, поступком объективно предательским в отношении нашего народа". Здание суда, где проходил судебный процесс над Глезосом, и прилегающие к нему улицы охранялись усиленными нарядами войск и полиции. Зал суда был заполнен преимущественно переодетыми офицерами, полицейскими и жандармами. Королевский прокурор и свидетели обвинения, являвшиеся полицейскими провокаторами, обрушили на суде на голову Глезоса все, какие только они могли придумать, обвинения. Ему поставили в вину не только нарушение III декрета, но и активное участие в движении Сопротивления и борьбу против немцев его брата Никоса. Даже подвиг на Акрополе обвинители использовали для того, чтобы потребовать смертной казни Глезосу. В своей речи королевский прокурор, сотрудничавший с немцами в период оккупации, сказал: "Господа судьи. Мы должны вернуться к маю 1941 г., к тому времени, когда этот преступный человек (театральным жестом он показал на Глезоса) стал повинен в самом низком и позорном поступке, порвав на куски немецкий флаг над Акрополем. Обвиняемый действовал так из ненависти к греческому народу и тем самым дал немцам первый предлог для притеснения нашего ни в чем не повинного народа. Он заслуживает смерти. Его голова должна пасть".
      Во время суда Глезос был совершенно спокоен. Он решительно осуждал антинародную политику правительства и открыто заявлял судьям о своих политических убеждениях. Обращаясь к судьям, Манолис закончил свою заключительную речь такими словами: "Я спокойно жду вашего решения. Я знаю, что вы всего лишь исполнители приказов Гитлера. Во время оккупации за патриотические действия он заочно приговорил меня к смерти. Теперь вы только беретесь исполнить его приговор".
      Приговор был предрешен заранее. Чрезвычайный военный трибунал приговорил Глезоса к смерти. До приведения в исполнение смертного приговора Глезоса посадили в застенок средневековой крепости на острове Корфу. Там ждали своего последнего часа 600 демократов. Тюремные палачи зверствовали. Они издевались над заключенными, дубинками избивали борцов за свободу родины, приговоренных к смерти. Несмотря на то, что здоровье Манолиса было подорвано, что у него начался открытый туберкулез легких, кровохарканье, воспаление печени, он не терял хладнокровия и мужества. Вместе с несколькими ожидавшими смерти журналистами он даже обсуждал вопросы журналистики. Греческий народ и мировая общественность выступили тогда в защиту Манолиса Глезоса. Тысячи телеграмм, выражающих протест, поступали из разных стран в адрес греческого короля и правительства. Правительство не решилось тогда отдать приказ о приведении в исполнение смертного приговора Глезосу. Но не отказалось от мысли его уничтожить.
      В феврале 1949 г. Глезос, который продолжал оставаться в тюрьме, вновь привлекается к суду. На этот раз его обвиняют в дезертирстве, в попытке нелегально бежать из Греции для продолжения коммунистической деятельности за границей. Свидетелями обвинения были те же полицейские провокаторы, что и на суде полгода назад. Королевский прокурор требует смертной казни обвиняемому. Чрезвычайный военный суд вторично приговаривает героя Акрополя к смерти. Прямо из зала суда закованного в кандалы Манолиса привезли в закрытой машине в тюрьму Аверов, находящуюся недалеко от центра греческой столицы, и поместили в одну из трех камер смертников. Они находились в подземелье, куда вели четыре ступени. В эти узкие и тесные камеры дневной свет не проникал. Кроватей и матрацев там не было. Смертнику тюремщики бросали на цементный пол только солдатское одеяло. Заключенные называли эти камеры Голгофой. Приговоренных расстреливали обычно на рассвете. Уходя на казнь, патриоты посылали привет оставшимся товарищам: "Прощайте, братья". Заключенные отвечали: "Прощайте, прощайте" - и гневно кричали тюремщикам: "Позор, позор!" В камере смертников Манолис провел десять дней, и каждое утро он ждал смерти. В эти дни, говорил Манолис много позже, он особенно сильно жалел, что ему не пришлось испытать самого волнующего человеческого чувства - чувства отцовства.
      О своих переживаниях Манолис рассказал в письме к вдове своего погибшего друга журналиста Костаса Видалиса, тайно пересланном из тюрьмы Аверов. Это письмо позднее было опубликовано в греческой и советской печати.
      "Мы идем по этой дороге, залитой нашей кровью, не сгибаясь, с высоко поднятой головой. Мы знаем, за что мы боремся, и что мы отдаем родине. Мысль о подвиге, готовность пожертвовать собой владеют здесь каждым из нас. На суд мы идем, как на приступ, в тюрьме мы сражаемся до последнего патрона. Наша зрелая мысль победила смерть, и наше могучее сердце встречает ее безбоязненно. Минуты, когда заключенные уводят на казнь, полны величественного человеческого героизма. Палач выходит на тюремный двор, чтобы объявить имена. Мгновенно все проникается тишиной. Кого в эту ночь призовет к себе смерть? И вот ты видишь: в глазах уходящих на смерть сверкает бесстрашие, на лицах остающихся - смертельная боль за друзей. Но я не смогу, не сумею описать тебе эти сцены. Поэтому я посылаю тебе письмо, надписанное мною в камере смертников. Я провел там десять дней, и каждое утро вместе с моими товарищами одевался, чтобы идти на казнь. Все эти десять дней мы, заключенные, думали, что сегодня последний раз видим небо. И тогда, наедине с самим собой в ожидании смерти, я написал четыре стихотворения. Я посылаю тебе одно из них.
      Оно называется "Палач зовет" - зовет на казнь.
      Наши сердца закалены, как сталь.
      Мы, не дрогнув, стоим перед тобой, палач.
      Приближайся, выбирай.
      Он обходит нас, опустив глаза.
      И внезапно кричит: Ты... и ты... и ты.
      Его голос полон злобы.
      Мрак нависает, как туча, и закрывает нас.
      И вдруг, как молния.
      Его прорезает смелый голос:
      "Яссас, адельфья"8.
      Так уходят на казнь, Марика. Манолис"9.
      Движение греческой, мировой и советской общественности в защиту Манолиса Глезоса было настолько велико, что власти и на этот раз побоялись казнить Глезоса. Вместе со взрослыми в защиту Манолиса выступили и московские школьники, и он всегда с волнением вспоминает об этом. Смертный приговор был отменен, но власти продолжали держать Манолиса в заключении. Долгие годы провел он в разных тюрьмах, тоскуя по свободе. Однажды ночью заключенных посадили в наглухо закрытую машину и повезли. В машине было тесно, заключенные дремали, сидя на полу. Когда стало светать, Манолис увидел рядом с собой полоску света. Он стал на колени и прильнул к узкому отверстию в задней стене машины. Были видны небольшие куски дороги, неба, гор. Машину трясло и подбрасывало на ухабах. Колени затекли и ныли, а он все смотрел - ему хотелось увидеть море. Манолис увидел его на каком-то крутом повороте и был счастлив.
      Гражданская война в Греции в октябре 1949 г. закончилась. Демократическая армия Греции прекратила борьбу, чтобы спасти страну от полного разорения. Но реакция не унималась. Террор против демократов продолжался: выдающиеся деятели национального Сопротивления, чьими подвигами гордился греческий народ, сидели в тюрьмах и концлагерях. В то время правительство США вело в районе Средиземного моря широкие военные приготовления и старалось вовлечь Грецию в агрессивный Североатлантический блок. Коммунистическая партия, находившаяся на нелегальном положении, перегруппировывает демократические силы, сплачивает их в общий фронт борьбы за демократию и мир. В Греции возникает новая партия, объединяющая прогрессивные силы страны, - Единая Демократическая левая партия (ЭДА). Манолис Глезос и многие другие деятели демократического движения, находившиеся в тюрьмах и концлагерях, продолжают участвовать в борьбе греческого народа. Они вступают в партию ЭДА. Их призывы к борьбе в защиту мира и демократии не могут задержать тюремные стены, и народ слышит их. В сентябре 1951 г. в стране проводились парламентские выборы. Глезос, находившийся в тюрьме, был избран в Афинах депутатом парламента от партии ЭДА. За него было подано 29 тыс. голосов, то есть в три раза больше того числа, которое требовалось для избрания. От партии ЭДА было избрано 9 депутатов, и все они находились в заключении. Своим избранием народ выражал им доверие и обязывал правительство и судебные власти в соответствии с конституцией освободить их, чтобы они могли выполнять долг народных представителей.
      Однако правительство генерала Пластироса, пришедшее в власти, не выполнило своих предвыборных обещаний об умиротворении страны и проведении амнистии. Оно освободило из тюрьмы немецкого генерала Андрэ, палача Крита, но отказалось амнистировать демократов, приговоренных к смерти на основе лживых заявлений полицейских провокаторов. Более того, вопреки конституции, в угоду хозяйничавшим в стране американцам правительство сочло недействительным избрание Манолиса Глезоса и других депутатов от партии ЭДА. В знак протеста против антиконституционных действий правительства Манолис Глезос 8 октября 1951 г. объявил голодовку. Одновременно он направил главам правительств четырех великих держав и генеральному секретарю, ООН обращение, в котором разоблачал произвол правительства Пластироса и требовал восстановления попранной справедливости. Манолис находился в то время в тюрьме Аверов. Здоровье его было подорвано условиями тюремного режима, развивался открытый процесс туберкулеза легких. Уже в первые дни голодовки у Манолиса сильно повысилась температура, а на пятый день он впал в бессознательное состояние. Заключенные в тюрьме Аверов отказывались от пищи в знак солидарности с голодающим Глезосом. В его защиту по всей Греции были созданы народные комитеты. Мировая и советская печать много писала о голодовке Глезоса, выступала в его защиту, требовала восстановления попранных депутатских полномочий.
      Делегация молодежи Афин принесла Глезосу в тюрьму белого голубя - символ мира. Сотни писем шли в адрес Глезоса от рабочих организаций. "Прекрати голодовку, Манолис, - писали рабочие крупной афинской фабрики, - твое здоровье не позволяет тебе продолжать голодовку, а наши враги только и ждут случая, чтобы избавиться от тебя, расправиться с тобой. Не действуй им на руку. Мы избрали тебя депутатом и рано или поздно освободим тебя. Ты нужен нам, мы любим тебя". Тяжелое состояние здоровья голодающего Глезоса и протесты греческой и мировой общественности заставили правительство дать туманные обещания. По настоянию руководства партии ЭДА Глезос после 12 дней прекратил голодовку. Однако правительство не только отказалось признать избрание Глезоса депутатом парламента, но продолжало держать его на строгом тюремном режиме.
      В то время положение в стране оставалось напряженным. Террор против демократов продолжался. Власти организовывали новые судебные процессы, цель которых - опорочить деятельность Коммунистической партии и демократических организаций. Смертный приговор выносится выдающемуся деятелю демократического движения Никосу Белояннису. Вместе с другими политическими заключенными Манолис Глезос выступает в защиту Белоянниса. Правительство остается глухим к протестам греческой и мировой общественности. Король отвергает просьбу о помиловании, и Белоянниса расстреливают. Однако ни террор, ни преследования, ни угрозы военного трибунала не могли остановить роста народного движения за мир, за демократию, за экономические права, за проведение всеобщей амнистии.
      Летом 1954 г. Манолис Глезос был освобожден из тюрьмы, где он провел шесть лет. Глезос сразу же включается в активную политическую борьбу. Он начинает сотрудничать в демократической печати и участвует в работе партии ЭДА. Вскоре он становится членом Административного комитета партии, а несколько позднее - секретарем по организационным вопросам. С середины 1956 г. Глезос - директор еже дневной демократической газеты "Авги", органа партии ЭДА. В своих статьях и выступлениях перед народом Манолис Глезос разоблачает антинародную проамериканскую политику правительства Караманлиса, политику, создававшую напряженность на Балканах. Глезос никогда не забывает о находившихся в тюрьмах политических заключенных, а борется за их освобождение. Демократические силы страны все более крепнут. Партия ЭДА усиливает свое влияние в народе - и не только в городе, но и в деление. В 1965 г. Глезос стал отцом. Своего сына Манолис и Тасия назвали Никосом, в память о брате Манолиса, погибшем от рук фашистских палачей. В ноябре 1957 г. Глезос был приглашен в Советский Союз на празднование 40-й годовщины Октябрьской революции. То, что он увидел в Москве, глубоко поразило Глезоса и, как он сам нам говорил, дало ему новые силы для борьбы за счастье своего народа.
      Весной 1958 г. правительство Караманлиса вынуждено было подать в отставку. Король распустил парламент, и на май были назначены внеочередные парламентские выборы. На этих выборах Глезос был, выдвинут кандидатом в депутаты от партии ЭДА по избирательному округу Цикладских островов. Население этих островов находилось под сильным влиянием реакционных партий, и было ясно, что кандидат ЭДА не будет избран депутатом в этом округе. Но Глезос сам настоял на том, чтобы баллотироваться не в Афинах (как ему предлагали, и где его избрание было бы обеспечено), а на Цикладских островах, откуда он был родом, и где его хорошо знали. Там Глезос мог собрать больше голосов, чем любой другой кандидат ЭДА, что имело большое значение для партии. И действительно, Глезос собрал много голосов, хотя и не был избран депутатом. Позднее он рассказывал, что присутствовавшие на избирательных митингах крестьяне подходили после к нему и говорили, что они любят его и хотели бы за него голосовать, но полиция угрожает расправой тем, кто не будет поддерживать правительственную партию.
      Эти парламентские выборы показали большой рост демократических сил в стране. Несмотря на террор и фальсификацию, от партии ЭДА в парламент были избраны 79 депутатов из 300, и ЭДА стала первой и ведущей партией оппозиции. Это напугало греческую реакцию и ее американских покровителей. Пришедшее к власти обновленное правительство Караманлиса стало проводить кампанию террора против левых сил, сделав это основой своей внутренней политики. Для нанесения решающего удара по демократическим силам, и в первую очередь по партии ЭДА, правительство организовало крупную политическую провокацию. 5 декабря 1958 г. недалеко от помещения партии ЭДА был арестован Манолис Глезос. На первом же допросе в тайной полиции ему было предъявлено обвинение в нарушении закона N 375, принятого еще в декабре 1936 г., в период фашистской диктатуры Метаксаса. Этот закон предусматривал наказания за преступления, угрожающие внешней безопасности страны. Глезос обвинялся в том, что он поддерживал связь с руководящими деятелями КПГ, нелегально прибывающими в страну, что он принадлежал к шпионской сети и способствовал сбору сведений военного и экономического характера, касающихся безопасности страны. В обвинении говорилось, что с этой целью Глезос вечером 16 августа 1958 г. встретился с членом Политбюро ЦК КПГ Колияннисом в доме сводной сестры Глезоса Василики Долианиту, где Глезос и Колияннис совещались всю ночь и весь следующий день. На это Глезос ответил: "Я категорически отвергаю предъявленное мне обвинение. Я протестую против закона, на основании которого меня привлекают к ответственности, равно как и против данных, которые составляют обвинение. Я отрицаю факты, с помощью которых пытаются обосновать предъявленное мне обвинение. Я заявляю, что вся моя жизнь посвящена делу независимости, целостности и благосостояния родины. Считаю, что сам характер обвинения не имеет иной цели, кроме как воспрепятствовать нормальному демократическому развитию страны"10.
      Глезоса долгое время держат в одиночных камерах, переводят из одной тюрьмы, а другую, ограничивают его встречи с защитниками. Сразу же после ареста Глезоса вице- министр безопасности устраивает для журналистов пресс-конференцию и, не располагая еще материалами следствия, объявляет Глезоса шпионом. Официальные лица грозят ему смертной казнью. "Дело" Глезоса по обвинению в шпионаже связывается с делами 12 других лиц, арестованных еще до него за нарушение того же закона N 375. Оно начинает разбираться в афинском военном суде 9 июля 1959 года. Фальшивое обвинение национального героя Манолиса Глезоса в шпионаже возмутило греческий народ и мировую общественность. На его защиту поднимаются видные политические деятели, международные юристы, простые люди доброй воли всех стран. Создается международный комитет защиты Глезоса. Председатель Президиума Верховного Совета СССР, выражая чувства советского народа, направил греческому королю послание, в котором выразил надежду на освобождение Глезоса. В защиту Глезоса выступает Международная организация журналистов, которая присвоила Глезосу еще до его ареста Международную премию журналистов за 1958 год, учитывая его активную журналистскую деятельность, которая в рамках Устава Объединенных Наций значительно способствовала поддержанию мира во всем мире и развитию дружественных отношений между народами. За несколько дней до начала суда Глезос направил премьеру Караманлису из тюрьмы открытое письмо. В нем он раскрыл подлинные цели организаторов судебного процесса: отвлечь внимание народа от жизненно важных для Греции проблем - атомных баз, нужды, безработицы, репрессий. Глезос указывал на страшную опасность, нависшую над страной, которой Греция может избегнуть только в том случае, если ее судьбами будет распоряжаться народ в условиях полной демократии.
      Судебный процесс над Глезосом и другими обвиняемыми продолжался 15 дней. В ходе его выяснилась вся беспочвенность предъявляемых Глезосу обвинений. Полицейские лжесвидетели позорно провалились. На суде было установлено, к каким террористическим методам прибегала греческая охранка для того, чтобы заставить сводную сестру Глезоса и ее мужа дать ложные показания против Манолиса и тем самым предоставить возможность полиции его арестовать и организовать судебный процесс. На суде сводная сестра Глезоса и ее муж публично отказались от показаний, данных под давлением в охранке. Спокойным и мужественным было поведение на суде Манолиса Глезоса. Когда адвокаты и свидетели защиты начинали говорить о его героическом подвиге на Акрополе в майскую ночь 1941 г., он скромно просил об этом не упоминать. На вопрос одного журналиста: "Может ли человек, совершивший героический подвиг, делать в дальнейшем все, что ему вздумается?" - Глезос ответил: "Нет. Героический подвиг во имя родины не освобождает от ответственности за действия против родины. Родина - это не банк, в который делаешь вклад, чтобы получить проценты. Но жертва во имя родины несовместима с предательством"11. В своей защитной речи Глезос отверг возведенное на него фальшивое обвинение в шпионаже. "Вся моя жизнь, - сказал Манолис, - отдана служению родине. Горе народа - это мое горе. Я слышу биение его сердца. И все знают, что я непримирим, когда надо защищать интересы народа"12.
      Во время суда над Глезосом у советской общественности возникла идея выпустить почтовую марку с портретом Глезоса, которая напоминала бы всем людям доброй воли о необходимости бороться за свободу греческого героя. Советские художники вскоре создали такую марку. На голубом, цвета греческого неба фоне марки - портрет Манолиса Глезоса. Его лицо задумчиво, взгляд устремлен вдаль. В глубине виден Акрополь с величественным Парфеноном. В правом углу марки изображена лавровая ветвь - символ мира. В верхней части надпись: "Свободу герою греческого народа Манолису Глезосу. 1959". Тираж этой марки разошелся в несколько дней.
      Полнившийся в защиту Глезоса мощный голос людей доброй воли заставил организаторов политической провокации пересмотреть свои планы. Никто из обвиняемых не был приговорен к смертной казни, некоторые были оправданы. Формулировка обвинения Глезоса была изменена. Военный суд признал его виновным в том, что он "не донес полицейским властям о пребывании в Греции Колиянниса", и приговорил к 5 годам тюремного заключения, 4 годам ссылки на остров Агиос Эфстратиос и к последующему лишению политических прав на 8 лет. Еще до суда в афинской и в советской печати было опубликовано письмо матери Глезоса. "С глубокой душевной болью хожу я снова к той же тюрьме, к которой ходила во время оккупации. И я не знаю, найду моего сына живым или мертвым. Мысли путаются у меня в голове, и мне кажется, что из тюремных ворот выглянет гитлеровский палач. Однако... к моему величайшему несчастью, я встречаю там надзирателя-грека - я, греческая мать, которая ждала, что отечество высоко оценит заслуги моего сына в движении Сопротивления. Сердце сжимается у меня от боли, и я плачу, когда об этом думаю. Сын мой все тот же: в своем сердце он нес и несет любовь к Греции. Он, неугасимый, как огонь, всегда готов отдать жизнь за родину. Почему же тогда его арестовали? Рабы Гитлера во время оккупации предавали его военному суду и приговаривали к смертной казни. Почему же теперь, когда в нашей стране уже нет немецкой оккупации, его пять раз судили военным судом и дважды приговаривали к смертной казни?"13.
      После суда над Глезосом правительство не отказывается от своих планов расправиться с героем Акрополя. Длительное пребывание Глезоса в тюрьмах привело к обострению туберкулезного процесса. После суда он был заключен в тюрьму на острове Корфу и лишен медицинской помощи. Желая унизить Глезоса (а в его лице и все движение Сопротивления), а также лишить его заботы, внимания со стороны товарищей, Манолиса поместили вначале в общую камеру с уголовниками. Не ограничиваясь этим, правительство организовывало против Глезоса новые судебные процессы, привлекая его к ответственности за прошлую деятельность в качестве директора газеты "Авги". Один из таких процессов состоялся на острове Крите, в городе Кания, куда тяжело больного Глезоса везли с острова Корфу. По 14 часов в день его держали на палубе судна. Дело было зимой, дул сильный ветер, временами возникал шторм. Сопровождавший Глезоса жандарм не снимал с него наручники, даже во время принятия пищи Глезос отказался от еды в наручниках, заявив, что он не скотина, которая может щипать траву со связанными ногами. Власти хотели использовать этот случай как оскорбление жандарма при исполнении обязанностей.
      Только после энергичных протестов самого Глезоса и выступлений греческой и мировой общественности против варварского отношения властей к герою Акрополя он был переведен в тюрьму на острове Эгина. Этот остров находится всего в нескольких десятках километров от Афин, и там были многие политические заключенные. Это облегчило положение Глезоса и дало ему возможность иметь свидания с матерью, женой и сыном. В каких только тюрьмах не пришлось побывать Тасии Глезос за долгие годы тюремного заключения Манолиса! Ее глаза краснели от бессонницы, ноги бывали до крови стерты от каменистых дорог, ее нестерпимо мучила жажда в летние дни, когда она сидела у тюремных ворот под палящим солнцем. Но все страдания забывались во время короткого свидания с мужем. Однажды, когда сын Никос уже подрос, Тасия взяла его с собой на свидание с Манолисом. И когда Никос увидел отца, от которого его разделяли две железные решетки, он в страхе спросил: "Пала, как ты попал в эту клетку?" И Манолис, улыбаясь сыну, ответил: "Вот подрастешь, сынок, я тебе все расскажу". С тех пор как Глезос вновь оказался в тюрьме, греческий народ не переставал бороться за его освобождение и за всеобщую амнистию Греции. В этой борьбе активное участие принимали женщины - матери, жены, сестры, дочери политзаключенных. Не страшась политических репрессий, они выходили на улицы Афин, шли к парламенту и требовали от правительства и депутатов положить конец полицейскому произволу, освободить их близких, провести амнистию. И в первых рядах демонстрантов была Тасия Глезос. В одной из стычек с полицией Тасия была ранена.
      По инициативе видных общественных деятелей и депутатов парламента был создан комитет за освобождение Глезоса. По призыву этого комитета несколько сот тысяч человек поставили свои подписи под требованием освободить Манолиса Глезоса. На парламентских выборах в октябре 1961 г. Глезос был, выдвинут кандидатом в депутаты от партии ЭДА по афинскому избирательному округу. Несмотря на террор и преследование демократов во время выборов, за Глезоса голосовало свыше 60 тыс. человек. Такого числа голосов не получил ни один из кандидатов буржуазных партий. Однако верховный избирательный суд не утвердил избрание Глезоса депутатом парламента, и его место занял другой кандидат в депутаты от партии ЭДА. Деятельность Манолиса Глезоса в защиту мира, свободы и независимости страны, в защиту политических и экономических прав трудящихся, за проведение в стране всеобщей амнистии и нормализации внутриполитического положения не прекращалась и в тюрьме. Свидетельством этому являются его многочисленные пламенные обращения и призывы к греческому народу, ко всем людям доброй воли, опубликованные в греческой, мировой и советской печати.
      Борьба за свободу Глезоса не была бесплодной. 15 декабря 1962 г. герой Акрополя получил свободу. Прямо из тюрьмы, не заезжая даже домой, Манолис явился на проходивший в Афинах съезд партии ЭДА и был восторженно встречен делегатами. Здесь Глезос вновь был избран в руководящий орган партии ЭДА. В апреле 1963 г. Глезосу за выдающиеся заслуги в борьбе за сохранение и укрепление мира была присуждена международная Ленинская премия "За укрепление мира между народами" за 1962 год. В июле 1963 г. Глезос второй раз приехал в Советский Союз. В Москве ему был торжественно вручен диплом лауреата международной Ленинской премии. Теплыми словами благодарности ответил Манолис на признание его заслуг в деле борьбы за сохранение и укрепление мира. Верный своим принципам жить просто и скромно, он передал всю полученную им денежную премию лауреата своему родному селению Апирантос на острове Наксос для постройки там библиотеки, названной именем Никоса Глезоса. Будучи в СССР, Манолис Глезос посетил также Ленинград и Волгоград и везде рассказывал о борьбе греческого народа за мир и демократию, призывал поднять голос в защиту еще томящихся в греческих тюрьмах политических заключенных. "О тех, кто остался еще за решеткой, я могу говорить недели, месяцы, целые годы, потому что эти люди долгие и долгие годы сидят в тюрьмах. За эти годы сгнили даже тюремные двери и их меняли, а люди, люди все еще сидят в заключении. Только цемент, камни и железные решетки держат этих непреклонных людей вдали от близких, от жизни. Когда я выходил из тюрьмы, мои товарищи просили о многом. Но только люди, отрезанные от жизни целую жизнь, могли сказать: "Манолис, мы хотим, чтобы ты посмотрел на море, мы забыли, какого оно цвета... Мы хотим, чтобы ты прошелся по земле, по лесам, по полям и лугам и увидел цветы, мы забыли их запах. Мы хотим, чтобы ты услышал шум волн, мы забыли звуки жизни..." Нужно, чтобы эти люди вышли из тюрьмы, от небытия к жизни. Ведь они томятся в застенках только потому, что они верны гуманизму, и страдают только потому, что горячо любят свою родину, свой народ". Голос Глезоса в защиту политических заключенных, за восстановление демократии в Греции, за мир и дружбу между народами слышали во многих столицах мира, в том числе в Вене, Риме, Париже и Лондоне.
      Положение в Греции в то время было напряженным. Чтобы подавить стремление греческого народа найти демократическое решение острейших проблем страны, власти пошли на организацию политических убийств. В Салониках был убит выдающийся борец за мир я демократию депутат Ламбракис. Его похороны вылились в мощную демонстрацию протеста против антинародной политики правительства. Правительство Караманлиса вынуждено было подать в отставку. Народ требовал проведения парламентских выборов, и правящие круги вынуждены были с неохотой пойти на это.
      Выборы в ноябре 1963 и в феврале 1964 г. привели к поражению реакции. К власти пришло правительство Союза Центра, получившего на февральских выборах 53% голосов. Это правительство, хотя и провело ряд мер по демократизации страны и некоторому улучшению положения трудящихся, было непоследовательно в своей политике. Но даже и эти весьма ограниченные меры обеспокоили королевский двор, греческую реакцию и американцев. В штабе греческой армии, подчиненной военному командованию НАТО, модернизируется план "Прометей", подготовленный на случай войны и предусматривавший массовые аресты демократов и установление в стране фашистских порядков. Однако король и реакция опасались тогда пустить его в ход и избирают другой путы 15 июля 1965 г. происходит дворцовый переворот. Без ведома парламента король смешает лидера партии Союз Центра Г. Папандреу с поста премьер-министра и назначает нового премьера. Греческий народ был возмущен дворцовым переворотом и пренебрежением короля к принципам парламентаризма и потребовал проведения новых парламентских выборов. На протяжении двух последующих лет король вынужден был сменить четыре правительства, упорно отказываясь разрешить проведение парламентских выборов. Только когда стало ясно, что правая партия Национальный радикальный союз (ЭРЭ) не сможет получить в парламенте необходимого вотума доверия, и, учитывая, что по конституции откладывать выборы дальше нельзя, король согласился на их проведение. Парламентские выборы были назначены на 28 мая 1967 года. Политические партии стали готовиться к ним. Для короля, для греческой реакции и американцев было ясно, что правая партия ЭРЭ потерпит поражение на выборах, и тогда началась активная подготовка заговора. Над страной нависла опасность государственного переворота. Руководители демократического движения понимали это и в своих выступлениях в печати и в парламенте предупреждали народ о грозящей опасности.
      Все эти годы Манолис Глезос вел неустанную борьбу как внутри страны, так и за границей за мир и демократизацию Греции. По приглашению различных демократических организаций он часто ездил в другие страны, где выступал на съездах и митингах по актуальным вопросам международного демократического движения. В конце 1966 г. он вновь занялся своей любимой журналистской работой, возглавив руководство газетой "Авги". В личной жизни Манолиса за это время произошло большое, радостное событие: в 1965 г. у него родилась дочь Мария.
      21 апреля 1967 г. на улицах Афин заскрежетали гусеницы танков. Отряды специально подготовленных войск, входящих в систему НАТО, заняли основные правительственные учреждения, телеграф, радиостанции, связь между городами была прервана. Армейские бронетранспортеры, мчавшиеся по Афинам, были битком набиты арестованными гражданскими лицами, мужчинами и женщинами. Демократов тысячами свозили на спортивные стадионы и оставляли там под военной охраной. Были арестованы выдающиеся деятели литературы и искусства. Это осуществлялся план "Прометей" В Греции с одобрения короля произошел фашистский переворот. Выборы в парламент были отменены. К власти пришла военная хунта. Газета "Авги" и многие другие были закрыты.
      В квартиру к Манолизу Глезосу солдаты в черных беретах и полицейские ворвались в два часа ночи. Они не стали ждать, пока откроют дверь, а просто взломали ее. Манолису не разрешили одеться. Прямо в пижаме его потащили в машину и вывезли за город в уединенный дом, охраняемый парашютистами. Солдаты арестовали также Тасию Глезос, привезли ее на спортивный стадион, откуда вместе с другими отправили на каторжный остров Юра. Двух плачущих детей, на глазах у которых произошел арест отца и матери, солдаты оставили на попечение портье. Вскоре Манолис был перевезен в подвалы Асфалии - политической полиции, в которых ему уже не раз приходилось бывать. Начались допросы, избиения. Над Глезосом вновь нависла угроза смерти. Известия о фашистском перевороте в Греции и о готовящейся расправе над Глезосом со стороны военной хунты вызвали волну протестов во всем мире. И вновь советский народ выступил в защиту национального героя Греции. Советское правительство передало заявление греческому правительству, в котором оно высказывало беспокойство за судьбу Глезоса и уверенность, что его жизни не будет грозить опасность. После допросов в Асфалии Глезос был направлен вместе с некоторыми видными демократическими деятелями на остров Юра, а потом вновь посажен в одиночную камеру Асфалии. Но где бы ни находился сейчас Манолис Глезос, он услышит, как он слышал и раньше, голос миллионов людей в его защиту: "Свободу Манолису Глезосу! Свободу герою Акрополя!"
      Примечания
      1. Архив пионерского отряда 49-й московской школы.
      2. Многие факты, приведенные в очерке, рассказаны лично Глезосом во время неоднократных дружеских бесед с автором.
      3. "Акрополис", 1.VI.1941.
      4. К. Бирка. Эпопия тис этникис антистасис. (Эпопея национального сопротивления). Афины. 1960, стр. 519.
      5. "Ст'армата! Ст'армата!" ("К оружию! К оружию!"). Т. 1. Афины. 1964, стр. 111.
      6. Там же, стр. 366.
      7. К. Бирка. Указ. соч., стр. 520.
      8. "Прощайте, братья". - Греч.
      9. "Известия". 9.VII.1959.
      10. "Дело Манолиса Глезоса". М. 1960, стр. 40.
      11. Там же, стр. 143.
      12. Там же, стр. 379.
      13. "Известия". 9.VII.1959.
    • Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в.
      By Saygo
      Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в. // Вопросы истории. - 1968. - № 3. - C. 71-82.
      В январе текущего года исполнилось 500 лет со дня смерти национального героя албанского народа Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Скандербег стоит у истоков национальной албанской истории, давшей немало примеров героизма и свободолюбия. Он воплотил в себе величие народного вождя, мудрость государственного деятеля и талант военачальника. В исторических сочинениях XV - XVIII вв. и воспоминаниях современников Скандербег предстает во всем великолепии ратных подвигов средневекового рыцаря и неутомимого борца за веру и спасение "христианской" культуры. Песни и сказания албанского и других народов рисуют его борцом за справедливость, героем-титаном, наделенным сказочными силами, защитником бедных и слабых. И народная память и средневековая историческая традиция считали Скандербега достойным лавров Александра Македонского, а происхождение прозвища "Скандербег" (от турецкого "Искандер-бей"), полученного им в Османской империи, связывали с его воинскими доблестями и талантом полководца.
      Один из феодальных князей Албании XV в., Скандербег был не только легендарным героем в истории своего народа, но и политической фигурой европейского масштаба. С его именем связаны многие важные страницы в истории стран Юго-Восточной Европы, Венгрии, Италии. Уже в XVI в. имя Скандербега стало хорошо известно за пределами его родины. Биография Скандербега, написанная его младшим современником, уроженцем албанского города Шкодры монахом Марином Барлети (1450 - 1512 гг.), была переведена на многие европейские языки и неоднократно переиздавалась1. История жизни и деятельности Скандербега хорошо была известна в соседних с Албанией южных, а позднее и в западных славянских землях, также боровшихся против турецкого нашествия. В XVII в. имя народного героя Албании стало широко известно в России благодаря сочинениям, образно и талантливо пересказывавшим главу о Скандербеге из известной "Всемирной хроники" знаменитого польского публициста Мартина Бельского (1435 - 1575 гг.). В этот период появилось яркое произведение русской исторической литературы "Повесть о Скандербеге, княжати албанском"2.
      В конце XIV - начале XV в., после ликвидации господства Византийской империи на Балканах и падения сербской державы Стефана Душана, на территории феодальной Албании возникли независимые албанские княжества. Наиболее влиятельным и сильным в Северной Албании был княжеский род Бальша, владевший торговым городом Шкодрой и прилегавшими областями. Княжеской фамилии Топиа принадлежали земли между реками Мати и Шкумбини. Центром этого феодального владения была сначала крепость Круя, а позднее - порт Дуррес. Временами владения Топиа простирались на юг вплоть до залива Арта. На юго-востоке Албании расположены были земли знатного и старого рода Музаки, их центром была крепость Берат. Менее влиятельными и богатыми были князья: Лек Захария в Даньо, Петер Спани в Дривасте, Лек Душмани в области Пулати, Николай и Павел Дукагьини, владевшие землями по реке Дрини, и другие3. Мелкие албанские феодалы находились в вассальной зависимости от княжеских фамилий и в награду за военную службу в дружинах князей получали небольшие земельные владения. В дружине Андрея Музаки, возглавлявшего в 40-х годах XIV в. крупнейшую княжескую фамилию Музаки, были вассалы, владевшие двумя - пятью, а иногда и одним селением4. Феодальная раздробленность страны и вассальные отношения князей создавали почву для междоусобных войн и столкновений. Эти же обстоятельства были одной из главных причин последующего распространения не только на территории Албании, но и по всему Балканскому полуострову господства турок-османов.
      Армия Османского государства начала захватывать балканские земли, бывшие владения Византийской империи, в 1352 году. Покорив в течение нескольких лет Восточную Фракию, турецкий султан превратил в 1362 г. Адрианополь (Эдирне) в балканский плацдарм своей державы. За два последних десятилетия XIV в. турки завоевали большую часть Балкан, что впоследствии создало угрозу Италии и областям внутренней Европы. Разгромив Болгарию и сербские княжества во Фракии и Македонии, армия Османского государства заняла Костур (1379 г.), Битолу (Монастырь - 1380 г.) и Скопле. Коалиции балканских феодальных правителей (в том числе албанских) были разгромлены в 1371 г. на реке Марице, в 1389 г. - в битве на Косовом поле. В 1396 г. при Никополе была разбита сколоченная против турок армия рыцарей-"крестоносцев". Балканские правители, занятые внутренними междоусобицами, своей близорукой политикой часто сами открывали путь в Албанию для чужеземных войск. В 1385 г. Карл Топиа, боровшийся в этот момент с Бальшей II за порт Дуррес, призвал на помощь турецкую армию. У подступов к Люшне впервые встретились турецкие и албанские воины. Но османы выступали на этот раз не в роли завоевателей, а как союзники одного из албанских княжеств. Не отказавшись, разумеется, от завоевательных планов, османы вскоре усилили свое военное наступление на Албанию. Албанские феодалы поплатились за свою недальновидную политику и вынуждены были признать недавнего союзника своим сюзереном, платить огромную дань и посылать военные отряды в армию турецкого султана.
      В конце XIV в. во многих крепостях и городах Албании - Шкодре, Даньо, Круе - уже стояли турецкие гарнизоны5. В первые годы XV в. наступление османских сил на Албанию несколько ослабло. Султан был принужден повести свою армию в Малую Азию, куда вторглись войска Тамерлана, в 1402 г. одержавшего победу над турками. Но помыслы османских завоевателей были направлены по-прежнему на захват и покорение Балканского полуострова, в том числе Албании, которая являлась важным объектом в турецких завоевательных планах потому, что она находилась на пути продвижения османской армии в Европу. Через албанские земли лежал путь к побережью Адриатического моря и дальше - в Италию, в Рим, о завоевании которого мечтали турецкие султаны. Уже в 1417 г., когда турки на время получили выход к Адриатическому морю, они начали в гавани Влёры строительство военных кораблей для экспедиции в Италию6. В Албании завоеватели рассчитывали на военную добычу в виде дани, скота и людских ресурсов.
      Помимо османского ига, над Албанией в начале XV в. нависла и другая опасность - хищническое господство Венеции, которая препятствовала образованию сильного политического объединения на территории Албании, так как оно представляло бы серьезную угрозу ее господству на Адриатике. В 80 - 90-х годах XIV в., ловко используя феодальные раздоры, царившие между албанскими князьями, и страх их перед турецкими завоевателями, венецианский сенат при помощи беззастенчивых интриг и золота получил под свою власть албанские прибрежные города и крепости. В 1387 г. владелец Дурреса Юрий Топиа (внук вышеупомянутого Андрея Топиа) предложил свой город венецианцам, которые в 1392 г. заняли Дуррес, дав ничего не стоящее обещание управлять им "по древним законам и обычаям". Через два года (в 1394 г.) княжеская фамилия Дукагьини уступила Венеции город Лежу, оставив за собой право получать с него одну треть доходов. В 1396 г. князь Юрий Стражимирович отдал Венеции Шкодру, Дривасти и Даньо, за что был пожалован в наследные венецианские нобили с ежегодной пенсией в тысячу дукатов. Изучавший средневековую историю Албании по архивам Милана, Венеции и других городов Италии известный русский славист В. В. Макушев (1837 - 1883 гг.) показал в своих исследованиях, что Венеция жестоко эксплуатировала население захваченных ею албанских земель, а материальные богатства края подвергались бессовестному разграблению или уничтожению7. Не менее губительной, чем эта разбойничья эксплуатация, была для Албании и политика Венеции в отношении Османского государства: ради военной и торговой выгоды (венецианские купцы были заинтересованы в продолжении торговли с бывшими владениями Византии, попавшими в руки османов) сенат Венеции шел на сотрудничество с турками. Венецианцы прибегали к помощи турок и против Бальши III, с которым они вели длительную борьбу за преобладание в Северной Албании8. Грабительская политика Венеции в Албании и ее двусмысленная дипломатическая игра с турецким султаном значительно облегчили османской армии продвижение в албанские земли.
      К середине 20-х годов XV в. в главных крепостях и городах Албании, включая Крую, Берат, Влёру, Канину, Светиград, Даньо и другие, вновь стояли султанские гарнизоны. Власть местных князей сохранялась лишь номинально, настоящими хозяевами стали султанские правители - паши. В 1423 г. турецкие войска под командованием Иса-бея нанесли поражение князьям Георгию Аранити и Гьону Кастриоти, которые признали над собой сюзеренитет султана Мурада II9. Раздробленная на мелкие княжества, обескровленная княжескими междоусобицами, в которых гибли лучшие людские силы, потерявшая уже в значительной мере свою независимость, опустошаемая грабежом венецианских правителей и военными контрибуциями, шедшими в казну султана, Албания в 20 - 30-х годах XIV в. стояла на краю гибели. Спасти ее от угрозы полного порабощения можно было только ценой огромного напряжения сил всего народа, собрав воедино все людские и материальные ресурсы страны. А последние были невелики. В конце XIV - начале XV в. Албания являлась страной натурального хозяйства. Большая часть населения в горных районах была занята скотоводством, соответственно развивалась и переработка продуктов скотоводства - сыроварение, обработка шерсти и кож. На побережье и в долинах рек жители занимались земледелием. Помимо зернового хозяйства, существовали и отрасли, требовавшие сравнительно высокой культуры земледелия: виноградарство, садоводство, разведение оливковых деревьев и т. д.10.
      Влияние земельных отношений Византии, сохранившей большую семью и семейную собственность, сербских аграрных отношений, а также введенной турками в XIV в. военно-ленной системы, переплеталось в Албании со значительными родовыми пережитками. Это позволяет предполагать, что хозяйственной единицей в средневековой Албании была крестьянская семейная община11. Состоявшая из нескольких семейных общин деревня подчинялась феодальному владетелю: им мог быть князь или мелкий феодал, монастырь или городская знать. Среди немногих опубликованных документов средневековой истории Албании имеется грамота неаполитанского короля Альфонса V, подтвердившая в 1457 г. феодальные права жителей города Круи на принадлежавшие городу земли и сидевших на этих землях крестьян12. Упомянутый документ говорит об одной из категорий зависимых крестьян, которых В. В. Макушев называет "поселянами". Поселянин был обязан феодалу оброком и не должен был без согласия землевладельца уходить со своего земельного надела. Макушев отмечал и существование другой категории зависимых крестьян - крепостных, прикрепленных к земле и обязанных платить оброк феодалу13. Степень развития феодальных отношений и закабаления крестьян была различна в отдельных областях страны. Во внутренних горных областях деревни еще сохраняли свободными свои общинные земли, размер оброка ограничивался потребностями самого феодала, сильны были пережитки родового строя, а власть князей представляла нечто среднее между господством феодала и правом старшего в роде14. Однако и во внутренних районах в XV в. свободные скотоводы постепенно превращались в зависимых, так как должны были выплачивать налог за пользование зимними пастбищами, захваченными тем или иным местным феодалом. Так, уже упомянутая выше иммунитетная грамота Альфонса V, дарованная городу Круе, давала ему право свободно распоряжаться его феодальными земельными владениями, в том числе и пастбищами15. В конце XIV - начале XV в Албании наряду с отработочной рентой была распространена продуктовая рента, так как в стране отсутствовали крупные феодальные поместья, и феодалы жили в городах, получая ренту-налог. Существовала и денежная рента - ее собирали с зависимых крестьян города и монастыри16.
      Процесс развития феодальных отношений протекал в Албании медленнее, чем, в соседних землях, однако в XIV - XV вв. эти отношения определяли структуру албанского общества. Города внутренних районов, в этот период были не центрами ремесла и внутренней торговли, а прежде всего военными укреплениями или резиденциями феодалов. У таких городов еще не было обычного для средневековья политического и административного статуса. Иной характер имели города побережья - Влёра, Дуррес, Шкодра и другие. Они являлись центрами торговли с Сербией, и городами Италии17. Города побережья (почти все они, как уже было сказано, к концу XIV в. оказались проданными албанскими князьями Венеции.) владели землями и крепостными крестьянами, получали большие прибыли от торговли и имели свое самоуправление - городской совет из богатых и знатных граждан. Сохранение пережитков родового строя и обособленность отдельных сельских общин использовались мелкими албанскими князьями в их феодальных распрях для противопоставления одного селения или небольшого района другим, для разжигания местнической мелкой вражды. Таким образом, наслаивались факторы, препятствовавшие объединению албанских земель для борьбы с чужеземным завоеванием. Низкий уровень развитие феодального хозяйства не мог дать экономической основы для политического объединения албанских земель. Сельские общины имели слабую связь с близлежащими городами. Крестьяне из селений, расположенных в непосредственной близости к городу, искали во время войн убежище в городской крепости. Однако, живя обособленно, ведя замкнутое хозяйство, сельские жители не чувствовали общности своих жизненных интересов с городом. Если зависимые крестьяне или скотоводы-горцы пользовались на условиях феодальной аренды землей или пастбищами городской общины, то это лишь порождало в отношениях города с жителями сельских районов социальные противоречия. Выступая в роли феодального земельного собственника, албанский город не мог стать центром объединения материальных, военных и духовных сил албанского общества XV века. Знать албанских прибрежных городов, связанная торговыми интересами с Венецией, Дубровником (Рагузой), оказалась плохим союзником тех, кто пытался организовать сопротивление османским завоевателям.
      Гибельные последствия хозяйничанья венецианцев и османского завоевания тяжело сказались на положении народных масс Албании. Помимо непомерно больших налогов, которые собирали албанские феодалы в счет дани султану, крестьяне выносили на своих плечах всю тяжесть ежегодных постоянных грабительских набегов османской конницы, так называемых "акынджи"18. Доведенные до крайней нищеты, албанцы покидали свои селения, некоторые из них уходили в соседние страны. Но среди албанского народа не затухали очаги сопротивления чужеземным завоевателям. Турецкая армия должна была вести непрерывные военные действия против мелких албанских отрядов для того, чтобы удерживать в своих руках крепости и стратегические пути. Турецкий летописец Дурсун-бей писал: "Сам род албанцев был создан для того, чтобы вам (туркам. - И. С.) перечить, не покоряться и раздражать вас"19. В 1432 - 1434 гг. в Албании разразился ряд народных восстаний против османских завоевателей. Наиболее значительным из них было выступление, возглавленное князем Георгием Аранити, разбившим в 1433 - 1434 гг. султанские войска20. Но эти локальные восстания не могли принести больших результатов. Без объединения народных сил, без военной и политической централизации страны длительное сопротивление было невозможно. И только спустя десять лет, когда в 1443 г. во главе народных сил стал Георгий Скандербег, началась всеобщая борьба против иноземного завоевания.
      Георгий Скандербег (1405 - 1468 гг.) происходил из феодального рода Кастриоти, владевшего в XIV в. землями на северо-востоке Албании. При Гьоне, отце Скандербега, род Кастриоти становится могущественным и влиятельным. Владения Гьона начинались на побережье у Лежи и простирались на восток до Дибры, включая области Мирдиту и Люму. Присоединив к своим землям крепость Крую (ранее принадлежавшую семье Топиа), Гьон Кастриоти получил важный опорный пункт на торговых путях из Албании в Сербию и Дубровник. От торговых таможен и соляных промыслов на побережье отец Скандербега имел значительные доходы, самостоятельно заключал торговые договоры с Дубровником и Венецией. Дружина князя насчитывала 2 тыс. конных воинов. Современные документы называют Гьона Кастриоти "могущественным албанским сеньором, почетным гражданином Венеции и Рагузы"21. В течение двух десятилетий Гьон Кастриожи вел борьбу против войск турецкого султана, временами выступая в качестве союзника то Венеции, то сербского деспота Стефана Лазаревича. В 1430 г. султан снарядил большой поход в албанские земли, и Гьон Кастриоти, потерпев поражение, стал военным ленником турецкого султана22. Еще раньше, в 1410 г., Гьон отдал в заложники в султанский дворец одного из своих сыновей, теперь же его сыновья в качестве вассалов начали участвовать в походах султанских войск. Документы свидетельствуют, что сыновья Гьона Кастриоти, в том числе и Георгий, состояли в свите султана вместе с сыновьями других албанских князей23. М. Барлети писал, что Скандербег "был почитаем Мурадом словами и дарами. Во всякой войне, в которой он принимал участие, он всегда опытностью и счастьем разбивал врага, превращал славу и доблести врага в ничто и привозил оттоманам реальные доказательства побед: знамена и пленных"24. В 1438 г., после смерти Гьона, Георгий получил земли отца от султана в качестве военного лена - тимара. Турецкий хронист XV в. Ашик-паша-заде так сообщал об этом факте: "Неверный, носивший имя Искендер, был сыном албанского бея. Султан дал ему его земли как тимар. Он был предан султану, потом стал его врагом..."25.
      В 1443 г. Скандербег вместе со своим отрядом принимал участие в походе армии султана Мурада II против объединенных войск, возглавляемых королем Польши и Венгрии Владиславом, выдающимся венгерским полководцем Яношем Хуньяди и сербским деспотом Георгием Бранковичем. 22 ноября 1443 г. войска султана и европейская армия встретились в долине реки Моравы. Турки потерпели жестокое поражение. В этот день Скандербег с отрядом из 300 конников покинул турецкий лагерь. Вместе с ним бежал и его племянник Хамза Кастриоти, также бывший тимариотом турецкого султана. Спустя неделю, 29 ноября 1443 г., Скандербег прибыл в Крую и, захватив крепость, поднял над нею фамильное знамя Кастриотов - красное поле с черным орлом, - ставшее символом албанской независимости, а впоследствии - национальным флагом Албании. Первой задачей Скандербега было формирование войска. М. Барлети писал: "Он прошел по своим деревням, рассказывая о своем деле, но нигде не был узнан, ибо трудно было предположить такое геройство и смелость... С каждым часом росло войско за счет простого народа, и через несколько недель у Скандербега была армия в 12 тысяч человек"26.
      Вслед за Круей Скандербег освободил от турецких гарнизонов крепости Петрелю (юго-западнее Тираны), Петральбу (у истоков р. Мати), Стелуссио (южнее Петральбы) и Светиград. Стремясь собрать воедино разрозненные военные силы отдельных албанских княжеств, Скандербег созвал в марте 1444 г. в городе Леже съезд князей, на котором была создана Лига албанских княжеств, включавшая представителей влиятельных феодальных фамилий: Дукагьини, Топиа, Аранити, Душмани, Музаки и других. Главой и командующим Лиги был избран Скандербег. Князья дали клятву помогать ему войском и деньгами (около 200 тыс. золотых дукатов в год)27. Заручившись поддержкой князей и располагая достаточной суммой денег, Скандербег восстановил разрушенные крепости, снабдил их оружием и снаряжением, организовал подвижные отряды разведчиков, проникавших далеко на территорию врага. 29 июня 1444 г. при Торвиоли (Дибра) албанская армия нанесла серьезное поражение 25-тысячной армии султана. Турецкая армия потеряла 7 тыс. убитыми, албанская - около 2 тыс. убитыми и столько же ранеными28. Последующие походы турецких войск в 1445 - 1446 гг. были успешно отбиты армией Скандербега.
      Победы Лиги под руководством Скандербега вызвали беспокойство в Венеции, для которой, говоря словами К. Маркса, "упрочение власти венгров, сербского короля и Искандер-бея в Албании было нож острый"29. Венеция стремилась внести разлад в Лигу и, использовав ссору двух албанских князей, захватила крепость Даньо. Потеря этой крепости была серьезным уроном для Лиги, и Скандербег в союзе с правителем Сербии Георгием Бранковичем и неаполитанским королем Альфонсом V начал в 1447 г. войну против Венеции. В июне 1448 г. на реке Дрини Скандербег разбил войско венецианцев, а в августе занял Даньо и окружил Дуррес и Шкодру. Тогда Венеция обратилась за помощью к Турции. Османские войска под руководством самого султана осадили пограничную крепость Светиград и после долгой осады взяли ее30. Однако закрепить эту победу и пройти в глубь страны султан не смог из-за беспрерывных нападений на его армию летучих албанских отрядов. Военные действия албанской армии против османов во второй половине 40-х годов XV в. оказали значительную помощь Венгрии" упорно отбивавшей в эти годы наступления султанских войск. К. Маркс писал: "1446, 1447, 1448 - Мурад не мог обрушиться со своей армией на Венгрию, так как ему грозило нападение с фланга со стороны Искандер-бея", отмечая, что "наибольшую выгоду от борьбы Скандербега с турками получила тогда Венеция"31. Борьба албанского народа под руководством Скандербега имела, таким образом, большое международное значение.
      Готовясь к участию вместе с армией Яноша Хуньяди в "крестовом походе" против султана, Скандербег начал вести переговоры о мире с Венецией. Переговоры затянулись. По договору, заключенному Скандербегом 4 октября 1448 г. с Венецией, последняя разрывала военный союз с Мурадом II. Крепость Даньо оставалась за Венецией, но ее сенат должен был выплачивать Скандербегу за владение этой крепостью ежегодную дань32. В конце октября 1448 г. войско Хуньяди было разбито турками на Косовом поле. Заключение мира с Венецией к тому моменту, когда международное положение Албании резко ухудшилось из-за поражения "крестоносного" ополчения на Косовом поле (Янош Хуньяди находился в плену в Сербии у союзника султана Георгия Бранковича), было значительной дипломатической удачей Скандербега. Однако мир с Венецией был малонадежным, так как сенат стремился установить прочные торговые отношения с Османской империей и не хотел оказывать военную помощь Албании.
      Внутреннее положение в Албании в этот момент было очень сложным. Усиление власти Скандербега, рост его популярности и авторитета среди народа вызывали недовольство албанских князей - членов Лиги. Феодалов-сепаратистов более заботило сохранение своей весьма призрачной "самостоятельности", чем общие интересы защиты независимости албанских земель. К 1449 г. часть князей, в том числе самые влиятельные - Дукагьини, Аранити, Топиа, - покинула Лигу. Они стремились к прекращению войны с турками на любых условиях, не желая нести материальные потери: из-за войны князья в течение нескольких лет не получали оброка со своих крестьян. Хозяйство в стране было подорвано, стада уничтожены, поля заброшены. Все взрослые мужчины-работники ушли в армию Скандербега, да и те, кто остался в родных селениях, как писал М. Барлети, "одной рукой должны были обрабатывать землю, другой держать меч"33. Но ни предательство князей, ни коварство Венеции, которая, несмотря на договор 1448 г., продолжала тайно поддерживать отношения с султаном, ни недостаток военного снаряжения и продовольствия не остановили Скандербега и не сломили воли албанцев к борьбе. Героическое сопротивление албанского народа продолжалось и в годы, предшествовавшие падению Константинополя.
      После победы на Косовом поле турецкий султан задался целью взять оплот албанского сопротивления - крепость Крую. В начале апреля 1450 г. авангард турецкой армии появился под Круей. Еще до прихода турецких войск Скандербег оставил там сильный гарнизон, а сам занял удобные позиции в горах против крепости и окружил турецкие войска кольцом своих летучих конных отрядов. Таким образом, атаковавшие Крую турки сами оказались окруженными. Пять месяцев продолжалась осада. Турецкие войска неоднократно пытались штурмовать крепость, но героическое сопротивление гарнизона и нападения отрядов Скандербега с тыла вынуждали их всякий раз отходить34. Поздней осенью Мурад II увел остатки своих войск в Адрианополь. Победа под Круей укрепила влияние Скандербега в албанской Лиге, возродила его воинскую славу, стабилизировала позиции Албании на международной арене. Но вместе с тем оборона Круи стоила огромных людских и материальных затрат, и Скандербег, стремясь получить помощь извне, начал искать новых внешних союзников. Используя соперничество между Венецией и Неаполитанским королевством, он склонил короля Альфонса V к союзу. По договору, заключенному в марте 1461 г., Неаполитанское королевство обещало помощь албанцам в их войне против османов, в том числе и ежегодную сумму в 1500 золотых Дукатов. Со своей стороны Скандербег обязался принять вассалитет по отношению к Альфонсу V после освобождения Албании от войск султана35.
      Вступивший на османский престол в 1451 г. султан Мехмед II направил основной удар своих войск против Византии. Однако, не добившись покорности албанцев, турки должны были, несмотря на концентрацию своих сил под Константинополем, по-прежнему держать значительную армию на подступах к Албании. Построив в 1451 г. на границе с Турецкими владениями крепость Модрика (южнее Требиште), Скандербег в следующем году дважды разбил турок у этой крепости. Весной 1453 г. турки сделали последнюю перед штурмом Константинополя попытку сломить албанцев, но были разгромлены конницей Скандербега 21 апреля 1453 года36. 29 мая 1453 г. столица Византийской Империи Константинополь, когда-то являвшийся для европейских народов оплотом, противостоявшим османской агрессии, был взят войсками Мехмеда II. Турки получили важный стратегический опорный пункт ДЛЯ дальнейшего наступления. В первые годы после этого устрашившего всю Европу события появления новых армий османов ждали и на Аппенинском полуострове. Для Албании падение византийской столицы означало угрозу нового наступления турок, у которых освободилась теперь значительная часть войск. Албания еще более, чем в прежние годы, нуждалась во внешней поддержке, надежды на которую, однако, были невелики. Венгрия заключила в 1451 г. трехлетний мир с Мехмедом II. Итальянские государства, интересы которых значительно пострадали с переходом в руки турок Константинополя и торговых путей, ведущих из Средиземноморья на Восток, были заняты междоусобными войнами. Венеция в этот Момент, предпочтя мир с Мехмедом II, обязалась по договору 1454 г. выплачивать султану дань за свои балканские владений и строго соблюдать нейтралитет37.
      После 1453 г. единственным реальным военным союзником Скандербега оказалось Неаполитанское королевство. Для Неаполя угроза вторжения турок в случае, если Албания прекратила бы сдерживать их продвижение к Адриатике, была достаточно реальной, и потому Альфонс V был заинтересован в союзе с Албанией. По договору, заключенному Скандербегом в Неаполе в 1454 г., неаполитанский король обещал поддержать новый поход Скандербега, целью которого должно было стать освобождение Берата и других крепостей Южной Албании. Весной 1455 г. Скандербег получил из Неаполя 2 тыс. пехотинцев и осадную артиллерию, без которой он не мог бы начать осаду Берата38. В июне того же года 14-тысячная албанская армия окружила Берат. Осада вначале шла успешно, и Скандербег, поручив командование молодому талантливому военачальнику Музаки Топиа, отправился освобождать соседние районы. Тем временем к Берату подошла новая 40-тысячная турецкая армия, которая 26 июля 1455 г. нанесла албанцам поражение. Музаки Топиа, а с ним и около половины воинов, осаждавших крепость, пали в этой жестокой битве. Поражение под Бератом вызвало панику среди албанских князей. Некоторые из них перешли на сторону турок или Венеции. Скандербега покинули братья Дукагьини, военачальник Мосес Големи и даже его племянник Хамза Кастриоти. Попытка Скандербега перейти от обороны к наступлению и очистить от султанских войск крепости Южной Албании оказалась неудачной. Но, несмотря на это, героизм и упорство, проявленные албанцами в Берате в 1455 г. в тот момент, когда в Европе господствовал всеобщий страх перед османским нашествием, служили ободряющим примером для тех, кто готовился продолжать борьбу.
      В 1456 г. положение Скандербега значительно улучшилось: в июле войска Мехмеда II, осаждавшие Белград, были разгромлены венгерской армией Яноша Хуньяди и "крестоносной" европейской флотилией, созданной по призыву папы Пия II. Победу венгерских войск значительно облегчило то обстоятельство, что их противник должен был вести борьбу на два фронта: в его тылу находилась непокоренная Албания во главе со Скандербегом39. В 1457 г. Мехмед II послал в Албанию две армии общей численностью в 40 - 50 тыс. человек. Командовали ими Иса-бей и Хамза Кастриоти. На этот раз Скандербег не встретил противника на границе. Избегая решительной битвы, он отступал во внутренние районы страны, увлекал за собой врага, истощая турецкую армию в мелких стычках. Когда турки, дойдя до Адриатического побережья у Лежи, уже не ожидали битвы со Скандербегом, он в сентябре 1457 г. внезапно напал на них у Альбулены в долине реки Мати. Первое в эту кампанию крупное сражение оказалось и последним: армия турок была разгромлена и деморализована, Хамза Кастриоти взят в плен40. Мехмед II, потеряв надежду на быстрый успех в Албании, заключил мир со Скандербегом и признал за ним права на владение Албанией и Эпиром.
      В военной кампании 1457 г. ясно проявился народный характер войны, которую вели албанцы под руководством Скандербега. Против султанских войск выступала не только армия, а весь албанский народ - жители городов, земледельцы, скотоводы, создававшие вооруженные отряды во всех районах страны. Скандербег смог осуществить свой тактический план и завести турецкие войска в глубь Албании, а затем разгромить их в первой же битве только благодаря всеобщей поддержке народа. Война албанского народа против Османского государства была войной освободительной, вот почему Албания смогла одерживать победы над таким сильным противником, каким была Османская империя, о которой К. Маркс писал, что это "единственно подлинно военная держава средневековья"41.
      В начале 60-х годов XV в. в Западной Европе возникли стремления договориться о совместных действиях против османских завоевателей. Борясь за политическую гегемонию в Европе, рассчитывая к тому же спасти последние позиции католической церкви на Балканах, римский папа Пий II созвал церковный собор в Мантуе, на котором было решено предпринять европейскую военную экспедицию против Мехмеда II. В Венеции, которая с 1460 г. стала налаживать свои отношения со Скандербегом, и в Риме составлялись проекты совместного антитурецкого похода албанских и французских отрядов под командованием герцога Бургундского42. Однако новые союзники Албании спешили использовать ее силы прежде всего в своих интересах. Так, в 1461 г. Скандербег по призыву Пия II оказал помощь новому неаполитанскому королю Фердинанду (уступившему за это папе часть своих земель) в его борьбе за престол против герцога Калабрийского Иоанна43. К. Маркс следующим образом комментировал эти события: "Благочестивый Пий II на соборе в Мантуе обобрал христианский мир, наложив на него "турецкий налог" для крестового похода против турок, но обратил эти деньги на поддержку варвара Фердинанда I и уговорил даже Скандербека вместо войны с турками пойти в поход против Иоанна"44.
      Осенью 1463 г. Пий II призвал все христианские государства Европы к новому "крестовому походу". Но собравшиеся летом 1464 г. в Анконе отряды не получили от римского папы ни оружия, ни денег, ни продовольствия, поэтому никаких военных приготовлений в Анконе не производилось. Всеобщее недовольство папой усилило разброд и недоверие в рядах "крестоносцев", и после его смерти в августе 1464 г. замысел "крестового похода" был оставлен. Албания, уже начавшая в 1463 г. военные действия против войск Мехмеда II, осталась без союзников. Между тем турки вновь начали ежегодные регулярные походы в Албанию, рассчитывая измотать военные силы противника и подавить дух сопротивления албанского народа. Весной 1466 г. во главе турецких войск вновь стал Мехмед II, решивший сломить Албанию, оставшуюся единственным непокорившимся государством на Балканах. Огромная султанская армия, заняв Светиград и Берат, подошла к Круе. После неудавшейся попытки взять крепость штурмом турки начали осаду. К югу от Круи они построили свой опорный пункт - крепость Эльбасан45. Обороной Круи руководил албанский князь Тануш Топиа, а Скандербег наносил туркам удары извне. В течение нескольких месяцев албанцы удерживали военное преимущество, и с наступлением зимы Мехмед II снял осаду, оставив в Эльбасане одного из лучших своих полководцев, Балабан-пашу, албанца по происхождению. Уставшая от двадцати с лишним лет непрерывной борьбы, албанская армия в этот момент, как никогда, нуждалась в деньгах и новом снаряжении. У Скандербега не было технических средств для того, чтобы овладеть Эльбасаном. Надеясь получить помощь в Италии, он в декабре 1466 г. поехал в Рим и Неаполь, отправив своих послов также и в Венецию. В Неаполе, Риме Скандербег, а в Венеции его представители были встречены с большой торжественностью. На пышной церемонии в соборе св. Петра папа Павел II преподнес Скандербегу меч. Но дальше восхваления подвигов албанского полководца ни папа, ни итальянские правители не шли. Ни Неаполь, ни Венеция, ни Рим не дали Скандербегу ничего, кроме обещаний46. К. Маркс отмечал: "Искендер-бей отправился к Павлу II в Рим за помощью, но этот паршивец [Stinker] был слишком скуп, чтобы дать ему деньги для вербовки солдат; Искендер-бей, ничего не добившись, возвратился домой"47.
      Весной 1467 г. военные действия под Круей возобновились. На помощь Балабану-паше направилась новая армия, но Скандербегу удалось настичь ее на пути и разгромить. Балабан-паша пал в боях под стенами Круи, и войска турок были разбиты48. Однако Эльбасан продолжал оставаться неприступным. Тем временем турки двинулись в Албанию с севера, из Черногории и Косовы в направлении к Шкодре. С не прекращавшейся энергией продолжал Скандербег собирать военные силы для того, чтобы усилить сопротивление вражескому наступлению. В инваре 1468 г. Скандербег решил созвать в Леже новый съезд албанских князей, но осуществить этот замысел не успел: 17 января 1468 г. он внезапно заболел и умер в Леже, где и был погребен.
      Смерть Скандербега вызвала всеобщую глубокую скорбь в Албании. Русская "Повесть о Скандербеге" рассказывает, что ближайший соратник албанского вождя Лек Дукагьини, выражая боль всех албанцев, заявил: "Ныне города и стены повалились, ныне сила и слава наша вся упала, ныне надежда наша вся миновалась, ныне дорога чиста и престранна к нам стало - что у нас Скандербега не стало. То была княжества Олбанского крепкая защита и оборона..."49. Борьба албанского народа за независимость продолжалась и после смерти Скандербега. Только спустя 11 лет Круя оказалась в руках турок, а еще через год по договору с Венецией султанские войска заняли Шкодру. Албания попала под чужеземное иго. Но албанский народ в течение веков не прекращал своего сопротивления завоевателям, сохраняя в своих песнях и сказаниях славный образ народного руководителя, выдающегося военачальника и политика Георгия Кастриоти - Скандербега.
      Примечания
      1. Marinus Barletius. Historia de vita et gestis Scanderbegi, Epirotarum principis R. [1508 - 1510]. В настоящей статье использован один из ранних немецких переводов этой книги: Marinus Barletius. Des aller streitbarsten und teuresten Fursten und Herrn, Herrn Georgen Castrioten, gennant Scanderbeg, Hertzogen zu Epyro und Albanien usw. Frankfurt a/M. 1561. Последнее издание этой книги см. на албанском языке: Marin Barleti. Historia e jetes dhe e vepravet te Skenderbeut. Tirane. 1964.
      2. В 1957 г. научное издание этого произведения было осуществлено в Советском Союзе Н. А. Розовым и Н. А. Чистяковой ("Повесть о Скандербеге". М. - Л. 1957). Книга снабжена комментарием, справочным аппаратом и приложением, содержащим исследовательские статьи Н. Н. Розова и албанского ученого Алекса Буды.
      3. Marinus Barletius. Op. cit., S. 147.
      4. См. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах в Албании в средние века. "Варшавские университетские известия", 1871, N 5, стр. 39.
      5. См. Алекс Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. "Повесть о Скандербеге", стр. 63 - 65.
      6. Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit. "Illyrisch-Albanische Forschungen". Bd. I. Miinchen und Leipzig. 1916, S. 79.
      7. См. В. В. Макушев. Указ. соч.
      8. F. Thiriet. Regestres des deliberations de Senat de Venise concernant la Romanie. Vol. III. P. 1961, p. 101, N 2604; S. Ljubic. Listine o odnosajih izmedju juznoga slavenstva i Mletacke republike. Vol. VI. Zagreb. 1878, str. 5.
      9. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 64; А. М. Селищев. Славянское население в Албании. София. 1931, стр. 67.
      10. Ludwig Thаlioczу, Konstantin Jirecek. Zwei Urkunden aus NordaJbanien. "Illyrische-Albanische Forschungen". Bd. I. 1916. S. 148.
      11. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 60. Косвенным доказательством могут служить данные В. В. Макушева о том, что албанская деревня из 150 домов поставляла в армию 500 солдат. Следовательно, "дом" состоял из большой семьи и в среднем давал на войну трех взрослых мужчин (В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 127).
      12. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op. cit., S. 148; И. Божh. Параспор у Скадарскоj области. Српска академиjа наука. Зборник радова. Кнь. XLIX. Византолошки институт. Кнь. 4. Београд. 1956, стр. 22.
      13. В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 122 - 124.
      14. Marinus Barletius - Op. cit., S. 88; J. Hahn, Atbanische Studien. Wien. 1853, S. 157.
      15. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op, cit., S. 147 - 149.
      16. "Законски споменици српских држава среднега века". Прикупио и уредио Стоjан Новаковиh. Српска кральевска академиjа Кн. V. Београд. 1912, стр. 467 - 468.
      17. Konstantin Jirecek. Skutari und cein Gebiet im Mittelalter; ejust. Die Lage und Vergangenheit der Stadt Durazzo in Albanien; ejusd. Valona im Mittelalter. "Illyrisch- Albanische Forschungen". Bd. I. 1916.
      18. F. Thiriet. Op. cit. p. 32, N 2326; Ducas. Istoria turco-bizantina (1341 - 1462). [Bucuresti]. 1958, pp. 176, 178.
      19. J. Радоний, frypah Кастриот Скендербег и Арбаниjа у XV веку. (Историска rpaha). Српска кральевска академиjа. Споменик XCV, други разред. Београд. 1942, стр. 249.
      20. Laonic Chalcocondil. Expuneri istorice. In romtne§te de Vasile Grecu. [Bucuresti]. 1958, p. 153; Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit, s. 81. См. также Е. Б. Веселаго. Византийский историк XV в. Лаоник Халкокондил как источник по средневековой истории Албании. Автореферат кандидатской диссертации. М. 1955, стр. 10.
      21. S. Ljubic. Op. cit., str. 51.
      22. Fan Noli. Georgi Castrioti Scanderbeg (1405 - 1468). N. Y. 1947, p. 30; I. Uzuncarsili Osmanli tarihi, C. I. Ankara. 1947 - 1949, s. 209.
      23. Aleks Buda. Fytyra e Skenderbeut ne driten e studimeve te reja. "Buletirt t Institutit te Shkencavet". Tirane. 1951, N 3 - 4, f. 139 - 164. Изложенная М. Барлети версия о том, что Скандербег якобы провел все детство и молодость (с 1413 по 1443 г., то есть более 30 лет) во дворце султана, не нашла документального подтверждения.
      24. Marinus Barletius. Op. cit., S 9; Laonic Chalcocondil. Op. cit., p. 206.
      25. I. Uzuncarsili. Op. cit., C. I, s. 223.
      26. Marinus Barletius. Op. cit., S. 32, 41, 62.
      27. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82. М. Барлети пишет, что Скандербег выбрал Лежу, принадлежавшую в это время Венеции, для того, "чтобы не обидеть княжескую честь".
      28. I. Uzuncarsili. Op. cit., С. II, s. 60; Dilaver Radeshi. Beteja e Torviollit. Tirane. 1963.
      29. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 200.
      30. Fan Noli. Op. cit, pp. 39, 153; F. Thiriet. La Romanie venitienne au moyen age. Le devellopementet l'exploitatiofi dtt domaine colonial venitien (XII - XV siecles) P. 1959, pp. 379 - 380; ejusd. Regestres des deliberations..., p. 145, N 2779; Dilaver Radeshi. Beteja e Drinit dhe Oranikut. Tirane. 1964; I. Uzuncars 111 Op. cit., C II, s. 62.
      31. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 203.
      32. J. Радониh. Указ. соч., стр. 51.
      33. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82.
      34. "Historia e Shqiporiie". Tirafte. Vol. I. 1959, f. 284 - 287.
      35. I. Uzuncarcili. Op. cit., C. II, s. 65; Fan Noli. Op. cit., p. 49.
      36. A. Gfegaj. L'Albanie fct l'invaslon turque au XV Siecle P. 1937, p 110.
      37. F. Thiriet. Regestres des deliberations..., p. 207, N 2996.
      38. В. В. Макушев. Исторические памятники южных славян и соседних с ними народов. Ч. II. Варшава. 1874, стр. 148; Fan Noli.. Op. cit., p. 52.
      39. Lajos Elekes. Die Verbundeten und die Feinde des ungarischen Volkes in den Kampfen gegen die tiirkischen Eroberer. "Studia historica Academiae scientiarum hungaricae". Budapestini. 1954, S. 13, 16, 22.
      40. J. Pisko. Scanderbeg. Wien. 1894, S. 69; Marinus Barletius. Op. cit., S. 231. N. Jorga. Geschichte des osmanischen Reiches. Bd. 2. Gatha. 1909, S. 84.
      41. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 189.
      42. G. Vоigt. Enea Silvio d'Piccolomini als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter. Bd. 3. B. 1863, S. 893.
      43. Fan Noli. Op. cit., p. 62.
      44. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VII, стр. 37.
      45. Marinus Barletius. Op. cit., S. 286, 290 - 291; N. Jorga. Op. cit, S. 130; Fan Noli. Op. cit., p. 153.
      46. L. Pastor. Geschichte der Papste. Bd. Freiburg im Breiseau. 1904, S. 361; C. Paganel. Histoire de Scanderbeg ou turks et Chretiens au XV siecle. P. 1855, p. 357.
      47. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 208.
      48. R. P. Dupottset. Histoire de Scanderbeg roy d'Albatlie. P. 1709. pp. 553 - 551
      49. "Повесть о Скандербеге", стр. 53.
    • Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура
      By Saygo
      Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура // Вопросы истории. - 1973. - № 2. - С. 3-20.
      Мировая история древности и средневековья насыщена именами различных крупных и мелких завоевателей, создававших иногда недолговечные, а порой более или менее устойчивые государственные образования или даже "мировые" империи. Одним из таких завоевателей являлся Тимур, известный европейским народам как Тамерлан (от персидского "Тимур-ланг" - "хромой Тимур"). Он основал в 70-х годах XIV в. в пределах Мавераннахра государство, границы которого затем распространились до Эгейского моря и Палестины на западе, а завоевательные шупальца протянулись через Дашт-е кыпчак1, чтобы проникнуть на Русь, только что вышедшую из схватки с Золотой Ордой. История государства Тимура во многом напоминает историю державы Чингиз-хана.
      Будучи поклонником основателя Монгольской империи, Тимур поставил перед собой задачу, которую так и не удалось разрешить его предшественнику: создание "мировой империи". Но если Чингиз-хан как представитель кочевой среды пределы будущей империи измерял территорией, куда дойдут копыта монгольских коней, то Тимур формулировал свои планы гораздо определеннее, утверждая: "Все пространство населенной части мира не заслуживает того, чтобы иметь больше одного царя"2.
      О Тимуре написано немало. Источники об этой эпохе и о Тимуре по большей части давно известны, опубликованы и исследованы. Пожалуй, единственный упрек, который можно в данном случае сделать историкам, - это недостаточное использование закавказских (армянских и грузинских) и некоторых арабских источников. Эти материалы содержат интересные данные не только о походах Тимура в Закавказье и арабские страны, но и любопытные характеристики и подробности, касающиеся международных отношений той поры, а также деятельности самого завоевателя.
      Поэтому в данной статье уделяется большее внимание означенной группе материалов, чем в других исследованиях, о времени Тимура. В нашей историографии принято делить все источники по этому сюжету как бы на две большие группы. К первой относятся источники, вышедшие из придворной среды завоевателя или его наследников. Наиболее известными из них являются хроники Низам ад-дина Шами и Шереф ад-дина Йазди, проникнутые глубоким почитанием "Железного хромца"3. Используя опыт придворной историографии восточных стран, авторы их нарисовали величественную фигуру жестокого, но мудрого и справедливого государственного деятеля, синтезирующего качества, присущие в прошлом Низам ал-мульку и Чингиз-хану. Было бы, однако, неверно утверждать, что Шами и Йазди умалчивали о "подвигах" Тимура в покоренных странах. Да они и не ставили перед собой такой цели. Дело в том, что жестокость (и не только во время войн) была присуща всей эпохе средневековья. Во времена Тимура, особенно после зверств Чингиз-хана и его сподвижников, массовые репрессии, истребление мирного населения, разрушение городов и угон их жителей на чужбину были вполне обычными, "дозволенными" действиями, которых правители и полководцы (за редким исключением) не стыдились. Тимур же, считая себя достойным последователем "потрясателя вселенной", гордился своими "подвигами" и не собирался скрывать их от потомства.
      Вторая группа источников - это документы, вышедшие не из окружения Тимура и его наследников4. Эти материалы неоднородны. К их числу относятся свидетельства такого нейтрального (но из-за политических причин благожелательно относящегося к Тимуру) автора, как посол кастильского короля Клавихо, и многочисленные документы, вышедшие из среды народов, испытавших на себе результаты походов Тимура и его политики. Из всех этих источников историки в достаточно полной мере использовали только произведения арабского писателя, уроженца Дамаска, Ибн Арабшаха. Последний был весьма образованным человеком, много путешествовал; он пережил весь ужас разгрома родного города полчищами Тамерлана, был уведен в числе прочих пленников в далекий Самарканд и имел все основания люто ненавидеть Тимура. Хорошо осведомлены о событиях той эпохи были и другие арабские авторы и армянские писатели-современники, пережившие многое сами или знавшие о походах Тимура со слов очевидцев и по надежным документам.
      Когда говорят о каком-либо конкретном человеке, обычно судят о его недостатках и достоинствах не по его собственным оценкам своей персоны, а по мнениям других лиц. В данном случае ситуация весьма похожая: летописцы типа Шами или Йазди оставили нам то, что хотели довести до будущих поколений "сам Тимур и его наследники, а суровая, но справедливая оценка Ибн Арабшаха, равно как и пораженных ужасом при виде страшных бедствий, выпавших на долю их стран, армянских, русских и других летописцев и вообще современников, не заинтересованных в панегирике Тимуру и его семье, - это оценка со стороны.
      Как же оценивалась деятельность Тимура в исторической литературе? В средневековой историографии встречаются две весьма отличные друг от друга характеристики этого завоевателя. Большинство мусульманских историков Ирана, Средней Азии и некоторых других стран в основном продолжали традицию, заложенную в трудах придворных летописцев Тимура и его наследников. На протяжении многих веков в сочинениях этих историков сохранялся почтительный тон по отношению к грозному "зятю" Чингизидов5. Даже описывая разрушения своих стран и бедствия своих народов, эти летописцы продолжали испытывать благоговейный страх перед Тимуром, именуя его Сахибкиран, то есть победоносный, обладатель счастливого сочетания звезд. Другая группа средневековых авторов, преимущественно христианских (армянские, грузинские, русские), характеризовала время Тимура как период величайших бедствий, выпавших на долю многих народов, а самого завоевателя считала очередным "бичом божьим". Армянский хронист XV в. Товма Метсопеци, младший современник событий, рассказывая об опустошении Закавказья Тимуром, писал, что "все это пришло на нас за грехи наши"6. Сходная оценка дается и в Никоновской летописи7.
      Если причины полностью нигилистической оценки Тимура историками второй группы не нуждаются в особых комментариях, то позиция мусульманских историков требует некоторого пояснения. Большинство их не скрывали тягостных последствий эпохи Тимура для своих стран, но одновременно и почитали его. В чем же здесь дело? Ответ на этот вопрос следует искать в разных аспектах деятельности Тимура и в неодинаковом отношении к нему представителей различных общественных слоев. Поскольку летописцы последующих времен (из какого бы класса общества они ни происходили) неизменно выражали интересы господствующего класса или отдельных его частей (а очень часто таковой была кочевая знать), то события прошлого они старались отобразить в своих трудах в соответствии с запросами и чаяниями своих покровителей. Таким образом, речь идет о классовой идеологии феодалов, точнее, определенных групп этого класса.
      Десятки тысяч людей, ремесленников, умельцев угнал Тимур из покоренных стран в Мавераннахр. Потом и кровью их, равно как и местного населения, были отстроены Самарканд и некоторые другие города Средней Азии. Львиная доля награбленных богатств попала, разумеется, в руки среднеазиатской знати, являвшейся участницей и вдохновительницей грабительских походов. Тимур понимал, что его держава, созданная мечом, будет существовать лишь до той поры, пока он способен в интересах этой знати совершать свои победоносные, приносящие добычу походы. А для этого нужен был "внутренний порядок", который могла обеспечить только сильная государственная власть. Поэтому Тимур не только приказывал замуровывать в стены тысячи живых людей или складывать пирамиды из десятков тысяч голов "мятежников" разных стран. В случае необходимости он наказывал и слишком вороватого правителя или ставшего подозрительным сановника8. В результате этого имя Тимура в глазах господствующего класса той поры и последующих времен олицетворялось с идеей сильной власти, способной защитить этот класс в целом от народных возмущений и иных внутренних неурядиц, а самое главное - повести в победоносные походы, сулящие добычу и новые объекты грабежа. Именно такой образ Тимура - сильного правителя, могущего служить образцом для других государей, - и был привлекателен для господствующего класса последующих времен и обслуживавших этот класс летописцев.
      Целую эпоху в изучении прошлого народов Средней Азии составили труды В. В. Бартольда, который привлекал новые источники и, естественно, пересматривал некоторые существующие оценки. Правда, не все его выводы сохранили свое значение в наше время (например, в его трудах чувствуется известная идеализация Монгольской империи)9. Изучая эпоху Тимура, В. В. Бартольд стремился по возможности объективно учесть всю цепь событий, сопутствовавших появлению на исторической арене этого завоевателя и обусловивших создание его государства. При этом исследователь пытался в любом историческом явлении и событии выявить и положительные и отрицательные стороны. Характеризуя державу Тимура, В. В. Бартольд старался не только вскрыть отрицательные последствия его деятельности10, но найти и какие-то положительные ее черты. Немалую роль сыграло, очевидно, и большое внимание ученого к истории культуры и культурного обмена различных цивилизаций11. Поскольку XV в. явился временем расцвета средневековой культуры народов Средней Азии, В. В. Бартольд выделял данный период и пытался найти этому соответствующие объяснения, не учитывая в достаточной мере материальные основы временного процветания Мавераннахра в XV веке.
      Но то, что в работах В. В. Бартольда выглядит лишь как отдельные замечания, объяснимые общим уровнем науки того времени, приняло совсем иную форму в работах А. Ю. Якубовского. Именно А. Ю. Якубовский в основных чертах сформулировал и постарался обосновать ту оценку Тимура и его государства, которая затем приводилась и в обобщающих трудах по истории Узбекистана и в ряде конкретных работ о прошлом Средней Азии. По-видимому, А. Ю. Якубовский вслед за В. В. Бартольдом задался целью дать разностороннюю оценку событий, относящихся ко времени Тимура. Не закрывая глаза на грабительский характер его походов, А. Ю. Якубовский пытался выявить то положительное, что внес, по его мнению, Тимур в развитие Средней Азии и других стран. Главные положения его концепции сводятся к следующему. А. Ю. Якубовский поставил вопрос о Тимуре как объединителе Средней Азии, оценивая это объединение как прогрессивный момент в истории народов данного региона. Поскольку он отмечал, что "социально-экономические отношения в Мавераннахре времени Тимура в специальной литературе совсем не разработаны"12, объединение Средней Азии можно было рассматривать лишь как результат деятельности самого Тимура, выдвинувшегося благодаря сложным политическим отношениям, сложившимся в результате распада Чагатайского улуса, государства Хулагуидов и Золотой Орды. Это положение не вызывает возражений.
      Но интерпретация А. Ю. Якубовским многих исторических фактов последней трети XIV - начала XV в. представляется неверной. Здесь налицо явная идеализация личности Тимура, принимающая порой столь крайние формы, что автор сравнивает международного грабителя Тимура с хорошим, расчетливым хозяином, который тянул в Мавераннахр со всех завоеванных стран все, имеющее ценность13.
      Положительно оценив роль Тимура в истории Средней Азии, А. Ю. Якубовский сделал попытку показать его прогрессивное влияние и на судьбы других народов. Еще В. В. Бартольд, оценивая результаты Анкарской битвы Тимура с турецким султаном Байазидом I, высказал мысль, что разгром турок-османов Тимуром на 50 лет отсрочил падение Константинополя. Эту мысль и развил А. Ю. Якубовский. В качестве другой "услуги" Тимура народам Европы, в том числе русскому, А. Ю. Якубовский рассматривал разгром Тимуром Золотой Орды в 1395 г., когда, по его мнению, был нанесен "непоправимый удар" Джучиеву улусу14.
      Большинство советских историков оценивает деятельность Тимура отрицательно. В III томе "Всемирной истории" указывается, что "правление Тимура сыграло отрицательную роль и для самих народов Средней Азии, ибо все эфемерные успехи Тимура достигались за счет утверждения режима бесправия в Мавераннахре и нищеты в покоренных странах"15. Такие же оценки содержатся в "Очерках истории СССР", в
      многотомной "Истории СССР с древнейших времен до наших дней"16 и во многих других трудах советских историков17. Не лучшего мнения о Тимуре и историки тех зарубежных стран, которые в прошлом подверглись нашествиям его орд. Так, индийские авторы, говоря о разрушительных последствиях похода Тимура, считают, что "это было страшное бедствие. Побежденные потеряли все, а победитель не достиг ничего"18.
      В 1968 г. в Ташкенте на узбекском и русском языках был опубликован в виде брошюры текст доклада акад. АН УзССР И. М. Муминова, сделанного на совещании при Президиуме АН Узбекской ССР 5 июня того же года. Утверждая, что именно в трудах А. Ю. Якубовского в основном была дана правильная и объективная оценка Тимура, автор доклада, восприняв те положения А. Ю. Якубовского, о которых шла речь выше, придал идеализации Тимура законченную форму. Последний в этом докладе представлен как сильная личность, дальновидный политик, которому был присущ даже "своеобразный патриотизм". В силу этих качеств Тимур и был, по мнению И. М. Муминова, исторически необходим Средней Азии в ту эпоху19. Автор доклада изображает Тимура как поборника чести, достоинства, интересов государства, великого строителя и ценителя культуры, уважаемого и почитаемого народами Средней Азии20. Говоря о "международных заслугах" Тимура и развивая положения своих предшественников о его помощи Византии, Руси и другим европейским странам, И. М. Муминов полагает также, что, разгромив Байазида I, Тимур якобы спас в начале XV в. народы Северной Африки и прежде всего Египет от турецкого порабощения21. Чтобы подкрепить свои заключения, И. М. Муминов прибегает к источниковедческим натяжкам, пытается даже оперировать "Уложением Тимура", хотя давно доказано, что это подделка XVII века22. Данные же Ибн Арабшаха (как и сведения греческих и турецких авторов), наоборот, подвергаются сомнению только на том основании, что Ибн Арабшах, будучи заклятым врагом Тимура, не мог объективно излагать события23. И. М. Муминов восхищается сильной личностью, великим завоевателем, создавшим, пусть на короткий срок, большую державу и обеспечившим Средней Азии экономический и культурный подъем. Такого рода идеализация Тимура требует возврата к вопросу об оценке его роли в истории.
      Какие причины способствовали появлению Тимура на исторической арене? Созрели ли в ту эпоху условия для прочного объединения территории Средней Азии и вообще возможно ли было тогда такое объединение? На эти вопросы брошюра И. М. Муминова четкого ответа не дает; по сути дела, он их и не ставит. Главное для автора - личность самого Тимура. Никто не оспаривает, что Тимур был талантливым полководцем, неплохим дипломатом, что он умел не только организовать и возглавить громадные по своим масштабам грабительские походы24 но и использовать материальные ресурсы разоренных стран и областей для благоустройства своего "коренного улуса". Однако не всякая историческая личность, обладающая незаурядными способностями, является действительно великой. Как известно, роль отдельных личностей в истории должна оцениваться в зависимости от их вклада в общемировой прогресс. В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли деятельность Тимура имела прогрессивные последствия для Средней Азии (точнее, для Мавераннахра); можно ли утверждать, что его походы принесли какую-то пользу другим странам и народам?
      Чтобы ответить на первый из них, необходимо вспомнить, что представляла собой Средняя Азия в XIV в., в какой исторической ситуации появился Тимур, что позволило ему из ординарного разбойничьего атамана (каких было немало в ту пору) превратиться в правителя большей части Мавераннахра, а затем стать продолжателем "дела" Чингиз-хана на Евразийском континенте.
      В наше время под Средней Азией обычно понимается территория Туркменской, Узбекской, Таджикской, Киргизской и части Казахской ССР. В. В. Бартольд чаще и охотнее использовал в своих работах термин "Туркестан", географическая емкость которого была значительно шире того, что ныне понимается под Средней Азией. Очевидно, необходимо в каждом конкретном случае оговаривать содержание этого понятия. Иначе может создаться представление, что в XIV - XV вв. существовал какой-то регион, относительно единый в экономическом, этническом и культурном отношениях, где имелись условия для возникновения одного государства. Правильнее в связи с событиями того времени вести речь о Мавераннахре как определенном историко-географическом регионе, сложившемся задолго до XIV в. и, несмотря на этническую пестроту местного населения, представлявшем собой известную экономическую и культурную общность и в период деятельности Тимура.
      Мавераннахр (буквально Заречье) включал области по правую сторону Амударьи. Это название возникло после арабских завоеваний, но на основе более старого историко-географического размежевания25. К Мавераннахру обычно относился и Хорезм, лежащий в низовьях Амударьи. Это обстоятельство надо иметь в виду при характеристике государства Тимура, ибо его "благодеяния" на Хорезм не распространялись. Но даже Мавераннахр относительно редко, как в древности, так и в средние века, представлял собой единое политическое целое, а когда это случалось, то к нему присоединялись отдельные части современных Афганистана, Ирана, Казахстана и т. д.
      После распада империи Чингиз-хана большая часть Мавераннахра вошла в состав Чагатайского улуса. Основная же территория Хорезма стала частью другого обломка Монгольской империи - Джучиева улуса, или Золотой Орды.
      Этническая история территории нынешних среднеазиатских советских республик в XIV - XV вв. изучена слабо. Несомненно лишь то, что тогда очень интенсивно продолжался процесс тюркизации местного (ираноязычного) населения, начавшийся за много веков до этого26. Источники XIV - XV вв. четко выделяют в Мавераннахре не только ираноязычное население (таджиков) и оседлое тюркское население, но и так называемых чагатаев (джагатаев) - кочевых и полукочевых потомков племен, пришедших сюда с Чингиз-ханом и его наследниками. Первоначально это были не только монголы, но и их тюркские союзники из разных племенных объединений. Согласно Ибн Арабшаху, в конце XIV - начале XV в. выделились четыре чагатайских племени, в том числе барласы27. Из барласов и происходил Тимур. По-видимому, уже к середине XIV в. барласы утратили монгольский язык и были тюркизированы.
      Кастильский посол Клавихо, посетивший державу Тимура, писал, что чагатаи по происхождению - татары и пришли из Татарии, а прочие жители Самаркандской земли вовсе не чагатаи, но приняли теперь (к началу XV в.) это имя28. Следовательно, можно полагать, что потомки племен, пришедших с монголами, еще в начале XV в. отличались от старого населения Мавераннахра (тюркоязычного и ираноязычного). Но самое любопытное то, что в XIV в. чагатаи Мавераннахра отличались и от тюркского и монгольского населения восточной части Чагатайского улуса, так называемого Моголистана29, и это отличие было не столько этническим, сколько по типу хозяйства. Как справедливо отметили В. В. Бартольд и А. Ю. Якубовский, монгольские и тюркские племена, обосновавшиеся в Мавераннахре, попав под влияние местного, стоявшего на более высоком уровне развития оседлого населения, постепенно сближались с ним и все больше отдалялись от кочевников Моголистана, близких им этнически30. Процесс этот был довольно длительным, но к середине XIV в. различия и противоречия между чагатаями Мавераннахра и кочевниками восточной части распадавшегося Чагатайского улуса проявились достаточно резко.
      Распад этого осколка Монгольской империи не случайно совпал с аналогичными процессами в Золотой Орде и государстве Хулагуидов. Все три государства были однотипны (в каждом из них господствовала кочевая знать тюркских и тюркизированных монгольских племен), все три искусственно объединяли различные в хозяйственном и культурном отношении страны и области, но отличались удельным весом кочевого хозяйства и кочевого населения. Самым слабым и недолговечным из них оказалось государство Хулагуидов, распавшееся в 30-е годы XIV века. Немногим позже Чагатайский улус разделился на две части: одна из них включала большую часть Мавераннахра, другая - так называемый Моголистан; между обеими частями началась борьба. "Чагатайская" знать Мавераннахра, все более сближавшаяся с местной иранской и тюркской знатью на экономической почве, стала в оппозицию к знати Моголистана и даже порой шла на сближение с так называемыми сербедарами31.
      В 60 - 70-е годы XIV в., когда на арену политической борьбы выдвинулся Тимур32, в странах Передней и Средней Азии шла та давняя борьба кочевников и оседлого населения, которая получила отражение еще в эпосе иранских народов, сохраненном для нас Фирдоуси33. Это была не расовая и не этническая вражда, а борьба различных форм хозяйства, борьба оседлых народов против вторжения кочевников, грозивших уничтожить многовековые результаты упорного труда земледельцев. Монгольское завоевание нанесло тяжелый удар странам земледельческой культуры34; господство ханов Моголистана сулило им ту же участь. Поэтому широкие слои оседлого населения Мавераннахра и Хорасана в 30 - 80-е годы XIV в. сплотились в борьбе против господства кочевой (монгольской)35 знати. Не случайно у хорасанских сербедаров появляется лозунг: добиться, "чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране"36.
      В такой обстановке и стало возможным временное соглашение между сербедарами Мавераннахра и чагатаями37. Подобный временный союз был полезен обеим сторонам, так как только путем объединения всех сил можно было организовать отпор кочевникам Моголистана. Военное преимущество было первое время на стороне последних, ибо кочевые отряды, объединявшие большую часть мужского населения, явились более мощной и организованной силой, нежели ополчения крестьян-земледельцев или горожан. Однако такой союз не мог существовать долго. И здесь-то Тимур показал себя как коварный и двуличный политик, избавлявшийся постепенно от оказавших ему поддержку, но уже более не нужных и опасных союзников. После того, как сербедары разбили моголов Ильяс Ходжи (от которых недавно бежали Тимур и его временный союзник Хусейн), Тимур вероломно расправился с главарями сербедаров, заманив их в свою ставку. Движение сербедаров было потоплено в крови. В 80-е годы XIV в. с еще большей жестокостью была осуществлена расправа с сербедарами Хорасана. При этом Тимур по-разному относился к рядовым сербедарам и той части сербедарской верхушки, которая пошла на сговор с ним (Маулана-задэ в Самарканде, Али Муайад в Хорасане).
      Предательски разделавшись с сербедарами Самарканда, на гребне движения которых он выдвинулся, Тимур довольно быстро объединил под своей властью большую часть Мавераннахра, кроме Хорезма. Хорезм после смерти золотоордынского хана Бердибека (1359 г.) стал самостоятельным государством и упорно сопротивлялся Тимуру. Последний совершил туда несколько походоов. Рассказывая о четвертом из них, Ибн Арабшах сравнивает разрушение цветущей страны с разорением тем же Тимуром Дамаска38. В 1388 г. Тимур сровнял главный город Хорезма Ургенч с землей, а на его месте велел посеять ячмень. "От этого удара, - по словам В. В. Бартольда, - Хорезм уже никогда не мог оправиться"39. Что же касается остальной части Мавераннахра, то ее положение после кровавой расправы с сербедарами внешне стало иным. Тимур рассматривал эту территорию как свой коренной улус. В стране было организовано твердое управление со своеобразным военизированным уклоном: весь Мавераннахр был разделен на тумены, то есть военно-административные единицы, каждая из которых должна была поставлять 10 тыс. воинов40. И хотя к службе привлекалось и оседлое население, наиболее привилегированной частью войск Тимура оставались кочевники-чагатаи. Они составляли костяк его армии, организованной (как и все его государство) по образцу монгольских войск Чингиз-хана и его преемников41. Эта органическая связь государства Тимура с империей Чингиз-хана прослеживается буквально во всем42.
      Как известно, Тимур не принял титула хана. Он постоянно держал при себе подставных ханов из рода Чингизидов, реальная же власть находилась полностью в его руках. Что касается номинальных глав государства, то выбор их из числа потомков основателя Монгольской империи как бы символизировал преданность Тимура заветам своего кумира. Правда, современные Тимуру представители Чингизидов не вызывали и не могли вызывать к себе никакого уважения. Но к самому Чингиз-хану сын барласского бека испытывал величайшее почтение и дублировал многие его действия43. От Чингиз-хана Тимур унаследовал пресловутую идею мировой империи и, подобно своему предшественнику, а порой с еще большей жестокостью, часто лишь для устрашения народов, разрушал города и беспощадно вырезал их жителей. Причем подобные действия осуществлялись не стихийно, а по заранее обдуманному плану.
      Опираясь в основном на кочевую знать, Тимур в то же время не обходил своими милостями и ту часть оседлой аристократии, которая пошла к нему на службу. Это относится прежде всего к знати Мавераннахра. Подавление сербедарского движения, в котором было много такого, что не было по вкусу и мусульманскому ортодоксальному духовенству, и зажиточным горожанам, и оседлым землевладельцам, привлекло на сторону Тимура симпатии этих слоев населения. Дальнейшая политика, направленная на то, чтобы обеспечить особое положение для основной части Мавераннахра в созданном им государстве, а также удачная завоевательная политика укрепили авторитет Тимура среди мавераннахрской знати. Историки, идеализирующие Тимура, особенно подчеркивают его заботу о центральных областях своей державы, забывая о том, какой ценой и за счет чего было достигнуто известное процветание Мавераннахра при Тимуре. Кстати, и здесь напрашивается аналогия с Чингиз-ханом: последний (как и его ближайшие преемники) стремился за счет награбленных в других странах богатств и трудом согнанных чуть ли не со всего света мастеров "благоустроить" свой "коренной юрт" (Монголию). Строились города, роскошные дворцы (разумеется, не для простых монголов) и т. д. Но захваченные богатства были растрачены, ремесленники, приведенные из стран Азии и Европы, нашли свою могилу в чужой земле, а города и дворцы, возведенные их трудом, пришли в упадок, так как само их существование противоречило кочевому быту местного населения.
      Рассматривая историю временного экономического подъема Мавераннахра при Тимуре и его преемниках, нетрудно отыскать в ней много общего с историей "коренного улуса" Чингиз-хана. Разумеется, полной аналогии здесь нет и быть не может, ибо центром государства Тимура стал Мавераннахр, область древней земледельческой культуры со сложившимися на естественной основе городами. Но относительно недолгий расцвет этого района в конце XIV - XV вв. в значительной мере питался из источников, аналогичных тем, о которых только что упоминалось в связи с империей Чингиз-хана.
      Здесь уместно напомнить некоторые данные о результатах походов Тимура в другие страны. Выше уже говорилось о разорении Хорезма, области Мавераннахра, не вошедшей в "домен" Тимура. Сровняв с землей богатый Ургенч, завоеватель угнал опытных ремесленников и заставил их строить дворец в Кеше44. Начиная с 1381 г. Тимур совершает серию походов на юг, в Хорасан, а затем на запад, вплоть до Палестины и Эгейского моря. Этим дальним походам предшествовала беспримерная расправа с хорасанскими сербедарами. При взятии г. Себзевара 2 тыс. пленных были замурованы в стенах башен: живых людей складывали друг на друга, перекладывая кирпичами и глиной. После подавления народного восстания в Исфагане по приказу Тимура была воздвигнута пирамида из 70 тыс. отрубленных голов45.
      Несколько раньше, в 1385 г., ставленник Тимура на золотоордынском престоле Тохтамыш повторил нашествия первых золотоордынских ханов на Закавказье, а затем разорил главный город Южного Азербайджана Тебриз, увел 90 тыс. пленных, а на обратном пути предал мечу армянский Сюник46. Через год Тебриз взял уже сам Тимур, довершив его разорение. Предав мечам и пожарам арабские области Месопотамии и Сирии, Тимур явился в Малую Азию; здесь его действия не отличались от совершенного им в Иране, Закавказье, арабских странах. Достаточно в качестве примера привести судьбу Себастии: Тимур обещал ее жителям в случае добровольной сдачи не проливать их крови. Он "сдержал свое слово", приказав выкопать ямы и, предварительно задушив, закопать в них доверчивых обитателей этого малоазиатского города47. Вершиной жестокости Тимура был индийский поход 1398 - 1399 годов. Накануне решительной битвы с местным правителем Тимур приказал перебить 100 тыс. безоружных пленных индусов, которые якобы могли ударить с тыла48.
      При возвращении из походов за войском победителя тянулись в далекий Мавераннахр многотысячные вереницы пленных. Над возведением дворцов, мечетей и других зданий Самарканда трудились тысячи мастеров из Дамаска, Тебриза, городов Закавказья, Ирана, Малой Азии, Индии и других. Клавихо отметил, что вдоль реки (Амударьи) всюду стояли посты, следившие за тем, чтобы эти пленные не бежали на родину49. Именно широкое использование подневольного труда представителей многих народов наряду с беспощадной эксплуатацией местного населения позволило воздвигнуть те величественные постройки в Самарканде и других городах Мавераннахра, которые до сих пор удивляют совершенством своих форм и богатством отделки50. Награбленные сокровища и даровая рабочая сила дали возможность также провести некоторые оросительные работы и порой даже несколько облегчить налоговое бремя привилегированных городов.
      Считают, что Тимур был великим покровителем среднеазиатских городов и местного купечества. Существует даже мнение, что часть своих завоевательных походов он предпринимал с целью подорвать караванную торговлю через Золотую Орду и тем самым ослабить последнюю (в частности, с этим связывают походы Тимура на Золотую Орду и разрушение им ряда восточноевропейских городов, лежавших на торговом пути от Черного моря в Среднюю Азию). Думается, что во всем этом есть известное преувеличение. Во время своих походов Тимур грабил города, стоявшие и на торговых дорогах и вне их (например, он сжег небольшой русский город Елец, не имевший никакого отношения к упомянутому торговому пути). По-видимому, Тимур учитывал в известной степени интересы купечества Мавераннахра, но главной его задачей было удовлетворить запросы своей основной опоры чагатайской кочевой знати.
      Полагают, что Тимур, хотя и не знал грамоты, будучи алчущим знаний человеком, оказывал покровительство поэтам и ученым, чем способствовал культурному подъему Средней Азии. И. М. Муминов связывает с Тимуром возникновение в Мавераннахре литературы на тюркском языке51. Действительно, Тимур отличался любознательностью, особенно в вопросах военной истории; держал специальных чтецов. Своими познаниями он даже поразил арабского ученого Ибн Халдуна, который удостоился беседы с ним. Однако знание истории, прежде всего военной, было необходимо ему как военачальнику для совершенствования монгольско-тюркской военной системы. Что же касается литературы на тюркском языке, то она появилась до Тимура и помимо него52.
      Необходимо четко разграничивать деятельность самого завоевателя и культурный подъем на территории Мавераннахра, современного Афганистана, Восточного Ирана и других стран, который имел место уже после Тимура, в XV веке. Этот период оставил глубокий след в истории мировой цивилизации, его культурное наследие является достоянием народов Средней Азии и зарубежного Востока. Можно воздавать должное не только великому ученому Улугбеку, но и другому внуку Тимура, принцу Байсункару, под руководством которого велась работа по редактированию "Шах-намэ". Народы Средней Азии бережно хранят имена Джами, Навои, Худжанди, Кушджи и других ученых. Но что общего между Улугбеком и Тимуром, кроме уз родства? Организатор опустошительных походов, кровавый палач многих народов представляет резкий контраст со строителем знаменитой среднеазиатской обсерватории, ученым-созидателем, продолжателем лучших традиций великих ученых и мыслителей Мавераннахра. Вскоре после трагической гибели Улугбека в борьбе с консервативной оппозицией, выражавшей интересы как раз тех общественных слоев, которые были взращены политикой Тимура53, руководимый им коллектив ученых и деятелей искусства распался; многие из них покинули Мавераннахр и бежали в другие страны, где способствовали возникновению и развитию новых научных и культурных очагов54.
      Через несколько десятков лет новая волна кочевников из Джучиева улуса хлынула в Мавераннахр. Постепенно наводнение Средней Азии кочевниками с их отсталыми, застойными хозяйственными и социальными формами, но сильной военной организацией, установление господства кочевой знати и постепенная, но неуклонная примитивизация в результате всего этого экономики и социальных норм в оседлых районах Мавераннахра в конечном счете привели к тому, что последние вступили в период длительного экономического и культурного застоя и упадка. Правление Тимура было существенным моментом во всей этой многовековой цепи событий. Временный подъем экономики и культуры Мавераннахра, который наблюдался при самом Тимуре и после него (в XV в.), нельзя понять и объяснить без учета последствий его грабительских походов. Разумеется, не народы Средней Азии несут историческую ответственность за те бедствия, которые выпали на долю многих других стран по вине Тимура и чагатайской знати. Определенная историческая обстановка породила благоприятные условия для появления таких "сильных личностей", как Чингиз-хан, Тимур и др., и в конечном счете от этого пострадали не только народы, ставшие жертвами их агрессии, но и общества, в которых эти личности появились. Огромные материальные богатства и человеческие ресурсы многих завоеванных Тимуром стран были использованы для обогащения знати Мавераннахра, ибо и дворцы, и мечети, и даже оросительные каналы строились прежде всего для удовлетворения аппетита чагатайской и прочей знати, главной социальной опоры Тимура. Именно в усердном служении их классовым интересам и состояла его действительная роль в истории Средней Азии.
      Обратимся теперь к "международной деятельности" Тимура. Как уже отмечалось выше, существует мнение, что его походы благоприятно сказались на развитии Руси и других европейских государств, а также стран Северной Африки. А. Ю. Якубовский, изучавший взаимоотношения Тимура с Золотой Ордой, исходил из того, что государство Тимура и Джучиев улус коренным образом отличались друг от друга, и полагал, что Золотая Орда являлась одним из основных противников Тимура, ввиду чего он был кровно заинтересован если не в уничтожении, то в ослаблении ее. Войны Тимура с Тохтамышем, разгром последнего в 1395 г. и последующее разрушение городов Золотой Орды, по его мнению, нанесли ей непоправимый удар. Тем самым Тимур "объективно сделал полезное дело не только для Средней Азии, но и для Руси"55. Посмотрим, так ли было на самом деле.
      Прежде всего едва ли можно говорить о коренной противоположности Золотой Орды державе Тимура. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что основная опорная база Тимура - это Мавераннахр, где имелись развитые города, а большинство населения являлось оседлым. Золотая же Орда объединяла преимущественно степные районы, населенные кочевниками. Выше было показано, что основной социальной опорой Тимура была также кочевая знать, только другого улуса (вернее, его части) - Чагатайского, возникшего, как и Золотая Орда, на развалинах империи Чингиз-хана. Под властью золотоордынских ханов и чагатайских Чингизидов и их преемника Тимура находились области оседлого населения, отношения с которым у кочевой знати менялись в зависимости от конкретных обстоятельств.
      В 60 - 80-х годах XIV в. обстановка в Джучиевом и Чагатайском улусах была весьма схожей. Бывший Чагатайский улус в ту пору распадался на две соперничавшие части: Моголистан и Мавераннахр. Золотая Орда также была расчленена на две фактически самостоятельные части: Ак-орду (к востоку от Волги) и собственно Золотую Орду (на запад от Волги). Обе эти части враждовали друг с другом так же, как и чагатаи Мавераннахра и ханы Моголистана. Из борьбы между последними в 70-х годах XIV в. выходит победителем Тимур; в междоусобной борьбе внутри Золотой Орды побеждает Мамай, властвовавший только на западе, но не оставлявший мысли объединить весь Джучиев улус. И Тимур и Мамай опираются на кочевников своих уделов56, но и тот и другой ищут более широкую социальную опору. И здесь преимущество на стороне Тимура, ибо он властвует над богатым Мавераннахром. К сожалению, почти нет данных о взаимоотношениях Мамая и вообще золотоордынских ханов того времени с городами Поволжья, Крыма и т. д. Но определенные круги этих городов, по-видимому, выступали (как и городская верхушка Мавераннахра) за сильную ханскую власть, которая обеспечила бы относительно благоприятные условия их развития. В пользу такого предположения говорит, в частности, жестокий погром городов Золотой Орды Тимуром в 1395 году.
      Мамай упорно боролся за объединение Золотой Орды. Но, чтобы успешно осуществить эту задачу, он должен был укрепить свою власть на западе, прежде всего над русскими землями. Однако обстановка там была далеко не та, что за сто лет до этого. Усилилось Московское княжество, ставшее центром объединения русских земель. На западе часть русских земель вошла в состав Великого княжества Литовского. Пользуясь смутами в Золотой Орде, великий литовский князь Ольгерд в 1363 г. нанес поражение группе золотоордынских татар57 на Синих водах. В результате этого из-под власти Орды освободились Киевщина, Переяславщина, Подолия. Возможно, что именно это обстоятельство побудило знать западной части Золотой-Орды сплотиться вокруг Мамая. События 70-х годов XIV в. показали, что главным противником золотоордынского великодержавия стала Северо-Восточная Русь. Поэтому Мамай, прежде чем вступить в решающую борьбу с заволжскими беками (за спиной которых стоял Тимур), решил сначала совершить поход на Русь. В 1380 г. обстановка, казалось, благоприятствовала ему: великий литовский князь, враждовавший с Москвой, стал его союзником, да и среди северорусских князей нашлись сепаратисты, болевшие лишь за свои уделы (например, рязанский князь).
      Собрав все силы западной части Джучиева улуса, Мамай двинулся на Русь, но на Куликовом поле потерпел поражение, во многом предрешившее дальнейшие судьбы Золотой Орды и ее взаимоотношений с русскими землями.
      Но если участь Мамая была решена этим сражением, то у Золотой Орды как государства оказался могущественный оберегатель - Тимур. История его отношений с Золотой Ордой показывает, что его позиция здесь была несколько иной, нежели в отношении Моголистана или бывших владений Хулагуидов. Тимур не желал ни гибели, ни развала Золотой Орды. Он не претендовал на какие-либо земли, входившие в ее состав (исключая спорный Хорезм и некоторые другие пограничные территории). Джучиев улус его вполне устраивал как единое государство, во главе которого стоял бы дружественный или чем-то ему, Тимуру, обязанный хан. В качестве такового им и был избран Тохтамыш58. В 70-е годы XIV в., когда на западе Золотой Орды успешно действовал Мамай, Тимур поставил цель - утвердить власть своего ставленника в заволжской части Орды. История поддержки Тимуром Тохтамыша в борьбе последнего с Урусханом и его сыновьями хорошо известна по источникам. Все, включая и военную силу, использовал Тимур, чтобы Тохтамыш одолел своих соперников.
      В 1377 - 1378 гг. Тохтамыш становится главой Ак-орды, а через два года объединяет весь Джучиев улус (после того, как Мамай был разбит русскими). Это произошло, как можно полагать, с одобрения Тимура и при его поддержке59.
      Лишь только власть в европейских владениях Орды перешла в его руки, Тохтамыш решил осуществить то, что не удалось сделать Мамаю. Правда, поход на русские земли в силу сложившихся обстоятельств, главным из которых были уроки Куликовской битвы, носил иной характер. Вместо большой, заранее запланированной войны был совершен быстрый набег, который давал возможность использовать преимущества кочевой конницы. Русские земли после гигантского напряжения 1380 г. оказались не готовыми к отпору, ибо трудно было предполагать, что только что основательно побитые татары смогут решиться на новый поход. Но благодаря поддержке Тимура Золотая Орда сумела быстро подготовиться к набегу, к тому же под властью Тохтамыша была вся Орда, а ее восточная часть не принимала участия в походе Мамая и, следовательно, не испытала горечи поражения. Небольшой же промежуток времени, отделяющий набег Тохтамыша от событий 1380 г., позволяет думать, что знать западной части Джучиева улуса легко подчинилась Тохтамышу, за спиной которого стоял Тимур. В 1382 г. Тохтамыш, неожиданно вторгшись в русские земли, овладел Москвой и восстановил суверенитет Золотой Орды над Северо-Восточной Русью. Верховную власть Золотой Орды признал великий литовский князь Ягайло, бывший союзник Мамая60. Следовательно, в результате объединения Золотой Орды Тохтамышем, осуществившегося при поддержке Тимура, было восстановлено еще почти на сто лет татарское иго на Руси.
      Тимур, утверждая Тохтамыша в Золотой Орде, рассчитывал, что всем ему обязанный хан ограничится властью в Джучиевом улусе (без Хорезма). Но случилось иначе. По словам Шами, Тохтамыш "осмелился на неподобающее действие (в отношении Тимура. - А. Н.)" и в 1385 г. явился в Закавказье, а затем предал опустошению Южный Азербайджан с Тебризом61. Строго говоря, никаких "прав" Тимура Тохтамыш в это время еще не нарушил: Азербайджан Тимур тогда еще не покорил, хотя и намеревался подчинить его, рассматривая себя в качестве преемника ильханов Ирана и их "прав". "Тохтамыш же со своей стороны мог сослаться на пример золотоордынского хана Берке, претендовавшего в свое время на Закавказье. Интересы двух грабителей здесь впервые скрестились. И тут обнаружилось, что Тимур, претендуя на Закавказье, в то же время готов был простить Тохтамышу разорение "своей" территории. Изгнав Тохтамыша из пределов Закавказья. Тимур проявил затем к нему "ласку и расположение", заявив: "Между нами права отца и сына62... Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту"63.
      Но золотоордынские беки так же, как и чагатаи Тимура, мечтали о грабежах богатых оседлых областей с их городами. Тохтамыш знал силу Тимура и, хотя побаивался своего покровителя, не мог не считаться со своим войском, для которого военная добыча была одним из средств существования. Именно поэтому в 1387 г. Тохтамыш, "забыв обязательства благодарности за милость и заботы его величества (Тимура. - А. Н.)", воспользовавшись отсутствием последнего в Мавераннахре, вторгся в эту область, разорив ее до Бухары64. Союзником Тохтамыша был правитель Хорезма. Тимур решил примерно наказать своего вероломного ставленника. Войска Тимура преследовали Тохтамыша до Волги, после чего вернулись назад, но Тохтамыш быстро оправился и, пользуясь тем, что Тимур был занят походом на египетские владения в Азии, вновь вторгся в Закавказье. Тимуру не оставалось ничего иного, как нанести Тохтамышу новый сильный удар. 14 апреля 1395 г. на Тереке он наголову разбил ордынцев Тохтамыша, а затем огнем и мечом прошелся по его владениям, разрушив поволжские города.
      Вдоволь пограбив в собственно золотоордынских владениях, завоеватель этим не ограничился и вторгся в русские пределы, сжег Елец, опустошил его округу и, по словам русских летописцев, 15 дней стоял там65. В Москве наступило великое смятение: "лют мучитель и зол гонитель" Тимур был хорошо известен на Руси. Поэтому великий князь Василий Дмитриевич собрал войско66 и выступил навстречу врагу, к Оке. Можно предположить, что Тимур не собирался ограничиваться одним Ельцом и именно поэтому две недели стоял в рязанских пределах. На его сторону склонялся кое-кто из русских князей - сепаратистов или изгоев67. Тем не менее, опустошив юго-восточную окраину Руси, Тимур неожиданно ушел. Чем это было вызвано, до сих пор не совсем ясно. Вернее всего, Тимур во время стоянки на Рязанской земле выяснял боеспособность своего нового противника, а так как в Москве готовились дать ему отпор, то советники Тимура из числа золотоордынских мурз, помнивших Куликово поле, отговорили его продолжать поход.
      Вскоре Тимур оставил пределы Золотой Орды. Он не уничтожил ее как государство да и не собирался этого делать. Погром городов и ряда местностей, разумеется, нанес немалый ущерб и золотоордынской верхушке, но вряд ли стоит его преувеличивать. Ведь эти города были средоточием оседлого населения, подвластного Орде, а кочевые улусы, опора ордынских властителей, сильно не пострадали. Что же касается дальнейшего распада Золотой Орды, то это был закономерный процесс, начавшийся еще до появления Тимура на исторической арене. Со своей стороны он сделал все, чтобы задержать этот процесс. Свидетельством тому дальнейшие действия Тимура. Побитый им Тохтамыш, который, казалось бы, своими многочисленными изменами должен был снискать ненависть Тимура, на самом деле вовсе не утратил его благосклонности. Вопреки мнению А. Ю. Якубовского политика Тимура в отношении Золотой Орды имела целью ее укрепление под эгидой самого Тимура. Много лет спустя, в начале китайского похода, в его ставку прибыл посол Тохтамыша, скитавшегося в то время где-то в степях. И "благородный по характеру Тимур обласкал посланного и обещал следующее: "После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу. - А. Н.)"68. Русская летопись сообщает, что Тимур опять собирался в поход на Орду и на Русь69.
      Итак, "помощь" Тимура русским землям, по сути дела, сводится к весьма конкретным результатам: восстановлению единства Золотой Орды и грабежу окраинных русских земель. От татарского гнета Русь освободилась своими силами через 75 лет после смерти Тимура.
      Теперь рассмотрим "спасительную" миссию Тимура в отношении других стран Европы. Существует мнение, что разгром Тимуром османского султана Байазида I при Анкаре в 1402 г. отсрочил на несколько десятков лет падение Константинополя. В действительности появление войск Тимура в Малой Азии было очередным этапом его грабительских походов. Опустошив Иран, Закавказье и ряд арабских стран, Тимур вступил в конфликт с двумя крупнейшими государствами Переднего Востока - Египтом и Османской империей. Последняя к тому времени подчинила почти весь Балканский полуостров и фактически уже ликвидировала Византийскую империю: туркам осталось только взять Константинополь. В 1400 г. Байазид I Молниеносный осаждал как раз этот город, когда назрел его конфликт с Тимуром.
      Тимур был не только крупным полководцем, но и неплохим дипломатом. Готовясь к столкновению с Байазидом, он привлек на свою сторону часть туркменских племен восточной Малой Азии и Армении, известных позднее под названием Ак-коюнлу. Правитель другой группировки туркмен, называемой Кара-коюнлу, Кара-юсуф был изгнан Тимуром из своих владений и нашел убежище у турецкого султана70, куда стекались и другие побежденные Тимуром властители. Оба завоевателя готовились к решительной схватке, которая произошла в 1402 г. около современной турецкой столицы. Армия Тимура была гораздо многочисленнее, но османы превосходили ее вооружением. Однако исход сражения решила не сила оружия. Войско Байазида состояло из мусульман и христиан. В него входили и кочевые тюркские племена, в основном пришедшие в Малую Азию с монголами. На протяжении XIV в. османские султаны подчинили их своей власти, но эти кочевники только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от нее. Накануне сражения Тимур обратился к ним с воззванием, весьма напоминающим обращение полководцев Чингиз-хана к половцам в период их первого похода в Восточную Европу в 1222 - 1223 годах. "Мы с вами одного рода, а они (турки. - А. Н.) - туркмены, отразим их от дома нашего!"71. И малоазиатские кочевники, предав Байазида, перешли на сторону Тимура, предрешив тем самым разгром османской армии.
      Каковы же были итоги Анкарского сражения? Едва ли можно сводить их к одному результату. Действительно, Османской империи был нанесен тяжкий удар, за которым последовали несколько лет усобиц между сыновьями Байазида, усугубленных крестьянской войной в пределах империи. Но не следует преувеличивать "заслуги" Тимура и здесь. Уже в 1413 г. Мухаммед I, победив своих конкурентов в борьбе за верховную власть, начал успешную борьбу с Венецией, а в 1422 г. его преемник, Мурад II, предпринял очередную осаду Константинополя. Таким образом, европейская экспансия Османской империи возобновилась через какой-нибудь десяток лет после поражения Байазида, а через 20 лет турецкий султан опять осаждал столицу Византии. Передышка, которую она получила, оказалась не столь уж длительной. Зато погром, учиненный войсками Тимура в Малой Азии, тяжело отразился на положении греческого, турецкого, армянского и других народов.
      И, наконец, посмотрим, какова была действительная роль Тимура в истории Северной Африки, а точнее, Египта (о каких-либо взаимо отношениях Тимура с другими странами этого региона ничего сказать нельзя). Если можно еще, хотя и с большой натяжкой, утверждать, что победа Тимура над Байазидом на короткий срок отдалила падение Константинополя, то заявление о том, что Тимур сыграл "спасительную" роль в отношении стран Северной Африки, совсем голословно. В XIII - XV вв. Египет, управляемый мамлюкскими династиями кыпчакского и черкесского происхождения, был одной из сильнейших держав того времени. Под его властью находились Палестина и Сирия. В свое время именно Египет сумел дать отпор ордам Хулагу-хана, и вся политика Тимура по отношению к арабским странам доказывает, что он и в данном случае выступал как преемник монгольских ханов.
      Впервые Тимур вторгся в Сирию, подчиненную Египту, в 1395 - 1396 гг.72, но еще за два года до этого его войска после опустошения Месопотамии захватили округ Мардина, находившийся под контролем египетского султана Баркука73. Таким образом, Тимур еще тогда вступил с Египтом в конфликт, предпосылки которого назревали уже давно. За много лет до этого, когда осложнились отношения между Тимуром и Тохтамышем в 1385 г., последний, продолжая исконную политику Золотой Орды как естественного союзника Египта против монгольских правителей Ирана, посылал посольства в Каир74. В 1394 - 1395 гг. имели место переговоры о золотоордынско-египетском союзе против Тимура, к которому должны были присоединиться правитель Кара-коюнлу Кара-юсуф и турецкий султан75. Тимур пытался расстроить этот союз, послав посольство в Египет. Но Баркук остался верен соглашению и приказал убить Тимурова посла76. Египетские владения от нашествия Тимура спас тогда Тохтамыш, за что.и заплатил разгромом 1395 года. После этого Тимур опять появился в Сирии в 1396 г., но внезапно ушел на восток, в индийский поход. Ибн Тагрибарди считает, что уход Тимура на сей раз объяснялся его боязнью столкнуться с Баркуком77. Когда же последний в 1399 г. умер, Тимур, еще раз разорив Азербайджан, Грузию и другие страны, снова вторгся в египетские владения. Действия его в Сирии, как и повсюду, сопровождались разорением городов, пленением жителей и т. п.78. Египетский султан Фараг пытался организовать отпор Тимуру, но после успехов того в Сирии и особенно после поражения своего союзника Байазида при Анкаре признал себя вассалом Тимура, обязавшись даже чеканить монету от его имени79. Лишь узнав о смерти грозного завоевателя, Фараг стал снаряжать войска для возвращения утраченных территорий.
      Перечисленные выше события показывают, что Египту угрожал в то время не турецкий султан, а Тимур. Хотя отношения между Египтом и Османской империей не были дружественными, едва ли можно утверждать, что к моменту вторжения Тимура в страны Передней Азии Османская империя серьезно угрожала самостоятельности Египта. Она еще не была достаточно сильна для этого. Египет и его сирийские владения были захвачены Селимом I только в 1516 - 1517 годах. Но прежде чем совершить этот акт, туркам нужно было окончательно укрепиться на Балканах, ликвидировать независимость и полунезависимость эмиров восточной части Малой Азии и нанести решительное поражение преемнику Кара-коюнлу и Ак-коюнлу (в Армении, Азербайджане и Иране) - государству Сефевидов. Таким образом, никаких оснований изображать Тимура "спасителем" Египта нет. Египетские историки XV в. не скрывают своей враждебности к Тимуру. И это была не личная озлобленность (в чем еще с некоторым основанием можно подозревать Ибн Арабшаха), а ненависть к врагу, унизившему их страну. Не случайно Ион Тагрибарди завершает описание разорения Тимуром Дамаска словами: "Тимур, да проклянет его аллах, ушел из Дамаска в субботу 3 ша'абана"80. А Ибн Тагрибарди (1411 - 1465 или 1469 гг.) не принадлежал к современникам Тимура и мог более спокойно судить о событиях конца XIV - начала XV века.
      Итак, о чем же говорит анализ основных вопросов, связанных с оценкой Тимура и его роли в истории Мавераннахра, Руси и других европейских стран, а также Египта? При достаточно беспристрастном разборе фактического материала перед нами встает фигура второго Чингиз-хана, крупного военачальника и дипломата, прилагавшего известные усилия для обеспечения благосостояния своего "коренного улуса", но одновременно беззастенчиво грабившего и опустошавшего многие страны. Временный подъем Мавераннахра, который наблюдался в XV в., был в значительной мере обусловлен результатами грабительских войн, выкачиванием материальных богатств и людской силы из покоренных Тимуром стран и потому не был устойчивым. Таким образом, роль Тимура в истории и Средней Азии и народов других стран, которые соприкасались с его ордами, является реакционной, так же как и роль его предшественника Чиигиз-хана.
      Примечания
      1. Дашт-е кыпчак (Кыпчакская степь, ср. русское Половецкое поле) - обширная территория, охватывавшая в XI - XV вв. степное пространство современной европейской части РСФСР, Украины, а также Казахстана.
      2. Цит. по: Б. Г. Гафуров. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М. 1972, стр. 483.
      3. "Темюр", "темир" - в тюркских языках "железо". Отсюда, видимо, и употребляющееся иногда имя "Железный хромец".
      4. Такое деление источников дается в статье А. Ю. Якубовского "Тимур". "Вопросы истории", 1946, N8 - 9.
      5. Известно, что Тимур, не будучи Чингизидом, почтительно именовал себя "гурган" - зять дома Чингиз-хана. См. Ибн Арабшах: Ahmedis Arabsiadae Vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia. Latine vertit, et adnotationes adjecit S. H. Manger. T. I. Leovardiae. 1767, p. 26 (далее Ибн Арабшгх. Указ. соч.).
      6. Товма Метсопеци. История. Париж. 1860, стр. 31.
      7. ПСРЛ. Т. 11. М. 1965, стр. 151 - 152.
      8. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2. М. 1964, стр. 58.
      9. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I. М. 1963, стр. 32.
      10. В. В. Бартольд отмечал, что зверства Тимура превосходят злодеяния Чингиз-хана (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1. М. 1963, стр. 746).
      11. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. VII. М. 1971, стр. 12.
      12. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 67,
      13. Там же, стр. 72.
      14. Там же, стр. 64.
      15. "Всемирная история". Т. III. М. 1957, стр. 574.
      16. "Очерки истории СССР. XIV - XV вв.". М. 1953, стр. 666; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 521.
      17. См. "История таджикского народа". Т. II. М. 1964; В. М. Массой, В. А. Ромодин. История Афганистана. Т. I. М. 1964; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.". Л. 1958, и другие. Отрицательную роль Тимура в истории Грузии ясно показал И. А. Джавахишвили. (И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Т. IV. Тбилиси. 1948, стр. 17, на груз. яз.). С его оценкой солидаризируется и армянский историк Я. А. Манандян (Я. А. Манандян. Критический обзор истории армянского народа. Т. III. Ереван. 1952, стр. 343 - 344, 363, на арм. яз.).
      18. V. D. Mahajan. Muslim Rule in India. Delhi. 1965, p. 198.
      19. И. Муминов. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии. Ташкент. 1968, стр. 9, 42, 44.
      20. Там же, стр. 11, 12, 22, 45.
      21. Там же, стр. 42 - 43.
      22. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 201; Ч. А. Стори. Персидская литература. Библиографический обзор. Перевел с английского, переработал и дополнил Ю. Э. Брегель. Ч. II. М. 1972, стр. 795.
      23. И. Муминов. Указ. соч., стр. 35.
      24. Меткую характеристику политики Тимура дал К. Маркс: "Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас" ("Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 185).
      25. О Мавераннахре см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I, стр. 115 - 237; т. III. М. 1965, стр. 477.
      26. Это тюркизированное население Мавераннахра и более южных областей совместно с другими группами тюркоязычного населения (включая и кочевых узбеков, пришедших в Мавераннарх в конце XV - начале XVI в.) постепенно оформилось в узбекскую народность.
      27. Ибн Арабшах. Указ. соч. Т. I, стр. 26. Термин "чагатаи" встречается в армянских источниках. См. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 20 (чагатайские войска - войска Тимура). Знают его и арабские авторы (см. Ибн Тагрибарди. Ал-Нуджум аз-захира. Т. 12. Каир. 1956, стр. 262, на арабск. яз.).
      28. Клавихо Рюи Гонзалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403 - 1406 гг. СПБ. 1881, стр. 237, 243.
      29. О Моголистане см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 79 - 95.
      30. В. В. Бартольд. Соч. Т. V. М. 1968, стр. 169 - 170; А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 49.
      31. Движение сербедаров в Иране и Мавераннахре XIV в. было очень сложным как по составу его участников, так и по целям. В нем была сильна антифеодальная струя. Одновременно это был протест различных слоев оседлого, особенно городского, населения древних земледельческих районов против засилья кочевой знати, господствовавшей в Чагатайском и Хулагуидском улусах. Движение сербедаров подавил Тимур, что привлекло к нему симпатии не только кочевых феодалов, но и оседлой верхушки, для которой требования левого крыла сербедарского движения (уменьшения феодальных повинностей и даже социального равенства) были неприемлемы.
      32. Свою карьеру Тимур начал как атаман разбойничьей шайки, промышлявшей на территории современной Средней Азии, Ирана и Афганистана. Будущий завоеватель и его сподвижники воровали баранов, грабили население, убивали. В одной из схваток Тимур получил тяжелое ранение, после которого остался хромым на всю жизнь (см. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 53 - 55). Товма Метсопеци называет Тимура "авазакапет" (атаман разбойников) и "мардаспан" (душегуб) (Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 10).
      33. Это борьба Ирана и Турана, где Туран - первоначально иранское же, но кочевое население (В. М. Массон, В. А. Ромодин. Указ. соч., стр. 52). Любопытно сопоставить это с русским эпосом, где борьба с кочевниками также занимает видное место.
      34. Это хорошо доказано в книге: И. П. Петрушевский. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII - XIV вв. М. -Л. 1960.
      35. Большая часть монголов Мавераннахра и Ирана к середине XIV в. была уже тюркизирована. То же самое произошло, причем в еще большем масштабе, в Золотой Орде, где уже в первой половине XIV в. монголов не было (данные Ибн Баттуты).
      36. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века". Л. 1958, стр. 226.
      37. О том, что "чагатаи" - кочевники, см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 260; ч. 2, стр. 544.
      38. Ибн Арабшах. Указ. соч., стр. 146. Хорезм рассматривался Тимуром как "дар ал-харб" (область войны) (см. В, В. Бартольд. Соч. Т. V, стр. 171).
      39. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548 - 549.
      40. В данном случае неважно, существовала ли эта система при чагатайских ханах и от них перешла к Тимуру, или ее ввел сам Тимур. Даже если верно первое предположение, то это лишь доказывает органическую связь государства Тимура с империей Чингиз-хана и улусами его наследников.
      41. В. В. Бартольд. Соч. Т. II, ч. 2, стр. 47, 50, 53; т. V, стр. 171 - 173; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 230.
      42. Б. Г. Гафуров справедливо пишет: "Он (Тимур. - А. Н.) ставил себе целью воссоздать распавшуюся Монгольскую империю. Тимура можно назвать собирателем распавшейся империи Чингиз-хана" (Б. Г. Гафуров. Указ. соч., стр. 483).
      43. Любопытно, что в некоторых завоеванных Тимуром странах его считали Чингизидом. Например, грузинская летопись сообщает, что Тимур "был из рода Чингизова" ("Картлис цховреба". Т. П. Тбилиси. 1959, стр. 326, на древнегруз. яз.).
      44. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548.
      45. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 231 - 232.
      46. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 14.
      47. Клавихо. Указ. соч., стр. 143; Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 265.
      48. Низам ад-дин Шами. Зафар-намэ. Т. I. Прага. 1937, стр. 188 (на перс. яз.).
      49. Клавихо. Указ. соч., стр. 227.
      50. Этот вывод сформулирован, в частности, в "Истории СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II., стр. 521.
      51. И. Муминов. Указ. соч., стр. 14.
      52. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 178, 606 - 607.
      53. Еще В. В. Бартольд отмечал, что "в событиях царствования Тимура мы находим также ключ к объяснению многих действий Улугбека, его успехов и неудач" (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 26).
      54. Показательна судьба Али Кушджи, известного астронома и географа, нашедшего убежище в Турции (см. И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения. Т. IV. М. -Л. 1957, стр, 590).
      55. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 64. У А. Ю. Якубовского это положение заимствовал И. М. Муминов (И. Муминов. Указ. соч., стр. 42).
      56. Источники того времени не проводят четкого различия между кочевниками отдельных чингизских улусов.
      57. Когда речь идет о татарах Золотой Орды, не следует их путать с современными (волжскими) татарами, кыпчакизированными потомками старого населения Волжской Булгарии. Лишь относительно небольшая часть кочевого (кыпчакского) населения Золотой Орды приняла участие в формировании современного татарского народа.
      58. Биографию Тохтамыша см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 564 - 567.
      59. Лучше всего об этом говорится у йазди, который рассказывает, что после разгрома Тимур-мелика Тохтамышем при участии войск Тимура "власть и могущество его (Тохтамыша. - А. Н.) стали развиваться, и благодаря счастливому распоряжению Тимура весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства" (см. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т II М. -Л. 1941, стр. 150 - 151).
      60. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение М. -Л. 1950, стр. 324.
      61. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 109: "Тебриз также принадлежал к числу владений Тимура".
      62. Эта фраза показывает, что Тимур считал Тохтамыша своим вассалом.
      63. См. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 110.
      64. Там же, стр. 111, 154.
      65. ПСРЛ. Т. 25. М. 1949, стр. 222; т. 11. М. 1965, стр. 152 и др.
      66. ПСРЛ. Т. 25, стр. 222, 223.
      67. Летопись упоминает о князе Семене Дмитриевиче, о котором говорится, что он сумел послужить четырем царям, из которых первыми двумя названы Тохтамыш и Аксак Тимур (см. ПСРЛ. Т. 25, стр. 232).
      68. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 189.
      69. ПСРЛ. Т. 11, стр 152.
      70. Абу Бекр Тихрани. Китаб Дийарбакирийа. Анкара. 1962, стр. 47 - 52 (история Ак-коюнлу, написанная на персидском языке в XV в.); Гаффари. Тарихе джаханара. Тегеран. 1964, стр. 248 (на перс. яз.).
      71. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 267.
      72. Там же, стр. 261.
      73. Lane-Poole St. A History of Egypt in the Middle Ages. L. 1968, pp. 331 - 332.
      74. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      75. Lane-Poole St. Op. cit., p. 332.
      76. Ibid.; В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      77. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 261.
      78. Описания разорения Алеппо, Дамаска и других сирийских городов см.: Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 223 - 245. Я намеренно цитирую этого автора, а не Ибн Арабшаха, которого упрекают в пристрастном отношении к Тимуру.
      79. Lane-Poole St. Op. cit, p. 334. Такие монеты неизвестны, и можно считать, что их не чеканили.
      80. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 245.
    • Немировский А. И. Полибий как историк
      By Saygo
      Немировский А. И. Полибий как историк // Вопросы истории. - 1974. - № 6. - С. 87-106.
      В ряду блестящих творений античной историографии труд историка II в. до н. э. Полибия - "Всеобщая история" в 40 книгах - занимает исключительное место. Посвященный переломному периоду истории, он на прекрасно отобранном фактическом материале раскрывает процесс крушения самостоятельности народов Средиземноморья и их включения в Римскую державу. Эта сторона труда Полибия привлекла к нему внимание исследователей, еще в середине прошлого века пытавшихся объяснить политическую позицию древнего автора в аспекте актуальной тогда проблемы национального объединения европейских государств. При этом одна часть историков (преимущественно немецких) обвиняла Полибия в забвении общеэллинских интересов и "ахейском патриотизме", а другая восхваляла его за то, что он понял безнадежность дела эллинов и провозгласил благодетельность римского завоевания. Модернизаторский подход к оценке политической позиции Полибия был осужден Ф. Г. Мищенко, подчеркивавшим недопустимость перенесения понятий и терминов XIX в. на отношения в древнегреческих общинах1.Оценивая сущность этих отношений, Ф. Г. Мищенко объяснял политическую линию Полибия его неспособностью принять программу радикальных социальных движений и решительно возражал против суждения своего учителя В. Г. Васильевского, будто Грецию погубила "социальная анархия"2. В западноевропейской историографии конца XIX и начала XX в. в качестве определенной реакции на преимущественную разработку проблемы "Полибий как политик" главное внимание уделялось Полибию как историку3. Он был объявлен представителем научной, позитивной и даже позитивистской историографии в древности4. С развитием нового научного направления, представленного во Франции школой "Анналов", в центре внимания оказывается "метод Полибия", понимаемый как совокупность всех приемов, сознательно применяемых историком для изучения исторического процесса и его закономерностей. К этому направлению относится монография французского историка П. Педека5. Советский ученый Н. И. Конрад видит во "Всеобщей истории" Полибия и "Истории" его современника китайца Сыма Цяня наиболее древние образцы философско-исторических сочинений6. Однако он рассмотрел лишь одну сторону философии истории Полибия и Сыма Цяня - теорию круговорота. Задачей настоящей статьи является выяснение историко-философской позиции Полибия во всех ее главных проявлениях, равно как и выявление связи между методом Полибия и методикой его исследования.
      Если поставить вопрос, в чем коренное отличие труда Полибия от произведений его предшественников, среди которых имеются такие имена, как Фукидид и Аристотель, то приходится отметить, что ни один из этих авторов, давших прекрасные образцы сочинений на исторические темы, не ставил своей задачей сформулировать, каковы задачи истории как науки. Полибий впервые выступает как теоретик истории.
      Последнее обстоятельство может быть объяснено не только и не столько выдающимися способностями Полибия, сколько предшествующим развитием научной мысли в Древней Греции. Между сочинениями первых греческих историков- логографов и трудом Полибия прошло три века. На основе развития естественных наук к середине IV в. до н. э. вырабатывается понимание отличия научного знания от чувственного восприятия и опыта. Одновременно складывается определенная методика научного исследования во всех сферах знания. Она включает точную формулировку вопроса, критику взглядов предшественников, расчленение явления на простейшие элементы и, главное, выявление их причин.
      Основываясь на этих принципах, Аристотель и его последователи - перипатетики - систематизировали и классифицировали явления природы, обращая внимание на их зарождение, рост, упадок, естественные реакции. Такая же систематизаторская работа совершалась и в области гуманитарных наук. В восьми книгах "Политики" Аристотеля излагалась его теория общественного бытия. В качестве ее основы послужили факты истории 158 государств, тщательно собранные и обработанные Аристотелем и его учениками. Следуя своему научному методу, Аристотель расчленил государство на его простейшие элементы и рассмотрел каждый из них в отдельности и во взаимодействии правящих и подчиненных. Он выделил также важнейшие исторически сложившиеся к тому времени формы государства и охарактеризовал их признаки. Существенным вкладом Аристотеля в науку о государстве была разработка теории политических переворотов, исходящая из понимания присущего каждому из рассмотренных им государств антагонизма между богатыми и бедными и недовольства различных прослоек и лиц своим общественным и экономическим положением.
      Так был подготовлен тот подход к фактам истории общественного бытия, который мы можем назвать теоретическим. Но он не был осуществлен на практике ни Аристотелем, ни теми историками эллинистической эпохи, которые жили в III в. до н. э., хотя в их произведениях, судя по сохранившимся отрывкам, присутствовали теоретические моменты. Тимею, Каллисфену, Филину недоставало того понимания универсальности исторического процесса, которое приходит к Полибию как очевидцу окончательного крушения полисной системы и системы союзов полисов, современнику рождения всемирной Римской державы. Примечательно, что свою "Всеобщую историю" Полибий писал в Риме, где он жил сначала в качестве заложника, а затем близкого друга одного из основателей этой державы, Корнелия Сципиона Эмилиана. Находясь в центре событий, присутствуя при рождении замыслов будущих войн, являясь их свидетелем, Полибий, более чем кто-либо другой из историков его времени, имел данные для создания исторического труда нового типа.
      В труде Полибия история самоопределяется как научная дисциплина, отличная от художественного повествования и риторики. В этом отношении наиболее показательно противопоставление Полибием задач истории и трагедии: "Цели истории и трагедии не одинаковы, скорее противоположны. В одном случае требуется вызвать в слушателях с помощью правдоподобнейших речей удивление и восхищение на данный момент; от истории требуется дать любознательным людям непреходящие уроки и наставления правдивой записью деяний и речей. Тогда как для писателя трагедий главное - ввести зрителей в заблуждение посредством правдоподобного, хотя и вымышленного изображения, для историков главное - принести пользу любознательному читателю правдою повествования" (II, 56, 11 - 12)7. Противопоставление истории и поэзии мы находим уже у Аристотеля, отмечающего, что историк говорит о действительно случившемся, а поэт о том, что могло бы случиться. Но в отличие от Полибия Аристотель отдает предпочтение поэзии, считая, что она "ближе к философии и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история - о единичном". Примером истории такого рода Аристотелю служит труд Геродота. Впрочем, уже сочинение Фукидида могло бы ему показать, что история так же, как философия, может касаться общих вопросов.
      Столь же решительно Полибий выступает против превращения исторического повествования в напыщенную, но бессодержательную риторику. Разница между историей и хвалебным красноречием так же велика, как между видами местности и театральной декорацией (XII, 28а, 2). Общим для истории и риторики является использование обеими речей, но в первом случае должно говорить о воспроизведении речей действительно произнесенных или таких, какие обычно произносятся в соответствующих ситуациях, а во втором - о красноречии как таковом. Изобретение речей и нагромождение в них всего, что может быть сказано о данном предмете, "противно истине, ребячески глупо и прилично разве лишь школяру" (XII, 25i, 4 - 9). Главный критерий, отличающий историю от ее сестер - трагедии и риторики, - это правдивость.
      Полибий был далеко не первым, кто произнес истории похвальное слово. Во введении к своему труду он подчеркивает: "Не только тот или иной историк и не мимоходом, но, можно сказать, все начинают и кончают уверением, что уроки, почерпнутые из истории, наивернее ведут к просвещению и подготовляют к занятию общественными делами, что повесть о воспитании других людей есть вразумительнейшая или единственная наставница, научающая нас мужественно переносить превратности судьбы" (I, 1, 2). Полибий вообще не восхваляет историю, а стремится выявить пользу изучения современной истории, или, точнее, истории римских завоеваний.
      Для Полибия, ахейского аристократа и свидетеля пагубной, с его точки зрения, социальной и политической анархии в Элладе, римское владычество не только неотвратимое, но и благодетельное явление, в чем он стремится убедить своих читателей. Но он не закрывает глаза на факты жестокости и произвола, чтобы показать самим победителям вред неумеренного пользования властью. Судьба Марка Регула, одного из безжалостных завоевателей, попавшего в плен к побежденным и испытавшего на себе их участь, служит наглядным уроком (I, 35, 3). Сила подобных примеров в том, что они способствуют исправлению людей, воспитывая их на чужих несчастьях. В этом же плане поучительны примеры больших народных бедствий. Описывая вторжения варваров, Полибий указывает, что "ни один из народов, живо представляющих себе тогдашние изумительные события, памятующих, сколько десятков тысяч варваров, воодушевленных чрезвычайной отвагой, прекрасно вооруженных, уничтожены были отборными силами, действовавшими со смыслом и искусно, ни один из них не устрашится множества запасов, оружия и воинов и в борьбе за родную землю не остановится перед напряжением последних сил" (II, 35, 8). Таково патриотическое значение истории.
      Рассматривая типы исторических сочинений, Полибий выделяет генеалогическую историю; повествования о колониях, основании городов, о родстве племен; повествования о судьбах народов, городов, правителей (XI, 1, 4). Генеалогический жанр - это рассказ о богах и героях, то есть изложение мифологии в духе таких авторов, как Гесиод. Второй жанр тоже касается отдаленной и полулегендарной эпохи. Полибий, очевидно, имел в виду содержание труда историка IV в. до н. э. Эфора. Третий вид исторических сочинений посвящен истории народов, городов и царей, тому, что, по мнению Полибия, охватывается термином "прагматическая история". Однако вокруг содержания этого термина у Полибия идут споры. Некоторые считают, что этот термин обозначает манеру написания истории самим Полибием8. В переводе Ф. Г. Мищенко употребляются разные значения термина "прагматическая история". Это и "история действительных событий", и "правдивая история", и "политическая история", и "государственная история"9. Как нам кажется, ближе к истине П. Педек, полагающий, что термин "прагматическая история" не создан Полибием и не означает ни метода объяснения причин, ни специально политической истории. Это выражение, пришедшее из риторики, обозначает современную историю в противовес древней - легендарной10.
      Характеризуя современную ему эпоху, Полибий подчеркивает ее главную особенность - универсализм, требующий создания всеобщей истории: "Особенность нашей истории и достойная удивления черта нашего времени состоит в следующем: почти все события мира судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила их одной и той же цели. Согласно с этим и нам подобает представить читателям в едином обозрении те пути, какими судьба осуществила великое дело" (I, 4, 1). Главное преимущество всеобщей истории заключается, с точки, зрения Полибия, в том, что только она позволяет понять общий и закономерный ход событий и зависимость одного события от другого. Всеобщая история позволяет, в частности, уяснить, что антиохова война зародилась из филипповой, филиппова из ганнибаловой, ганнибалова из сицилийской, что промежуточные события при всей их многочисленности и всем их разнообразии в своей совокупности ведут к одной и той же цели (III, 32; ср. VIII, 4, 2).
      Ставя универсализм своего труда в связь с особенностями эпохи, приведшей все происходящие в разное время и в разных странах события к единому знаменателю, Полибий тем самым отделяет себя от предшественников, многие из которых также уверяли читателей о намерении выйти за хронологические и территориальные рамки истории одного народа. Лишь Эфор был писателем, создавшим опыт всеобщей истории. Остальные, по мнению Полибия, выдавали за всеобщую историю изложение судеб двух народов, например, римлян и карфагенян, забывая о событиях, происходивших в Иберии, Ливии, Сицилии, Италии, или просто сводили рассказ к хронике международных событий (V, 33, 1 - 7).
      Таким образом, под всеобщей историей Полибий понимает не просто труд с широким охватом событий, но и произведение, выявляющее временные и причинные связи между ними. Во многих местах своего сочинения Полибий подчеркивает, что он считает главной задачей объяснить, как, когда и почему почти все части тогдашнего мира попали под римское господство (III, 1, 4). В другом случае он стремится узнать, как, когда и по какой причине римляне совершили поход в Сицилию (I, 5, 2). Эта же формула применяется им как средство анализа при выявлении эволюции государственного устройства: как, когда и почему данный режим начинает трансформироваться (VI, 4, 12). Нередко эта трехчленная формула встречается у него в усеченном виде: ахейцы достигли во всем Пелопоннесе господства и добились преимуществ по сравнению с более многочисленными, богатыми и доблестными аркадянами и лакедемонянами. "Как и почему это произошло?" - спрашивает Полибий (II, 38, 4). Излагая преимущества легиона перед фалангой, он стремится ответить на вопросы, которые могут возникнуть, - почему и каким образом фалангу одолел военный строй римлян (VIII, 32, 13). Отмечая, что репутация Сципиона стала возрастать в Риме с немыслимой быстротой, он выясняет, почему и как это произошло (XXXI, 23, 2). Во всех этих случаях не требуется выявления временной связи. Она дается самой постановкой проблемы, заранее определенным временем совершающегося или совершившегося явления. Эти примеры, число которых можно было бы приумножить, показывают, что главной задачей исторического исследования Полибий считает выяснение причинной связи.
      Уже у Геродота присутствуют этиологические (причинные) моменты, но они не играют сколько-нибудь значительной роли11. По Геродоту, например, Дарий и Ксеркс вторгаются в Грецию не для того, чтобы покарать афинян за их помощь восставшему Милету или сожжение Сард. У Дария возникает замысел экспедиции в Элладу еще до похода против скифов. Его внушает ему Атосса. Ксеркс также не намеревался вести войну против эллинов и не помышлял об отмщении за Марафон. К войне его побуждает Мардоний и явившийся ночью призрак12. Цепь событий, приведших к столкновению Запада и Востока, выглядит у "отца истории" как остроумный фарс - в основе этого грандиозного конфликта оказывается похищение обеими сторонами женщин, которые, по мысли Геродота, "не были бы похищены, если бы сами того не хотели"13.
      Неизмеримо большее значение имеет определение причинной связи событий у Фукидида14. Он посвящает истокам Пелопоннесской войны всю первую книгу. Исходным мотивом войны он считал рост могущества Афин, внушивший страх Лакедемону. Непосредственный же повод к столкновению он видит во враждебных актах обеих сторон. Явная расплывчатость терминов, употребляемых Фукидидом, мешает выяснению действительной причинной связи событий15. С трудом Феопомпа (IV в. до н. э.) в греческую историографию входит преувеличение роли личности (которая рассматривается как источник всех происходящих в мире событий), а одновременно и обостренный интерес к выяснению скрытых причин поступков тех или иных исторических персонажей, их замыслов и настроений. Это вполне отвечало духу эпохи войн Филиппа и Александра16. И, наконец, Аристотель ввел понимание причинности как основы всех наук.
      Все это может объяснить место, которое занимает концепция причинности у Полибия. То обстоятельство, что труды его непосредственных предшественников - историков IV-III вв. до н. э. - не сохранились, затрудняет выяснение того, какова роль самого Полибия в развитии этой теории. "Я утверждаю, - заявляет он, - что наиболее необходимые элементы истории - это выяснение следствий событий и обстоятельств, но особенно их причин" (III, 32, 6). Критикуя своих предшественников, Полибий отмечает сбивчивость их понятий о причинных связях: они не видят разницы между поводом (профасис) и причиной (аитиа), а также началом (архе) войны и поводом (XXII, 18, 6). Развивая свою мысль, Полибий указывает, что "причина и повод занимают во всем первое место, а начало - лишь третье. Со своей стороны, началом всякого предприятия я называю первые шаги, ведущие к выполнению уже принятого решения, тогда как причины предшествуют решениям и планам: под ними я разумею помыслы, настроения, в связи с ними расчеты, наконец, все то, что приводит нас к определенному решению или замыслу" (III, 6, 6 - 7).
      Это положение раскрывается на примере почти всех главных войн изучаемой Полибием эпохи. Осаду Ганнибалом Сагунта и переход карфагенянами Ибера он считает не причиной Второй Пунической войны, а ее началом (III, 6, 3). Также переход Александра через Геллеспонт - не причина войны с Персией, а ее начало (III, 6, 5). Причины войны коренятся в планах Филиппа II и в отношениях, сложившихся задолго до Александра. Равным образом высадку Антиоха в Димитриаде нельзя считать причиной Сирийской войны, поскольку этоляне еще до прибытия Антиоха вели войну с римлянами (III, 6, 4).
      Выяснение причин войн включает такое понятие, как "крисис". В трудах Аристотеля "крисис" - это суждение в психологическом смысле, то есть такой мыслительный акт, в результате которого принимается решение17. В этом смысле термин "крисис" употребляется Полибием весьма редко (VI, 11, 10). Обычным для него смыслом этого слова является "желание". Объясняя, почему этоляне, объявляя войну мессенянам, не стали дожидаться союзного собрания, он говорит, что они прислушивались лишь к голосу страсти и желанию (IV, 5, 10).
      Свою систему причинных связей Полибий применяет прежде всего для объяснения войн. Ко всем им в одинаковой мере прилагается единство из трех элементов - как (пос), когда (поте), почему (диати). Первый элемент включает анализ условий, которые вынуждали народ или царя браться за оружие. Он идет в двух направлениях: политическом, включающем намерения и планы враждующих сторон, и моральном, распространяющемся на разум руководящих личностей, на их представления об ответственности за конфликт. Все это в совокупности составляет "причину" (аитиа). Исследование "повода" (профасис) должно объяснить значение доводов, выставляемых воюющими сторонами. Сюда входит и аспект законности со ссылкой на право или мораль. Наконец, изложение "начала" (архе) означает рассмотрение случайных причин войны, связанных с предшествующим анализом, и рассказ о конкретных событиях, определивших ход военных действий.
      В своем объяснении Полибий, разумеется, стоит далеко от современной науки, изучающей социально-экономические, политические и психологические условия происхождения войн. Он пытается выделить единственную, простую и очевидную причину в ряду условий, определяющих возникновение войны. В конечном счете все сводится к специфически личным обстоятельствам. Так, Ганнибала Полибий называет "единственным виновником, ответственным за все то, что претерпевали и испытывали обе стороны, римляне и карфагеняне" перед Второй Пунической войной (IX, 22). Аналогичную роль сыграл в Первой Македонской войне Филипп V. В войне с Антиохом ответственность за развязывание конфликта несли этолийцы, но за их общиной у Полибия стоят конкретные лица - Фоас, Демокрит. Между войной и мыслями о ней фактически нет разницы. Этиология (учение о причинах) состоит, по мнению Полибия, в том, чтобы понять, как замысел становится реальностью.
      Объяснение событий в их закономерной связи, считает Полибий, зависит прежде всего от объема и качества материала, которым располагает историк. Отсюда его особое внимание к отбору источников. На первое место среди них Полибий ставит личные наблюдения историка. При этом он ссылается на Гераклита, который учил, что зрение правдивее слуха, ибо глаза - более точные свидетели, чем уши (XII, 27, 1). Самый выбор того или иного предмета исторического исследования и его хронологических рамок Полибий обосновывает тем, что данные события либо совершались на его глазах, либо - на памяти отцов, также являвшихся очевидцами (IV, 2, 1 - 3). Перед глазами Полибия действительно прошли очень многие из описанных им событий. Он с юности участвовал в политической деятельности, выполняя различные задания руководителей Ахейского союза, был начальником союзной ахейской конницы, принимал участие в войне против Антиоха IV Епифана (175 - 164 гг. до н. э.), затем против кельтиберов (151 - 150 гг. до н. э.), в осаде и разрушении Карфагена (149 - 146 гг. до н. э.), в разрушении Коринфа (146 г. до н. э.) и в осаде Нуманции (133 г. до н. э.), встречался с нумидийским царем Масиниссой. Кроме того, он совершил путешествия по Италии, Северной Африке, Галлии, Испании, Греции, плавал на кораблях римского флота за Столбы Геракла в Атлантический океан.
      Уже предшественники Полибия пользовались путешествиями для своих географических и этнографических исследований. В этом отношении наиболее показательны примеры Гекатея и Геродота. Но, пожалуй, только Полибий попытался теоретически обосновать этот способ сбора информации. Путешествие, считал он, открывает возможности для непосредственного наблюдения и расспроса местных жителей. Изучение истории по книгам не может, по его мысли, заменить знакомства с местностями, где происходили события. Даже в том случае, когда историк-книжник обращается к собиранию известий, он обречен на грубые ошибки: "Да и в самом деле, невозможно не задать настоящий вопрос о сухопутной и морской битве, понять все подробности рассказа, если не имеешь понятия об излагаемых предметах. Разъяснение дела зависит столько же от вопрошающего, сколько от рассказчика" (XII, 28а, 2 - 10). Находясь в Риме с 167 по 150 г. до н. э., Полибий смог получать информацию о событиях из первых рук. Его информаторами были греческие изгнанники, искавшие убежища в Риме, путешественники и, наконец, римляне, бывшие послами, военачальниками, сенаторами. Впечатляет уже самый перечень тех лиц, с которыми был знаком Полибий.
      Большое место занимает в его труде документальный материал. Значение последнего осознавали и предшественники Полибия. Геродот и Фукидид нередко цитируют надписи и архивные документы18. Эфор и Каллисфен также использовали документы (IV, 33, 2). Полемон, современник Полибия, изучал памятники архитектуры Афин и Спарты, картины Пропилеи и Сикиона, сокровища Дельф, собирал надписи на статуях, колоннах и получил прозвище "отыскателя стел"19. Но критика достоверности источника носит у предшественников Полибия в значительной степени случайный характер. Ни Фукидид, ни Аристотель даже не указывают на происхождение договора или текста, который они цитируют. Это делает Тимей, впервые пытавшийся установить правила использования источников. Но и он допускает, с точки зрения Полибия, неточности: "Нельзя не удивляться, почему Тимей не называет нам ни города, в котором был найден этот документ, ни места, на котором начертанный договор находится, не называет и тех должностных лиц, которые показывали ему документ и беседовали с ним; при наличии этих показаний все было бы ясно, и в случае сомнений каждый мог бы удостовериться на месте, раз известны местонахождение документа и город" (XII, 10, 5). Таким образом, задача историка - не просто основываться на документальном материале, но и давать читателю полное и точное представление об источнике своей информации.
      В труде Полибия приводится множество оригинальных документов. Они могут быть разделены на три категории: договоры, постановления, письма. Полибию, как он свидетельствует об этом сам, были доступны тексты договоров, находившиеся в табулярии курульных эдилов на Капитолийском холме (III, 26, 1). Но не всегда представляется возможным выяснить, какими из договоров пользовался Полибий. В его труде упоминаются договор Рима с Карфагеном после Первой Пунической войны в нескольких редакциях (I, 62, 8 - 9; III, 27, 2 - 10), договор Рима с иллирийской царицей Тевтой (II, 12, 3), Ганнибала с Филиппом (VII, 9), Сципиона с Карфагеном (XV, 18), Рима с этолийцами (XXI, 32), Апамейский договор (XXI, 46), договор Фарнака с другими царями Малой Азии (V, 25, 2), три договора Рима с Карфагеном, относящиеся ко времени до Пунических войн (III, 22 - 25). Кроме того, в не дошедшей до нас части труда Полибия содержались договоры Марка Аврелия Левина с этолийцами (212 г. до н. э.) и договор Рима со спартанским тираном Набисом, цитируемые Титом Ливием и Аппианом20. О том, что большинство этих договоров изучалось Полибием лично, говорят формулы официальных документов и тексты официальных договоров, приводимые им полностью. В отношении первого римско-карфагенского договора Полибий замечает, что он написан на архаическом языке, трудно понимаемом даже сведущими людьми (III, 22, 4). Видимо, поэтому, приводя содержание договора, Полибий считает нужным указать, что излагает его "приблизительно". Но такая же оговорка сделана им при введении в текст договора Лутация Катулла 241 г. до н. э. (I, 62, 8). Очевидно, слово "приблизительно" означает, что документ излагается в сокращенной форме. Договор между карфагенянами и Филиппом V, текст которого приводит Полибий (VII, 9), наличествовал, очевидно, в римских архивах, так как македонское посольство, его подготовившее, было захвачено в плен римлянами21. Нетрудно понять, каким образом в распоряжении Полибия оказался текст договора Фарнака с малоазийскими царями: Рим выступал гарантом этого договора, и текст последнего был доставлен римскими представителями в сенат. С текстом Апамейского договора знакомился после Полибия Аппиан в том же табулярии22. И там же Тит Ливий видел договоры Рима с этолийцами и Набисом23.
      Полибий отсылает читателя также к многочисленным документам, тексты которых находились в Греции: акту о прекращении междоусобия в Мегалополе, начертанному на столбе у жертвенника Гестии в Гамарии (V, 93, 10), декрету о принятии Спарты в Ахейский союз, написанному на столбе (XXIII, 18, 1), договору ахейцев с мессенянами (XXIV, 2, 3). Эти документы историк не имел перед своими глазами, так как писал свою историю в Риме.
      Полибий излагает содержание писем Сципиона к Филиппу (X, 9, 3), братьев Сципионов к царю Вифинии Прусии (XXI, 11), Сципионов к Эмилию Региллу и Эвмену (XXI, 8). В первом из писем, очевидно, написанном в 190 г. до н. э., Сципион вспоминает о своем походе в Иберию в 210 г. до н. э. Во втором письме братья Сципионы на исторических примерах убеждали вифинокого царя не бояться римлян и смело переходить на их сторону. В последнем из названных посланий сообщалось о движении римских войск к Геллеспонту. Можно было бы думать, что Полибий заимствовал сообщение о письмах из "Истории" П. Корнелия Сципиона. Но так как известно, что восточный поход не входил в эту историю, ясно, что Полибий пользовался архивом дома Сципионов24.
      Часто говорят, что Полибий использовал ахейские архивы25. Этому утверждению противоречит краткость текста, касающегося ахейских дел. Единственная надпись, которую приводит Полибий, не идет в расчет: это извлечение из Каллисфена об измене Аристомена (IV, 33, 3). Педек резонно замечает, что, работая над первой частью своего труда, Полибий не мог использовать ахейские архивы, они стали ему доступны лишь при написании второй части (книги XX-XL), так как он посетил Грецию после 146 года. Но фрагменты, сохранившиеся от этих книг, не позволяют судить об использовании архивов26.
      Бесспорно использование Полибием родосских архивов. Об этом свидетельствует прежде всего то место, где он, возражая Зенону и Антисфену, ссылается на отчет родосского наварха о битве при Ладе, который хранился в помещении для высших должностных лиц (пританее) Родоса (XVI, 15, 8). Но, кроме того, можно извлечь из текста труда Полибия материал, восходящий к этим архивным данным. Согласно Ульриху, Полибий взял из родосских архивов, помимо официального отчета о битве при Ладе, документальные сведения о подарках, посланных родосцами жителям Синопы в 219 г. до н. э. (IV, 56, 2 - 3), перечень даров, полученных самими родосцами, пострадавшими от землетрясения, от сицилийских тиранов (V, 88, 5, сравн. 89, 9), список кораблей, потерянных в битве при Хиосе (XVI, 7)27. Однако Педек полагает, что все эти данные Полибий почерпнул из исторических трудов Зенона и Антисфена, что же касается письма родосского наварха, то оно могло быть привезено в Рим родосцами по запросу Полибия28. Но и в этом случае возражения Педека неосновательны. Даже если письмо было привезено в Рим, оно являлось историческим и, если употреблять современную терминологию, архивным документом. Допуская присылку в Рим одного архивного документа, правомерно предположить, что таким же путем могли прийти и другие.
      Рассмотрение документального материала в труде Полибия подводит нас к вопросу о цели, которую преследовал он, включая его в текст своего сочинения. Приводя подлинные документы, Полибий, бесспорно, стремился осуществить на деле сформулированное им самим требование: "История должна быть правдивой". Полибий пользуется текстами как средством, позволяющим преодолеть неточность и приблизительность в трудах предшествующих авторов. Возражая Филину, утверждавшему, что какое-то соглашение оставляло Сицилию Карфагену, а Италию римлянам (III, 26, 4), он приводит три карфагенско-римских договора, из которых явствует, что Италия с давних пор была объектом карфагенской политики. Письмо из родосского пританея служит Полибию для опровержения мнения Зенона и Антисфена о победе родосцев. Ссылаясь на письмо Сципиона к Филиппу, он стремится доказать ошибочность взглядов тех историков, которые приписывали успех Сципиона вмешательству богов и судьбы. Документ позволяет Полибию быть точным в деталях. Полибий подчеркивает, например, что изучение перечня карфагенских войск на медной доске в Лакинии, составленного по приказу самого Ганнибала, позволило ему вдаваться в такие подробности, относительно которых другие историки могли лишь фантазировать (III, 33. 45 - 18).
      Наряду с документами источником сведений Полибия являются труды историков, касающиеся тех же событий, что и "Всеобщая история". Об этом свидетельствует частая полемика его с предшественниками, иногда с указанием, а порой и без указания имен. В ряде случаев можно предположить использование Полибием того или иного автора, хотя сам Полибий на него не ссылается. В III книге "Всеобщей истории" источником является произведение автора, хорошо осведомленного в делах карфагенян. По всей видимости, это Силен, совершивший поход вместе с Ганнибалом.
      В сочинении Полибия мы находим критический обзор трудов Тимея, Эфора, Феопомпа, Филина и ряда других историков. Главным недостатком своих предшественников он считает отсутствие у них практического государственного или военного опыта. "История, - заявляет Полибий, - будет тогда хороша, когда за составление исторических сочинений будут браться государственные деятели и будут работать не мимоходом, как теперь, а с твердым убеждением в величайшей настоятельности и важности своего начинания, когда они будут отдаваться ему всей душой до конца дней или же когда люди, принимающиеся за составление истории, сочтут обязательным подготовить себя жизненным опытом" (XII, 28, 4). Отсутствие специальных познаний в той или иной отрасли военного дела приводит к ошибкам даже у серьезных историков. Так, Эфор, живописующий с изумительным мастерством морские сражения, при описании сухопутных битв оказывается совершенным невеждой (XII, 25f, 1 - 4). Тимей, проживший полвека изгнанником в Афинах, не мог ознакомиться с сицилийским и италийским театрами политических событий и военных действий. Поэтому когда он касается военных действий или описывает местности в этих районах, то допускает множество ошибок. По образному сравнению Полибия, даже в тех случаях, когда Тимей приближается к истине, "он напоминает живописцев, пишущих свои картины с набитых чучел. И у них иной раз верно передаются внешние очертания, но изображениям недостает жизненности, они не производят впечатления действительных животных, что в живописи главное" (XII 25h, 2 - 3).
      От историка Полибий требует не только опытности в военном деле, но и конкретного знания экономического положения государств, судьбами которых он занимается. В этом отношении Полибий является последователем Фукидида, осознававшим связь между экономикой и военно-политической историей. Подвергая критике Филарха, историка конца III в. до н. э., Полибий замечает: "В его утверждениях каждый прежде всего поражается непониманию и незнанию общеизвестных предметов - состояния и богатства эллинских государств, а историкам это должно быть известно прежде всего" (II, 62, 2). В соответствии с этим требованием сам Полибий постоянно обращает внимание на финансовое положение государств, систему сбора налогов, плодородие местности, запасы продовольствия, естественные богатства, дороговизну или дешевизну продуктов питания вплоть до указания их стоимости. Превращение Нумидии в плодородную и цветущую страну он считает важнейшим и чудеснейшим деянием Масиниссы (XXXVII, 10, 7). С богатством и бедностью Полибий связывает состояние нравов народов и успехи в развитии государственности. Так, мягкость нравов и раннее развитие государственности у турдитан, потомков тартессиев, он объясняет богатством Южной Испании (XXXIV, 9, 3), принятие законов Ликурга - бедностью Спарты, обходившейся "ежегодным сбором плодов" и железными деньгами (VI, 10). Богатство, согласно Полибию, ведет к порче нравов. Так, начало морального разложения римлян Полибий относит ко времени завоевания ими богатой Галлии (II, 21, 8). Страсть к обогащению рассматривается как причина гибели царей и политических деятелей (XXII, 11,2; XXIII, 5, 4).
      Качество исторического труда зависит не только от полноты информации и тщательного отношения к ней, но и от подхода историка к своим задачам. Главным критерием хорошего историка, а соответственно и исторического труда является его правдивость. С сочувствием приводятся слова Тимея, что самой крупной ошибкой в написании истории является неправда (псеудос - XII, 11, 8). С правдивостью историка Полибий связывает все другие достоинства истории, делающие ее воспитательницей и наставницей жизни: "В историческом сочинении правда должна господствовать надо всем: как живое существо делается ненужным, если его лишат зрения, так и история (потеряв правдивость) превращается в бесполезное разглагольствование" (I, 14, 6). На ряде отрицательных примеров из трудов своих предшественников Полибий вскрывает причины, заставляющие историка искажать истину. Прежде всего это стремление придать своему сочинению увлекательный характер, поразить читателя необычайностью описываемых событий и ситуаций (VII, 7, 6). Наряду с этим к искажению истины приводит и отсутствие объективности, личные симпатии или антипатии историка (XVI, 14, 6; I, 14, 3). Наконец, неправда может быть обусловлена просто недостаточным знанием материала, неведением (XVI, 20, 7, 8; XXIX, 12, 9 - 12). Требование правдивости исторических сочинений Полибий связывает с общим прогрессом научного знания человечества и прежде всего с распространением письменности и закреплением памяти о случившемся в письменных источниках (XXXVIII, 6, 5 - 7).
      Ни одна из сторон исторической концепции Полибия не вызывала в науке нового времени таких дискуссий, как место в ней "тихе" (судьбы). Причиной споров служит тот совершенно несомненный факт, что "судьба" встречается в тексте Полибия в самых различных пониманиях. В одном из них это историческая закономерность, которая определяет течение событий и направляет их к конечной цели. Она создает могущественные империи, но также и разрушает их. Римские завоевания - это осуществление плана, заранее установленного "судьбой". Отсюда задача историка - уразуметь, "каким образом и с помощью каких государственных учреждений (она) осуществила поразительнейшее в наше время и небывалое до сих пор дело, именно: все известные части обитаемой земли подчинила единой могущественной власти" (VIII, 4, 3 - 4). Ту же мысль выражают послы Антиоха III, убеждающие римлян пользоваться своим успехом умеренно и великодушно, "не столько для Антиоха, сколько для них же самих после того, как волей судьбы они получили господство над миром" (XXI, 16, 8). В ином значении "судьба" равнозначна божеству. Ее вмешательство проявляется в конкретных событиях Первой Пунической войны, во вторжении галлов, в конфликте между Филиппом V и Антиохом III, в крушении династии македонских царей, в гибели Персея, в восстании Лже-Филиппа, в коринфской войне (I, 56 - 58; II, 20, 7; XXIX, 27, 12). Во всех этих примерах она то играет роль арбитра в споре между людьми и государствами, то осуществляет высшую справедливость, карая неправедных и воздавая злом как им самим, так и их потомкам.
      С другой стороны, Полибий неоднократно и весьма резко критикует попытки объяснять любые события в истории общества или отдельной личности вмешательством божества, или "судьбы". Причиной уничтожения римского флота у берегов Сицилии, считает он, была вовсе не "судьба", а всего лишь непредусмотрительность начальников (I, 37, 1 - 10). Сципион Африканский обязан своим возвышением не божественному провидению, а умелому использованию суеверий толпы (X, 2). Полибий обрушивается на историков, которые "по природной ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в состоянии постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и "судьбу" виновниками того, что достигнуто расчетом, проницательностью и предусмотрительностью" (X, 5, 8). Глупцами называет он тех, кто приписывает победу римлян над македонянами "судьбе", отказываясь от выяснения разницы в военном строе этих народов (XVIII, 28, 4, ср. XV, 34, 2).
      Эту противоречивость в оценках роли "судьбы" у Полибия некоторые исследователи объясняют эволюцией его взглядов, а также тем, что его текст имел несколько редакций29. Против этой гипотезы прежде всего говорит место из заключительной части труда Полибия, где автор обобщает свои взгляды на "судьбу" и тем самым показывает наличие у него единой концепции: "В тех затруднительных случаях, когда по слабости человеческой нельзя или трудно распознать причину, можно отнести ее к божеству или судьбе: например, продолжительные, необычайно обильные ливни и дожди, с другой стороны, жара и холода, вследствие их бесплодие, точно так же продолжительная чума и другие подобные действия, причины которых нелегко отыскать. Вот почему в такого рода затруднительных случаях мы не без основания примыкаем к верованиям народа, стараемся молитвами и жертвами умилостивить божество, посылаем вопросить богов, что нам говорить и что делать для того, чтобы улучшить наше положение или устранить одолевающие нас бедствия. Напротив, не следует, мне кажется, привлекать божество к объяснению таких случаев, когда есть возможность разыскать, отчего или благодаря чему произошло случившееся. Я разумею, например, следующее: в наше время всю Элладу постигло бесплодие женщин и вообще убыль населения, так что города обезлюдели, пошли неурожаи, хотя мы и не имели ни войн непрерывных, ни ужасов чумы. Итак, если бы кто посоветовал нам обратиться к богам с вопросом, какие речи или действия могут сделать город наш многолюднее и счастливее, то разве подобный советник не показался бы нам глупцом, ибо причина бедствия очевидна и устранение ее в нашей власти" (XXXVII, 9, 2 - 7)30.
      Таким образом, в трактовке "судьбы" Полибий выделяет два рода явлений: во-первых, не познанные вследствие ограниченности знаний человека или его возможностей (ливни, жара, эпидемии) и, во-вторых, доступные познанию людей (обезлюдение Греции). Если применить этот критерий к другим частям его труда, то будет видно, как Полибий старается отделить группу явлений, доступных познанию историков (например, разницу в военном строе или в политическом устройстве), от тех, в которых проявляет себя некая общая историческая закономерность и божественная справедливость, которые Полибий считает непознаваемыми. Отсюда ясно, что правильнее говорить не о противоречивости Полибия в оценках роли "судьбы", а о том, что он исходит из многоплановости ее проявлений и стремится установить определенные границы в употреблении этой категории. Он не сомневается, что "судьба" воплощает в себе историческую закономерность и божественную справедливость хотя бы по причине слабости человеческой природы, которая не позволяет ей предотвращать ливни или засуху. Но имеется сфера, где человек может развивать свою деятельность без оглядок на "судьбу". Это политика, в которой, согласно трактовке Полибия, проявляются высшие качества человека и возможности человеческого общества.
      Эта же мысль повторяется и в тех посвященных теоретическим вопросам частях труда, где формулируются цели истории. Выяснение государственного устройства различных стран рассматривается как главная задача, а ее разрешение увязывается с ответом на главный вопрос: в чем причина побед Рима? (I, 1, 5; III, 2, 6; VI, 1, 3; VIII, 2, 3; XXXIX, 8, 7). О значении, которое автор придавал государственному устройству как историческому фактору, свидетельствует то, что он, нарушая связность повествования, посвящает Риму - государству-победителю - целиком шестую книгу. По мнению Полибия, лишь благодаря особому устройству своих учреждений и мудрости своих решений римляне после разгрома при Каннах не только добились победы над карфагенянами и восстановления своей власти над Италией, но и некоторое время спустя стали владыками всей ойкумены (III, 118, 7 - 10). Ахейцы, обладавшие меньшей территорией и богатством, чем другие народы Пелопоннеса, добились первенства также благодаря превосходству своего государственного устройства, основанного на принципах равенства и свободы (II, 38, 6 - 8). Конституция Ликурга и его законы, пригодные для внутренних дел Спарты, не были рассчитаны на господство этого государства над другими народами (VII, 48 - 49). Во время Первой Пунической войны Карфаген в отношении политического устройства не уступал Риму (I, 13, 2). Его политические учреждения были нерушимы, и конституция мудро поддерживала равновесие трех основных элементов - монархии, аристократии и демократии. Но во время Второй Пунической войны это равновесие нарушилось вследствие усиления демократического элемента, что и обеспечило победу римлянам, обладавшим лучшим государственным устройством (VI, 51).
      Теоретической основой этих суждений о лучшем государственном устройстве служит учение Полибия о государстве, восходящее к Аристотелю31. В государстве историк видит не творение богов, а продукт естественного развития человеческого общежития от животного состояния к человеческому коллективу. На первой ступени господствовала грубая физическая сила: "Наподобие животных они (люди. - А. Н.) собирались вместе и покорялись наиболее отважным и мощным из своей среды" (VI, 5, 9,). Отсюда ведет свое начало единовластие, которое Полибий отличает от царской формы правления, когда власть сохраняется не только за сильными и могущественными вождями, но и передается их потомкам. Этот наследственный принцип, обеспечивавший стабильность государственного развития, явился, по мнению Полибия, в то же время источником порчи первой формы правления и превращения ее в тиранию. На смену тирании приходит аристократия как власть народных вождей и борцов против тирании. Но и эта политическая форма в результате передачи власти по наследству от отцов к сыновьям вырождается в олигархию. Олигархия уступает место демократии, когда все заботы о государстве и охрана его принадлежат самому народу. Однако, как считает Полибий, ненасытная жажда власти и богатств разлагает и народное правление. Демократия разрушается и переходит в беззакония и господство силы. Происходят изгнания, переделы земель, бесчинства, пока власть вновь не возвращается к единоличному правителю (VI, 7 - 9). Такова циклическая теория эволюции государственных форм, которую выдвигает Полибий. Превращение государственных форм в свою противоположность, как полагает Полибий, - процесс фатальный. Можно лишь задержать пагубные результаты порчи государственного механизма. Примером этого является конституция Ликурга, мудро установившего не простую и единообразную форму правления, а сложную, соединившую все преимущества наилучших форм правления и устранившую все их недостатки. Другой пример мудрого сочетания наилучшего в государственных формах - римская конституция, соединившая в себе неограниченную власть консулов, аристократизм сената и демократию комиций (VI, 11 - 18)32.
      "Вырождение" рассматривается Полибием как один из органических законов, которому следуют все государственные системы. Другой закон, которому они подчиняются, - это закон естественного развития через рост и расцвет к умиранию (VI, 51, 4). Циклы естественного развития разных государств не совпадают (Карфагенское государство пришло в упадок в то время, как Римское переживало расцвет). Возможность продления периода расцвета путем принятия смешанной конституции обеспечивала победу одной системы над другой. Но тогда уже включался новый, гибельный для государства- победителя фактор - рост роскоши, моральная порча. На этот раз смешанная форма правления уже не могла спасти. Такова полибиева схема государственного развития, объясняющая место государства в историческом процессе.
      Перенося законы органического мира на общественную жизнь, Полибий стремился быть на уровне современной ему науки, но тем самым он вносил в понимание исторического процесса грубый схематизм. Эта же черта обнаруживается и при попытках Полибия сравнивать одно государство с другим. Он принимает во внимание лишь формальные признаки, не учитывая уровня развития общества и культуры, он забывает даже о психологии государственных деятелей, в которой сам же призывал видеть истоки межгосударственных конфликтов. К теории Полибия о государстве может быть применена его же критика платоновского государства, столь же несравнимого с реальными государствами, сколь мраморные статуи с живыми и одушевленными людьми (VI, 47, 9).
      В намеченной всеми античными авторами системе факторов исторического процесса виднейшая роль принадлежит личности, наделенной разумом и пониманием своих возможностей33. Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, чем" например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все углублявшимся кризисом полиса со всеми его морально- политическими последствиями. Уже в изложении Феопомпа, а еще более у историков поры Александра Македонского и времени диадохов выдающиеся политические деятели и полководцы рассматривались как активная и формирующая сила в истории, в то время как народ при таком изложении хода событий все более терял какую-либо роль.
      Живописуя портреты исторических деятелей, Полибий дает каждому из них индивидуализированную характеристику, отмечая как положительные черты, так и недостатки. Перед читателем проходит целая галерея исторических персонажей, не повторяющих друг друга: тут и Филипп V - кровожадный и неистовый тиран, но в то же время проницательный, отважный, одаренный государственный деятель; и македонский царь Персей - жестокий, жадный, легко возбудимый и нерешительный; и карфагенский полководец Газдрубал - мужественный и благородный, но беспечный и неосмотрительный; и основатель Ахейского союза Арат Старший - честный, мужественный и мудрый человек, искусный политик, но плохой воин; и вифинский царь Прусия - трусливый, праздный, морально нечистоплотный; и нумидийский царь Масинисса - деятельный, физически крепкий, пользующийся всеобщим уважением; и трибун, консул и цензор Гай Фламиний - честолюбивый, хвастливый и опрометчивый. Любимыми героями Полибия являются ахейский стратег Филопомен (X, 22, 4; II, 67 - 69; XI, 9 - 10, 18; XX, 12; XXIII, 12), оба Сципиона (X, 2, 2 - 5; XXIII, 14; XXXI, 23 - 30; XXVIII, 21 - 22), а также Ганнибал (II, 1, 6; III, 11; XX, 22 - 26; X, 3; XI, 19; XV, 15 - 16; XXIII, 13). Здесь даются не просто характеристики, а развернутые психологические портреты. Эти персонажи раскрываются в развитии, становлении, в глубокой связи со своим временем и политической обстановкой.
      О значении, которое Полибий придавал личности, свидетельствует и та полемика, в которую он вступает со своими предшественниками, как в оценке роли личности вообще, так и в характеристиках отдельных лиц. При этом острие критики Полибия направлено против неумения или нежелания историков проявлять в оценке личности объективность. Так, осуждается Феопомп, увидевший в основателе Македонской державы Филиппе II средоточие всех мыслимых пороков и не нашедший в нем ни единого достоинства. Это, подчеркивает Полибий, не только противоречит оценкам Филиппа историками времен Александра Македонского, но и не согласуется с простым здравым смыслом: мог бы человек подобных свойств добиться столь выдающихся результатов в своей деятельности? Полибий делает следующий вывод: историк должен остерегаться как неумеренного восхваления исторических персонажей, так и их очернения (VIII, 9 - 11). К этому же выводу Полибий подводит читателя и своим разбором оценки сицилийского тирана Агафокла, которую дал Тимей. По суждению самого Полибия, Агафокл - "подлейший из людей" (XXII, 5, 1). Но описание его деятельности, данное Тимеем, не объясняет самого кардинального факта: каким образом юный гончар, не обладавший ни средствами, ни связями, одержал победу над могущественным Карфагеном, достиг власти над всей Сицилией и сумел ее сохранить до конца своих дней? "Итак, - резюмирует Полибий, - в обязанности историка входит поведать потомству не только о том, что служит к опорочению и осуждению человека, но также и о том, что достойно похвалы. В этом и состоит настоящая задача истории" (XII, 15, 9).
      Наряду с необъективностью в оценках личности Полибий указывает и на другую характерную ошибку своих предшественников - преувеличение вмешательства "судьбы", за которым скрывается неумение или нежелание исследовать подлинные и реальные причины успехов или неудач исторических деятелей. Сознательное ограничение роли "судьбы" в жизни и деятельности людей сказывается у Полибия и в том, что формирование характеров людей, как он полагает, всецело зависит от обстоятельств и условий, в которых им приходится действовать, а не от качеств, заложенных в человеке природою. Споря с теми, кто утверждает, что человек не может действовать вопреки тому, что в нем заложено, и о том, что человек предопределен к счастью или, напротив, к несчастью, Полибий приводит множество исторических примеров, свидетельствующих, что характер человека - это продукт обстоятельств. Они превратили сицилийца Агафокла, шедшего к власти путем кровавых преступлений, в самого кроткого из правителей и, наоборот, прекраснейшего и обходительного Клеомена - в жестокого тирана. Поэтому Полибий не согласен с отрицательной оценкой Ганнибала: жестокость и корыстолюбие, утверждает историк, не присущие от природы качества, а следствие тех условий, в которые Ганнибал был поставлен грандиозными задачами своих завоеваний. Полибий выступает против односторонности характеристик политических деятелей своего времени: "Не следует смущаться тем, если одних и тех же людей приходится раз порицать, а другой раз хвалить, ибо невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимыми, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались" (1, 14, 7).
      Рассматривая личность как наиболее значительный исторический фактор, Полибий часто обращается к сравнительно-историческому методу. Сравнение исторических персонажей становится у Полибия не только особым повествовательным приемом, но и преследует научную цель - объяснить то или иное течение событий. Выявляя у разных государственных деятелей сходные черты характера, Полибий пытается объяснить ими и общность судеб государств. Так, безудержное честолюбие, алчность и жестокость, в равной мере присущие и Антиоху III и Филиппу V, привели их царства к крушению (XV, 20). Сопоставление пергамского царя Евмена II с Персеем идет в другом направлении: это столкновение двух различных типов. Несходство характеров вызвало взаимное нерасположение царей, их недоверие друг к другу и невозможность объединения сил в борьбе против Рима (XXIX, 8 - 9). Сравнение Арата и Деметрия Фарского должно было показать зависимость поведения главы государства от непосредственного его окружения. Следуя наставлениям умеренного и благородного Арата, Филипп вел себя достойно, а советы Деметрия привели царя к чудовищным беззакониям (VII, 13 - 14). По принципу контраста сравниваются два ахейских политика - Филопомен и Аристен, перед которыми стояла одна и та же задача: защита интересов Ахейского союза. Оба политика действовали в соответствии со склонностями своего характера (XXIV, 13 - 15).
      По мнению Полибия, во взаимоотношениях "личностей" и "народа" первые играют активную роль, а второй - более или менее пассивную. Особенно отчетливо это проявляется в сравнении народа с морем, а личности с ветром. "Со всякой толпой бывает то же, что и с морем. По природе своей безобидное для моряков и спокойное море всякий раз, как забушуют ветры, само получает свойства ветров, на нем свирепствующих. Так и толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики" (XI, 29, 9 - 10)34. Во времена Аристида и Перикла, пишет Полибий, афиняне были прекрасными и благородными людьми, а во времена Клеона и Харета - жестокими и мстительными. Так же и спартанцы изменились после того, как на смену Клеомброту пришел Архелай. "Следовательно, - резюмирует Полибий, - и характер народов меняется в связи с различными характерами правителей" (IX, 23, 8). Такой подход к народу дает основание Полибию оправдывать его поведение в тех случаях, когда он оказывается жертвой малодушных и преступных правителей. Виновниками в несчастьях эллинов, вынужденных принять в свои города римские фасции и секиры, являются те, от кого исходило столь тяжкое "ослепление народа" (XXXVIII, 5, 13). Безынициативность толпы проявляется и в ее подражании внешнему блеску, в погоне за модой: "Толпа старается подражать счастливцам не в том, что они делают доброго, а в предметах маловажных, через то во вред себе выставляют собственную глупость напоказ" (XI, 8, 7).
      Проявляя аристократическое презрение к толпе, Полибий не распространяет его на демократию. Демократия в его понимании - это "такое государство, в котором исконным обычаем установлено почитать богов, лелеять родителей, чтить старших, повиноваться законам, если при этом решающая сила принадлежит постановлениям народного большинства" (VI, 4, 5). Демократия, согласно Полибию, гибнет, переходя в охлократию (VI, 4, 11, 57, 9) или в необузданное господство силы - хейрократию (VI, 9, 7 - 8, 10, 5). Свобода и равенство, по его теории, - основа демократии (VI, 9, 4). Причиной гибели демократии являются, напротив, люди, свыкшиеся с этими благами и перестающие ими дорожить. Это прежде всего богачи, стремящиеся к власти и употребляющие свои средства для обольщения народа. Лишь вследствие безумного тщеславия этих отдельных лиц народ становится жадным к подачкам, демократия разрушается и переходит в беззаконие и господство силы. Начинаются убийства, изгнания, переделы земель, происходит полное одичание народа (VI, 4, 4 - 5)35.
      Оценивая изгнания, переделы земель, освобождение рабов как нарушение демократии, Полибий предстает перед нами как человек консервативных убеждений. Социальные движения он рассматривает не как результат непримиримых общественных противоречий, а как следствие беззаконной и демагогической агитации безответственных и честолюбивых политиков, пользующихся неустойчивостью народной массы. К числу их относятся и спартанский царь Клеомен, совершивший радикальный политический переворот, и Набис, и Хилон, и другие "тираны".
      С самого своего зарождения история как отрасль знания включала в себя не только целенаправленное изучение фактов деятельности человеческого коллектива, но и исследование той природной среды, в которой она протекала. В труде Гекатея "Описание земли" история неотделима от географии. То же самое может быть сказано и в отношении Геродота. Завоевания Александра Македонского неизмеримо расширили представления греков о разнообразии климатических и природных условий, животного мира и растительности отдаленных земель. География занимает большое место в трудах эллинистических историков Деметрия из Каллатиса и Агафархида. Сочинения Тимея содержат описания Этрурии, Лигурии, Кельтики, Иберии, Северной Африки. В этом отношении интерес Полибия к географии не представляет собой чего-либо исключительного. Исключительным является лишь то, что его познания в этой области основываются на личном знакомстве с театрами военных действий и местами, где развертывались описываемые им политические события. Труд Полибия в своих сохранившихся частях включает описание 84 городов, что само по себе говорит о широте его географического кругозора. Описывая города, Полибий отмечает выгодность или невыгодность их положения, удаленность от моря, удобство сообщения по сухопутным дорогам, рельеф местности, защищенность от нападений.
      Но для Полибия природа не просто среда, в которой развертывается история. Это ее важнейший фактор. Суровые нравы аркадян и господствующие у них строгие порядки - следствие "холодного и туманного климата, господствующего в большей части их земель, ибо природные свойства всех народов неизбежно складываются в зависимости от климата" (IV, 21, 1). Природа, форма и характер местности определяют, по мнению Полибия, особенности военной тактики. "Часто в зависимости от места возможным становится то, что казалось невозможным, и, наоборот, казавшееся возможным становится невозможным" (IX, 13, 8). Выбор Ксантиппом открытой местности, удобной для действия конницы и слонов, обеспечил карфагенянам победу над армией Марка Регула (I, 32, 4). Эта же открытая местность, преимущества которой не принимались в расчет римлянами, привела их к катастрофе под Каннами (III, 71, 1). Огромная протяженность стен Мегалополя при небольшой численности населения сделала весьма сложной оборону (V, 93, 5). Процветание Тарента зависело от его гавани и расположения на путях в Сицилию, Грецию и Италию (X, 1, 6 - 8). Расположение Византия в месте сосредоточения торговли рабами, скотом, воском, соленой рыбой обеспечило благосостояние его жителей (IV, 38). Эти примеры, число которых может быть увеличено, достаточно ярко свидетельствуют о том, какую роль Полибий отводил в истории географическому фактору.
      Создание труда, охватывающего историю всего Средиземноморья, было сопряжено с исключительными сложностями в плане восстановления хронологии событий и изложения их в определенной системе. Полибию приходилось иметь дело с различными эрами, принятыми у разных народов, и с трудно согласуемым отсчетом лет по правлениям всевозможных царей и магистратов. Одновременно надо было учитывать ошибки, вызванные небрежностью предшествующих историков и их невниманием к хронологии. Специфические сложности возникали и вследствие того, что для цельности изложения приходилось доводить рассказ о том или ином историческом деятеле до конца, а потом возвращаться к уже сказанному при изложении последствий его политики в других районах. В этих случаях Полибий обычно ссылался на предшествующие части своего труда. Чтобы читатель получил достаточно полное представление о событиях, одновременно происходивших в разных местах, он дает их краткий обзор, оставляя более подробное рассмотрение для последующего изложения.
      В основу хронологической системы Полибия положен счет по олимпиадам, введенный в историю Тимеем и улучшенный Эратосфеном в его "хронографии" на астрономической базе. Полибий неоднократно заявляет, что ведет рассказ по олимпиадам, следуя год за годом (V, 31, 5; XIV, 12, 1; XV, 24а, 1; XXVIII, 16. 11; XXXVIII, 6, 5; XXXIX, 19, 6). События каждого года излагаются по различным странам в строго определенном порядке - сначала Италия с Испанией и Северной Африкой, затем Греция, потом Азия и Египет (XXXIX, 19, 6). Труд разбит на олимпиады таким образом, что начало каждой из них от 140-й до 158-й совпадает с началом книги.
      Для уточнения времени события в пределах года Полибий вслед за Фукидидом использует датировку по сезонам - лето и зима. Начало лета, как указывает Полибий (и другие авторы), совпадало с восхождением Плеяд (IV, 37, 3; V, 1, 1; Plin. N. H. XVIII, 220 - 320) и относилось ко времени между 5 и 18 мая. Таким образом, выражение "в начале лета" равнозначно: в мае - начале июня. За началом лета следовала середина лета (XXXIII, 15, 1), которая обозначалась так же,как "пора жатвы" (I, 17, 9). Иногда даются более точные астрономические указания- "между восходом Ариона и Пса" (I, 37, 4), "в пору восхода Пса" (II, 16, 9), что соответствует июню. Упоминается также "осеннее равноденствие". В это время этолийцы избирают своих стратегов (IV, 37, 2). Но к лету в то же время он относит и октябрь: консулы 177 г. до н. э., пишет он, отправились в провинцию "в конце лета" (XXV, 4, 1). Более точной могла бы быть датировка по магистратам-эпонимам, но Полибий не применяет ее по тем же соображениям, что и Фукидид: она внесла бы в его труд большую путаницу. Однако упоминаемые Полибием имена магистратов используются современными историками как хронологические указания.
      Ставя на первый план интерпретацию событий и объяснение причинной связи между ними, Полибий в то же время не игнорировал и художественной стороны исторического труда и тех традиций, которые были в этом отношении уже выработаны. Но, согласно его взгляду, художественные приемы историка и его слог должны играть служебную и подчиненную роль, лишь усиливая воздействие, какое производит правдивый рассказ (XVI, 18, 2). Главное в историческом труде не форма, а содержание.
      Исторические деятели, выведенные Полибием, так же, как у Геродота, произносят речи; но введение в текст речей имеет целью не столько драматизацию изложения, сколько передачу в наиболее близком к действительности виде тех доводов, к которым прибегали политики. Задача историка не в выдумывании речей, отвечающих всем требованиям и законам риторического искусства, а в выявлении того, какие речи были произнесены в действительности, "каковы бы они ни были" (XII, 25b, 1). Развивая эту мысль в другой части своего труда, Полибий пишет: "Как государственному деятелю не подобает по всякому обсуждаемому делу проявлять многословие и произносить пространные речи, но каждый раз следует говорить в меру, соответственно данному положению, так точно и историку не подобает наводить на читателя тоску и выставлять напоказ собственное искусство, но следует довольствоваться точным, по возможности, сообщением того, что было действительно произнесено, да и из этого последнего существеннейшее и наиболее полезное" (XXXVI, 1, 6).
      Тот же принцип целесообразности Полибий применяет при отборе и подаче всего исторического материала. Он сознательно исключает из изложения все, не имеющее прямого отношения к цели исследования. Так, он опускает подробности об Агафокле, мотивируя это тем, что пространный рассказ не только бесполезен, но и тягостен для внимания (XV, 36, 1). В других случаях, когда он не объясняет, почему его изложение является кратким, мы можем судить о принципах отбора фактов по критике предшествующих авторов.
      В труде Полибия нет элементов того новеллистического стиля, который в наиболее чистом виде представлен Геродотом. Но это не исключает использования Полибием того же приема отступлений, или экскурсов, который был введен "Отцом истории". Экскурсы эти, однако, имеют своей целью не занять читателя какими-нибудь интересными подробностями, а раскрыть ему какую-либо из сторон события или явления, скрытую от внешнего и поверхностного взгляда. Эти отступления позволяют сравнить факты, выявить сходство и различие, определить, в чем достоинства или недостатки их трактовок предшествующими историками.
      Наряду с этими многочисленными теоретическими отступлениями, на которых в основном строятся наши заключения о Полибий как историке, в его труде есть географические экскурсы, портретные характеристики, в известной мере оживляющие текст. И все же в представлении древних читателей, привыкших к красочному и занимательному изложению Геродота, Эфора, Феопомпа, труд Полибия должен был казаться сухим, неувлекательным. Такой упрек был высказан по его адресу Дионисием Галикарнасским, уверявшим, что не найдется человека, который смог бы одолеть этот труд с начала до конца36.
      Оценивая Полибия как историка, мы не можем обойти вопрос о его отношении к современным ему философским течениям. Биографические данные Полибия указывают на возможность воздействия на него стоической философии. В годы его юности в Мегалополе пользовались популярностью философы-стоики. В Риме Полибий вошел в кружок Сципиона вместе с виднейшим представителем средней Стой Панэцием. На этом основании некоторые современные исследователи считают, что Полибий должен был испытать сильное влияние стоической философии37. Однако большинство исследователей не признает Полибия приверженцем стоической философии. К. Циглер, например, считает, что у Полибия отсутствует специальная стоическая терминология38. Со стоиками Полибия роднила антиполисная направленность его исторической концепции и представление о закономерности всего совершающегося в мире. Но у него отсутствует свойственный стоикам фатализм и те этические начала, которые были центральными пунктами их учения.
      В заключительной части своего труда Полибий дал описание удивительного эпизода, участниками которого были он сам и его друг - победитель Карфагена Корнелий Сципион Эмилиан. Наблюдая за тем, как римские воины разрушают до основания великий город, Сципион внезапно заплакал. Это были не слезы жалости, а слезы прозрения. Римлянин предвидел (так, во всяком случае, трактует его поведение Полибий), что и его город когда-нибудь постигнет та же судьба, какую испытал Карфаген, а до него столицы других великих империй (XXXIX, 6). Заставляя читателей задуматься над тревогой победителя, Полибий поднимал их до понимания трагизма переломных эпох. Почти одновременно с Карфагеном был разрушен Коринф (146 г. до н. э.), народы Греции потеряли независимость. Восторгаясь государственным строем, позволившим Риму одержать победу, Полибий в то же время воспринимал потерю своими соотечественниками свободы как глубочайшее несчастье (XXXVIII, 5, 2 - 9). Отсюда противоречивость политической и жизненней позиции Полибия. Для него, как и для его современников, не оставалось иного выхода, как подчиниться враждебной силе. Но при этом он сумел сохранить чувство собственного достоинства и понимание величия той культуры, которую он представлял. Будучи доставлен в Рим как заложник, он стал фактически первым историком Рима, сумевшим определить причины возвышения Рима и предвидеть уже в эпоху триумфальных побед неотвратимость его гибели.
      Может быть, принадлежность Полибия к переломной эпохе окончательного крушения полисов и установления римского господства и позволила ему приблизиться к теоретическому осмыслению истории как области научного знания. Полибий превосходит всех известных нам античных историков сознательным отношением к своим задачам, глубиной подхода к источникам, серьезностью в попытках осмысления исторического процесса, хотя его историческая концепция является идеалистической.
      Примечания
      1. Ф. Г. Мищенко. Федеративная Эллада и Полибий. В кн.: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. М. 1890, стр. CCXLIII.
      2. В. Г. Васильевский. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции. СПБ. 1869, стр. 326.
      3. Высокая оценка труда Полибия содержится в работе O. Cuntz. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1902. Виламовиц- Мелендорф (U. Wilamowitz-Moellendorf. Die griechische und lateinische Literatur und lateinische Sprache. 1912, S. 175) и Лакер (R. Laquer. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1913) видят в Полибий лишенного оригинальности компилятора, неумело соединившего в своем произведении элементы различного происхождения.
      4. A. et M. Croiset. Histoire de la litterature grecque. T. V. P. 1901, p. 269; R. Pischon. Un historien positiviste dans l'Antiquite. "Revue universitaire" (Bruxelles). t. VI, 1896, pp. 317 - 334.
      5. P. Pedech. La methode historique de Polybe. P. 1964.
      6. Н. Н. Конрад. Полибий и Сыма Цянь. В кн.: "Запад и Восток". М. 1972, стр. 48.
      7. Ср. Pol., XV, 36, 7: "Многословие по поводу происшествия непоучительного и неприятного более уместно в трагедии, чем в истории" (см. также: II. 16, 14; III, 48, 8. Здесь и ниже перевод Ф. Г. Мищенко). Говоря о различиях целей истории и трагедии, Полибий не отрицает познавательного значения последней и призывает изучать ее так же, как мифы (XXIII, M., 1). Подробнее см. B. Ullman. History and Tragedy. "Transactions of the American Philological Association". Lancaster (далее - ТА), Vol. 73, 1942; P. Venini. Tragedia e storia in Polibio. "Dionisio" [Siracusai], 14, 1951, pp. 3 - 10.
      8. M. Gelzer. Die pragmatische Geschichtsschreibung des Polybios "Festschrift fur Karl Weickert". B. 1955, S. 87 f.
      9. См. Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Перевод с греческого Ф. Г. Мищенко. М. 1890; 1, 2, 8; 1, 35, 9- правдивая история; XII, 25е, 1; XII, 27а. 1 - XXXIX, 12, 4 - политическая история; IX, 2, 4; XXXVI, 17, 1; XXXVII, 9, 1 - государственная история; III, 47, 8 - история действительных событий.
      10. P. Pedech. Op. cit., p. 32.
      11. K. A. PageI. Die Bedeutung des aitiologischen Momentes fur Herodots Geschichtsschreibung. Bern und Leipzig. 1927; L. Pirson. Prophasis and Aitia. ТА, Vol. 83, 1952, pp. 208 - 211.
      12. Herod., Ill, 134; VII, 5.
      13. Herod., I, 1 - 5; С. Я. Лурье. Геродот. М. -Л. 1947, стр. 157.
      14. J. de Romilly. Thucydide et l'imperialisme athenien. P. 1947.
      15. Thue., I, 23, 6; 24 - 66; VI, 6, 1; G. M. Kirkwood. Thucydides Words for "cause". "American Journal of Philology", Vol. 73, 1952.
      16. P. Pedech. Op. cit., p. 63.
      17. Arist. Rhet., II, 1. 1377b, 11.
      18. О документах у Геродота и Фукидида см.: H. Volkmarn. Die Inschriften im Geschichtswerk des Herodot. "Convivium". Festgabe fur Konrad Ziegler. Stuttgart 1954; K. Meyer. Die Urkunden im Geschichtswerk des Thukydides. Munchen. 1955.
      19. Ath., VI, 234 d.
      20. Liv., 26, 24, 14; 38, 33, 9; App. Syr, 39.
      21. Liv., 23, 34, 2 - 9; 39, 1.
      22. App. Syr., 39.
      23. Liv., 26, 24, 14; 38, 33.
      24. P. Pedech. Op. cit., p. 381.
      25. J. Valeton. De Polybii fontibus et auctoritate disputatio critica. Traiecti ad Rhenum. 1879, pp. 206 - 213; H. Nissen. Kritische Untersuchungen iiber die Quellen der vierten und funften Dekade des Livius. B. 1863, S. 106; R. von Scala. Die Studien des Polybios. Stuttgart. 1890, S. 268; E. Mioni. Op. cit, p. 123; K. Ziegler. Polybios. "Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschafb, Vol. XXI, 1932, col. 1564.
      26. P. Pedech. Op. cit., p. 378.
      27. H. Ullrich. De Polybii fontibus Rhodis. Lipsiae. 1898.
      28. P. Pedech. Op. cit., p. 379.
      29. R. Laquer. Op. cit.
      30. Далее Полибий указывает эту причину: "Люди испортились, стали тщеславны, не хотят заключать браков, а если женятся, то не хотят вскармливать прижитых детей, разве одного-двух из числа очень многих, чтобы оставить их богатыми и таким образом воспитать в роскоши. Отсюда-то в короткое время и выросло зло".
      31. K. Fritz. The Theory of the Mixed Constitution in Antiquity. A Critical Analysis of Polybios Political Thought. N. Y. 1954.
      32. См. F. W. Walbank. Polybius and the Roman Constitution. "The Classical Quarterly", Vol. 37, 1943; см. также P. Pedech. Op. cit., p. 307.
      33. J. Bruns. Die Personlichkeit in der Geschichtsschreibung der Alten. B. 1898; M. Treu. Biographic und Historia bei Polybios. "Historia", Bd. 3, 1954, S. 219 - 228.
      34. Ср. XXI, 31, 10 сл., где та же мысль вложена в уста афинянина Дамида, выступающего в защиту этолян в римском сенате, и XXXIII, 20, где речь идет о возбудимости толпы: "Раз только завладевает толпой страстный порыв любви или ненависти, достаточно бывает малейшего повода, чтобы толпа устремилась к своей цели".
      35. Об отношении Полибия к народу и демократии см.: K. W. Welwei. Demokratie und Masse bei Polybios. "Historia", Bd. XV, 1966, Hf. 3.
      36. Dion. Hal. Thuc., 9.
      37. R. von Scala. Op. cit., S. 201 - 255.
      38. E. Mioni. Op. cit., p. 147; K. Ziegler. Op. cit., col. 144.