Медушевский А. Н. П. Н. Милюков: ученый и политик

   (0 отзывов)

Saygo

Медушевский А. Н. П. Н. Милюков: ученый и политик // История СССР. - 1991. - № 4. - С. 20-41.

Фигура Павла Николаевича Милюкова — выдающегося русского историка и крупного политического деятеля — долгие годы оставалась вне поля зрения советских исследователей. Тому были свои причины идеологического и политического характера. Ныне создались более благоприятные условия для анализа его научного творчества и общественно-политической деятельности.

В предлагаемом вниманию читателей очерке сделана попытка проследить взаимосвязи в менявшемся с годами облике Милюкова, — ученого и политика, научные труды которого всегда были опорой гражданской позиции автора, а трагический опыт его служения известным общественным идеалам способствовал обогащению концептуального анализа отечественной истории1.

П. Н. Милюков родился 15 января 1859 г. в дворянской семье. Формирование его личности, складывание научных и общественных интересов происходило в Москве первых пореформенных десятилетий. Одним из важнейших событий того периода стала начавшаяся на Балканах русско-турецкая война 1877—1878 гг. Милюков, тогда гимназист последних лет обучения, вступает в кружок учащихся, сочувствовавших делу освобождения славянских народов из-под турецкого ига.

В 1877 г. Милюков — студент историко-филологического факультета Московского университета. Здесь судьба свела его с двумя выдающимися учеными — П. Г. Виноградовым и В. О. Ключевским. Оба они оказали влияние на формирование научных взглядов Милюкова, хотя и не в одинаковой степени. Молодой приват-доцент Виноградов в то время только что вернулся из-за границы. Он был всего лишь на пять лет старше Милюкова, и, по-видимому, их взаимоотношения были скорее дружескими, чем официальными. Ключевский же был человеком другого поколения и со студентами держал себя подчеркнуто сухо. Вероятно, поэтому Милюков, уже решивший посвятить себя русской истории, более охотно занимался у Виноградова, который обучал его методам исторического исследования. И хотя Милюков начал работать под руководством Ключевского, последний, как справедливо полагает биограф Милюкова Т. Риха, не может быть признан его подлинным учителем, а их временное сближение объясняется больше формальными причинами, нежели глубоким единомыслием2. Разумеется, Ключевский оказал определенное влияние на Милюкова, тем более, что именно на 80-е гг. приходится расцвет деятельности знаменитого русского историка.

В эти годы Милюков учится сам, дает частные уроки, принимает активное участие в делах студенческого самоуправления. То был период оттепели — «диктатуры сердца» графа М. Т. Лорис-Меликова, или, по словам самого Милюкова, благоприятный момент правительственного либерализма.

После убийства Александра II (1 марта 1881 г.) в стране наступила политическая реакция. Студенческое самоуправление во всех его формах подверглось жесткому давлению. Все студенческие митинги и сходки были запрещении Наиболее радикальная часть студенчества в знак протеста против правительственных мер устроила митинг. Милюков не разделял крайней точки зрения, стремился убедить студентов прекратить выступление, тем не менее он был арестован и исключен на год из университета, несмотря на заступничество ректора Н. С. Тихонравова.

После этого инцидента некто Кречетов, сын богатого купца, друг брата Милюкова, предложил ему отправиться в совместную поездку по Италии. Милюков с радостью воспользовался этим приглашением, рассчитывая пополнить свое образование и заняться научной работой. В архиве Милюкова сохранились его первые научные работы. Вот их названия: «О родовом устройстве древних римлян», «Аграрный закон Спурия Кассия», «Начало Римской империи», «Коллегии при императорах», «Тиберий и Тацит». Его научные интересы охватывали широкий круг вопросов истории античности и касались творчества ее наиболее ярких мыслителей — от Сократа и Демосфена до Цицерона и Плутарха3. Аналогичная тематика — история хозяйства, общества и государственности — стала предметом рассмотрения при изучении средневековой европейской истории в рамках курса П. Г. Виноградова4.

Возвратившись в университет, Милюков быстро сошелся с новыми студентами, некоторые из них, например, Д. И. Шаховской, стали его друзьями и единомышленниками по кадетской партии. В 1885 г., блестяще сдав магистерские экзамены, Милюков приступил к написанию диссертации. Чтобы остаться при университете, необходимо было выступить с публичной лекцией на тему по собственному выбору. Примечательно, что Милюков взял для своего выступления тему «Юридическая школа в русской историографии». Лекция получила признание и была напечатана в солидном журнале «Русская мысль», сыгравшем затем большую роль в журналистской и публицистической деятельности Милюкова5.

С 1886 г. Милюков — приват-доцент Московского университета. Как писал о нем позднее Г. В. Вернадский, это был настоящий труженик науки, пролетарий умственного труда6. Заметим, что даже в качестве приват-доцента Милюков, как и большинство его коллег, вел весьма скромный, а порой и полуголодный образ жизни (их жалованье, случалось, было меньше обычной студенческой стипендии). Проф. Н. И. Стороженко, специалист по литературе, с которым Милюков подружился, ввел его в кружок либеральной профессуры. Это обстоятельство сыграло весьма существенную роль как в научной, так и особенно в политической карьере Милюкова. Он познакомился с такими крупнейшими мыслителями либерального направления, как юристы М. М. Ковалевский, С. А. Муромцев и И. И. Янжул, математик Н. В. Бугаев, а также редактор журнала «Русская мысль» В. А. Гольцев7.

Стороженко рекомендовал молодого историка в качестве обозревателя русской литературы издателям британского еженедельника «The Athenaeum». С 1889 г. по 1896 г. Милюков сотрудничает в этом издании. Эта деятельность давала ему возможность постоянно наблюдать, как литература отражает социальные и политические процессы в стране. Первый свой обзор для этого журнала он посвятил творчеству М. Е. Салтыкова-Щедрина, в котором сопоставил сатирика с другим кумиром молодежи — Г. И. Успенским, причем не в пользу последнего. Затем последовали обзоры творчества Н. Г. Чернышевского, А. П. Чехова, Л. Н. Толстого, Вл. С. Соловьева, а также П. Д. Боборыкина, И. Н. Потапенко, А. И. Эртеля и других писателей. Рукописные тексты этих работ, сохранившиеся в архиве Милюкова, позволяют констатировать, что главными для него были вопросы о социальной направленности и общественном значении сочинений того или иного автора, раскрытие «литературных направлений, тесно связанных с различными общественными партиями, и их взаимная борьба»8. В статье о Салтыкове-Щедрине, например, мы находим целостную характеристику его эпохи: «Господствующий факт этого периода русской жизни, — пишет Милюков, — есть, конечно, наша великая мирная революция XIX в. — уничтожение крепостного права и его последствия. Социальный переворот 19 февраля 1861 г. изменил одним ударом привычные отношения между сословиями...» Отсюда тот болезненный разрыв между старым и новым, традиционной и измененной сословной организацией, отцами и детьми, ставший предметом осмысления русской литературы9. Интерес Милюкова к социологической интерпретации литературы прослеживается и в его позднейших работах по истории русской культуры и интеллигенции, историографии.

В 1886—1892 гг. Милюков работает над диссертацией «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого». Обращение Милюкова к изучению реформ Петра отнюдь не случайно. Ознаменовав важнейшую переломную эпоху в русской истории вплоть до революции начала XX в., эти реформы представляют ключевую проблему всякой историографической концепции. «Подобно тому, как во Франции каждый новый этап в развитии исторической мысли находит себе выражение в новом пересмотре истории Великой французской революции, — справедливо писал А. А. Кизеветтер, — так и в России такую роль, как бы сказать, пробного камня для проявления того или иного исторического мировоззрения играло то или иное отношение историка к пониманию реформы Петра»10. Ретроспективно оценивая свою работу, Милюков отмечал: «Моя задача была — объяснить значение петровской реформы. Но я отвергал старую постановку спора, как он велся в поколениях 40-х — 70-х годов. Славянофилы стояли на принципах русской самобытности, западники — на принципе заимствования западной культуры. Мой тезис был, что европеизация России не есть продукт заимствования, а неизбежный результат внутренней эволюции, одинаковый в принципе у России с Европой, но лишь задержанный условиями среды»11. С этой точки зрения подход Милюкова оказывался своеобразным синтезом двух предшествующих взаимоисключающих позиций славянофилов и западников, означал более сложное видение реформ. «Меня потом упрекали в умалении роли Петра, — писал ученый в этой связи, — не понимая моей основной цели — стать при оценке реформы над упрощенным противопоставлением неподвижной самобытности и насильственной ломки»12.

К явному неудовольствию Ключевского, который предпочитал давать своим ученикам маленькие и безобидные «темки», Милюков решил рассмотреть принципиальную проблему — экономическое положение России в период царствования Петра Великого. Выбирая экономический подход, он действовал вполне в духе времени. По признанию самого ученого, экономический материализм оказал на него в то время существенное влияние. Кроме того, именно изучая реформы Петра, он имел возможность по-новому посмотреть на традиционные споры в русской общественной мысли, определить свою позицию.

Работая над диссертацией, требовавшей обращения к архивам, Милюков два лета провел в петербургских архивохранилищах. Многочисленные выписки из источников сохранились в личном фонде ученого, среди них, в частности, выписки из книг Ближней канцелярии о доходах и расходах по государственному управлению, окладных книг и проч.13. Другой группой материалов являются конспекты источников о ходе реформ государственного аппарата, проектов преобразований, новых служебных назначениях14. Особое внимание Милюков уделяет освещению реформы финансовой администрации и податной системы — переустройству местного управления губерний и коллегий15. Таким образом, в изучении петровских реформ объединены были две темы: государственное хозяйство (финансы) и собственно административные преобразования, что давало возможность проследить их взаимодействие.

17 мая 1892 г. состоялась публичная защита диссертации Милюкова, завершившаяся присуждением ему магистерской степени. Этот день был омрачен ухудшением отношений с Ключевским, который своим выступлением обрек на неудачу инициативу Виноградова о присвоении Милюкову более высокой, докторской степени.

Как бы то ни было, а труд Милюкова, в котором обосновывался новый подход к одному из важнейших этапов русской истории, был высоко оценен современниками, хотя главный его вывод о том, что ценой разорения Россия возведена была в ранг европейской державы16, вызвал споры. Они продолжаются и в наше время, причем многие исследователи сегодня склоняются к точке зрения Милюкова17, часто не учитывая того, что представления самого Милюкова о петровской реформе отнюдь не были неизменными и претерпели существенные изменения с течением времени. Общая эволюция мировоззрения Милюкова, анализ событий революции и последующей консолидации новой власти привели его к выводу о закономерном характере реформ Петра и заставили более терпимо отнестись к личности самого преобразователя. Принципиальный вывод Милюкова, сделанный в 1925 г., состоял в том, что последующая история страны позволила понять истинное место реформ Петра, отделив необходимое в них от случайного18.

В 1893 г. Милюков выступил с лекцией «Разложение славянофильства». Это была его программная работа, в которой решительной критике были подвергнуты воззрения крупнейших представителей неославянофильства — Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева и В. С. Соловьева. Подвергая разбору основные положения старого и нового славянофильства, Милюков приходил к последовательно западническому выводу: «Истинное славянофильство... прекратило свое существование... Теперь оно умерло и не воскреснет»19. С этого времени Милюков наряду с П. Г. Виноградовым становится лидером западнического крыла русской профессуры, выступавшего против официальной идеализации древнерусских порядков. Милюков и его соратники — Виноградов, Стороженко, Чупров, Веселовский и др. — взялись за устройство так называемой «Комиссии по организации домашнего чтения», представлявшей собой центр по распространению культуры и просвещения среди широких масс населения. В ноябре 1894 г. после чтения публичных лекций в Нижнем Новгороде Милюков подвергся преследованию. Как явствует из «Прошения П. Н. Милюкова попечителю Московского учебного округа о разрешении прочесть в Нижнем Новгороде цикл публичных лекций», срок, установленный для них, истекал лишь в 1895 г.20, но к этому времени ученый оказался уже не у дел.

После того, как Николай II заявил делегации земцев 17 января 1895 г. о несбыточности их мечтаний по поводу конституции и о сохранении самодержавия в незыблемом виде, начались гонения на основной оплот свободной мысли — университеты, что сыграло решающую роль в судьбе Милюкова. Как неблагонадежный ученый он был отстранен от преподавательской деятельности, а 23 февраля 1895 г. ему было объявлено, что он немедленно должен выехать из Москвы в любой провинциальный город по своему усмотрению. Вместе с семьей Милюков выехал в Рязань, где и находился до весны 1897 г. Как рассказывает сам ученый в «Воспоминаниях», это было спокойное и продуктивное в научном отношении время: приезжали московские друзья, рязанское общество открыло свои двери, появился досуг и даже возможность для игры на скрипке и занятий археологией. В бумагах Милюкова этого времени мы находим записи об археологических раскопках, конспекты литературы по археологии, черновики собственных работ по этой дисциплине21. Был опубликован ряд его специальных исследований по археологии22. Одновременно Милюков сотрудничает в ряде ведущих журналов, сделавших его своим корреспондентом, пишет очерки об «идеалистах 30-х годов» (Н. В. Станкевиче, В. Г Белинском и А. И. Герцене), опубликованные позднее в книге «Из истории русской интеллигенции»23.

Результатом длительной научной и педагогической работы явился новый капитальный труд Милюкова — «Очерки по истории русской культуры», который начал печататься с 1895 г. в журнале «Мир Божий», являвшемся органом легальных марксистов во главе с П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановским. По словам Т. Рихи, труд Милюкова представлял собой «уникальную работу исторического синтеза», основной задачей которого было объяснить современность, исходя из тех ее предпосылок, которые можно обнаружить в прошлом.

В этом отношении «Очерки» были несомненным разрывом с предшествовавшей традицией и символизировали отход Милюкова от чисто академической работы24.

Известно, что труд Милюкова был задуман по аналогии с классическим сочинением Франсуа Гизо «История цивилизации во Франции». Однако современники расценили появление «Очерков» как важное событие общественной жизни и определенную веху в развитии русской мысли. Здесь уместно обратиться к общей характеристике формирования взглядов Милюкова на русский исторический процесс.

Продолжая магистральную тенденцию отечественной науки, представленную государственной, или юридической школой, Милюков в то же время совершенно по-новому решал поставленные ею вопросы25, что, по словам современников, явилось характерным признаком разрушения традиционной парадигмы объяснения фактов русской истории. Например, отмечалось, что если в трудах Ключевского влияние юридической школы еще остается довольно заметным, то «в диссертации П. Н. Милюкова традиции „юридической школы" преодолены окончательно»26.

Для такого вывода безусловно имелись известные основания. Прежде всего, Милюков подходит к историческому исследованию с принципиально иным научным мировоззрением. Он сознательно отбрасывает как устаревшие всякие попытки «философского», точнее метафизического или телеологического объяснения истории в духе немецкой философии и ее русских последователей27. Философия истории, согласно Милюкову, уже сыграла свою роль предшественницы современной научной социологии и теперь должна уступить ей место.

Опираясь на воззрение Г. Спенсера, Дж. Милля и О. Конта, Милюков придает решающее значение фактам и их социологическому осмыслению. Вслед за Л. фон Ранке русский ученый считает, что основная задача историка состоит в выявлении и критическом изучении фактов прошлого. Однако он не останавливается на этом. Следующим этапом работы, по мнению Милюкова, должно быть социологическое осмысление фактов, т. е. выявление общего и особенного в них с целью открытия закономерностей в процессах социального развития, изучения их стадий, а в конечном счете всей исторической эволюции. «Такое широкое применение идеи закономерности, — поясняет ученый, — необходимо вытекает из современного взгляда на мир, точно так же, как идея целесообразности вытекала из старого мировоззрения. Мы принимаем закономерность исторических явлений совершенно независимо от того, может ли история открыть нам эти искомые законы»28. Иными словами, закономерная связь явлений или идея закономерности есть не столько реальное отношение, сколько идеальный тип, вспомогательный инструмент познания. Поэтому Милюков не чужд в принципе формально-логических построений: он считал возможным, например, применение индуктивного и дедуктивного методов для раскрытия внутренних законов исторического развития. В этом отношении «Бэкон и Декарт стоят у колыбели его социологического анализа»29.

Эти философские принципы оставались практически неизменными на всем протяжении творчества Милюкова начиная с первых лет научной работы. Значительное число рукописей на философские темы, сохранившихся в личном архивном фонде Милюкова, приходится на студенческие годы, когда происходило формирование взглядов ученого. Наиболее характерным сочинением такого рода является разбор «Критики чистого разума» И. Канта, в котором на первое место выдвигаются вопросы логики и гносеологии, причем делается попытка проследить историю этого вопроса, восходящую к Аристотелю30. В этом отношении интересно также обращение Милюкова к специальному разбору и конспектированию «Метафизики» Аристотеля и сочинений по логике31. Отметим, что лекции по истории новой философии, читавшиеся в Московском университете в 1892 г., конспект которых имеется в личном фонде Милюкова, делились на две части, первая из которых была посвящена Канту, а вторая — периоду развития философии после него, причем этот период рассматривался главным образом как возвращение к докантовской метафизике. Тем самым расцвет немецкой классической философии в лице И. Г. Фихте, Ф. В. Й. Шеллинга и Г. В. Ф. Гегеля представал как? реакционная антитеза критическому направлению. В соответствии с этим попытка К. Е. Дюринга, Э. Маха и Р. Авенариуса возродить кантианство рассматривалась как позитивное научное направление32. Можно констатировать, что именно в направлении к неокантианству и эмпириокритицизму и связанным с ними построениям в области социологии и права постепенно развивались взгляды П. Н. Милюкова.

Другой стороной философских воззрений Милюкова является многофакторная концепция социальной эволюции, согласно которой в развитии общества нельзя выделить какой-либо один решающий или главный фактор, а следует изучать меняющуюся роль каждого из действующих факторов. Наиболее развернутое обоснование данный подход нашел как раз в «Очерках по истории русской культуры», отразившись уже в структуре книги. В отличие от всех предшествующих обобщающих трудов такого рода, труд Милюкова был построен не по хронологическому, а по логическому (проблемно-тематическому) принципу: после характеристики своего общего подхода автор предлагает ряд «очерков», характеризующих последовательно «население», «государственный строй (войско, финансы, учреждения)», «экономический быт», «сословный строй», развитие церкви и веры, школы и образования, литературы и искусства. Сущность культурологической теории Милюкова состоит, следовательно, в отыскании основных параметров социальной эволюции, стадий роста отечественной цивилизации.

Ключевую роль при этом играет общая западническая ориентация Милюкова, исходившего из принципиального сходства основных тенденций развития западноевропейской и русской истории. Такой подход несомненно открывал возможность установления типологически сходных черт эволюции России со странами Запада и в то же время позволял показать ее специфику, подчас весьма ощутимую и наводящую на мысль о значении азиатского компонента культуры, отсталости, о необходимости ее преодоления. В этом отношении очень важна впервые сформулированная здесь Милюковым идея о связи науки и политики, положенная им затем в основу своей политической деятельности и позволяющая во многом объяснить ее. «Физиолог,— пишет он,— обыкновенно не занимается лечением людей, хотя легко представить себе случай, в котором дать медицинский совет будет для него нравственной обязанностью. То, что для физиолога составляет более или менее редкий случай, для социолога и историка превращается в общее правило. Как член данного общества социолог необходимо чувствует потребность или обязанность прилагать свое знание к оценке окружающей его общественной деятельности. В большей или меньшей степени, следовательно, — своей деятельностью или даже просто своими мнениями — он поневоле призван играть роль общественного деятеля»33.

Наконец, третья существенная особенность подхода Милюкова к изучению исторического процесса была обусловлена несомненным влиянием на него исторического материализма, вернее экономического материализма в той его постановке, которую можно найти в трудах Струве, Туган-Барановского и других т. н. «легальных марксистов». Практическое воплощение это нашло уже в книге о государственном хозяйстве при Петре I, но особенно в «Очерках», где экономический фактор выступает как один из главных при изучении социальной эволюции.

Если сравнить исторические взгляды Милюкова с основными компонентами учения государственной школы, то обнаружится их фундаментальная общность. Подобно типичным представителям государственной школы Милюков большое внимание уделяет географическому фактору русского исторического процесса, колонизации новых пространств, вызванной этими обстоятельствами стадиальной смещенности основных социальных процессов и, наконец, связанной с этим особой роли государства в России. Действительно, как типичный государственник Милюков считает государство главным деятелем русской истории и в этом смысле противопоставляет ей историю западную. Основными доводами при обосновании этой позиции оказываются, как ни странно, аргументы исторического материализма. «Дело в том,— объясняет он,— что в России государство имело огромное влияние на общественную организацию, тогда как на Западе общественная организация обусловила государственный строй. Этот тезис кажется, на первый взгляд, парадоксом. Он как будто противоречит той очень распространенной теории, что политический строй всякого государства должен быть „надстройкой" над экономическим „фундаментом". Мы, однако, нисколько не отрицаем зависимости политической надстройки от экономического фундамента. Напротив, мы предполагаем лишний раз иллюстрировать эту зависимость на примере России. Именно элементарное состояние экономического „фундамента" вызвало у нас в России гипертрофию государственной „надстройки" и обусловило сильное обратное воздействие этой „надстройки" на самый „фундамент"»34. Сила государственности, считает Милюков, есть обратная сторона слабости и аморфности общества. Постоянное расширение территории страны, растущие задачи ее обороны вели к усилению государства, росту его вмешательства в жизнь общества. Отсюда интерпретация служилого государства, закрепощения и раскрепощения сословий как следствия военно-финансовой необходимости. Указанный подход к русскому историческому процессу, представлявший во многом развитие взглядов Ключевского, вел к сосредоточению внимания на проблеме взаимодействия экономики и общества, которая стала центральной для социологической и исторической науки рассматриваемого времени. Достаточно в этой связи указать на тот факт, что никто иной, как Макс Вебер сделал ее предметом своего главного труда — «Хозяйство и общество»35. Так что Милюков работал над вполне актуальной проблематикой и, кстати, в дальнейшем принял некоторые выводы Вебера, в том числе и по истории России. В то же время ясно, что Милюков, в отличие от германского мыслителя, не ставил своей целью социологическое решение задачи и несколько упрощал дело, сводя его подчас к истории финансов36.

Если современники восприняли эту точку зрения Милюкова как разрыв со всей предшествовавшей историографической традицией, восходящей к С. М. Соловьеву, К. Д. Кавелину и Б. Н. Чичерину, то мы должны констатировать, что подход Милюкова был скорее верификацией прежней концепции на новом историческом (прежде всего историко-экономическом и этнографическом) материале, попыткой ее интерпретации с помощью нового (социологического) научного инструментария, а отнюдь не принципиальным разрывом. С развитием взглядов Милюкова, особенно в послереволюционный период, основные контуры концепции государственной школы проступают в его творчестве еще более отчетливо, а иногда получают даже декларативный характер. Отметим, что и сам Милюков хорошо сознавал преемственность своих взглядов по отношению к предшественникам. Так, уже во вступительной лекции, посвященной юридической школе в историографии, он подчеркивал, что это направление сошло со сцены, не будучи замененным никаким другим, равным ему по цельности и стройности37. В «Воспоминаниях» эта мысль выражена еще более определенно38.

Либеральный образ мыслей Милюкова, его влияние на широкие слои общества и особенно студенчества не могли не настораживать власти. В конце 1896 г. после завершения расследования антиправительственной деятельностй Милюкова он был приговорен к годичному тюремному заключению в Уфе. Однако жене Милюкова удалось добиться замены тюрьмы высылкой за границу. Как раз в это время пришло приглашение из Болгарии занять кафедру в Софийском университете. Ему был оказан радушный прием и назначено жалованье, превышавшее оклады местных профессоров. Лекции Милюкова представляли собой «обзор философско-исторических систем», в котором получили дальнейшее развитие его мысли о преодолении современной наукой «Философии истории»39. Позитивистский подход лег затем в основу труда Милюкова по русской историографии — «Главные течения русской исторической мысли»40. Хотя Милюков читал лекции по-русски, он немного выучил болгарский язык и мог говорить со студентами, а также путешествовать по стране.

Однако преподавательская деятельность Милюкова в Софийском университете продолжалась недолго. Его связями с различными представителями русской революционной эмиграции, а также его умонастроением заинтересовалась полиция. 6 декабря 1897 г., когда русская колония в Софии отмечала день рождения императора, Милюков не явился на торжественный прием к русскому послу в Болгарии Ю. П. Бахметеву, что было расценено как оскорбление государя. Бахметев в официальной ноте болгарским властям потребовал увольнения Милюкова с профессорской должности, и те вынуждены были подчиниться. Остальное время ссылки Милюков провел в Болгарии, занявшись изучением этой страны и ее внешней политики. Он получил возможность посетить Македонию, Албанию и другие земли, на которых вскоре суждено было завязаться одному из узлов международной политики.

В 1899 г., по окончании ссылки, Милюков возвращается в Петербург, где включается в активную политическую деятельность. Накал общественной жизни был таков, что приходилось выбирать между двумя крайними полюсами — левым и правым. Милюков остановился как бы посередине. Он всегда стремился найти особый, третий путь, сочетающий в себе лучшие стороны двух других. Дело в том, что революция, если понимать ее как фундаментальный социальный переворот, для Милюкова не выступала как цель переустройства государственной системы, она не входила, так сказать, в его планы. Смысл всей его общественно-политической деятельности состоял именно в том, чтобы осуществить необходимые для страны перемены путем реформ, без крови и насилия. Тот факт, что задача эта не удалась, не делает ее менее благородной.

Деятельность Милюкова в первые годы после возвращения из ссылки отражает стремление либерально-демократических кругов общества к консолидации сил, оппозиционных самодержавной власти. В декабре 1900 г. Милюков произнес речь в честь П. Л. Лаврова, получившую широкое признание. Вслед за этим последовали арест и тюрьма, из которой он был освобожден по ходатайству Ключевского в декабре 1902 г.

Анализ научных сочинений Милюкова, равно как и его публицистики времен первой русской революции (опубликованной отчасти в книге «Год борьбы»41), позволяет сделать некоторые общие наблюдения о русской либеральной демократии и месте в ней Милюкова.

Русская либеральная демократия имеет ряд общеисторических черт и в то же время отражает специфику национального исторического процесса. Кульминационным в ее развитии является период первой русской революции. Ход событий, особенно если взглянуть на них с позиций современности, показал жизненность идей кадетов о правовом государстве, социальном контроле представительных учреждений над администрацией, значимости общественного мнения для принятия ответственных государственных решений. Но крайне низкий уровень политической культуры в России начала XX в. делал правовое решение социальных проблем весьма затруднительным. Острота многообразных социальных противоречий, помноженная на классовый и групповой эгоизм, во многом обусловила радикализм требований, нараставших по мере усиления революционного процесса: от требования конституционной монархии к требованиям республики и от них — к лозунгам введения социализма. Поскольку в массовом сознании отсутствует представление о механизме функционирования социального управления, постольку негативные, разрушительные требования явно преобладают и пользуются большим успехом по сравнению с конструктивными программами, всегда предполагающими затраты времени и усилий общества в течение довольно длительного периода. Отсюда популярность насильственных методов решения социальных проблем и резкое падение популярности программы конституционных демократов, которая быстро теряла свою социальную базу по мере нарастания напряженности. «Либерализм,— пишет по этому поводу X. Ортега-и-Гассет, — провозглашает свое решение жить одной семьей с врагами, даже со слабыми врагами. Прямо невероятно, что человечество могло создать такой чудесный аппарат, такую парадоксальную, утонченную, замысловатую, неестественную систему. И нет ничего удивительного в том, что сейчас то же самое человечество готово от нее отказаться: опыт оказался слишком сложным и трудным, чтобы укорениться на нашей земле»42.

В данных условиях, будучи по преимуществу интеллигентским течением, русская либеральная демократия была вынуждена значительно модернизироваться, перестроиться, избрать особые методы деятельности. Как хорошо показали зарубежные исследователи, необходимость состязаться с социалистами за массовую социальную опору приводила русских либеральных демократов к сознательному отрицанию позиций классического либерализма, в частности, по вопросам о роли государства в регулировании экономики и социальных отношений43. Аналогичные процессы происходили во Франции и некоторых других странах. Это означало появление так называемого «нового либерализма», виднейшими представителями которого в Европе были Гладстон, Клемансо и Ллойд-Джордж, а в России — Милюков и возглавляемая им «Партия народной свободы». В этом и состоит коренное отличие воззрений Милюкова от ряда его выдающихся предшественников, крупнейшим из которых был, несомненно, Б. Н. Чичерин. Теоретическое обоснование новой концепции либерализма можно найти в книге Милюкова «Россия и ее кризисы», где дается анализ как западной, так и русской практики либерально-демократического движения. Когда либерализм, писал Милюков, впервые появился в Европе как политическое течение, его острие было направлено против феодальных порядков, в защиту индивидуальных свобод. Выполнив свою первоначальную историческую задачу разрушения средневековых сословных перегородок, либерализм, чтобы идти вперед, должен перестроиться, отказавшись от традиционных принципов невмешательства государства в социальную сферу и экономику. Осуществление социальных перемен путем парламентских реформ и есть цель движения. Соответственно изменения должны затронуть состав участников, организацию и практическую деятельность партии. Подобно тому как новый либерализм Гладстона и Чемберлена в Англии не есть прежний либерализм Кобдена и Брайта, дворянский по преимуществу либерализм деятелей Великой реформы в России отличается, по Милюкову, от либеральной демократии новейшего времени, призванной объединить широкие общественные элементы для практической работы по созданию правового государства44. В лице кадетской партии мы имеем дело с высшей формой организации всего русского либерализма.

Рассмотрение программы, организации и тактики русского либерализма накануне революции 1905—1907 гг. проведено в недавно вышедшем труде К. Ф. Шацилло45. Мы остановимся поэтому лишь на тех основных вехах всего движения, которые непосредственно раскрывают политическую роль Милюкова. Важно подчеркнуть при этом, что программа конституционных демократов в России, основанная на соблюдении права собственности и политических свобод, уже в силу этого могла быть осуществлена только при условии сохранения определенных правовых гарантий и институтов. Данной установке соответствуют организация и вся практическая направленность движения. В отличие от партий, ставящих своей целью радикальные социальные перемены и подчинявших этому свою структуру, либерализм сознательно отстаивал принцип «минимума организации» и бюрократизации. В этом отношении весьма характерна вся история формирования кадетской партии и роль в ней Милюкова.

Только в канун 1905 г., когда процесс интеграции политических сил вошел в решающую фазу, конституционалисты провели ряд совещаний за границей, приведших к образованию в Швейцарии их первой формальной организации — Союза освобождения. Милюков был близок с основными деятелями этой организации, однако впервые принял прямое участие в ее работе лишь в сентябре — октябре 1904 г. как один из представителей Союза на конференции революционных и оппозиционных партий в Париже. Вернувшись в Россию, Милюков в 1905 г. сблизился с группой земских конституционалистов, представленных прежде всего московской либеральной профессурой, среди которых выделялись давние знакомые Милюкова — М. М. Ковалевский, С. А. Муромцев, а также более молодые Ф. Ф. Кокошкин и П. И. Новгородцев. Все они были связаны с Московским университетом и отстаивали либеральные взгляды и западный вариант конституционализма, который рассматривался как модель политической организации для России. Данная группа, с которой связал свою политическую будущность Милюков, составила по существу мозговой центр партии кадетов, занимаясь по преимуществу теоретической разработкой проблем конституционного права вообще и для России в частности. Достаточно сказать, что, например, Кокошкин, ставший ближайшим сотрудником Милюкова, был первоклассным специалистом по этим вопросам, хорошо знал западную и прежде всего английскую парламентскую практику, которую изучал непосредственно в Великобритании. Основным противником данной группы в рамках либерального движения являлась та часть освобожденцев во главе с Д. Н. Шиповым, которая выступала за сохранение монархии в России и представляла собой зародыш будущей партии октябристов. Однако большинство земцев поддержало Милюкова, приобретшего к этому времени уже значительную популярность в широких кругах либеральной интеллигенции. Этому способствовала весьма энергичная деятельность Милюкова по пропаганде и популяризации идей конституционной демократии. В то же время, выступая перед широкими массами, Милюков понял, как он сам писал позднее, что не обладает качествами демагога и должен апеллировать в первую очередь к интеллигентной публике.

Во время Октябрьской стачки, когда по всей стране шли митинги и столкновения населения с властями, в Москве 12—18 октября состоялся съезд представителей основных либеральных организаций — Союза земцев-конституционалистов и Союза освобождения, на котором была образована партия кадетов. Был избран ЦК из 30 человек, в число которых входили как земские деятели, так и представители интеллигенции. Вскоре на основе «Биржевых ведомостей» стал выходить печатный орган партии, за которым после ряда переименований с февраля 1906 г. утвердилось название «Речь». В качестве лидера партии Милюков играл большую роль в организации газеты и много писал для нее, выступая с оценкой текущих событий.

Главный вопрос, который встал с изданием октябрьского манифеста для всех партий, состоял в определении отношения к этому правовому акту и провозглашенной им законодательной Думе. Милюков подверг манифест 17 октября резкой критике за его ограниченный и антидемократический характер. Избирательная кампания, проводившаяся на основании закона от 11 декабря, также проходила в условиях, не вполне благоприятных для кадетов. Несмотря на это, по предложению Милюкова, было решено принять участие в выборах. Данное решение оказалось правильным и принесло кадетам победу на выборах в Думу, что отчасти объяснялось, впрочем, ее бойкотом со стороны революционных партий. В результате «Партия народной свободы» (как стали именоваться кадеты после II съезда) стала реальной политической силой в стране, а лидер ее — П. Н. Милюков — признанным главой либерально-демократической оппозиции самодержавию. Тот факт, что Милюков не был избран депутатом Думы (поскольку был арестован во время проведения выборной кампании), не менял существа дела. По свидетельствам очевидцев, Милюков был вполне реальным лидером в Думе, поскольку ни одно значительное решение не принималось партией без консультации с ним. Однако общий курс определялся отнюдь не одним Милюковым, а рождался в результате обсуждения его с другими видными лидерами — И. И. Петрункевичем, Ф. Ф. Кокошкиным, М. М. Винавером. Кроме того, следует отметить, что ЦК кадетской партии вообще включал таких крупнейших ученых своего времени, как В. И. Вернадский, И.. В. Гессен, А. А. Кизеветтер, А. А. Корнилов, С. А. Котляревский, И. В. Лучицкий, Л. И. Петражицкий, П. Б. Струве, Г. Ф. Шершеневич, каждый из которых представлял определенное научное направление. Если вспомнить, что наряду с Милюковым в ЦК входили такие лидеры, как В. А. Маклаков, В. Д. Набоков, Ф. И. Родичев или глава левой внутрипартийной оппозиции Мандельштам, то станет понятно, что основные решения являлись продуктом серьезного научного анализа и коллективного обсуждения.

Основным направлением деятельности Милюкова в рассматриваемый период становится поиск оптимальных путей проведения кадетской программы социальных преобразований. Такой путь виделся ему в побуждении правительства и монарха к более решительным политическим реформам. В данном контексте можно интерпретировать все его попытки установить диалог с правительственными кругами, последовательно ведшиеся им переговоры с С. Ю. Витте, Д. Ф. Треповым и П. А. Столыпиным об образовании кадетского правительства. Однако все усилия Милюкова в этом направлении наталкивались на косность бюрократии и чрезвычайную консервативность Николая II, не желавшего поступиться и крупицей власти. Трагичность положения Милюкова заключается в том, что, будучи глубоко убежден в необходимости решения социальных проблем парламентским путем, он не мог опереться на массы и вынужден был искать компромисса с правительством, парализовавшим всякую политическую инициативу. В глазах как правых, так и левых сил, не веривших в дееспособность русского парламентаризма, позиция Милюкова способна была лишь скомпрометировать его как политического деятеля. Историк должен посмотреть на эту ситуацию более взвешенно. Следует подчеркнуть, что именно правительство оказалось недостаточно гибким, и именно в этом, возможно, заключались причины его обреченности. Существо разногласий кадетов и правительства состояло в нежелании последнего принять аграрную программу кадетов, что и послужило основным мотивом роспуска первой Думы.

Когда Дума была распущена, Милюков, как и многие другие либералы, был убежден, что это пролог гражданской войны. После обсуждения создавшейся ситуации в ЦК кадетов Милюков написал документ, известный как «Выборгское воззвание». Это было обращение к нации, составленное в лучших традициях западноевропейского парламентаризма. Протестующие депутаты Думы направились в Выборг, где на митинге под председательством Муромцева было принято это воззвание, призывающее население к кампании гражданского неповиновения властям. Однако Милюков не снискал лавров Мирабо. Митинг был разогнан, а население страны, совершенно равнодушное к политическим свободам, не оказало никакого сопротивления. В результате у правительства были вновь развязаны руки, и оно чувствовало глубокое пренебрежение к Думе, считая ее кратковременной вынужденной уступкой. В декабре 1907 г. все лица, подписавшие воззвание, были привлечены к суду и приговорены к трем месяцам тюремного заключения. Как ни странно, этой участи избежал Милюков, который, будучи автором документа, не имел права подписать его, не являясь депутатом. История с «Выборгским воззванием» очень характерна и проливает свет на более поздние события русской революции и судьбу в ней кадетской партии. Не случайно именно в это время Милюков сравнивал кадетов с жирондистами, которые подвергались нападкам как справа, так и слева, В этом сравнении был заложен глубокий смысл.

После роспуска I Думы и усиления консервативных сил при дворе в последующий период весьма актуальным стал вопрос о выходе на международную арену с целью мобилизации западного общественного мнения в поддержку Думе. Впервые вопрос этот встал в практической плоскости при обсуждении позиции партии в отношении предоставления иностранными державами займов царскому правительству. При решении этих проблем очевидное преимущество принадлежало Милюкову, который постепенно становится ведущим экспертом партии и Думы по внешнеполитическим делам. Дело в том, что Милюков в ходе своих предшествующих поездок за границу приобрел уникальную не только по русским, но и по европейским масштабам подготовку для выполнения указанных задач. В качестве ученого и политического деятеля он объездил все европейские страны и США, был лично знаком со многими представителями науки, политики и делового мира, прекрасно разбирался в наиболее запутанных международных проблемах, прежде всего в ситуации на Балканах, наконец, хорошо знал конституционную практику западного парламентаризма. Важно отметить здесь и некоторые личные качества Милюкова, в частности, большую способность к иностранным языкам и знание иностранной литературы. К концу жизни Милюков, по наблюдениям современников, знал 17 языков, не считая русского. Среди них.были латынь, греческий, санскрит, литовский, французский и немецкий, которые он выучил еще в гимназии и университете, а также английский, болгарский, сербскохорватский, турецкий и финский, освоенные во время многочисленных путешествий, чешский, польский, норвежский, новогреческий, армянский, украинский, изученные для исследовательских целей46.

Комментируя в газете «Речь» внешнюю политику царского правительства и отношение к ней кадетской партии, Милюков претендовал на роль главы внешнеполитического ведомства в «теневом кабинете» либеральной оппозиции. Еще в период первой Думы происходит его сближение с А. П. Извольским, курс которого рассматривался лидером кадетов как наиболее приемлемый для страны. Сущность этой политики состояла в сближении России с Англией и Францией против Германии, что закладывало основу Антанты. Рассматривая Балканы как пороховой погреб Европы, Милюков постоянно обращался к анализу ситуации в этом регионе. Он выступает как эксперт различных международных центров по этой проблеме. Летом 1908 г. Милюков едет на Балканы, а затем в Турцию, где только, что завершилась младотуркская революция. Милюков вступает в контакты с некоторыми лидерами младотурок. В 1909 г. он в составе думской делегации отправляется в Великобританию на встречу с английскими парламентариями. Здесь он выступает с известной речью о том, что принадлежит к оппозиции Его Величества, а не Его Величеству. Речь Милюкова, направленная на сближение двух стран, стала сенсацией. Правыми кругами России она была воспринята как поворот в политической ориентации кадетов, левые выступили с ее осуждением.

Вопросы внешней политики постепенно становились одной из центральных проблем в Думе. Так, наиболее драматичным в думской сессии 1909 г. стал вопрос о Финляндии, которую правое крыло Думы хотело превратить в русскую административную провинцию, лишив автономии. Милюков последовательно защищал законы Финляндии, гарантировавшие ее особый статус в составе империи, однако оказался в меньшинстве. Черносотенцы устроили настоящую травлю Милюкова, обвинив его в предательстве национальных интересов России и .даже в продажности. Дело в том, что незадолго до этого Милюков купил дачу в Финляндии, которой очень гордился и называл своим собственным «окном в Европу». Это и послужило предлогом для клеветнических нападок на него. О том, что такие обвинения не были пустыми словами, свидетельствовал ряд покушений черносотенцев на кадетских лидеров, убийство Г. Б. Иоллоса и M. Я. Герценштейна, нападения на самого Милюкова, охранять которого взялись студенты.

Проблемы, вставшие в ходе обсуждения финляндского вопроса, имели, безусловно, большое международное значение и состояли в определении общих критериев решения национального вопроса. Милюков выдвигал на первый план принцип равенства национальностей47, руководствуясь им и при рассмотрении балканского конфликта. В 1912 г. началась давно предсказанная Милюковым Балканская война. По мере развертывания боевых действий Милюков все более активно участвует в различных посреднических миссиях, посещая последовательно Болгарию (где он встречался с ее царем Фердинандом), Сербию (где он вел переговоры с принцем Александром) и, наконец, Македонию, представлявшую собой яблоко раздора между двумя странами.

Анализируя позицию Милюкова при решении балканской проблемы, ее можно определить как пацифизм и стремление урегулировать спорные вопросы путем мирных переговоров с участием представителей ведущих держав. Можно предположить, что, как и большинство других либеральных мыслителей предвоенной Европы, Милюков видел разумное решение накопившихся вопросов в создании некоего наднационального международного института, представлявшего собой прототип Лиги Наций или ООН. В этом отношении его взгляды сопоставимы с теми принципами, которые позднее сформулировал американский президент Вудро Вильсон в ходе обсуждения послевоенного урегулирования в Европе. Указанные наблюдения тем более важны, что показывают неоднозначность позиции Милюкова, резкий поворот в которой приходится уже на начало первой мировой войны.

Обращаясь к рассмотрению воззрений Милюкова на войну и участие России в ней, мы также должны сделать ряд оговорок. Вопреки устоявшемуся стереотипу, согласно которому кадеты с самого начала стояли за войну и преследовали аннексионистские цели, факты говорят о том, что данные установки появились значительно позднее. Милюков, будучи трезвым политиком, хорошо понимал, что Россия в современном ему состоянии не может вести войну с более сильным противником. Это показала уже русско-японская война. Поэтому свою основную задачу Милюков видел в том, чтобы приостановить процесс сползания страны в орбиту международного конфликта. Не случайно с началом войны газета «Речь» подверглась нападкам за антипатриотические настроения.

Однако, когда война стала свершившимся фактом, причем выяснилось, что в самих европейских державах против войны выступает лишь небольшая горстка людей, не представляющих реальной политической силы, позиция кадетской партии и Милюкова резко меняется. Уже вскоре (22 июля) газета «Речь» выходит с редакционной статьей, написанной в патриотическом тоне и призывающей к единству правительства и народа перед лицом опасности, грозящей государству. Такой радикальный поворот всей политической ориентации объясняется самой сущностью «государственного» мышления Милюкова, ставящего общенациональные интересы выше классовых и партийных. Вступление в войну Турции ребром поставило вопрос о проливах, переход которых в руки России являлся, по мнению Милюкова, необходимым компонентом ее национального самоутверждения, реализации программы выхода к морям, завещанной Петром Великим.

С принятием кадетской партией этого «имперского» образа мыслей она окончательно становится инструментом проведения русских империалистических целей в войне, а Милюков — их наиболее последовательным и ярким выразителем. Позиция Милюкова в этом отношении целиком совпадала с позицией лидеров других держав Антанты, исходивших из того, что, поскольку Германия начала мировую войну, она и ее союзники должны поплатиться за это, понеся военный, территориальный и моральный урон. Из такого убеждения и проистекают, очевидно, лозунги верности союзникам и войны до победного конца, которые определили затем политику кадетов и Временного правительства48. В 1915 г. война коснулась самого Милюкова. Его младший сын Сергей был убит на австрийском фронте. Это было трагедией для семьи и прежде всего для отца, который никогда не мог простить себе, что посоветовал 22-летнему сыну пойти добровольцем на фронт. Однако эта трагедия не поколебала убеждений Милюкова.

Неудачи в войне и нарастание революционного кризиса в стране постепенно вели к росту оппозиции Думы, и прежде всего кадетов по отношению к правительству, обвинениям его в некомпетентности и даже измене. В ходе обсуждения этих вопросов были раскрыты факты неподготовленности России к войне, преступной халатности и коррупции должностных лиц, в частности, военного министра Сухомлинова. Кадеты стремились обосновать идею необходимости создания ответственного министерства из представителей думской оппозиции, способного опереться на здоровые силы общества и пользующегося доверием в стране. Именно в этом контексте следует интерпретировать известную речь Милюкова в Думе 1 ноября 1916 г., получившую широкий общественный резонанс49. Анализируя провалы и просчеты в войне и внешней политике, Милюков возложил ответственность за них на придворные круги — «придворную партию, которая группируется вокруг молодой царицы». Были названы Штюрмер, Распутин, Манусевич-Мануйлов и другие представители камарильи. Речь Милюкова, постоянным рефреном которой являлся риторический вопрос «глупость или измена?», стала сенсацией и привела к окончательной дискредитации правительства и императорской фамилии.

Февральская революция 1917 г., давшая власть Думе и приведшая к образованию Временного правительства, сделала Милюкова одним из наиболее популярных деятелей в стране. 2 марта, выступая перед толпой у Таврического дворца, Милюков объявил о создании Временного правительства, его составе и назначении себя министром иностранных дел. «Кто вас выбрал?» — спросили оратора. «Нас выбрала русская революция!» — ответил он. В это время Милюков достиг вершины своей популярности и апогея власти, которая, однако, уже очень скоро ушла из его рук. Дело в том, что Временное правительство было создано слишком поздно. Накапливавшиеся десятилетиями социальные и экономические противоречия, предельно обостренные войной и разрухой, уже трудно было разрешить путем постепенных парламентских реформ. «Дума, — писал позднее Милюков, анализируя в целом русский конституционный эксперимент, — не создала новой революции: для этого она была слишком лояльна и умеренна. Но она и не отвратила опасности этой революции. Напротив, она ее значительно усилила. Дума сделалась как бы аккумулятором общественного недовольства и могущественным рупором, через который глухое и бесформенное чувство недовольства и раздражения возвратилось народу в виде политически осознанных определений, отчеканенных политических формул»50. Не успев возникнуть и окрепнуть, Временное правительство поэтому оказалось перед лицом другой, более радикальной конкурирующей власти Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов. Двоевластие стало реальным фактом. В качестве министра иностранных дел, взявшего под защиту прежний курс на ведение войны до победного конца, Милюков стал главным объектом критики со стороны левых партий, прежде всего социал-демократов и эсеров, получив от них прозвище «Милюкова-Дарданелльского». Вопрос об отношении к войне и отношениях с союзниками стал основной причиной конфликта Совета и Временного правительства, приведя к кризису последнего. 1 мая Гучков и Милюков вышли из Временного правительства, которое стремилось укрепить свою власть путем создания коалиционного кабинета с социалистами. Отставка Милюкова означала завершение определенной фазы революционного процесса, приведшего в конечном счете к победе большевиков и окончательному прекращению политической карьеры Милюкова.

Значительный интерес представляет анализ Милюковым событий революции, проделанный им в эмиграции. Уже вскоре после нее им был написан ряд специальных работ по этой теме, к числу которых принадлежат «История второй русской революции», «Россия на переломе», «Эмиграция на перепутье», а также многочисленные брошюры и выступления. Современного читателя поражает строго академический подход Милюкова к событиям революции, закончившейся его поражением как политического деятеля. «Отойдя на известное расстояние от событий, — писал он в 1921 г., — мы только теперь начинаем разбирать, пока еще в неясных очертаниях, что в этом поведении масс, инертных, невежественных, забитых, сказалась коллективная народная мудрость. Пусть Россия разорена, отброшена из двадцатого столетия в семнадцатое, пусть разрушена промышленность, торговля, городская жизнь, высшая и средняя культура. Когда мы будем подводить актив и пассив громадного переворота, через который мы проходим, мы, весьма вероятно, увидим то же, что показало изучение Великой Французской революции. Разрушились целые классы, оборвалась традиция культурного слоя, но народ перешел в новую жизнь, обогащенный запасом нового опыта и решивший для себя бесповоротно свой главный жизненный вопрос — вопрос о земле»51.

Раскрывая революцию как объективный и во многом неизбежный результат всего предшествующего развития, Милюков дает весьма интересное социологическое обобщение тех основных условий, при которых возможность революции превращается в ее действительность. «Революции,— констатирует он,— становятся неизбежны, когда имеется налицо несколько условий, совпадающих во времени, а именно: 1) когда ощущается массой настоятельная потребность в крупной политической или социальной реформе, такой, как ограничение самодержавия или передача земли крестьянам, 2) когда власть противится мир¬ному разрешению назревшей потребности, 3) когда в силу внутренней смуты, культурных перемен или внешней военной неудачи эта власть теряет способность принудительно действовать и 4) когда не только перестают бояться власти, но начинают даже презирать ее и открыто смеяться на нею»52. Все указанные условия, согласно Милюкову, имели место в России 1917 г. Нерешенность основных социальных и экономических проблем, темнота и забитость масс, способных лишь на самые примитивные реакции, десятилетие лжеконституционализма, показавшего нежелание правительства идти на реформы, наконец война — все эти факторы оказались сконцентрированными во времени и произвели революционный взрыв. При этом именно война должна быть признана «основной пружиной» всего революционного процесса, так как она стала своеобразным катализатором, ускорившим решительную развязку. Благодаря войне «вероятность приближающейся революции превратилась мало-помалу в полную достоверность и неизбежность»53.

Приведенные положения часто используются в литературе для доказательства того, что Милюков будто бы считал революцию случайным событием, не имеющим под собой никакой основы. Такая трактовка концепции Милюкова сильно упрощает ее, не учитывая, что речь идет в этих положениях о непосредственных причинах революции, о тех факторах, которые лишь ускорили ее наступление. Что же касается объективных, истинных, глубоких причин революции, то Милюков усматривал их в общем ходе русской истории, заложившем те противоречия, разрешить которые и была призвана революция. В этой связи интересно обратиться вновь к историософской концепции Милюкова и рассмотреть, как он вписывал в нее события революции. Уже тот факт, что сразу после окончания революции ученый обратился к написанию ее истории, говорит о его желании понять и объяснить происшедшее. Сравнивая революцию с мощным геологическим переворотом, обнажающим скрытые от глаз наслоения, он писал: «Изучение русской истории приобретает в наши дни новый своеобразный интерес, ибо по социальным и культурным пластам, оказавшимся на поверхности русского переворота, внимательный наблюдатель может наглядно проследить историю нашего прошлого»54.

Данный подход предполагает попытку объяснения настоящего исходя из прошлого страны. Более того, для ученого открывается уникальная возможность на основании анализа событий революции проверить, как вообще «работает» та концепция русского исторического процесса, которая сложилась в дореволюционный период. На этот счет Милюков пришел к вполне обнадеживающему выводу: концепция не только «работает» применительно к прошлому и настоящему, но и позволяет в значительной степени прогнозировать будущее. «То, — писал он, — что поражет в современных событиях постороннего зрителя, что впервые является для него разгадкой векового молчания „сфинкса“, русского народа, то давно было известно социологу — исследователю русской исторической эволюции, Ленин и Троцкий для него возглавляют движение, гораздо более близкое к Пугачеву, к Разину, к Болотникову — к 18-му и 17-му векам нашей истории, чем к последним словам европейского анархо-синдикализма»55. Этот вывод— прямой результат объяснения русской революции с помощью той самой модифицированной концепции государственной школы, суть которой была изложена выше при рассмотрении общих основ научного мировоззрения ученого.

По мнению Милюкова, революция воплотила и выразила как раз те черты, которые являются наиболее характерными для всего русского исторического процесса и составляют его специфику. В их числе — аморфность и социальная беззащитность общества, включая и верхние его слои, слабость буржуазии и отсутствие западных традиций борьбы за политическую свободу, связанные с этим максимализм и утопичность стремлений русской интеллигенции и, наконец, главное — внешний, навязанный характер государственного начала при проведении любых социальных преобразований. Эти объективные исторические предпосылки делают непрочной всю социальную систему, для которой в принципе характерны лишь два взаимоисключающих состояния — механическая стабильность, переходящая в апатию (в периоды усиления государственного начала) или обратное состояние — дестабилизация, переходящая в анархический протест против государства (в случае его слабости). Когда старая государственность распадается, возникает состояние анархии, порожденное «вакуумом власти». В такой ситуации власть может быть захвачена лишь крайними течениями — «экстремистами» правого или левого направления. Затем процесс идет по заведенному кругу.

Осознание указанной социологической закономерности дает возможность найти рациональное зерно в интерпретации революционного процесса, предложенной Милюковым, а также позволяет лучше понять его поведение в ходе кризиса революции и затем в период его эмиграции. Милюков сделал все возможное, чтобы избежать революции, создать условия для постепенного решения назревших проблем в рамках существующей системы; после Февральской революции центральной проблемой для него стало сохранение конституционной монархии как единственного средства обеспечить стабильность и легитимность новой власти (отсюда борьба Милюкова за отречение царя в пользу Михаила Романова, сильно подорвавшая его репутацию в левых кругах); провал этой попытки ведет к ситуации, в условиях которой ход событий стал бесконтрольным, а разрушение государственности неизбежным. В этом состоит, по Милюкову, закон всякой революции, которая, раз начавшись, «не может остановиться на середине».

Победа большевиков объяснялась Милюковым прежде всего тем, что им удалось создать достаточно эффективный механизм властвования. Он подчеркивает, что их господство имеет три основания: «Первой опорой была их монопольная партия — это основное орудие централизованного управления. Вторая опора — Красная Армия. Третья — единственная в истории, совершенно беспримерная система шпионажа и красного террора»56. Россия, подчеркивает Милюков, есть государство, управляемое олигархией, состоящей из верхушки партии, ставшей новым служилым классом. Интересно, что основной вклад Ленина в марксизм Милюков усматривал в его идее создания особого пролетарского государства, которое постепенно будет вводить социализм «сверху». Эта простая «в стиле Колумбова яйца» идея, считает Милюков, имеет обширные корни в предшествующей истории, а потому является находкой для нового класса.

Анализ взглядов Милюкова на революцию и природу новой власти позволяет лучше понять его политическую позицию в эмиграции, где он был одним из наиболее реалистически мыслящих и трезвых политических лидеров. После окончательного поражения Врангеля в Крыму Милюков первым в эмигрантских кругах констатировал провал белого движения и невозможность свержения большевиков вооруженным путем. Отсюда — предложенная Милюковым «новая тактика», вызвавшая ожесточенные споры в белой эмиграции. После ряда предварительных совещаний 26 мая — 2 июня 1921 г. состоялся съезд членов ЦК кадетской партии, пребывающих за границей. Большинство на нем высказалось за продолжение вооруженной борьбы, сторонниками которой являлись такие видные лидеры, как В. Д. Набоков, И. И. Петрункевич, Ф. И. Родичев и др., а «новая тактика» Милюкова и его сторонников подверглась резкой критике. После этого раскол произошел в парижской группе эмигрантов. 28 ию¬ля 1921 г., как писал об этом Милюков, меньшинство парижской группы отделилось и начало самостоятельно политическое существование, приняв за основу деятельности «новую тактику». Данная группа приняла название «демократической», а позднее «республиканско-демократической» группы партии народной свободы.

«Борьба с большевизмом»,— писал Милюков, обосновывая новую тактику,— не может продолжаться в прежних формах. Уже одна перемена обстоятельств борьбы диктует коренной пересмотр тактики. Из прежних национально-русских военных центров борьба переходит, по необходимости, отчасти за границу, отчасти во внутренность России...»57.

Возглавляемое Милюковым течение исходило из верности демократическим принципам и духу прежней кадетской программы, необходимости сохранения достижений Февральской революции и учета происшедших в России перемен. Такой подход был не типичен для белой эмиграции, которая в рассматриваемый период еще стояла в основном на позициях возвращения к дореволюционному прошлому, монархии, традиционным социальным институтам, разрушенным в ходе гражданской войны. Все это вызывало резко отрицательное отношение правых к программе Милюкова. В этой связи особенно характерен инцидент, происшедший в конце марта 1922 г. в Берлине, куда Милюков приехал из Парижа для чтения доклада по случаю пятой годовщины Февральской революции. По окончании доклада двое слушателей из первых рядов неожиданно вскочили с мест и стали стрелять в Милюкова. В результате было ранено пять человек и убит В. Д. Набоков, заслонивший Милюкова от выстрела. Покушение было совершено бывшими офицерами белой армии, считавшими, что Милюков несет главную ответственность за свержение монархии в России58. Основанием для таких мнений мог служить окончательный переход Милюкова на республиканские позиции, происшедший в эмиграции, о чем позднее он рассказал в известной брошюре «Республика или монархия?» «Необходимо со всей определенностью сказать нашему народу,— писал он в ней,— что, если он хочет сберечь приобретения революции и сделаться хозяином своей судьбы, он может сделать это в формах демократической республики»59. Более того, Милюков прекрасно понимал социальные корни неудачи белого движения, видя их в исторически бесперспективных попытках реставрации старых порядков. «Неудача фронтовой борьбы есть в весьма значительной степени, — подчеркивал он,— неудача того социального слоя, который взял в свои руки руководство борьбой... Привычки и методы старого правящего класса должны быть заменены теперь методами демократической России»60.

Суть «новой тактики» Милюкова состояла, таким образом, в занятии средней позиции между крайне правыми представителями движения, которые, подобно Бурбонам, ничего не забыли и ничему не научились, отстаивая свои привилегии и монархические убеждения, и левыми — «сменовеховцами», или «возвращенцами», которые заявляли об ошибочности своих прежних позиций, необходимости идти на сближение с советской властью й возвращаться на родину (что некоторые из них и делали). От первого, наиболее широко представленного в эмиграции течения сторонников Милюкова отличало понимание объективной невозможности реставрации; от вторых — «моральное неприятие большевизма», та непримиримость, в которой — «вся сущность политической эмиграции»61. Вероятно, эта позиция оказалась в конечном счете наиболее приемлемой для эмиграции, поскольку организованное Милюковым течение стало самым жизнеспособным в ней.

Для понимания общего направления эволюции научных и политических взглядов Милюкова в эмиграции весьма эффективно обращение к его оценкам происходящих в СССР перемен, их значения и перспектив. Возглавляя созданную им в 1924 г. политическую организацию — Республиканско-демократическое объединение (РДО), Милюков, чтобы привлечь сочувствующих из различных других, преимущественно левых партий, постоянно выступает как публицист, отстаивая либеральные традиции конституционно-демократической партии, распавшейся вскоре после смерти Набокова. С этой целью РДО начинает издавать свой печатный орган — газету «Последние новости», где Милюков пытается убедить большинство эмиграции принять «новую тактику» и сделать ставку не на военную интервенцию, а на стихийную внутреннюю эволюцию советского общества в сторону демократии. Этим объясняется в первую очередь особое внимание Милюкова к известиям из СССР, которые он комментировал сразу по мере их поступления. Если учесть, что «Последние новости» были едва ли не самой популярной, а потому и самой жизнеспособной газетой русской эмиграции и издавались вплоть до вторжения немецких войск в Париж в 1940 г., то станет понятно, что мы имеем уникальную возможность проследить на их основе трактовку Милюковым и его сторонниками важнейших перемен в стране. Используя в качестве источника редакционные статьи Милюкова в газете, Е. П. Нильсен дает весьма развернутую характеристику взглядов ученого в этот период62.

Заметим, что для определенных слоев русской эмиграции рассматриваемого периода была свойственна осознанная и вполне понятная попытка осмыслить русскую революцию в категориях французской революции XVIII в. В соответствии с этим многие надеялись, что вслед за торжеством русских якобинцев — большевиков неизбежно должен последовать термидор — экономическое и социальное перерождение власти, ее политическое свержение и установление диктатуры. При такой перспективе эмиграции предстояло еще сыграть активную роль в будущем восстановлении России, создании ее политического строя. Отсюда — та непримиримость и острота споров, которые шли внутри эмиграции по принципиальному вопросу об отношении к существующему в СССР режиму и о направлениях его развития. Так, например, авторы сборника «Смена вех», вышедшего в Праге в 1921 г., исходили из того, что процесс изживания коммунизма в России и перерождения власти есть свершившийся факт, а потому у эмиграции нет более оснований выступать против советского режима, следует идти в Каноссу63. Реальным основанием для подобных заключений служил, разумеется, нэп, породивший сильные надежды на скорое наступление термидора.

Разделяя эти распространенные настроения, Милюков, однако, считал, что большевизм не может переродиться и объективно оказывается все более изолированным от остальной части общества. Из этого следовал вывод о неизбежности завершения экономической реакции политическим переворотом, потенциально открывающим возможности для умеренных элементов эмиграции. Как показала история, расчет этот, основанный на применении французской модели к русским условиям, должен быть признан совершенно неверным, либо верным лишь отчасти. СССР предстояло пережить не развитие нэпа и реставрацию капиталистических отношений, а насильственную коллективизацию «сверху», не демократизацию, а сталинский террор, по числу жертв оставивший далеко позади эпоху революции и гражданской войны. Тем не менее позиция Милюкова отнюдь не была совершенно беспочвенной и содержала в себе несомненное рациональное зерно. Милюков как ученый и историк и здесь оказался дальновиднее Милюкова-политика и практика.

Рациональный элемент воззрений Милюкова в эмиграции, как и в предшествующий период, состоит, на наш взгляд, прежде всего в интерпретации им существа и перспектив развития советской государственности, политической системы и организации власти, которую он оценивал гораздо более трезво и реалистично, чем кто-либо другой в эмиграции. Констатируя неизбежность политического термидора в СССР, Милюков особенно внимательно анализировал расстановку сил в партийной олигархии после смерти Ленина. Главным вопросом развернувшейся борьбы за власть он считал отношение к ленинскому революционному наследию, постепенный отказ от него, переход от «идеализма» к реализму. В данной перспективе «триумвират» оказывался лучше самого вероятного преемника Ленина — Троцкого, а Сталин — лучше триумвирата. «Правда,— писал позднее Милюков,— первая "дискуссия" декабря 1923 г. кончилась поражением "троцкизма", символизировавшего тогдашнюю оппозицию, и торжеством Зиновьева и "учеников Ленина" Но в конце 1925 г. мы уже присутствовали при расколе самих этих "учеников", пресловутой "тройки", которая в споре потеряла право быть единственным толкователем евангелия Ленина. Победил лицемерный оппортунизм Сталина, скрывавший неизбежные уступки под маской верности старым принципам...»64. Тот факт, что партия после смерти Ленина предпочла Сталина Троцкому, является, по мнению Милюкова, глубоко символичным: это был сознательный отказ от идей всемирной, или перманентной революции, предпочтение стабилизации власти сухой и безжизненной доктрине. В этом отношении понятен и новый подход к проблеме термидора, который, как считает теперь Милюков, оказался возможен в рамках существующей в СССР политической системы: «Термидор — писал он,— есть действительно перерождение тканей,— сама революция, принявшая новый аспект, а не отрицание революции, не "контрреволюционный" переворот»65. Такой вывод по существу окончательно сближал позицию Милюкова со сменовеховской и делал его отношение к «обновленной» советской власти более терпимым. Только в этом контексте можно понять, почему Милюков не пересмотрел своего отношения к Сталину в последующий период проведения им «революции сверху» — коллективизации с катастрофическими последствиями, а также процессов 1937 г., которые он считал естественным завершением термидора и окончательной расправой со сторонниками ленинизма в партии. «Минуя комитет общественного спасения и термидорианцев, эта кровь,— подчеркивал он тогда,— приводит нас скорее уже прямо к пожизненному консулату»66.

Интересно, что, оценивая происходившие в СССР изменения, Милюков давал им интерпретацию, весьма сходную с той, которая была предложена Троцким в его известной книге «Преданная революция». Как и Троцкий, Милюков считал, что победа Сталина объясняется главным образом работой безликого бюрократического аппарата в условиях затухания революции. Однако в отличие от Троцкого Милюков как истинный государственник видел в этом не только и не столько отрицательное явление, сколько позитивный процесс. Воспринимая Сталина вполне трезво как «бытовика обывательского типа», «посредственность», «беспринципного интригана», Милюков в то же время считал, что Сталин попросту делает грязную работу истории, уничтожая большевиков и дух Брест-Литовска в партии. «Разочароваться» в Сталине мог, считал он поэтому, только тот, кто вообще был очарован Октябрьской революцией и большевизмом. В этой связи любопытно заметить, что Сталин тоже проявлял значительный интерес к Милюкову, точнее к его газете, которую он, не зная иностранных языков, явно выделял из ряда других зарубежных изданий как русскую67. Находясь в эмиграции, Милюков, как и ранее, исходил из того, что оппозиция существующему режиму никоим образом не должна отразиться на целостности государства и незыблемости его границ. Правительство, политическая и социальная система, полагал он, могут измениться, но Россия как государство должна оставаться единой и неделимой, каких бы человеческих и материальных жертв это ни стоило. Эта великодержавная и националистическая позиция обусловила отрицательное отношение Милюкова к тому крылу эмиграции (возглавляемому П. Б. Струве), которое считало возможным объединить усилия всех антибольшевистских сил за пределами СССР для организации интервенции. Таким образом, Милюков приходил к поддержке внешней политики СССР, считая своим долгом проводить этот курс в издаваемой им газете. Внимательно следя за развитием международной обстановки в годы, предшествовавшие второй мировой войне, Милюков, как и ранее, склонялся к идее союза СССР с Англией и Францией против Германии, тем более что Гитлер не скрывал своих агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Поэтому Милюков резко осуждал соглашение Сталина с Гитлером в 1939 г., называя его предательством Англии и Франции. Со вступлением СССР в войну Милюков, как и многие другие лидеры эмиграции, безоговорочно становится на патриотические позиции.

В 1940 г. с закрытием «Последних новостей» затухает научная и публицистическая деятельность Милюкова. Он поселяется на юге Франции, в маленьком городе Экс-ле-Бэн, в Савойских Альпах. В последние дни жизни с нарастающим волнением следил он за ходом боевых действий Советской Армии, успехами которой гордился. На висевшей в его комнате карте Европы, разноцветными бумажными флажками отмечалась линия русского фронта. П. Н. Милюков успел дожить до контрнаступления под Сталинградом. Он скончался 31 марта 1943 г.

Незадолго перед смертью Милюков написал известную статью под названием «Правда о большевизме», которую многие современники считали его окончательным примирением с советской властью. Основная идея этой статьи, размноженной на ротаторе и тайно распространявшейся среди русских во Франции периода оккупации, состояла в том,.что в экстремальной ситуации войны, когда необходимо сделать выбор между Гитлером и Сталиным, следует встать на сторону последнего. Сравнивая Сталина с Петром Великим, Милюков усматривал в их деятельности фундаментальное сходство. Оно заключалось в принесении ими народа в жертву великодержавию России. Отсюда известный вывод: «Когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней»68. Эти слова свидетельствуют скорее об идеализме, чем о макиавеллизме Милюкова, о стремлении понять прошлое и настоящее, но не оправдать худшие его стороны.

* * *

История России рубежа двух веков — XIX и XX — знает немало выдающихся личностей — ученых, писателей, политических деятелей. Оценка их места и роли в ходе великих социальных потрясений этого времени — социальных кризисов, революций, войн — во многом еще нуждается в уточнении. В ряду наиболее ярких деятелей той эпохи несомненно стоит и П. Н. Милюков — свидетель и активный участник поразительных исторических событий. Ученый, просветитель, политический деятель сочетались в нем удивительно гармонично. Милюков познал не только славу и признание, но и горечь поражений, тяжкие жизненные невзгоды, многолетнюю разлуку с Отечеством. Но при всех поворотах судьбы главными качествами Милюкова-ученого, политического лидера и просто человека оставались честь, верность принципам, высокие нравственные идеалы. Можно соглашаться или спорить с его выводами и действиями, но следует признать, что продиктованы они были бескорыстным служением своей стране, народу, науке. Важно отметить, что научный анализ, трезвые, продуманные оценки всегда лежали в основе политической деятельности Милюкова. Возможно, именно поэтому ученый перевешивал в нем политика, делая его более мыслителем, исследователем, чем практическим участником событий. Являясь продолжателем идей выдающихся историков и философов предшествующего времени, Милюков развил и обогатил их на основе нового исторического опыта. Итог его научной деятельности — ряд фундаментальных научных трудов, теорий и концепций, которые во многом не утратили своего значения до сих пор. Во всяком случае они оказали существенное влияние на современную западную литературу по русской истории. В советской исторической науке назрела необходимость изучения научного творчества и политической деятельности П. Н. Милюкова, издания его трудов, необходимость непредвзято, по достоинству оценить место этой личности в нашей истории.

Примечания

1. Основным источником сведений о биографии П. Н. Милюкова в дореволюционный период являются его «Воспоминания (1859—1917)» (Нью-Йорк, 1955). Они дополняются данными его богатого личного архива, хранящегося в ЦГАОР СССР (ф. 579). Наиболее крупным биографическим трудом о Милюкове является книга американского историка R i h а Т. A Russian European. Paul Miliukov in Russian Politics (Notre Dame — L., 1968). Хотя автор не имел возможности использовать материалы советских архивов, его работа насыщена большим фактическим материалом из опубликованных источников. Единственной сводной работой о взглядах Милюкова после Октябрьской революции является брошюра Е. П. Нильсена «Милюков и Сталин», вышедшая в Осло в 1983 г. Следует назвать и такое издание, как «П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859—1929» (Париж, 1929), где содержатся воспоминания многих выдающихся современников и коллег Милюкова. Все эти материалы, а также опубликованные труды самого П. Н. Милюкова использованы для написания настоящего биографического очерка.

2. Rihа Т. Op. cit. Р. 58.

3. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1. д. 3372, 3373, 3374, 3500, 3511.

4. Там же, д. 3463—3466, 3470.

5. Милюков П. Н. Юридическая школа в русской историографии (Соловьев, Чичерин, Кавелин, Сергеевич) // Русская мысль. 1886. Кн. 6.

6. Вернадский Г. В. Павел Николаевич Милюков. Пг., 1917.

7. Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1930.

8. ЦГАОР СССР, ф. 597, on. 1, д. 3391, л. 1.

9. Там же, д. 3388, л. 2.

10. Кизеветтер А. А. О П. Н. Милюкове-историке // П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859—1929. Париж, 1929. С.50.

11. Милюков П. Н. Воспоминания (1859—1917). Нью-Йорк, 1955. Т. 1. С. 138.

12. Там же. С. 139.

13. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3519, 3549 , 3363, 3366, 3461, 3468 и др.

14. Там же, д. 3362, 3534, 3525.

15. Там же, д. 3364. См. также: Медушевский А. Н. Новые архивные источники о русских историках конца XIX — начала XX в. // Советские архивы. 1988. № 6.

16. Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1892. С. 735.

17. Сводку литературы по проблеме см.: Баггер X. Реформы Петра Великого: Обзор исследований. М., 1985.

18. Милюков П. Н. Национальный вопрос (Происхождение национальностей и национального вопроса в России). Прага, 1925. С. 146.

19. Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции: Сборник статей и этюдов. СПб., 1902 С. 306.

20. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3398, л. 1.

21. Там же, д. 3461—3462, 3466—3467.

22. Милюков П. Н. Отчет о раскопках рязанских курганов летом 1896 г. М., 1896.

23. См., напр.: Милюков П. Н. Памяти Герцена//Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции. С. 169—175.

24. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Ч. 1. «Очерки» неодно-кратно переиздавались и служили популярным курсом.

25. Медушевский А. Н. Гегель и государственная школа русской историографии// Вопросы философии. 1988. № 3.

26. Одинец Д. М. П. Н. Милюков в русской исторической науке // П. Н. Милюков. Сборник материалов... С. 63.

27. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. С. 8—9.

28. Там же. С. 8.

29. Штеллин К. Методология П. Н. Милюкова//П. Н. Милюков. Сборник материалов... С. 92.

30. ЦГАОР СССР. ф. 579, on. 1. д. 3375, л. 1 — 11.

31. Там же, д. 3370, 3371.

32. Там же, д. 3291, л. 35.

33. Милюков П. Н. Очерки... Ч. 1. С. 5.

34. Там же. С. 138.

35. Weber М.' Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen, 1924.

36. См., напр.: Милюков П. Н. Спорные вопросы финансовой истории Московского Государства. СПб., 1892.

37. Милюков П. Н. Юридическая школа в русской историографии...

38. Милюков П. Н. Воспоминания... Т. 1. С. 127.

39. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3405, л. 6—7.

40. Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 1896.

41. Милюков П. Н. Год борьбы. СПб., 1905.

42. Вопросы философии. 1989. № 3. С. 146.

43. Milyoukov Р. Russia and its Crisis. Chicago, 1905. P. 222—224.

44. Fischer G. The Russian Liberalism. N. Y., 1968.

45. Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг.: организация, программы, тактика. М., 1985.

46. Rihа Т. Op. cit. Р. 59.

47. Основной труд П. Н. Милюкова по этой проблеме — «Национальный вопрос» (Прага, 1925).

48. Милюков П. Н. Почему и зачем мы воюем? (Война, ее происхождение, цели и последствия]. Пг., 1917.

49. Речь П. Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года. М., 1917.

50. Милюков П. Н. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Париж, 1927. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. С. 11.

51. Милюков П. Н. История второй русской революции. София, 1921. Т. 1. Вып. 1: Противоречия революции. С. 6—7.

52. Милюков П. Н. Россия на переломе... Т. 1. С. 1.

53. Там же. С. 12 и др.

54. Милюков П. Н. История второй русской революции. Т. 1. Вып. LС. 11.

55. Там же.

56. Милюков П. Н. Россия на переломе... Т. 1. С. 146.

57. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. Париж, 1926. С. 132.

58. О жизни русской белой эмиграции в целом см.: Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., 1981.

59. Милюков П. Н. Республика или монархия? Париж, 1929. С. 31.

60. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. С. 134.

61. Там же. С. 96.

62. Нильсен Е. П. Милюков и Сталин. О политической эволюции П. Н. Милюкова в эмиграции. 1918—1943. ОсЬо, 1983.

63. Смена вех. Прага, 1921.

64. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. С. 89.

65. Там же. С. 92.

66. Последние новости. 1937. 30 января. С. 1 (Цит. по: Нильсен Е. П. Указ. соч. С. 31).

67. Нильсен Е. П. Указ. соч. С. 12.

68. Милюков П. Н. Правда о большевизме [Б. м. и г.]. (Цит. по.: Нильсен Е. П. Указ, соч. С. 43). Изложение взглядов Милюкова на русский исторический процесс можно найти в следующих трудах: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Париж, 1929—1930 (переработанное издание, в которое включен материал по революционной и послереволюционной эпохе). См. также: Milyoukov Р., Seignobos Ch..et Еisеnmann L. Histoire de Russie. Des origines a la mort de Pierre le Grand. Paris, 1932.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Знаки Рюриковичей
      А вот и нет! Это был ни кто иной как Минамото-но Ёриёси - по левопереднему чтению, что точно выдаёт заговорщиков с Дальнего Востока, которые хотеели сломить великих Словяно-ариев! Вообще-то, Ярицлейф и Бурицлейф - Минамото-но Ёриёси и Абэ-но Ёритоки. А Эймунд -  Жэнь-Цзун! И всё это придумано по заданию Нихон но Тэннока, Династии Сун и Династии Корё!  Как вы можете не замечать столь очевидного!?
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Сейчас возможно дичь напишу, но складывается впечатление, что можно сделать основную массу участников конными стрелками, кожно - дротометами, можно легкие неметательные пики выдать, можно добавить несколько десятков процентов панцирной конницы - а "общий образ действия" толком и не поменяется ... Тут, имхо, наличие сильной власти, которая способна бросить две массы воинов в "съемный бой", в котором "a great many people would be killed", может на тактике сказаться куда как радикальнее. Вариант - формирование "героического этоса" у какой-нибудь социальной группы, который бы требовал "сходиться грудь в груди и идти до конца". Еще  
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Glimpses of Life and Manners in Persia. 1856. Тут, тут и тут. На странице 323 и далее. Курды. По сути - коммунальная разборка. Сходное описание есть в "Уральцах", с описанием "игры в войну" у казачат. Посмотреть тут. Вообще занятно выходит - пешими бьются примерно также, как конными. А параллели легко находятся не только у животных, но и в описаниях "открытых битв" у примитивных народов. То же избегание лишней крови (прежде всего у себя), ориентация на метательный бой. Много ора, беготни - но при отсутствии критических ошибок одной из сторон - мало раненых и погибших. Сейчас возможно дичь напишу, но складывается впечатление, что можно сделать основную массу участников конными стрелками, кожно - дротометами, можно легкие неметательные пики выдать, можно добавить несколько десятков процентов панцирной конницы - а "общий образ действия" толком и не поменяется ...
    • Марафонская битва
      это безусловно но можно понять хотя бы в таких, потешных условиях можно ли сражаться таким способом и не переломать своим же руки. то что в бою могли одновременно принимать участия минимум 2 ряда сомнения не вызывает вопрос в том как?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Шишкин В.Ф. Революционное настроение масс в преддверии Октября // История СССР. №3. 1977. С. 29-46.
      Автор: Военкомуезд
      В.Ф. Шишкин
      РЕВОЛЮЦИОННОЕ НАСТРОЕНИЕ МАСС В ПРЕДДВЕРИИ ОКТЯБРЯ

      Общность экономических и политических интересов, общие победы и поражения, удачи и неудачи в борьбе за их осуществление определяют состояние психики, общность настроения социальных групп, а в революционную эпоху — огромных масс угнетенных и эксплуатируемых. Определяемое в конечном счете глубокими объективными причинами, положением тех или иных социальных групп в системе общественных отношений, настроение тесно связано с политическим и нравственным сознанием, непосредственно вытекает из него, но, испытывая на себе воздействие перипетий борьбы, смену ситуаций, оно изменчиво, его учет требует анализа множества факторов общественной жизни, влияющих на психику людей.

      Вместе с тем общественное настроение вовсе не является пассивным продуктом жизни классов. Оно может представлять психологическую основу для восприятия или невосприятия тех или иных лозунгов или идей, активизировать или ослаблять революционную энергию масс. Устойчивое настроение недовольства своим положением, резко обострившееся в связи с кровавыми событиями 9-го января 1905 г., было психологической основой для восприятия широкими массами рабочего класса революционных лозунгов, быстрого крушения веры в царя, гигантского шага в политическом и нравственном развитии пролетариата России. Апатия, охватившая некоторую часть рабочего класса после поражения первой русской революции, сопровождалась определенным политическим индифферентизмом, разрушением связей товарищества в этой среде.

      Несмотря на трудность точного определения характера настроения, его учет абсолютно необходим, потому что в революционную эпоху политическая ориентация тех или иных социальных групп, втягиваемых в движение, перемены в ориентации проявляются первоначально как настроение, как склонность масс воспринять или даже решимость поддержать те или иные требования политической партии, не связывая себя с нею организационно. Учет настроения позволяет выявить тенденции в развитии политического сознания масс, уловить его нюансы, может быть, еще слабо выраженные, не получившие ясного отражения в политических декларациях или резолюциях. Настроение является важным компонентом в комплексе показателей, характеризующих энергию, количество людей, вовлеченных в революционную борьбу против господствующих классов. Такой учет существенно дополняет информацию не только о силах, непосредственно поддерживающих партию революции, но н о тех, кто лишь склоняется к такой поддержке и может быть ею увлечен на последний и решительный бой.

      Пристальное внимание к настроению приобретает особое значение в момент кульминации революционного процесса потому, что «революцию-осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человече-/29/-ских способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов» [1].

      Научная реконструкция революционного процесса не может быть полной, если в ней не учтен этот фактор жизни масс, вовлеченных в борьбу за преобразование общества.

      В последние годы советскими учеными написано немало работ, освещающих социальную обусловленность психической деятельности человека, роль социально-психологического фактора в общественной жизни, особенности групповой, коллективной и массовой психологии, значение в жизни общества такого ее феномена, как общественное настроение [2]. Это освобождает нас от необходимости излагать здесь теоретические основы роли психологического фактора, в частности общественного настроения, в революции. В литературе по истории Великой Октябрьской социалистической революции обычно отмечаются наиболее рельефные перемены в настроении масс. Несколько обстоятельнее они характеризуются в работах, посвященных исследованию политического [3] и нравственного [4] сознания рабочих, крестьян и солдат в 1917 г. Специально исследованию политического настроения крестьян Сибири весной 1917 г. посвящена статья И. М. Разгона [5]. Думается, что проблема психологии революционного движения, в особенности настроения масс в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции, заслуживает серьезного внимания историков.

      В данной статье предпринята попытка исследования революционного настроения масс в преддверии (сентябрь—октябрь 1917 г.) Октября, влияния политики партии большевиков на его формирование.
      В. И. Ленин и большевистская партия всегда учитывали наличие или отсутствие революционного настроения в среде рабочего класса и в других слоях трудящихся при определении практических шагов революционного движения. Этот подход еще более увеличивает водораздел между революционным марксизмом и бланкизмом, между коммунистическими партиями и различными экстремистскими группами, игнорирующими в своей тактике политический опыт и настроение масс. При каждой встрече (в 1917 г.) с местными работниками, с членами партии, повседневно общающимися с массами, В. И. Ленин пытливо расспрашивал их о настроениях на заводах, в казармах, в деревне. Первым вопросом к прибывшему из Гельсингфорса в Петроград в апреле большевику Л. П. Чубунову было: «Расскажите, как настроение у балтийских моряков и как там у вас орудуют меньшевики и эсеры?» [6]. Встречавшаяся с В. И. Лениным в канун июньской демонстрации Е. М. Соловей вспоминает: «Перед демонстрацией Владимир Ильич, который всегда чутко прислушивался к настроению масс и поэтому всегда интересовался им, созвал всех руководителей и членов комитетов партии, чтобы расспросить нас, как мы связаны с массами, как массы реагируют на нашу агитацию, как относятся /30/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 41, стр. 81.
      2. См. Б. Д. Парыгин. В. И. Ленин об общественных настроениях. «Вестник ЛГУ», сер. эконом., филос. и права. 1959, № 17, вып. 3; его же. Основы социально-психологической теории. М., 1971; Б. Ф. Поршнев. Социальная психология и история. М., 1966; В. Н. Колбановский. В. И. Ленин о роли социально-психологического фактора в общественной жизни. «Вопросы психологии», 1970, № 2.
      3. Г. Л. Соболев. В. И. Ленин о психологии революционных масс Петрограда в 1917 г., в кн. «Ленин в Октябре и в первые годы Советской власти», Л., 1970; его же. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 году. Период двоевластия. Л., 1973.
      4. В. Ф. Шишкин. Великий Октябрь и пролетарская мораль. М., 1976.
      5. И. М. Разгон. Политические настроения сибирского крестьянства (в марте — апреле 1918 г.). «Октябрь и гражданская война в СССР». М., 1966.
      6. «В. И. Ленин в If 17 году. Воспоминания». М., 1967, стр. 34.

      к лозунгу "Вся власть Советам", как оценивают предстоящую демонстрацию, выйдут ли на демонстрацию с нашими лозунгами и т. п.» [7]. В июльские дни В. И. Ленин просит рассказать пришедших во дворец Кшесинской моряков о положении в Кронштадте и о настроениях гарнизона [8]. Скрываясь на квартире С. Я. Аллилуева, он стремится получить как можно более полную информацию о положении в городе. При этом «меньше всего его интересовали уличные митинги центра Петрограда. Но зато он положительно допытывался о каждой мелочи, касающейся настроений на фабриках и заводах» [9].

      Вопрос об учете настроения масс приобрел для партии большевиков особенно большое значение после июльских дней, когда ею был определен курс на вооруженное восстание. Известно, как энергично В. И. Ленин протестовал против назначения срока восстания без учета данного фактора, против приурочивания восстания к съезду Советов, называя это позорной игрой в формальность, предательством революции [10]. Время восстания определяется готовностью к восстанию революционных масс. В письме «Большевики должны взять власть», обосновывая, почему «именно теперь» они должны это сделать, Владимир Ильич отмечал: «Вопрос идет не о "дне" восстания, не о "моменте" его в узком смысле. Это решит лишь общий голос тех, кто соприкасается с рабочими и солдатами, с массами» [11]. В тезисах, написанных в период между 29 сентября и 4 октября и предназначенных для экстренного партийного съезда, намеченного на 17 октября, и для III Петроградской общегородской конференции большевиков, В. И. Ленин определение момента восстания прямо связывает с настроением масс: «Задача взятия власти Советами есть задача успешного восстания. Поэтому все лучшие силы партии должны быть направлены на фабрики и в казармы, чтобы разъяснять массам их задачу и чтобы, правильно учитывая их настроение, выбрать правильный момент для свержения правительства Керенского» [12].

      Тезисы В. И. Ленина стали достоянием руководящих органов партии, 5 октября они были оглашены на заседании ПК [13]. Можно предположить, что ими руководствовался ЦК РСДРП (б), принимая на своем заседании 7 октября решение о создании бюро ЦК «для информирования по борьбе с контрреволюцией». Трем членам ЦК было поручено сформировать такое бюро. А. С. Бубнов сообщил при этом, что «Исполнительная комиссия Петроградского комитета избрала двоих в бюро по выяснению настроения в массах и тесной их связи с партийными организациями» [14].

      Об организации бюро никаких сведений не имеется. Весьма вероятно, что создание через три дня на заседании ЦК РСДРП (б) Политического бюро во главе с В. И. Лениным сделало такой орган излишним. 7 октября открылась Третья Петроградская общегородская конференция большевиков. На ее заседании 11 октября также были оглашены цитированные выше тезисы В. И. Ленина [15]. В сентябре—октябре 1917 г. в стране состоялось более 30 областных, губернских, городских и окружных конференций, на которых, как правило, заслушивались доклады с мест, содер-/31/

      7. Там же, стр. 55.
      8. Там же, стр. 89.
      9. «В. И. Ленин в 1917 году. Воспоминания», стр. 111.
      10. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 340.
      11. Там же, стр. 240.
      12. Там же, стр. 343.
      13. «Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г.». М.— Л., 1927, стр. 294.
      14. «Протоколы Центрального комитета РСДРП (б). Август 1917 — февраль 1918». М., 1958, стр. 80.
      15. «Вторая и Третья Петроградские общегородские конференции большевиков в
      июле и октябре 1917 г.». М.— Л., 1927, стр. 123—126.

      жащие характеристику настроения различных социальных групп. На заседании ПК 15 октября и на историческом заседании ЦК РСДРП (б) 16 октября анализу настроения масс было уделено самое пристальное внимание. И, наконец, накануне вооруженного восстания информация о настроениях приобрела характер постоянных оперативных донесений. В бюллетене ВРК 20 октября отмечено: «Ежедневно утром в стол донесений представляются доклады представителей районных и войсковых комитетов о настроении и положении дел на местах» [16].

      Настроение масс, малейшие нюансы и перемены в его развитии учитывали в той или иной мере все политические силы. В канун Февральской буржуазно-демократической революции царское правительство получило немало донесений, содержащих обзоры настроения различных групп населения и армии [17]. Информация такого характера шла Временному правительству от его комиссаров с мест и из частей Действующей армии. 24 октября, как отмечает «Новая жизнь», Керенский поминутно требовал докладов о настроении гарнизона [18]. Острый интерес политических организаций к настроению масс отразился и на газетной публицистике. Заглавия корреспонденции — «Деревенские настроения», «Настроения в армии» и т. п. — были обычными в газетах разных направлений в 1917 г. Несомненно ценную информацию о психологии масс содержали письма рабочих, крестьян, солдат и матросов в Советы и в редакции газет [19].

      Все это свидетельствует о стремлении противоборствующих в революции сторон учесть в своей политике настроение масс и вместе с тем дает представление об источниках его изучения. Они, как видно из сказанного, обильны и разнообразны. Однако следует иметь в виду, что нередко разные авторы донесений, представители тех или иных организаций, характеризуя настроение, вкладывали в это понятие разное содержание. Чаще всего под ним подразумевалась наметившаяся политическая ориентация, например, «настроение большевистское», «оборонческое настроение» и т. п. И конечно, в оценках настроения прежде всего отражается политическая позиция автора источника («настроение ухудшается», «настроение улучшается», «настроение изменилось в нашу пользу»).

      Главная же трудность в исследовании настроения состоит в том, что оно по своим внешним проявлениям неоднозначно и подвижно, что в нем подчас заключен целый комплекс переживаний и эмоций самого разного происхождения. Удрученное состояние психики, обусловленное постоянным недоеданием, по своей эмоциональной окраске сходное с апатией, может, однако, вполне сочетаться с революционной решимостью, смениться при определенных условиях подъемом духа. Этим объясняются затруднения местных партийных работников, когда ЦК РСДРП (б) запрашивал их о настроениях на заводах, в армии, в деревне. Характерно, например, что на расширенном заседании ЦК и ПК РСДРП (б) 8 июня на вопрос, есть ли в массах такое настроение, что «они рвутся на улицу» утвердительный ответ дали 58 человек, отрицательный — 37 и 52 воздержались [20]. /32/

      18. «Большевистские военно-революционные комитеты». М., 1958, стр. 19.
      17. См. «Исторический архив», 1960, № 1, стр. 204—209; «Былое», 1918, № 1 (29), стр. 156.
      18. «Новая жизнь», 25 октября 1917 г.
      19. См. Г. Л. Соболев. Письма в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов как источник для изучения общественной психологии в России в 1917 году. Сб. «Вспомогательные исторические дисциплины», вып. I. Л., 1968, стр. 159—173.
      20. М. Лацис. Июльские дни в Петрограде. (Из дневника агитатора). «Пролетарская революция», 1923, № 6, стр. 103.

      Правильный путь к решению проблемы лежит через изучение ленинской методологии учета настроения, сущность которой состоит в том, чтобы при оценке настроения не ограничиваться фиксацией его эмоционального выражения, а тщательно проанализировать причины и условия его породившие, рассматривать его в тесной взаимосвязи с социально-политической характеристикой интересующей исследователя группы, класса, их морали, с учетом тенденции их политического развития в динамике революционного процесса. Необходимо при этом учитывать, что политика большевистской партии в значительной мере формирует настроение масс.

      Какое же настроение масс создает наиболее благоприятные психологические предпосылки для победы вооруженного восстания, в чем суть и каковы формы проявления революционного настроения?

      Революционное настроение масс является эмоционально-психологическим выражением непосредственной революционной ситуации, отражением в психике того состояния, когда массы не могут более жить по-старому. Одним из коренных условий использования такой ситуации для развертывания решительных действий против старой власти является политическая, военно-техническая и морально-психологическая готовность к ним пролетариата. Необходимо, писал В. И. Ленин, чтобы «в пролетариате началось и стало могуче подниматься массовое настроение в пользу поддержки самых решительных, беззаветно смелых, революционных действий против буржуазии» [21].

      Изучение всех ленинских высказываний по этому вопросу дает основания заключить, что важнейшими чертами устойчивого революционного настроения являются решимость передовых отрядов революции взяться за оружие, идти до конца, сломить сопротивление противника, решимость, выражаемая девизом «победить или умереть», и способность широких масс, которые уже не могут более жить по-старому, поддерживать их решительные действия.

      Вполне правомерно обратиться к опыту первой русской революции, когда массы, как указывал В. И. Ленин в «Докладе о революции 1905 года», «...вспыхивали довольно легко, любой случай несправедливости, слишком грубое обращение офицеров, плохое питание и т. п. могло вызвать возмущение. Но не хватало выдержки, отсутствовало ясное сознание задачи: не хватало достаточного понимания того, что только самое энергичное продолжение вооруженной борьбы, только победа над всеми военными и гражданскими властями, только ниспровержение правительства и захват власти во всем государстве является единственной гарантией успеха революции» [22].
      В. И. Ленин в ряде своих писем и статей сопоставлял шансы на победу восстания в периоды апрельского, июньского и особенно июльского кризисов и осенью 1917 г. Лозунги «левых» элементов в партии, призывающие к свержению Временного правительства весной 1917 г., были ошибочными и опасными не только потому, что игнорировали особенности политического сознания масс в этот период, факт поддержки Временного правительства Советом и ряд других условий, но еще и потому, что такие лозунги не могли быть восприняты массами в силу состояния их психики, которое В. И. Ленин характеризовал понятием «мелкобуржуазный угар» [23]. «"Победа"!. Отсюда... хаос фраз, настроений, "упоений"...» [24], — записал В. И. Ленин в плане своего доклада об итогах VII /33/

      21. В.И. Ленин. ПСС, т. 41, стр. 79.
      22. Там же, т. 30, стр. 318.
      23. Там же, т. 31, стр. 157.
      24. Там же, т. 32, стр. 439.

      (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП (б) на собрании Петроградской организации 8 (21) мая 1917 г. События 3 и 4 июля представляли собой, по определению В. И. Ленина, «стихийный взрыв возмущения масс» [25]. Политические условия, обеспечивающие победу восстания (которые Владимир Ильич охарактеризовал в письме «Марксизм и восстание»), отсутствовали. Было ли в те дни отчетливо выраженное революционное настроение рабочих, солдат, матросов Петрограда и Кронштадта? Казалось бы, да: массы рвались на улицу и удержать их было невозможно. Но это было еще не настроение, которое необходимо для победы вооруженного восстания. Революционное возбуждение (так точнее будет обозначить состояние психики масс в июльские дни) являлось непрочным и неустойчивым, ибо не имело в своей основе ненависти к соглашателям, массы не закалились в достаточной мере в борьбе с этими прислужниками буржуазии. «Потому 3—4 июля восстание было бы ошибкой, — указывал В. И. Ленин в письме "Марксизм и восстание", — мы не удержали бы власти ни физически, ни политически. Физически... ибо драться, умирать за обладание Питером наши же рабочие и солдаты тогда не стали бы: не было такого "озверения", такой кипучей ненависти и к Керенским и к Церетели — Черновым, не были еще наши люди закалены опытом преследований большевиков при участии эсеров и меньшевиков» [26]. Позднее, в «Письме к товарищам» В. И. Ленин вновь возвращается к характеристике настроения масс во время апрельского, июньского и июльского кризисов и указываем, какое именно настроение масс необходимо для успеха восстания. В дни отмеченных кризисов в среде сознательных рабочих, в партийных организациях вопрос о восстании не возникал, «а у малосознательной и очень широкой массы не было ни сосредоточенности, ни решимости отчаяния, а было именно стихийное возбуждение с наивной надеждой просто "выступлением", просто демонстрацией "повлиять" на Керенских и буржуазию.

      Для восстания нужно не это, а сознательная, твердая и непреклонная решимость сознательных биться до конца, это — с одной стороны. А с другой стороны, нужно сосредоточенно-отчаянное настроение широких масс которые чувствуют, что полумерами ничего теперь спасти нельзя, что "повлиять" никак не повлияешь,что голодные "разнесут все, размозжат все даже по-анархически", если не сумеют руководить ими в решительном бое большевики» [27].

      Участие лидеров соглашательских партий в кровавых злодеяниях июльских дней, корниловщина обусловили новый существенный сдвиг в политическом и нравственном сознании масс. Политически этот сдвиг выразил себя в углубившемся сознании непримиримости классовых антагонизмов, материализовался в большевизации Советов, в росте рядов большевистской партии, в прогрессирующем распаде партий меньшевиков и эсеров, в развертывании аграрной революции в деревне; морально — в решимости эксплуатируемых силой оружия покончить с господством эксплуататоров, в растущей ненависти к буржуазии, к ее правительству, к соглашателям, в презрении к их демагогии и болтовне. Все это вылилось в лоток резолюций, требовавших перехода всей власти в руки Советов и выражавших готовность к самоотверженной борьбе за немедленное и полное осуществление лозунгов большевистской партии. Это свидетельствовало о росте, о скачке в развитии революционного настроения масс «Этот новый подъем революционного настроения, — пи-/34/

      25. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 28.
      26. Там же, стр. 244.
      27. Там же, стр. 413.

      сала газета уральских большевиков, — нашел себе отражение в тех резолюциях, которые ежедневно поступают со всех концов Урала в нашу редакцию» [28].

      Вслед за большевизацией столичных и многих других Советов рост революционного настроения масс выразил себя в голосовании на выборах в районные думы. Резкое увеличение числа голосов, поданных за большевиков 24 сентября на выборах в Москве, и столь же значительная потеря голосов соглашателями 29 явились, по определению В. И. Ленина, «одним из наиболее поразительных симптомов глубочайшего поворота в общенациональном настроении» [30].
      Обратимся к характеристикам настроения, содержащимся в документах и материалах большевистских организаций в сентябре — октябре 1917 г. В письмах местных организаций в ЦК РСДРП (б) неизменно отмечается рост влияния партии большевиков и преобладающее настроение масс характеризуется как большевистское. В письме секретаря областного комитета РСДРП (б) Донецко-Криворожского бассейна Артема (Ф. А. Сергеева) в ЦК 7 сентября сообщается: «В связи с выступлением Корнилова у нас процесс оформления большевистского настроения пошел гигантскими шагами уже перед событиями» [31]. «Корниловские... события произвели сильный переворот в настроении масс» [32], — сообщали из Ставрополя. Примерно в тех же выражениях характеризует настроение масс Самарский комитет РСДРП (интернационалистов-большевиков) [33]. «Настроение наше разрастается как в деревне, так и в городе» [34], — сообщал Херсонский комитет. «Настроение наших рабочих больше, чем прекрасное» [35], — писал К. Е. Ворошилов из Луганска. «...Я считаю особенно ценным отношение и настроение масс» [36], — сообщала Е. Б. Бош, председатель областного комитета РСДРП (б) Юго-Западного края.

      Рост влияния большевиков и соответствующие перемены в настроении масс отмечены в докладах с мест на проходивших в сентябре — октябре партийных конференциях. Сама постановка таких докладов свидетельствовала о необходимости получить наиболее полную и оперативную информацию о положении дел на местах. На Вятской конференции, проходившей 2—4 октября, докладчик от Илганской организации категорично заявил: «Настроение среди крестьян большевистское» [37]. «Полевение крестьян» и рост влияния большевиков отмечен на Новгородской губернской конференции [38].

      В иных понятиях процесс нарастания революционного настроения охарактеризован в донесениях с фронтов. Наряду с обычными для этого времени жалобами на падение дисциплины, неповиновение начальству и т. п. в них неизменно указывается на тягу солдат к миру и все чаще характеристика настроения связывается с ростом влияния большевистской партии: «Настроение армии с каждым днем ухудшается... Большевистская волна нарастает» (11-я армия, 28 сентября); «Настроение ухуд-/35/

      28. «Уральский рабочий», 18 октября 1917 г.
      29. См. «Октябрь в Москве». М., 1967, стр. 256.
      30. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 278. М
      31. «Большевистские организации Украины (март — ноябрь 1917 г.)». Сб. док. и материалов. Киев, 1957, стр. 406.
      32. «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями (март — октябрь 1917 г.)». Сб. док. М., 1957, стр. 249.
      33. Там же, стр. 342.
      34. Там же, стр. 311.
      35. Там же, стр. 337.
      36. Там же, стр. 349.
      37. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы». М., 1962, стр. 28.
      38. Там же, стр. 46—47.

      шилось... Влияние большевизма усилилось» (Северный фронт, 15 октября); «Значительное ухудшение настроения в частях армии. Озлобленное отношение к офицерству достигает в некоторых частях своего апогея» (Особая армия. Юго-Западный фронт, 21 октября) [39]. Отмечаются также подавленное настроение, усталость, упадок духа [40].

      Во многих документах зафиксирован высокий динамизм развития большевистского настроения, рост «не по дням, а по часам», и столь же динамичное в ряде случаев нарастание злобы по отношению к соглашателям.

      Большевистское настроение означало не что иное, как решимость бороться с оружием в руках за воплощение лозунгов партии большевиков, ибо партия в этот период ясно и отчетливо указала на невозможность мирного решения задач революции, лозунг «Вся власть Советам!» приобрел широчайшую популярность, и вся работа партии в массах исходила из принципиальной установки, что «Совет рабочих и солдатских депутатов реален лишь как орган восстания...», что «задача взятия власти Советами есть задача успешного восстания» [41]. Но почему же, как мы видим, деятели революции и политики контрреволюционного лагеря пользовались понятием «настроение», а не просто указывали на поддержку массами партии большевиков?

      Дело в том, что процессы развития и политического сознания и настроения протекали очень сложно и противоречиво. Партия социалистов-революционеров, например, еще далеко не утратила своего влияния в деревне и на фронте, хотя оно несомненно падало. Большевистски настроенный крестьянин мог решительно поддержать лозунги большевиков, но на выборах в Советы, в Учредительное собрание, в земства и т. д. голосовать за эсеров, за «мужицкую партию». Еще какая-то часть населения испытывала на себе воздействие клеветы на партию большевиков, процесс «прозрения» протекал быстро, но через сложные зигзаги в сознании. В письме в ЦК РСДРП (б) от большевистской организации Фарфорово-фаянсовской фабрики из Корчевского уезда Тверской губернии отмечено «неясное настроение» у рабочих, которые принимают большевистские по своей сути резолюции, но выражают враждебное отношение к большевикам, находясь под влиянием клеветнических измышлений буржуазной и соглашательской прессы [42]. В письме из Севастополя, отмечен рост большевизма «не по дням, а по часам» и говорится о выступлениях людей, которые пока «лишь по настроению большевики» [43].

      На межрайонной конференции в Баку 29 сентября было приведено буквальное, отразившее своеобразную «черту» перелома в сознании масс выражение одного солдата: «Солдат снаружи эсер, а внутри большевик» [44]. На губернской конференции РСДРП (б) в Новгороде 6 октября один из выступавших говорил: «В деревнях крестьяне левеют с каждым днем, но на большевиков все еще "сердятся", хотя с программой большевиков, когда они не знают, что это именно и есть большевистская программа, согласны (деревня Сергово)» [45]. /36/

      39. См. «Исторический архив», 1957, № 6, стр. 36—60.
      40. См. «Революционное движение в русской армии 27 февраля-24 октября 1917 года». Сб. док. М., 1968, стр. 504—513.
      41. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 343.
      42. «Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями», стр. 211—212.
      43. Там же, стр. 210.
      44. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», стр. 36.
      45. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», стр. 46—47.

      Газета екатеринославских большевиков, рассказывая в редакционной статье о небывалом единодушии, сплоченности и организованности рабочей демонстрации в Екатеринославе, прошедшей 12 сентября под большевистскими лозунгами, также констатирует несоответствие у части рабочих их партийной принадлежности и сознания: «Рабочий, называющий себя меньшевиком, воспринимает текущие события "по-большевистски", правильнее сказать, "по-рабочему", с чрезвычайно обостренным классовым самосознанием». Газета ставит задачу «приблизить момент, когда не только по настроению, но и по организации можно было бы сказать, что наша партия — партия всего пролетариата Екатеринослава» [46]. Вот почему в революционное время, когда динамичное развитие революционного настроения и сознания масс не может быть точно зафиксировано в цифровых величинах, партия революции учитывает тенденцию этого развития, вот почему В. И. Ленин в письме «Большевики должны взять власть» писал: «Ждать "формального" большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет» [47].

      10 октября на заседании ЦК РСДРП (б), проходившем при непосредственном участии В. И. Ленина, 10 голосами против двух (Каменев и Зиновьев) была принята ленинская резолюция о вооруженном восстании. Точный анализ международных и внутренних условий развития русской революции, сделанный В. И. Лениным, дал возможность совещанию ЦК записать в своей резолюции, «что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело» [48] и что все партийные организации должны руководствоваться этим при обсуждении и решении всех практических вопросов. Как справедливо отмечают авторы многотомной истории КПСС: «Жизненная сила установки на восстание состояла в том, что она выражала политическое настроение масс, их революционное рвение» [49].

      Иное мнение выразили Каменев и Зиновьев в своем письме «К текущему моменту», написанном 11 октября. Фальшивое в оценке международных и внутренних условий развития революции, оно все проникнуто глубоким пессимизмом, неверием в революционную энергию рабочих и крестьян. Адресованное к ряду крупнейших партийных организаций, оно, если бы ему поверили, могло лишь вызывать растерянность, колебания, ибо ориентировало на пассивное ожидание, рекомендовало «оборонительную позицию». И, наконец, оно содержало неверную оценку настроения рабочих и солдат и явное преувеличение роли этого фактора в восстании. «...Решающий вопрос заключается в том, — писали Каменев и Зиновьев, — действительно ли среди рабочих и солдат столицы настроение таково, что они сами видят спасение уже только в уличном бою, рвутся на улицу. Нет. Этого настроения нет» [50].

      Дело здесь не только в ошибочности оценки настроения, но главным образом в самом подходе к такой оценке, согласно которому революционное настроение может выразить себя лишь в таком порыве, экзальтации, когда массы прямо-таки «рвутся на улицу». Преувеличение роли настроения не менее опасно, чем его игнорирование или недооценка.

      Обратимся к протоколам заседания ПК 15 октября, на котором давалась оценка настроения рабочих и солдат в районах Петрограда. Докладчик по текущему моменту А. С. Бубнов охарактеризовал «общую /37/

      48. «Звезда», 16 сентября 1917 г.
      47. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241.
      48. Там же, стр. 393. ШЯ
      49. «История Коммунистической партии Советского Союза», т. 3, кн. 1. М.,1967, стр. 303.
      50. «Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б)», стр. 91.

      оценку настроения в данный момент» в том смысле, что «кризис уже назрел... мы втягиваемся в схватку... Мы стоим накануне выступления». Несколько противоречиво выступил представитель «военки» В. И. Невский, утверждая, что «боевого настроения в рабочих массах нет, а солдатская масса самая ненадежная», тем не менее выразил уверенность, что рабочие пойдут на восстание и гарнизон их поддержит. Представители Выборгского, Невского, Пороховского, Шлюссельбургского районов, также латышского и финского национальных районов охарактеризовали настроения рабочих в смысле их готовности поддержать восстание. Во 2-м городском районе отмечено улучшение настроения по сравнению с июльскими днями. Представитель 1-го городского района отказался от оценки настроения, так как его «трудно учесть».

      Трудно понять, что имел в виду представитель Московского района, определивший настроение на заводах понятием «бесшабашное», но он заверил, что по призыву Совета массы выйдут на восстание. В. Б. Слуцкая сказала, что на фабриках и заводах Василеостровского района «идет обучение». Речь могла идти лишь о военном обучении отрядов Красной гвардии, но «выступать настроения нет». «Боевого настроения, настроения выйти на улицу, у рабочих нет»,— заявил представитель Охтенского района. Представители профсоюзов и Эстонского района высказались в том смысле, что «боевого настроения нет», но по призыву Совета или партии массы на восстание пойдут [51]. Думается, что в отрицательных оценках отразилось то неверное представление о революционном настроении, которое обязательно должно себя выразить в каких-то напряженных эмоциях, в порывах взяться за оружие.

      Революционное настроение масс осенью 1917 г. выразило себя неоднозначно, выявить его можно было лишь в процессе постоянного общения, в разнообразных контактах с рабочими, солдатами и матросами. Нам представляются очень интересными и существенными характеристики, выраженные словами «выжидательное настроение», «сосредоточенное настроение». Они имели место на заседании ПК 15 октября и на историческом заседании ЦК РСДРП (б) 16 октября. Прежде всего отметим, что они характеризуют не какое-то другое настроение, а то, которое многие работники партии называли «нашим», «большевистским». Именно такое настроение уверенности, сосредоточенности, деловитости отчетливо проявилось у рабочих, солдат и матросов, выступивших на борьбу с корниловщиной. «Ни следа стихийности, шума, суеты июльских дней. На лицах печать спокойной сосредоточенности и глубокой веры в свои силы» [52], — так охарактеризовала перемену в настроении рабочих Петрограда большевичка С. С. Гончарская, председатель профсоюза прачек столицы в 1917 г. «Настроение здесь (в Петрограде. — В. Ш.) боевое, но сдержанное...» [53], — отмечалось в письме секретариата ЦК РСДРП (б) Пятигорской организации почти в канун восстания. Обращают на себя внимание аналогичные характеристики настроения на заседании ПК 15 октября, интересные тем, что выжидательное настроение связывалось с усилением влияния партии большевиков на массы: «Там, где наше влияние велико, настроение бодрое, выжидательное» (Нарв-ский район) и почти буквально это повторил представитель Петербургского района [54]. На заседании ЦК 16 октября секретарь Центрального /38/

      51. См. «Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г.», стр. 308—315.
      52. ЛПА, ф. 4000, оп. 5, ед. т. 1484, л. 62.
      53. «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», стр. 88.
      54. «Первый легальный Петербургский комитет большевиков», стр. 313—314.

      бюро профсоюзов Петрограда В. В. Шмидт также охарактеризовал настроение рабочих столицы как «выжидательное»; в том же духе высказался представляющий на этом заседании фабзавкомы Н. А. Скрыпник: «...Всюду замечается тяга к практическим результатам, резолюции уже не удовлетворяют» [55].

      Такая характеристика настроения ничего общего не имеет с той «оборонительно-выжидательной тактикой», которую навязывали партии Зиновьев и Каменев, и с теми пессимистическими оценками, в которых выжидательное настроение связывалось с равнодушием. Характерно, что представитель Петербургского района на заседании ПК противопоставлял выжидательное настроение, связывая его с влиянием партии большевиков, апатии в той среде, где такого влияния еще нет.

      В этом сосредоточенном, выжидательном настроении нашел свое выражение гигантски возросший авторитет партии большевиков, доверие масс к партии, к ее руководству. В июле они «рвались на улицу», вопреки увещеваниям и предостережениям представителей партийных организаций. Это показало слабость стихийного возмущения, дало ценный опыт. Теперь, взяв курс на вооружение восстания, партия предостерегала от стихийных, разрозненных выступлений, призывала не поддаваться на провокации. Она призывала готовиться к борьбе с возможными выступлениями контрреволюции, к восстанию и всю свою работу подчиняла этой задаче. Именно это и определило ожидание прямого призыва к организованным действиям, и ту спокойную деловитость, с которой передовые, наиболее сознательные отряды рабочих, солдат и матросов готовились к восстанию. Хорошо знавший матросскую массу Кронштадта И. П. Флеровский очень точно охарактеризовал существо перемены в настроении Кронштадтского гарнизона после июльских дней: «Возрастало озлобление людей, но оно сдерживалось революционным опытом, который получили массы в июльские дни. Кронштадтцы научились организованно выжидать. Теперь они постигли всю правоту большевистской линии, научились ценить наши призывы к выдержке и дисциплине» [56]. В «Письме к товарищам» В. И. Ленин, приведя заведомо ложное утверждение Зиновьева и Каменева: «В массах нет рвущегося на улицу настроения, как передают все», с иронией замечает: «...бесхарактерные люди забывают добавить, что "все" передают его как сосредоточенное и выжидательное; что "все" согласны насчет того, что по призыву Советов и для защиты Советов рабочие выступят как один человек...» [57].

      Недовольство широких масс продолжающейся войной, недоеданием, нехваткой предметов первой необходимости выразило себя в какой-то степени в довольно пестром колорите настроений и поведения. После бурных месяцев весны 1917 г., когда огромная и многоликая масса так много митинговала, она постепенно стала проявлять равнодушие к митингам, на выборах в муниципальные органы отчетливо выявился абсентеизм масс. Это было отмечено газетами всех направлений. В донесениях с фронтов такие сообщения стали своего рода «общим местом»: «Замечается утомление митингами»; «Интерес в солдатской массе к митингам угас»; «Отмечается безучастное отношение солдат к переживаемому моменту. Упадок интереса даже к политическим лозунгам» [58]. Задача состояла в том, чтобы осмыслить значение этого явления. Свиде-/39/

      55. «Протоколы Центрального комитета РСДРП (б)», стр. 96.
      56. И. П. Флеровский. Большевистский Кронштадт в 1917 году. Л., 1957, стр. 67—68.
      57. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 411—412.
      58. «Революционное движение в русской армии в 1917 году», стр. 295, 316, 347.

      тельствовало ли оно о спаде революции, революционной энергии масс, о тенденции к затуханию или же в этих явлениях своеобразно выразило себя ее нарастание. Прежде всего отметим, что равнодушие к выборам, выразившееся в уменьшении числа избирателей, принимавших участие 1 в голосовании, сочеталось с резким увеличением количества голосов, поданных за большевиков, и некоторым увеличением числа голосов, поданных за кадетов, что свидетельствовало о росте революционного настроения и об углубляющемся размежевании сил [59]. Эсеровская газета «Дело народа» в статье «О настроениях» горько сетовала: «Подходят выборы в Учредительное собрание... А что у нас? У нас отмечается поразительная безучастность к настоящим выборам». Газета вспоминает «слабые по воодушевлению» выборы в районные и городские думы. В Гатчине, например, на земских выборах из 32 тыс. избирателей участвовало всего две тысячи [60].

      Объяснение этого явления дали сами участники событий. Оно ясно прозвучало, например, на заседании ЦИКа 24 августа в выступлениях представителей Румчерода [61], Советов Екатеринославского, Псковского, Туркестанского краевого, Тверского областного и Северо-Западного края. Общий смысл их выступлений В. Володарский передал следующим образом: «Страна устала, — говорили они, — но не от революции, а от революционной фразы. Страна ждет революционного дела, а ее кормят обещаниями, программами на бумаге и сдачей революционных завоеваний в действительности» [62].

      К. С. Еремеев, побывавший осенью 1917 г. во многих частях Северного фронта, рассказывал об интересной беседе небольшой группы большевиков из Петрограда с солдатами, сохраняя своеобразный колорит солдатской лексики. Во время беседы из толпы солдат выделился один из них и, подняв руку, торжественно сказал:

      «Товарищи-братцы, стой! И когда примолкли, он, указывая на питерцев, сказал утвердительно:
      — Большевики? Из Петера?
      — Да, — последовал ответ.
      — Ага! Да... Так вот мы все солдаты скажем: вали, ребята, в Петроград. Здеся вам делать нечего.
      Некоторым это показалось обидным и стали заступаться за гостей, но солдат продолжал:
      — Постой. Погоди, не стригут, так не реви. Это большевики? Так. Ну и раз ты большевик... ты здесь не надобен. Тебе в Питер ехать надо, в Петроград. Ты поезжай в Петроград и приди и скажи Временному правительству: ваши благородия и ваши-высоко-не-перескочишь, так что послали нас солдатишки вшивые с фронта, велят сказать: убирайтесь, мол, вы к... матери. Да живо, чтоб и не пахло... А солдатики чичас придут и наведут порядки... Право!
      Когда солдату пытались объяснить, что это все не так просто, он парировал:
      Брось ребята, тень наводить. Тысячу и сто раз слышали, да все разговоры... Ты дело подай» [63]. /40/

      59. См. «Рабочий», 25 августа 1917 г.
      60. «Дело народа», 19 октября 1917 г.
      61. Румчерод — Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (Юго-Западной губернии Украины и Бессарабии).
      62. «Рабочий», 27 августа 1917 г.
      63. К.С. Еремеев. Пламя. Эпизоды Октябрьских дней. М.—Л., 1930, стр. 12—13.

      А. Блохин, агитатор военного бюро при МК РСДРП (б), вспоминает, что такое настроение — неудовлетворенность фразой и стремление к революционному решению вопроса о власти — он встречал всюду в частях Московского гарнизона. Когда вместе с Г. А. Усиевичем они в октябре 1917 г. выступали в Покровских казармах, солдаты в один голос кричали: «Когда же вы кончите агитировать? Ведь можно провалить все, и опять приедет новый Корнилов. Пора кончать разговоры и начинать восстание» [64].

      Многие источники прямо указывают, к какой именно политике массы проявляют равнодушие: к политике революционной фразы, к соглашательским коалициям и комбинациям. «...Рабочая масса оставалась инертной к пропаганде меньшевиков, — писали большевики из Евпатории в ЦК РСДРП (б), — была настроена большевистски...» [65]. В информации о Тамбовской конференции РСДРП (б) сообщалось об инертности рабочих, которая объясняется тем, что партийная работа «...велась, или правильнее, не велась, под меньшевистским уклоном. Рабочие охладели к такой работе, требуют живой и радикальной работы» [66]. Газета одесских большевиков в октябрьских номерах поместила две статьи, в которых дана убедительная критика мрачно-пессимистических прогнозов эсеро-меньшевистской печати о спаде революции. То, что эсеры и меньшевики считают апатией рабочего класса, утверждает газета, есть всего лишь выражение разочарования в соглашателях, реакцией на их болтовню, прикрывающую сделку с кадетами [67]. В письмах и статьях, написанных в сентябре и октябре 1917 г., В. И. Ленин неоднократно обращался к анализу этого явления. Естественно, что крестьяне проявляют равнодушие к выборам, если они пошли на восстание [68]. Естественно, что голодные, усталые люди в тылу, измученные, исстрадавшиеся солдаты на фронте не проявляют интереса к совещаниям, предпарламентам, к декларациям и резолюциям соглашателей, призывающим к терпению и ожиданию учредительного собрания. «...Народом овладевает апатия, равнодушие, ему все равно, ибо голодный не может отличить республики от монархии, озябший, разутый, измученный солдат, гибнущий за чужие интересы, не в состоянии полюбить республики» [69].

      Апатия и равнодушие, следовательно, не означали некоего примирения с действительностью, угасания революционной энергии масс, они были связаны с усталостью, с одной стороны, и с разочарованием в соглашателях, которым многие еще в недавнее время доверяли — с другой. Настроение апатии, проявившееся в некоторых слоях народа, скорее указывало на колоссальную скрытую энергию, которая, будучи вызвана к действию прямыми и ясными лозунгами, указывающими прямое и близкое удовлетворение насущных нужд народа, подкрепленными организаторской работой партии и силой примера наиболее сознательных передовых отрядов рабочего класса, многократно увеличит силы революции.

      Апатия, имеющая в глубокой основе недовольство и озлобленность исстрадавшихся людей, нередко сменялась в эти дни стихийными взрывами возмущения. Осенью эти явления, в особенности на юге России, /41/

      64. А. Блохин. В Борьбе за Московский гарнизон. В кн. «За власть Советов». М., 1957, стр. 138.
      65. «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями, стр. 224.
      66. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», стр. 71.
      67. См. «Голос пролетария», 7 и 14 октября 1917 г.
      68. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 280.
      69. Там же, стр. 329.

      приобретали угрожающий размах. В газетах то и дело появлялись заголовки — «Кровавый ужас», «Кровавый кошмар» и т. п. [70].

      Сразу же отметим, что в кадетской и эсеро-меньшевистской прессе давалось заведомо преувеличенное представление об этом явлении. Газеты этих направлений, включая и «Новую жизнь», обычно и крестьянские восстания именовали погромами, всячески подчеркивая и раздувая случаи разрушений. Криками о погромах и самосудах контрреволюция старалась запугать обывателя, внушить ему, что только сильная власть в лице некоего диктатора может спасти Россию от анархии и обеспечить ему спокойное и сытое существование. В большевистской печати постоянно указывалось, что в погромах и других стихийных эксцессах видна опытная рука провокаторов и причастность к ним всяческих темных элементов. Раздувание стихийного анархизма и вопли о нем буржуазия и соглашатели стремились использовать также в целях дискредитации партии большевиков, изображая установку партии на восстание как призыв к самочинным действиям. И, наконец, этим путем враги революции хотели оказать давление на те или иные неустойчивые элементы в партия, пугая их тем, что попытка восстания вызовет стихийное выступление масс такой разрушительной силы, с которым никакими средствами нельзя будет справиться, которое якобы погубит революцию и приведет к торжеству в конечном итоге самых реакционных сил и т. д. и т. п.

      Партия по-иному подошла к факту роста стихийного возмущения масс. Его наличие не только не давало основания для отказа от вооруженного восстания, или даже для его отсрочки, а, наоборот, являлось одним из весомых аргументов в пользу восстания, ибо свидетельствовало о большой силе революционного настроения. Напомним еще раз ленинские строки из «Письма к товарищам», о том, что голодные разнесут все, «если не сумеют руководить ими в решительном бое большевики» [11].

      Рост анархических выступлении был учтен в сентябре и октябре 1917 г. многими местными работниками партии большевиков, и они отмечают именно эту, указанную В. И. Лениным, опасную возможность анархческого стихийного движения, если партия большевиков не направит возмущение масс в русло организованной и решительной борьбы. Известная тревога в связи с ростом данных явлений прозвучала в очень оптимистическом цитированном выше письме К. Е. Ворошилова. Е. В Бош также указала на эту «опасную сторону настроения масс» [72].

      Выступавшие на заседании ЦК РСДРП (б) 16 октября отметили рост анархических настроений и Колпине, на Путиловском заводе и некоторое увеличение влияния анархо-синдикалистов в Нарвском и Московском районах Петрограда [73]. Что касается влияния анархистов на массы, то оно даже в зтезх условиях не было сколько-нибудь значительным [74]. Но наличие анархических настроений, конечно, необходимо было строго учитывать. В И. Ленин в 1917 г. и в первые годы существования Советского государства, неоднократно обращался к их анализу. Социальную базу анархизма он видел в преобладании мелкобуржуазных слоев в составе населения Россия и указывал на условия известного роста анархических настроений. «В мелкокрестьянской стране, — писал В. И. Ленин в работе "Очередные задачи Советской власти", — ...осталось, естествен-/42/

      70. «Приволжская правда», 6 октября 1917 г.; «Звезда», 11 октября 1917 г.
      71. См.: В.И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 413.
      72. «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», стр. 349.
      73. См. «Протоколы Ценрального Комитета РСДРП(б) август 1917 — февраль 1918», стр. 95—96.
      74. См. С. И. Канев. Октябрьская революция и крах анархизма (борьба партии большевиков против анархизма). М., 1974, стр. 83-85.

      но, немало стихийного анархизма, усиленного озверением и одичанием, сопровождающими всякую долгую и реакционную войну, создалось немало настроений отчаяния и беспредметного озлобления...» [75]. Именно для мелкой буржуазии характерны резкие переходы от апатии к бунтарству, усиленные в исследуемый период тяжелыми лишениями, страданиями и несчастьями, связанными с войной, глубоко чуждой интересам народа. И, конечно, голод. Отовсюду шли леденящие душу известия о нарастании этого бедствия. Приведем лишь две корреспонденции из октябрьских номеров газеты «Рабочий путь». В Иваново-Вознесенске «полное отсутствие хлеба... надежды скорого получения нет. Фабрики останавливаются. Настроение крайне возбужденное. Неизбежны эксцессы в виде расхищения мануфактуры и погромов» [76]. «Минский фронт накануне голода, раздет и разут. Румынский фронт голодает, также раздет и разут. Кавказский фронт накануне ужасов голода.

      В Закавказье, в Екатеринославской и Астраханской губерниях, в Центральной области истощены последние запасы. Голод грозит железнодорожникам, вследствие голодовки приостанавливаются работы в Донецком бассейне, закрываются заводы в Центральном промышленном районе.
      Голодное отчаяние слышится в заявлениях с фронта и в сообщениях с мест, ужас голода объял села и города России» [77].

      Но была и общеполитическая причина, порождавшая и апатию и анархические настроения, выливающиеся в разного рода эксцессы — неудовлетворенность масс революцией, ибо буржуазное Временное правительство, поддерживаемое соглашателями, не дало и не могло дать народу ни мира, ни хлеба, ни земли. В статье «Борьба с анархией», помещенной в газете латышских большевиков «Наша борьба», посвященной анализу этого явления, Я. А. Берзин писал: «Она (анархия. — В. Ш.) имеет много различных причин, но главная из них — прежняя бесплодность революции» [78]. Советы предпринимали меры, чтобы ослабить погромное движение и самосуды. 11 сентября по предложению фракции большевиков принял резолюцию о самосудах Петроградский Совет [79], Румчерод опубликовал 5 октября воззвание в связи с прокатившимся по югу России погромами на почве голода [80]. В начале октября ЦИК в срочном порядке обсуждал вопрос о борьбе с погромным движением и принял резолюцию, призывающую местные Советы «развивать самую энергичную агитацию против погромного движения» и пресекать его в самом зародыше, «не останавливаясь перед применением вооруженной силы» [81].

      Весьма характерно, что в тех местах, где установилось единовластие большевистских Советов, где принимались меры по борьбе с локаутами, спекуляцией, хулиганством, где пресекалась провокационная деятельность контрреволюции, анархические настроения не получали своего распространения, погромы и другие эксцессы были явлением крайне редким. Ярким примером овладения большевиками процессом стихийного выступления масс может служить «голодная демонстрация» ликинских текстильщиков. Ликинская фабрика была остановлена хозяевами явно с провокационными целями. Назревал голодный бунт. Но местный Совет /43/

      75. В. И. Ленин. ПСС, т. 36, стр. 174.
      76. «Рабочий путь», 5 октября 1917 г.
      77. «Рабочий путь», 8 октября 1917 г.
      78. «Коммунистическая партия Латвии в Октябрьской революции 1917 г.». Материалы. Рига, 1963, стр. 484.
      79. «Рабочий путь», 13 сентября 1917 г.
      80. «Звезда», 5 октября 1917 г.
      81. «Новая жизнь», 6 октября 1917 г.

      сумел организовать рабочих на демонстрацию. Прошли митинги, на которых ораторы раскрыли связь саботажа с общей политикой буржуазии, призывали к организованной борьбе. Текстильщики Орехово-Зуева оказали материальную помощь ликинцам [82].

      Там, где массы все политикой, идеологической и организаторской работой большевистских организаций готовились к решительному бою за власть Советов, погромные настроения могли возникать лишь в самых отсталых слоях населения. «Благодаря тому, что у нас преобладает большевизм, не было ни одного случая произвола и насилия...» [83], — говорил на II Московском областном съезде Советов представитель Александровского Совета рабочих и солдатских депутатов.

      Все это вплотную подводит нас к рассмотрению вопроса о влиянии политики на настроение масс. Вернемся для этого к историческому заседанию ЦК РСДРП (б) 16 октября и последующим событиям.
      В протокольной записи доклада В. И. Ленина на этом заседании содержится положение, которое, как может показаться на первый взгляд, противоречит всем приведенным выше высказываниям В. И. Ленина о настроении масс осенью 1917 г.: «Настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции» [84]. Чтобы понять истинный смысл этих слов, обратимся вновь к протоколам заседания. На нем (как и накануне на заседании ПК) многие выступавшие, говоря об условиях восстания, ограничивались исключительно оценкой настроения, не обращаясь вовсе к анализу более важных и определяющих факторов. Получалось, что они только этим фактором и руководствуются. Такой подход был крайне односторонним. Настроение необходимо учитывать в определении момента восстания, при наличии других — международных и внутренних — социально-политических факторов, имеющих решающее значение, но не руководствоваться только им, решая принципиально вопрос о восстании. Далее: выступавшие на заседании ЦК Зиновьев и Каменев давали оценку настроения по неким субъективным впечатлениям, подменяя этими последними марксистский анализ развития классовой борьбы. Такой подход В. И. Ленин назвал «интеллигентски-импрессионистским» [85]. В. И. Ленин вовсе не игнорировал учет настроения. 17 октября, т. е. спустя несколько часов после заседания ЦК, В. И. Ленин пишет «Письмо к товарищам», в котором дана глубокая и разносторонняя оценка настроения масс и содержатся методологические указания к такой оценке. В «Письме к товарищам» В. И. Ленин не только опровергает шаг за шагом доводы Зиновьева и Каменева, выступивших против вооруженного восстания, но и разоблачает их позицию, их растерянность и запуганность буржуазией, их настроение, которое выразилось морально-политическим «пессимизмом насчет рабочих и оптимизмом насчет буржуазии...» [86] В. И. Ленин показал, что пессимизм запуганных буржуазией людей в сути своей, в этих конкретных условиях, означает политический переход на позиции буржуазии [87]. И опять-таки пагубность позиции Зиновьева и Каменева состояла не только в их личной растерянности, но более всего в том, что, как и в письме 11 октября, они вновь на заседании ЦК старались передать свою неуверенность, свой /44/

      82. См. «Рабочий путь», 1 октября 1917 г.
      83. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного вое стаиия», стр. 71.
      85. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 394.
      85. Там же, стр. 411.
      86. Там же, стр. 401.
      87. Там же.

      страх другим, вызвать колебания в среде руководящей группы партий, профсоюзов, фабзавкомов, представителей военных организаций партии, в канун решающего штурма деморализовать его штаб, предрекая поражение восстания. После заседания ЦК своим предательским выступлением в «Новой жизни» они уже стремились внушить неуверенность, вызвать растерянность и деморализацию в массе. Положение усугублялось тем, говорил Владимир Ильич, что «"пессимисты" насчет военной стороны дела кричат во всю глотку, а "оптимисты" молчат...» [88], молчат потому, что рассуждать о военной стороне дела в канун восстания означает передачу противнику самой важной информации. Это могли делать только предатели.

      В момент приближения решающего штурма партия революции должна была своей политикой, идеологической и организаторской работой еще более укрепить в массах волю к победе, способность идти на самоотверженную борьбу с ненавистным врагом во имя священных идеалов революции. Партия большевиков не только учитывала, но и формировала революционное настроение масс. Оно складывалось с накоплением политического опыта масс и вместе с тем, «работа критики», проводимая большевиками, начиная с февральско-мартовской революции, разоблачение Временного правительства, истинных целей войны, политики эсеров и меньшевиков, разъяснение массам лозунгов и требований РСДРП (б) высвобождали их от заблуждений и иллюзий, придавали развитию их революционного сознания и настроения высокую динамичность. Столь же динамично возрастал политический и моральный авторитет партии большевиков, как единственного выразителя интересов народа, твердого и мудрого руководителя.

      Указание В. И. Ленина в «Письме к товарищам» о том, что «твердая линия партии, ее непреклонная решимость тоже есть фактор настроения, особенно в наиболее острые революционные моменты...» [89], имело самое принципиальное значение для людей партии, готовивших массы к вооруженному восстанию.

      Партия большевиков шла к Октябрю, имея на вооружении разработанную В. И. Лениным политику, основу которой составляет научно обоснованный план перехода к социалистической революции, содержащую реальные, понятные массам, отражающие их нужды и интересы практические шаги создания государства рабочих и крестьян, выхода России из империалистической войны, преодоления разрухи и связанных -с нею бедствий, программу переходных мер к социализму. Всей своей многогранной деятельностью партия мобилизовывала массы на революционное творчество, воплощающее эту политику. Все более широкие массы ее поддерживали, создавая и укрепляя советы, фабзавкомы, вводя рабочий контроль над производством и распределением, проникаясь сознанием необходимости перехода всей власти в руки советов.

      Осенью 1917 г. главной политической задачей партии большевиков, определяющей и концентрирующей всю ее деятельность, была подготовка вооруженного восстания. Твердое убеждение в правильности и необходимости этой политики, в том, что большевики должны взять власть, что они могут удержать власть и упрочить завоевания революции, поддержка этой политики, материализуемая во всесторонней и деловитой подготовке к восстанию, явились важнейшими факторами формирования революционного настроения масс. /45/

      88. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 422.
      89. Там же, стр. 411—412.

      Особое значение в укреплении веры в победу, в формировании революционного настроения имели цитированные выше письма В. И. Ленина к большевистским организациям, его статьи, опубликованные в сентябре и октябре в газете «Рабочий путь» и ставшие таким образом достоянием широких масс — «Русская революция и гражданская война», «О героях подлога и об ошибках большевиков» (сокращенно), «Задачи революции», «Кризис назрел» (сокращенно). О. П. Дзенис, работавший в это время в Военной организации большевиков Петрограда, отмечает, что письмо В. И. Ленина «Большевики должны взять власть», разосланное ЦК по всем крупнейшим партийным организациям, «придало этому настроению ясность и четкость» [90].

      Непосредственное руководство В. И. Ленина подготовкой и ходом восстания, четкая и оперативная работа его органов, сознание значимости и величия предстоящего боя поднимали моральный дух и настроение рабочих, солдат и матросов. «В эти дни, — говорил Л. И. Брежнев в докладе «Дело Ленина живет и побеждает», — Ленин не раз вспоминает знаменитый призыв революционеров прошлого: «Смелость, смелость и еще раз смелость!» Последовательный противник всякого авантюризма, гибкий и осмотрительный политик, Ленин был образцом революционной смелости, решительности, целеустремленности, и этому он учил партию» [91].

      История жестоко посмеялась над пророчествами врагов революции о неизбежном разгуле анархии, о гибели революции в урагане разбушевавшихся страстей. Октябрьское вооруженное восстание характеризовалось высоким моральным духом, организованностью и дисциплиной его отрядов, оно было почти бескровным. Сбылось предвидение В. И. Ленина в том, что удовлетворение победившими Советами насущных требований народа обеспечит им самую прочную и широкую его поддержку, вызовет такой прилив революционной энергии, которая преодолеет неисчислимые трудности, с неизбежностью возникающие при упрочении нового строя и оставшиеся в наследство от прошлого. Именно поэтому с победой восстания и опубликованием декретов Октября, положивших начало новой, выражающей коренные интересы трудового народа политике, началось триумфальное шествие Советов по городам и селам России. /46/

      90. О. П. Дзенис. Под Зимним дворцом. «Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве». М., 1957, стр. 268.
      91. Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 2. М., 1970, стр. 559.

      История СССР. №3. 1977. С. 29-46.
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Шацилло К.Ф. Пролетариат в Февральской революции // Вопросы истории. №5. 1977. С. 89-104.
      Автор: Военкомуезд
      К.Ф.ШАЦИЛЛО

      Пролетариат в Февральской революции

      Почти за четверть века до Февральской революции В. И. Ленин пророчески писал о времени, когда «русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поедет русский пролетариат рядом с пролетариатом всех стран прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции» [1]. Прошли годы напряженной деятельности Коммунистической партии, рабочий класс России приобрел бесценный опыт революции 1905—1907 гг., прежде чем под его нажимом рухнула трехсотлетняя «телега залитой кровью и грязью романовской монархии» [2]. Но эти скоротечные события, занявшие всего около недели, имели глубокие социально-экономические корни.

      Первую и вторую буржуазно-демократические революции в России вызвали по существу одни и те же причины, хотя обстановка, в которой они развернулись, была неодинаковой. В обострении классовой борьбы в России накануне Февральской революции особую роль сыграла империалистическая война. Народное хозяйство России не выдержало ее тягот. Кризис раньше всего проявился на транспорте, который не смог справиться с перевозкой необходимых грузов. Стала ощущаться нехватка топлива для фабрик Центра и Петрограда, металлургические заводы Юга и Урала сократили выплавку металла. Не получая сырья, заводы свертывали свое производство. Разруха коснулась и сельского хозяйства. За годы войны сократились посевные площади под продовольственными культурами, уменьшилось поголовье рабочего скота. Транспортные трудности препятствовали нормальному снабжению городского населения. Катастрофически росли цены на продукты питания, спекуляция которыми приобретала все больший размах. На страну надвигался голод.

      Февральская революция явилась результатом органического слияния огромной организаторской работы большевистской партии и взрыва рабочего движения, поддержанного крестьянством, одетым в солдатские шинели. «Мы в своей стране, где пережили две революции, — писал летом 1918 г. В. И. Ленин. — знаем и видим, что нельзя предсказать хода революции, что нельзя ее вызвать. Можно только работать на пользу революции. Если рабогаешь последовательно, если работаешь беззаветно, если эта работа связана с интересами угнетенных масс, составляющих большинство, то революция приходит, а где, как, в какой момент, по какому поводу, сказать нельзя» [3]. Именно так последовательно и беззаветно работали руководимые В.И. Лениным большевики и в предвоенные годы, и в годы мировой войны, твердо веря в неизбежность новой буржуазно-демократической революции в России. В решающие /89/

      1. Ленин В. И. ПСС, т. 1. с. 312.
      2. Там же, т. 31, с. 13
      3. Ленин В.И. ПСС, т. 36. с. 458.

      месяцы конца 1916 — начала 1917 г. они действовали в гуще рабочих масс, направляя все их помыслы к одному — к революции [4]. Резкий спад числа стачек, происшедший в ноябре и декабре 1916 г., означал лишь временный отлив, за которым последует новая, еще более грозная волна рабочего движения. К осени 1916 г. в стране сложилась
      революционная ситуация. С ноября 1916 г. Бюро ЦК и ПК, обновившиеся после серии арестов [5], ожидая приближения революционного взрыва, приступили к подготовке пролетариата для решительного штурма царизма. После обсуждения на ряде совместных заседаний было решено перейти от единичных политических и экономических выступлений и забастовок к массовым политическим демонстрациям, а от них — ко всеобщей стачке. Были установлены два этапа в осуществлении этой тактики —массовые выступления питерских рабочих в годовщину Кровавого воскресения —9 января 1917 г., и всеобщая стачка, намечавшаяся на 1 мая 1917 г. В листовке ПК, выпущенной в январе 1917 г., большевики призывали: «Организуйтесь же, товарищи, укрепляйте свои партийные организации. Готовьтесь к всеобщей стачке» [6].

      Рабочие волнения в Петрограде начались буквально с первых же дней нового 1917 года. Уже 3 января начали забастовку около 1600 рабочих двух предприятий — заводов Лангезипен и Невского судостроительного, а в годовщину Кровавого воскресенья бросили свои станки уже 137 тыс. рабочих 114 заводов и фабрик. Затем движение пошло на снижение: 11 января бастовало всего 700 человек, 12-го прошел митинг на Путиловском заводе, 13 января бастовало 4100 рабочих — и так почти каждый день [7], что свидетельствовало о глубоком недовольстве пролетариата и о складывании в Петрограде обстановки, чреватой возможностью массового, стихийного взрыва.

      Так же неспокойно было и в Москве. Еще до начала революции охранка отмечала: «С величайшим прискорбием приходится констатировать, что именно в Москве —этой недавно прочнейшей опоре трона — факт угрожающего падения престижа верховной власти находит себе полное подтверждение» [8]. Ожидая, что революция здесь может вспыхнуть со дня на день, власти разделили город на четыре сектора, в каждый из них выделили специальные воинские части. Разработанный и утвержденный план предусматривал, что в случае «обострения» обстановки в Москве, «командование переходит всецело в руки военных властей... Войскам действовать решительно, ни в коем случае не допускать залпов вверх и стрельбы холостыми патронами» [9]. Одновременно Министерство внутренних дел значительно увеличило штат полицейских, доведя его до 6 тыс. человек. Приготовления московских властей не были результатом неоправданного испуга. После кратковременного спада рабочего движения во второй столице российской империи уже с самого начала 1917 г. то тут, то там вспыхивали забастовки, ясно говорившие о все более и более возраставшем возбуждении рабочих. Об этом свидетельствовали и попытки демонстраций. 9 января в разных концах города забастовкой было охвачено 51 предприятие, где работало около 32 тыс. человек, а на Страстной и Театральной площадях произошли митинги. Через три дня в Москве вновь забастовало около 19 тыс. рабочих, несколько сотен студентов прошли по улицам с пением революцион-/90/

      4. Минц И. И. История Великого Октября. В 3-х томах, т. 1. М., 1967. с. 497.
      5. История КПСС. т. И. М.. 1966. с. 653.
      6. Цит. по: История рабочих Ленинграда, т. I. Л. 1972, с.508. 7. Рабочее движение в годы войны. М., 1925. с. 323—325.
      8. Цит. по: Ливчах б.Ф. Крах планов «охраны» Москвы от революции.- «Вопросы истории». 1972, №4, с 119.
      9. Там же, с. 118.

      ных песен [10]. В тот же день демонстрации состоялись на Елоховской и Немецкой улицах, за Пресней, на Лубянской площади, у Красных ворот и в других местах [11].

      Бурлила и провинция. В один день — 9 января 1917 г. — лишь в Баку забастовало 14 тыс. рабочих. На 17 января большевиками была намечена всеобщая стачка бакинцев. Накануне власти разгромили забастовочный центр и арестовали в Сабунчах 25 участников нелегального собрания. Но забастовка все же началась, на 57 предприятиях свыше 10 тыс. рабочих бросили свои станки. 19 и 20 января состоялись митинги, собравшие от 15 до 20 тыс. человек. Политическая стачка прекратилась только 31 января [12]. И так было везде: бастовали в Ростове-на-Дону и Туле, Новочеркасске и Харькове, на Урале и в Донбассе, в Иваново-Вознесенке и далеком Черемхове [13].

      Январь дал рекордные показатели стачечного движения за все месяцы воины. Даже по официальным неполным сведениям фабричной и горной инспекции, в стране вспыхнуло 400 забастовок, в которых приняло участие свыше 270 тыс. человек. По подсчетам И. И. Минца, в январе произошло 454 забастовки, а число их участников достигало почти 355 тыс. человек. 258 стачек носили политический характер, причем в них участвовало 218 тыс. рабочих На первом месте в январском движении шли металлисты. На их долю пришлось 178 стачек и около 149 тыс, стачечников. 137 стачек (121 тыс. забастовщиков) произошли по политическим мотивам. На втором месте были текстильщики. Они провели 93 стачки (20 — политических), в которых участвовало почти 80 тыс. рабочих (17,3 тыс. человек бастовало по политическим мотивам). Отличительным для январских стачек был их широкий размах: по сравнению с предыдущим максимальным подъмом рабочего движения (октябрь 1916 г.) число губерний, охваченных борьбой, удвоилось: в 26 из них произошли рабочие выступления. В авангарде по-прежнему стояла Петроградская губерния, за ней шли Московская, Бакинская, Владимирская, Харьковская, Костромская. Эти шесть губерний дали 389 стачек (89%) на 312,5 тыс. участников (90%) [15].

      Расширение рамок движения и вовлечение в борьбу рабочих провинции привели к тому, что удельный вес Петрограда в общероссийском движении сократился с 77% бастовавших (октябрь 1916 г.) до 39%. При сохранении авангардной роли петроградского пролетариата возрастала активность рабочих других районов. Это было бесспорным свидетельством нарастания революционного кризиса в масштабе всей страны.

      В феврале рабочее движение продолжало стремительно нарастать. По неполным данным, в 15 губерниях до 20 февраля произошло 158 стачек, в которых участвовало 203 тыс. рабочих, причем в подавляющем своем большинстве это были выступления на политической почве [16]. (103 стачки с почти 137 тыс. участниками).

      Обстановка в стране накалилась до такой степени, что даже «приру-/91/

      10. Рабочее движение в годы воины. М., 1925. с. 319. 11. История Москвы. Краткий очерк. Л., 1974. с. 194—195.
      12. Стуруа Г. Моя работа в подполье — В сб. Двадцать пять лет бакинской организации большевиков. Баку, 1924, с. 119—120; Петросян А. А. Борьба большевиков Закавказья против ВПК (1915—1917). Ереван, 1964, с. 32.
      13. Рабочее движение в годы войны, с. 321; Лаверычев В. Я. Рабочее движение в Иваново-Вознесенске в годы первой мировой войны. М., 1957, с. 143; Мухин А. А. Рабочие Восточной Сибири на путях к Октябрю. Иркутск, 1966. с. 203. 14. Минц И. И. Указ. соч. с. 470.
      15. Там же, с. 471.
      16. Минц И. И. Указ. соч., с. 474.

      ченная» буржуазией рабочая группа ЦВПК, всю войну проповедовавшая гражданский мир, поняла, что терпению пролетариата пришел конец. Стремясь направить пролетарский гнев в либеральное русло, группа распространила по заводам и фабрикам Петрограда письмо, в котором всячески приукрашивала деятельность Думы. Гвоздевцы утверждали, что Прогрессивный блок порвал с правительством, и призывали рабочих выйти 14 февраля на демонстрацию к Таврическому дворцу в поддержку открывающейся в этот день Думы [17].

      Большевики резко выступили против этой капитулянтской затеи.
      Петербургский комитет в своей листовке напомнил, что «хождение народа к дворцам царей и правящих классов дорого стоило тем легковерным, которые надеялись что-либо получить от обитателей этих дворцов» [18]. ПК предлагал рабочим другое— 10 февраля в день суда над большевистской фракцией устроить однодневную стачку протеста. Однако организовать ее не удалось. Меньшевистская «инициативная группа» долго колебалась, но все же отказалась выступить совместно с большевиками, нанеся удар единству действий петроградских рабочих [19].

      Что касается плана гвоздевцев, то он позорно провалился. В день открытия Думы у Таврического дворца, где она заседала, собралась реденькая толпа. Основные массы петроградских рабочих были не здесь. Около 90 тыс. чел. — каждый четвертый питерский пролетарий—заполонили Сампсониевский, Петергофский и Невский проспекты, Садовую улицу, Выборгскую сторону и Нарвский район. Над толпами реяли красные флаги с лозунгами, свидетельствовавшими о высокой политической зрелости петроградского пролетариата: «Долой войну!», «Долой правительство!», «Да здравствует вторая российская революция!». О Думе никто и не вспоминал, она была обречена, по словам ее председателя, «на роль чуть ли не пассивного зрителя» [20].

      Движение протеста охватило и пролетариев Москвы, где 13—11 февраля произошли забастовки и демонстрации рабочих заводов Бромлея, Доброва и Набгольц, Михельсона, фабрики Цинделя, Сокольнических трамвайных мастерских и некоторых других предприятий [21].

      Не успело улечься возбуждение петроградского пролетариата после стачки и демонстрации 14 февраля, как вновь забастовали рабочие Путиловского гиганта. 17 февраля рабочие лафетно-штамповочной мастерской прекратили работу и потребовали увеличить заработную плату. Администрация предложила лишь 20-процентную прибавку, а когда рабочие не согласились на это, закрыла 21 февраля мастерскую. Тогда забастовал весь завод. На следующий день было объявлено о полном закрытии всего предприятия. Без работы осталось около 30 тыс. рабочих Обстановка в городе крайне накалилась.

      В феврале 1917 г. в свержении самодержавия участвовал большой круг социальных сил. Далеко не все эти силы были так организованы, как гегемон революции — пролетариат. Естественно, что и «стихийные взрывы» в буржуазно-демократической революции неизбежно должны были иметь место. «Таким могучим взрывом и явились февральские события, но в их стремительном развитии сказалась сила не только раз-/92/

      17. История Москвы. Краткий очерк, с. 196.
      18. Петроградский пролетариат и большевистская организация в годы империалистической войны 1914-1917. Л., 1939, с. 196.
      19. История КПСС, т. 2. с. 657.
      20. Родзянко М. В. Крушение империи. Л., 1927, с. 223.
      21. История Москвы. Kpаткий очерк, с. 196.

      буженной стихии, но и неуклонно возраставших элементов сознательности и организованности» [22].
      События развивались так: 23 февраля (8 марта п. ст.), в Международный женский день, сотни работниц вышли на улицу. «Хлеба!», «Долой войну!», «Верните наших мужей!» — написали демонстрантки на красных полотнищах. С окраин к центру города двинулись колонны людей. Почти у каждой продовольственной лавки к ним присоединялись вереницы очередей. Командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов приказал не допускать демонстрантов в центр, но люди прорвались сквозь казачьи полицейские заставы. К вечеру на Невском, в районе Садовой, Казанского собора и Знаменской площади состоялись многолюдные демонстрации. Всего в этот день бастовало более 128 тыс. человек —каждый третий рабочий Петрограда. Организующими центрами движения питерского пролетариата с первых же дней революции стали «нелегальные большевистские, левые интернационалистские партийные ячейки (межрайонцы, левые эсеры, меньшевики-интернационалисты), легальные органы рабочего самоуправления — больничные кассы, кооперативы, инициативные группы профсоюзов» [23].

      На следующий день, 24 февраля, к забастовщикам присоединилось ёще около 80 тыс. человек. Более 214 тыс. рабочих с 224 предприятий вышли на улицу [24]. Никакие попытки властей «усиленной выпечкой хлеба» остановить революцию уже не помогали. «Долой царя!», «Долой войну!» — требовали демонстранты.

      Полиция вновь пыталась не допустить демонстрантов к центру города, но вновь безуспешно. С двух часов дня 24 февраля по распоряжению командующего военным округом в действие вступила специальная инструкция о «районах охраны города Петрограда». Все теперь в немалой степени зависело от того, как поведут себя войска. Большевики учли опыт «генеральной репетиции» 1905 г. и понимали, что революции без завоевания на свою сторону армии не победить. Это тем более было необходимо сделать, что в столице и ее пригородах к началу революции дислоцировались весьма многочисленные вооруженные силы. В их число входило 16 гвардейских, 6 армейских и 2 пулеметных полка, насчитывавшие в общей сложности 184 тыс. солдат. Кроме того, еще 56,8 тыс. человек состояло в инженерно-технических и 8,4 тыс. в кавалерийских и казачьих полках. Надо было не просто нейтрализовать эту грозную силу, но и попытаться склонить ее выступить в лагере революции. Объективные условия для этого были весьма благоприятны: армия устала от войны, массовые мобилизации изменили социальный состав столичного гарнизона: даже в отборных гвардейских частях увеличился удельный вес рабочих и крестьян-бедняков. В отдельных армейских полках и особенно инженерных частях рабочие и ремесленники составляли не менее половины солдат, хотя в целом в Петроградском гарнизоне среди солдат было не менее 90% выходцев из крестьян [25].

      Такое соотношение классовых сил внутри столичного гарнизона предопределило значительное влияние в солдатских массах мелкобуржуазных партий и особенно эсеров. Борясь за армию, питерские большевики Н. Ф. Агаджанова, М. Н. Выдрина. Ф. З. Евсеев, Е. Н. Егорова, В. Н. Каюров, Н. И. Подвойский, Н. Ф. Свешников, А. К. Скороходов, А. П. Тайми, И. И. Худяков, солдаты-большевики Г. В. Елин, А. С. Енукидзе, А. И. Жилин, К. А. Механошин, С. П. Петриковский, А. Д. Са-/93/

      22. История КПСС, т. II, с. 654.
      23. История рабочих Ленинграда, т. I, с. 513.
      24. Там же. с. 513.
      25. Лейберов И. П. Свержение царизма. Л., 1967, с. 76.

      довский и сотни других ленинцев делали все возможное, чтобы привлечь арию и флот на сторону революции. Руководил этой важнейшей работой, без которой был невозможен успех восстания, Петербургский комитет.
      Утром 25 февраля на специальном заседании представители Русского бюро ЦК РСДРП и ПК выдвинули лозунг всероссийской всеобщей стачки и утвердили текст листовки с призывом к свержению самодержавия [26]. Партия большевиков превратила лозунг восстания в практическую директиву партийным организациям.

      Забастовка петроградских рабочих стала всеобщей. В ней приняли участие около 305 тыс. человек. «Жить стало невозможно. Нечего есть. Не во что одеться. Нечем топить... Нет хлеба. Надвинулся голод. Впереди может быть только хаос... Поднимайтесь все!—призывали большевики в своих листовках.— Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует 8-часовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Долой войну!» [27].

      Под этими лозунгами и прошли демонстрации. Рабочим вновь удалось прорваться с окраины в центр города. Почти на каждой площади шли бесконечные митинги. Но кое-где дело пошло и дальше. Рабочие завода Розенкранца захватили несколько ящиков с винтовками и патронами, моментально раздали их и тут же начали обучение солдатскому искусству. У Гостиного двора демонстранты стреляли в разгонявших их кавалеристов, а в отряд конных жандармов швырнули гранату. Началось братание с войсками. У Казанского собора казаки отбили арестованных городовыми рабочих, на Знаменской площади дали несколько залпов по конным жандармам, разгонявшим митинг и зарубили пристава, заставлявшего полицейских стрелять в народ.

      Для координации действий между различными районами была выделена специальная группа рабочих-большевиков: Л. К. Скороходов — в Петроградский, И. Д. Чугурин — в Выборгский, С. И. Афанасьев — в Нарвский и Московский, Д. Л. Павлов —в Василеостровский район. ПК РСДРП наметил 27 февраля приступить к строительству баррикад, захватить электростанцию и телеграф, призывал широко применять тактику братания рабочих с солдатами [28].

      Дружественное отношение войска к демонстрантам было особенно важным показателем успеха революционных сил. В крестьянской стране, какой была Россия, революция могла победить только в том случае, если за гегемоном революции — пролетариатом — поднялось бы многомиллионное крестьянство. Царская армия в подавляющей своей массе была армией крестьянской. Сочувствие солдата рабочему свидетельствовало о том, что крестьянство было готово поддержать выступление пролетариата.

      Давая обзор февральских событий, московская либеральная газета «Русское слово» вынуждена была признать следующее: «25 февраля движение приняло более организованный характер. В нем приняли участие организованные группы рабочих» [29]. Чем дальше развивались революционные события, тем сильнее сказывался элемент организации, оттесняя элемент стихийности на задний план.

      «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время воины с Германией и Австрией» [30] (из приказа /94/

      26. История КПСС. т. 2, с 664.
      27. Петроградский пролетариат и большевистская организация..., с. 200—201.
      28. История рабочих Ленинграда. т. I, с. 521.
      29. «Русское слово» (№48), 1917 г., 2 марта. 30. Падение царского режима, т. 1. Л., 1924, с. 190.

      царя). Но это уже был не «беспорядки», а революция. «Когда на флагах надпись: «Долой самодержавие!», никакой хлеб не успокоит», — заявил Хабалов [31].

      26 февраля 1917 г. стало предпоследним днем самодержавия. Чувствуя нависшую над ним смертельную опасность, царизм пошел в последнюю атаку на революционный народ. В ночь на 26 февраля по всему городу шли массовые аресты революционеров-подпольщиков и рабочих активистов. Арестованными оказались работники Русского бюро ЦК А. И. Елизарова. Е. Д. Стасова, члены ПК РСДРП Л. К. Скороходов, А. Н. Винокуров, Э. К. Эйзеншмидт. Бюро ЦК, опасаясь дальнейших провалов, временно передало функции ПК. Выборгскому районному комитету партии, который находился в самой гуще борьбы столичного пролетариата [32].

      Нанеся удары по революционным организациям, царизм решил расправиться и с массовым движением. В этот день царские войска в последний раз стреляли в народ. Командование еще с вечера расставило жандармов, полицейских и спешно вызванные верные части так, чтобы не допустить рабочих к центру. Солдатам повторили знаменитый треповский приказ: «Патронов не жалеть!»

      Но демонстранты опять прорвались на Невский —к Казанскому собору и к Николаевскому вокзалу, а также на Садовую. Опять начались митинги. На Знаменской площади собралась огромная толпа. Напротив нее — солдаты учебной команды Волынского полка, которых заставили стрелять в толпу. То же повторилось на Невском, на Садовод. На мостовых осталось более 50 трупов — не считая раненых и тех, кого унесли товарищи. Возвращаясь вечером в казармы, солдаты угрюмо роптали: «Неужто нам быть палачами невинных людей?» [33]. У многих из солдат в карманах была изданная большевиками листовка «Братья солдаты» [34], в которой их призывали в союзе с рабочими закончить войну и свергнуть монархию.

      Упорная борьба пролетарского авангарда за армию начала приносить свои первые плоды. Солдаты и казаки, которым давно уже надоела бессмысленная кровопролитная война, все яснее понимали свою связь с восставшим народом, единство своих интересов с интересами рабочих. В тот же день, 26 февраля, часть войск перешла на сторону народа. Так постановили на своем собрании матросы 2-го Балтийского флотского экипажа, а 4-я рота запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка, узнав, что учебная команда павловцев участвует в расстрелах, разобрала винтовки и патроны и вышла на улицу «стрелять городовых». Это был первый случай в Февральской революции перехода сторону народа.

      27 февраля всеобщая стачка превратилась в вооруженное восстание. Началось оно в учебной команде Волынского полка, расстреливавшей накануне демонстрантов у Знаменской площади. Утром солдаты построились с оружием на плацу, затем двинулись к своим соседям-преображенцам, литовцам, саперам и вместе с ними с революционными песнями пошли на Выборгскую сторону, чтобы присоединиться к восставшим рабочим. Переход войск на сторону революционного народа учащался. Если к вечеру 26 февраля из подчинения своим командирам вышло 1500 солдат, то за один день 27 февраля число их возросло до 66,7 тыс. Это была решающая победа революции. К 28 фев/95/

      31. История СССР, т. VI. М, 1968, с. 641.
      32. История КПСС, т. 2, с. 667; История рабочих Ленинграда, т. 1. с. 522. 33. «Правда», 1917 г , 11 апреля.
      34. Петроградский пролетариат и большевистская организация..., с. 201.

      раля на сторону народа перешло 127 тыс., а днем 1 марта — 170 тыс. солдат, матросов и казаков [35], [36]. Царизм остался без армии, что окончательно решило его судьбу.

      Восставшие захватили все петроградские вокзалы, в этих районах шли непрерывные митинги. Фактически под контролем народа оказалась вся связь столицы империи с провинцией.

      Верных царизму карателей прислать было нельзя, а войска Петроградского гарнизона оказались в союзе с восставшими. На Выборгской стороне рабочие именно вместе с подоспевшими солдатами взяли после недолгого боя Арсенал и Главное артиллерийское управление, захватили и раздали более 40 тыс. винтовок, 30 тыс. револьверов, ящики патронами. Соединившийся с армией вооруженный пролетариат стал непобедимой силой.

      В то время, как рабочие сражались на улицах, в Таврическом дворце, где обычно заседала Государственная дума, происходили события иного рода. В два часа дня здесь собралась пестрая компания эсеро-меньшевистских деятелей. Среди них оказались члены рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, меньшевистские депутаты Государственной думы (все большевики-депутаты были, как известно, в это время в ссылке), литераторы из народнических и меньшевистских изданий. Победа народа была уже совершенно очевидной, на заводах рабочие начинали выбирать депутатов в Советы, и меньшевистские лидеры поспешили образовать Временный исполнительный комитет Совета рабочих депутатов, в который вошли меньшевики Н. С. Чхеидзе, М. И. Скобелев, К. А. Гвоздев, Б. О. Богданов, А. Гриневич, кооперативные деятели Капелинский и Франкорусскнй [37].

      Но решающие события развивались вне стен Таврического дворца — на площадях и улицах Петрограда. Именно здесь решались судьбы революции, решался вопрос останется ли в России самодержавие, превратится ли она в конституционную монархию или в демократическую республику.

      Вечером 27 февраля большевики распространили в виде листовок ЦК РСДРП Манифест «Ко всем гражданам России», в котором провозгласили требование демократической республики. 8-часового рабочего дня, конфискации помещичьих земель и немедленного прекращения грабительской войны. Вслед за большевиками активизировались межрайонцы, анархисты и эсеры-интернационалисты. Захватив типографию «Русской воли», межрайонцы совместно с большевиками и анархистами отпечатали листовку к рабочим и солдатам. Тогда же межрайонцы и эсеры-интернационалисты в совместной листовке призвали солдат поддержать «борьбу против войны, против самовластия преступных правителей» и «не обагрять братской кровью своих рук» [38].

      Одновременно с Манифестом ЦК РСДРП вечером 27 февраля большевиками была выпущена специальная листовка с призывом начать выборы в Петроградский Совет. «Товарищи, настал желанный час. Народ берет власть в свои руки, революция началась, не теряйте ни минуты времени, создавайте сегодня же Временное революционное правительство» [39].

      К концу дня 27 февраля рабочие и солдаты стали хозяевами столицы. В их руках оказались все ключевые позиции: мосты, телефон, телеграф, вокзалы, военные склады и арсеналы. На все важные в стратеги-/96/

      35-36. История рабочих Ленинграда, т. I, с. 529.
      37. История КПСС, т, II, с. 674.
      38. История рабочих Ленинграда, т. I, с, 530.
      39. Петроградский пролетариат и большевистская организация... с. 217.

      ческом отношении пункты были вместо старых чиновников назначены комиссары восставшего народа. Новые коменданты вокзалов Петрограда получили распоряжение держать связь с начальниками всех ближайших к Петрограду станций и почтово-телеграфных отделений с тем, чтобы не допустить прибытия в столицу карателей [40]. Железнодорожники с энтузиазмом включились в революционное движение, безоговорочно встав на сторону восставших. Все попытки ген. Хабалона вызывать в столицу верные царю войска, не имели успеха. В ночь на 28 февраля Хабалов с горсткой войск заперся в здании Адмиралтейства. Но уже к утру от этой кучки последних защитников самодержавия не осталось и следа. «Войска постепенно так и разошлись..., — признавался позднее Хабалов. — Просто разошлись — постепенно оставив дня» [41].

      «Петербургские рабочие победили царскую монархию,— писал В. И. Ленин.— В героической борьбе против полиции и царских войск, начав безоружными восстание против пулеметов, рабочие привлекли на свою сторону большую часть солдат Петербургского гарнизона» [42]. Однако победа досталась пролетариату нелегко. В дни февральских боев в столице пострадало 1382 человека, из них было убито 177 [43].«Своей кровью,— писал В. И. Ленин,— русские рабочие купили свободу нашей стране» [44].

      «Всякий сознательный рабочий понимает,— писал В. И. Ленин, что Петербург без Москвы — все равно, что одна рука без другой» [45]. Революция не могла бы победить, если бы питерский пролетариат не получил поддержки других городов и, прежде всего, второй русской столицы — Москвы, в которой на 1063 предприятиях было занято 288 тыс. рабочих, т. е. почти 14% рабочего класса фабрично-заводской промышленности России [46]. Москва была также важнейшим железнодорожным узлом страны, в котором пересекались одиннадцать магистралей. Немаловажное значение имел н моральный авторитет московских пролетариев, завоеванный ими еще в ходе первой русской революции. Все это и определяло значение Москвы для победы Февральской революции. Закаленный в горниле Декабрьского вооруженного восстания 1905 г., пролетариат Москвы и в годы войны шел в авангарде революционной борьбы. Репрессии царской охранки и полиции вырывали из рядов рабочего класса передовых борцов, но не могли обезглавить движение. Едва царизму удалось справиться с волнением в Москве в середине февраля, как через неделю оно вспыхнуло вновь. В Международный женский день — 23 февраля рабочие заводов Михельсона и Бромлея объявили забастовку и вышли на улицу. Многолюдная колонна рабочих Замоскворечья двинулась к центру города, но была разогнана конной и пешей полицией. На несколько дней наступило затишье, и царским властям показалось, что в Москве «все спокойно». Однако на «всякий случай» царь ночью 27 февраля разрешил командующему войсками Московского военного округа «объявить Москву в осадном положении в ту минуту, когда в этом окажется надобность» [47], а затем приступить к выполнению заранее разработанного плана подавления /97/

      40. Пушкарева И.М. Железнодорожники России в буржуазно-демократических революциях. М., 1975, с. 332.
      41. Падение царского режима. т. 1, с. 206.
      42. Ленин В. И. ПСС, т. 31, с. 67.
      43. История рабочих Ленинграда, т. I, с. 533.
      44. Ленин В. И. ПСС, т. 31, с. 60.
      45. Там же, т. 21, с. 434.
      46. История Москвы, т. VI, кн. 1, 1957, с. 17.
      47. Минц И. Н. Указ. соч., т. 1, с. 625.

      восстания, для чего только на первое время выделялась 21 рота солдат, 4 казачьих сотни и 8 артиллерийских орудий. Общая численность войск Московского гарнизона достигала 100 тыс. штыков и сабель, которые царизм, в случае надобности, намеревался использовать для борьбы с восставшим народом.

      Однако спокойствие Москвы было кажущимся. Хотя городские власти предприняли все меры, чтобы предупредить распространение точной информации о происходящих в Петрограде событиях, слухи о начавшемся в столице восстании мгновенно разлетались по заводам и фабрикам. В ночь с 27 на 28 февраля московские большевики отпечатали листовку, в которой, рассказав о начавшейся в Петрограде революции, призывали рабочих; «Товарищи, бросайте работу! Солдаты! Помните, что сейчас решается судьба народа! Все на улицы! Все под красные знамена революции!.. Да здравствует революция! Да здравствует демократическая республика!»,— такими призывами заканчивалось это обращение[48]. В тот же вечер, 27 февраля, в помещении Московской городской думы был создан руководящий центр — Временный революционный комитет рабочих и других демократических организаций, в составе которого образовалось «Бюро социалистических партий», объединявшее представителей большевиков, меньшевиков и эсеров. Утром 28 февраля Временный революционный комитет обратился к московскому пролетариату с призывом поддержать своих питерских товарищей и начать всеобщую забастовку. Специальное обращение было адресовано и к солдатам Московского гарнизона [48].

      28 февраля стало первым днем революции в Москве. Условия для нее были настолько подготовлены всем ходом предыдущих событий и упорной организационной работой московских большевиков, что просто невозможно назвать предприятие, которое первым начало забастовку/ Короткие митинги с призывом поддержать петроградских товарищей быстро переходили в демонстрации. С Пресни, из Замоскворечья, с других рабочих окраин к центру города двинулись многочисленные колонны демонстрантов под красными флагами. Над морем голов развевались кумачевые лозунги: «Долой самодержавие!», «Долой войну!».

      К середине дня рабочие колонны подошли к Садовым улицам и Бульварному кольцу, где в разных местах царские власти заранее установили военные заставы. Но, в отличие от Петрограда, солдаты Московского гарнизона с первого же дня отказались стрелять в рабочих. Лишь в одном месте — на Яузском мосту — произошел кровавый инцидент. Рабочих «Гужона», «Динамо» и других предприятий Симоновского района встретила здесь цепь городовых, выстроенная перед ротой солдат. К стоявшему впереди помощнику пристава подошел 19-летний формовщик завода «Гужон» Илларион Астахов. «Дай нам дорогу!» — потребовал он. В ответ прозвучал выстрел, и рабочий замертво упал на мостовую. Тут же один из солдат ударил убийцу в висок. Разгневанные рабочие швырнули царского палача в Яузу и двинулись дальше. Схватки с полицией произошли и на Каменном мосту [50].

      К полудню весь центр Москвы — Тверскую и Мясницкую улицы Театральную, Воскресенскую, Лубянскую и Красную площадь — заполнил народ. Высокое крыльцо Городской думы превратили в трибуну. Одного взволнованного оратора сменял другой. Именно отсюда раз-/98/

      48. Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве. Документы и материалы. М., 1957, с. 10.
      49. Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва Фронт. Периферия. М., I971. с. 15, 18.
      50. История Москвы. Краткий очерк, с. 198.

      дался большевистский призыв, чтобы присоединить к к восстанию запертых там офицерами солдат. Толпы народа с пением революционных песен двинулись к ближайшим Спасским казармам, проникли в них и вывели две роты к Городской думе. К вечеру 28 февраля среди рабочих курток, студенческих тужурок и темных пальто все чаще и чаще мелькали серые солдатские шинели. Армия стала переходить на сторону народа.

      В конце дня восставшие начали захватывать некоторые правительственные учреждения: солдаты автомобильной роты заняли радиостанцию, в руки народа перешел Арсенал. Пытаясь предупредить «эксцессы», командующий Московского военного округа стал действовать по старому рецепту и обратился к испытанному средству. Рано утром 1 марта на стенах домов и тумбах для афиш запестрел его приказ: «По высочайшему е. и. в-ва повелению объявляю город Москву с 1-го сего марта состоящим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания и всякого рода уличные демонстрации». На улицы Москвы разрешено было выходить только с 7 часов утра до 8 часов вечера [51]. Но было поздно. Уже никакой, даже самый грозный приказ царя не мог помочь умиравшему режиму.

      1 марта события развивались со стремительной быстротой. Как и накануне, рано утром со всех окраин к Городской Думе двинулись колонны демонстрантов. Почти нигде они не встретили серьезных препятствий. Только у Большого каменного моста солдаты учебной команды 194-го пехотного запасного полка по приказанию офицера дали по толпе нестройный залп. Большинство солдат демонстративно выстрелили в воздух, а вскоре и присоединились к демонстрантам. Начался открытый и массовый переход войск на сторону восставших, в результате чего революция в Москве произошла почти бескровно: за все дни Московского восстания было убито всего 8 человек — 2 рабочих, студент и 5 солдат, участвовавших в демонстрации [52].

      Особенно важным для успеха восстания в Москве был переход на сторону народа 1-й запасной артиллерийской бригады, насчитывавшей около 30 тыс. солдат [53]. Восставшие артиллеристы отрядили к Городской думе 180 всадников и 6 орудий. Встретивший их на Воскресенской площади один из руководителей московских большевиков — В. П. Ногин—распорядился одну часть выделить на помощь рабочим для разоружения полицейских и жандармов, а остальным — возвратиться в казармы и вывести всех солдат на улицы Москвы [54].

      Вскоре вокруг штаба восстания, разместившегося в здании Городской думы, и в других важных стратегических пунктах города появились пушки, артиллерийские расчеты которых были украшены большими красными бантами.

      Революция ширилась. К середине дня 1 марта власти потеряли почти всякий контроль над городом. Народ разгромил и поджег мрачное двухэтажное здание охранки в Большом Гнездниковском переулке. Во дворе его пылал колоссальный костер из судебных дел и служебных бумаг самого ненавистного народу учреждения царизма.

      1 марта в 12 часов дня открылось первое организационное собрание Московского совета рабочих депутатов. Проявляла некоторую инициативу и часть либеральной русской буржуазии, группировавшейся вокруг Городского управления. Городского и Земского союзов, Военно-/99/-

      51. Бурджалов Э.Н. Указ. соч., с. 23.
      52. Минц И.И. Указ. соч., с. 645.
      53. Бурджалов Э.Н. Указ. соч., с. 27.
      54. Минц И.И. Указ. соч., с. 639-640.

      промышленного комитета и других буржуазных организаций. 1 марта был создан Временный исполнительный комитет московских общественных организаций, в который вошли наряду с многочисленными представителями буржуазии и представители эсеро-меньшевистского Совета рабочих депутатов. Хотя рабочие и солдаты демонстрировали свою солидарность с Советом, его соглашательское мелкобуржуазное большинство признало Комитет общественных организации единственным органом местной власти [55].

      Большие отряды рабочих, студентов, ремесленников двинулись к многочисленным московским тюрьмам. Админнстрация их быстро капитулировала. Из каторжной Бутырки народ освободил политических заключенных, видных работников большевистской партии — Ф. Дзержинского, Я. Рудзутака, Б. Бреслава, Ю. Фигатнера, Я. Грунта, Е. Маленкова и др. Из Сокольнической тюрьмы вышли недавно осужденные члены Московского комитета РСДРП Н. Шевков, И. Попов, К. Островитянов, Ф. Титов, М. Семеновских [56]. Все они, не сняв арестантских курток, шли к восставшим и включались в борьбу. За первую неделю революции в тюрьму было отправлено 1840 царских опричников. 2 марта весь город прочно находился в руках восставших.

      В начале марта по всей необъятной Российской империи началось триумфальное шествие народной революции. Петроград и Москва не оказались изолированными от всей страны, подобно тому, как это случилось с Парижем в 1871 г. Вся страна, а не отдельные ее районы, переживала уже не один год революционный кризис. Ненависть к самодержавию созрела в самых глухих уголках империи. Почти везде события развивались одинаково: местные власти стремились как можно дольше задержать сообщение о петроградских событиях и поддержке их Москвой, но рано или поздно, через легальную прессу или нелегальные прокламации большевиков правда доходила до народа. Реакция на нее была всюду одинакова: рабочие оставляли цеха и, увлекая за собой студентов и ремесленников, гимназистов и чиновников, начинали демонстрации. После непродолжительного нейтралитета армия переходила на сторону народа. Особенно важной для победы Февральской революции была реакция на нее рабочих Центрального промышленного района, где сосредоточивалось около половины всего российского пролетариата. В 13 губерниях, составлявших этот район, было свыше 1 млн. фабрично-заводских рабочих. В основе своей это были текстильщики (53%) и металлисты (19%). Женщины и подростки составляли здесь большинство рабочих (56%) [57]. Миллионный отряд пролетариата Центра дружно поддержал столицы. 1 марта забастовали два основных предприятия Подольска — завод «Зингер» и снарядный завод Земгора. Остановились заводы Серпухова, восстал текстильный центр Орехово-Зуево [58]. По призыву комитета РСДРП в Твери прекратили работы Русско-балтийский вагонный завод и текстильная фабрика Переволоцкой мануфактуры. На улицы вышли рабочие фабрик Берга и Морозова. Забурлил пролетарский Нижний Новгород. Из Канавино с красными знаменами и пением революционных песен к зданию Городской думы двинулись огромные толпы сормовских рабочих.

      2 марта рабочее движение охватило новые города. Началась стачка в Иваново-Вознесенске. Как только весть о Февральской революции дошла до Урала, большевики Екатеринбурга вышли из подполья и при-/100/

      55. История Москвы. Краткий очерк, с. 199.
      56. Бурджалов Э. Н. Указ. соч., с. 31. 32.
      57. Трукан Г. А. Октябрь в Центральной России, М., 1967, с. 15-17.
      58. Бурджалов Э. Н. Указ. соч., с. 167, 168, 178, 180, 196, 221, 232, 241. 247.

      зывали рабочих к выступлению. В городе произошла массовая демонстрация рабочих. Забастовали рабочие и других уральских городов. В тот же день волнения охватили крупнейшие города Украины — Киев, Одессу, а также Донбасс.

      За сутки революционная волна успела докатиться до самых отдаленных окраин империи. 3 марта начал всеобщую забастовку 100-тысячный интернациональный отряд бакинского пролетариата. На улицах Ташкента и Ашхабада запестрели красные флаги и кумачовые лозунги. По всей Транссибирской магистрали рабочие и солдаты выбирали новые органы власти — Советы рабочих и солдатских депутатов. Так было в Иркутске и Красноярске, Ново-Николаевске и Томске, Чите и Владивостоке.

      Начиная свои революционные действия, рабочие и солдаты этих удаленных от центра России городов еще не знали, что 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола. Долгая, упорная кровавая борьба народов России со своими угнетателями принесла первые плоды. Пролетариат России завоевал для ее народов республику, завоевал политическую свободу. «Россия сейчас,— писал в апреле 1917 г. В. И. Ленин,— самая свободная страна в мире на всех воюющих стран» [59].

      Теперь предстояла борьба иного характера. Большевики, руководствуясь ленинским учением о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую и о возможности победы социализма первоначально в одной, отдельно взятой стране, стали готовить пролетариат России к социалистической революции, к борьбе за установление диктатуры пролетариата и уничтожение эксплуатации человека человеком.

      Новые исторические условия, приобретенный большевистской партией и пролетариатом России опыт революционной борьбы наложили заметный отпечаток и на характер рабочего движения в феврале 1917 г. Пролетариат окончательно и бесповоротно освободился от царистских иллюзии. Даже самые темные и отсталые слои его не возлагали теперь никаких надежд на царские милости. Примечательно, что если первая русская революция началась с шествия к Зимнему дворцу, то вторая — с лозунга «Долой царскую монархию!»

      Характерным было и другое. После всеобщей стачки на юге России летом 1903 г. рабочее движение после начала русско-японской войны пошло на спад и к концу 1904 г. находилось на сравнительно невысоком уровне до первых дней января 1905 г. Февралю же 1917 г. в течение по меньшей мере двух лет предшествовал неуклонный подъем рабочего движения, перемежавшийся лишь сравнительно кратковременными спадами. Уже за несколько дней до начала революции в стране практически не оставалось ни одного сколько-нибудь крупного промышленного района, не охваченного выступлениями рабочих.

      Движению рабочего класса в Февральские дни была свойственна сплоченность и солидарность. Это нашло свое проявление в единстве лозунгов, под которыми ширилось рабочее движение. Не было ни одного митинга, ни одной демонстрации, на которых бы не раздавался подлинно общенациональный клич «Долой самодержавие!» Другим проявлением сплоченности рабочих было то, что выступление питерского пролетариата почти немедленно нашло всероссийский отклик и горячую поддержку. /101/

      59. Ленин В.И. ПСС, т. 31. с. 114.

      Рабочее движение этого периода нашло поддержку в крестьянстве. Правда, в отличие от первой русской революции, собственно аграрное движение не оказало в начале 1917 г. сильного влияния на борьбу рабочего класса с самодержавием. Но поддержка крестьянством рабочего движения в Февральские дни была чрезвычайно эффективной. Если в первой русской революции только в отдельных воинских частях и гарнизонах вспыхивали единичные бунты, то в Феврале армия, на девять десятых состоявшая из крестьян, единодушно поддержала рабочий класс и начала массовый переход на сторону народа. Союз пролетариата и крестьянства наглядно проявился также в cobmестных действиях рабочего и солдата на улицах Петрограда, Москвы и других городов.

      В дни Февральской революции рабочее движение нарастало необычайно быстро. Опыт первой революции, так много давшей для понимания соотношения сознательности и стихийности, привел Ленина к выводу, изложенному им осенью 1907 г.: «Долгий период подготовки сил пролетариата, воспитания и организации его предшествовал тем выступлениям сотен тысяч рабочих, которые нанесли смертельные удары старому самодержавию в России. Долгая, невидная работа руководства всеми проявлениями классовой борьбы пролетариата, работа созидания прочной, выдержанной партии предшествовала взрыву действительно .массовой борьбы и обеспечила условия превращения этого взрыва в революцию» [60].

      Многие годы руководимая Лениным партия большевиков работала, уверенная в неизбежности в России буржуазно-демократической революции. Выдающееся значение этой деятельности партии хорошо видно в Февральские дни 1917 г. Если в революционном 1905 году пролетариат прошел путь от мирного шествия к царю до вооруженного восстания и Советов, то вторую революцию рабочий класс начал непосредственно с восстания и образования Советов.

      Победив в Февральской революции, рабочий класс России совершил подвиг, имевший колоссальное значение для судьбы страны. Россия быстро превратилась в самую свободную из всех воюющих держав страну. Положение рабочего класса и условия его политической борьбы изменились кардинальным образом. Большевистская партия вышла из подполья и начала широкую организаторскую работу по сплочению рабочего класса на борьбу с капиталом и просвещению более отсталых слоев пролетариата. С поразительной быстротой в стране стали возникать Советы, профессиональные союзы и другие организации рабочего класса.

      Победа пролетариата в Февральской революции имела значение и в развитии международного революционного движения. Под ее влиянием в 1917 г. усилился процесс поляризации сил в партиях II Интернационала. Февральская революция стала наглядным примером возможности успешных революционных действий даже в условиях мировой войны, а левое крыло всех партий, входивших во II Интернационал, активизировало борьбу за руководство социал-демократическим движением. И хотя в большинстве партий центристам временно удалось перехватить инициативу революционных элементов, процесс дифференциации среди социал-демократических партий после февральских событий в России ускорился, а после Октябрьской социалистической революции /102/

      60. Ленин В.И. ПСС, т. 16, с. 124.
      61. История Второго Интернационала, т. II, М., 1966, с. 492.

      привел к образованию революционных пролетарских партий нового типа, объединившихся в III Коммунистический Интернационал.

      Деятельность большевистской партии в годы мировой войны и феврале 1917 г. показала образец политики, направленной на подготовку к революции. Мировое революционное движение обогатилось ценнейшим опытом борьбы за гегемонию пролетариата, использованным впоследствии рабочими самых различных стран. Февраль вдохнул в измученные мировой бойней народы надежду на близкий мир, на скончание кровавого кошмара, порожденного империализмом. Лозунги, первые а мире провозглашенные русским пролетариатом: «Мир без аннексий и контрибуций!», «Мир без тайных договоров!» — зазвучали на самых различных языках Европы.

      Под влиянием Февраля глухое недовольство в Германии переросло в открытую и острую форму. Буквально через несколько недель после победы революции в России кайзеровскую Германию стали сотрясать мощные удары немецкого рабочего класса. В конце марта забастовало около 30 тыс. судостроителей Киля и около 16 тыс. металлистов Магдебурга [62]. В апреле началась забастовка в Берлине, охватившая свыше 50 тыс. человек. Пролетариат столицы поддержали рабочие Лейпцига, Хемница, Пирна, Галля, Данцига, Магдебурга. Всего в этом месяце в забастовках участвовало свыше 400 тыс. человек [63]. «Русские рабочие подали вам замечательный пример,— писали спартаковцы в листовке, распространявшейся среди забастовщиков Лейпцига.— Следуйте их примеру. Выйдите из прусско-германского мрака к сияющей свободе народа!.. Откажитесь работать — и кровопролитие прекратится!» [64].

      Первые сообщения о русской революции, появившейся в австрийской печати 15—17 марта (н. ст.) 1917 г., вызвали подъем среди рабочих Вены, Праги, Брно, Львова, Триеста. «Спасение человечества возможно лишь на пути дальнейшего развития русской революции», — эти слова, появившиеся на страницах одной из газет, издававшихся в Австро-Венгрии, выражали мнение многих народов «лоскутной империи» [65]. Обострилось революционное движение и в Болгарии. Пролетариат России подал сигнал к революции, говорилось в декларации парламентской фракции «тесняков», оглашенной В. Коларовым. Болгарские рабочие, продолжал он, посылают «через окопы братские поздравления своим славным учителям». А орган «тесняков» «Работнически вестник» писал, что русский пролетариат «завоевал первое место среди международного пролетариата» и что это место «он, без сомнения, будет занимать о достоинством»

      Не менее сильное воздействие оказала победа рабочего класса России и на революционное движение в странах Антанты. «Пример России привлекал многих и поэтому причинял нам серьезную тревогу»,— признавался премьер-министр Англии Д. Ллойд-Джордж. «Инфекция проникла в живое тело нации. Российская революция приободрила группу вечно недовольных в рядах рабочего класса» [67]. В 1917 г. в Англии /103/

      62. Эггерт З. К. Борьба партий и классов в Германии в годы первой мировой войны (август 1914 —октябрь 1917 г.). М., 1957, с. 397.
      63. Головачев Ф. Ф. Рабочее движение и социал-демократия в Германии в годы первой мировой войны (август 1914 —октябрь 1918 гг.). М., 1960, с. 205—218.
      64. Норде и Альберт. Между Берлином и Москвой. К истории германо-советских отношений. М J956. с. 65, 68.
      65. Рубинштейн Е. И. Крушение австро-венгерской монархии. М., 1963, с. 170. 66. История Болгарии, т. I. М., 1954. с. 518.
      67. Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары, т. IV. М., 1935, с. 140.

      произошло 730 стачек, бастовало 872 тыс. рабочих — в три раза больше, чем в 1916 г. [68]

      Под прямым влиянием Февральской революции рабочее движение во Франции сделало стремительный скачок: в 1917 г. число забастовщиков возросло в 7 раз по сравнению с предыдущим годом (с 40 тыс. до 294 тыс. человек) [69].

      Февральская революция способствовала усилению рабочего движения во всех странах мира. Вслед за Романовыми наступил бесславный конец для Гогенцоллернов в Германии, Габсбургов в Австро-Венгрии.

      «Рабочие всего мира с восторгом и надеждой смотрят на peволюционных рабочих и солдат России, как на передовой отряд всемирной освободительной армии рабочего класса» [70] — эти слова Ленина определили место пролетариата России в мировом революционном движении во время империалистической войны.

      Годы мировой войны и Февральской революции были очень тяжелым, но и очень важным этапом в истории пролетариата России. На него обрушились основные тяготы и беды, принесенные империалистической бойней. Сотни тысяч сынов рабочего класса вынуждены были проливать кровь за чуждые им интересы. Миллионы рабочих, их детей и жен война обрекла на голод, холод, болезнь и смерть от каторжного труда и недоедания. Чем дольше шла война, чем больше царизм посягал на права пролетариата, чем сильнее наживалась буржуазной поте и крови рабочих, тем внимательнее прислушивались рабочие к большевикам.

      Война лишь в незначительной степени повлияла на социальный состав пролетариата, в который влились мелкобуржуазные слои города и деревни, но вместе с тем она в значительной степени усилила влияние пролетариата на всю общественную жизнь страны. Несмотря на мобилизации военных лет, основной костяк рабочего класса был сохранен, ибо без него немыслим цикл капиталистического производства. Этот костяк — потомственный пролетариат крупных заводов и фабрик — был цитаделью большевизма. Под руководством большевиков пролетариат выполнил свою историческую миссию и навсегда прекратил спор о том, кто может быть гегемоном в освободительном движении в России. Царскую монархию сокрушил пролетариат. Союзником его был крестьянин и солдат. Либерал к свержению монархии не имел никакого отношения.

      «Революция 27 февраля совершилась не нами и против нашей воли, — когда мы готовили другую, дворцовую революцию» [71], — признавал один из столпов русского либерализма — П. Н. Милюков.

      Совершив Февральскую революцию, рабочий класс России доказал правоту революционных русских социал-демократов — большевико. На следующем этапе своей истории пролетариат возглавил социалистическую революцию, начал и успешно продолжил борьбу за социализм, за построение в России такого общества, о котором уже века мечтали лучшие умы человечества. /104/

      68. Черменский Е.Д. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г. в России. М., 1959. с. 250.
      69. Мировая война (в цифрах). М.-Л., 1934, с. 88.
      70. Ленин В. И. ПСС, т. 31., с. 187.
      71. Цит. по: Черменский Е. Д. Указ. соч., с. 124.

      Вопросы истории. №5. 1977. С. 89-104
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606