Медушевский А. Н. П. Н. Милюков: ученый и политик

   (0 отзывов)

Saygo

Медушевский А. Н. П. Н. Милюков: ученый и политик // История СССР. - 1991. - № 4. - С. 20-41.

Фигура Павла Николаевича Милюкова — выдающегося русского историка и крупного политического деятеля — долгие годы оставалась вне поля зрения советских исследователей. Тому были свои причины идеологического и политического характера. Ныне создались более благоприятные условия для анализа его научного творчества и общественно-политической деятельности.

В предлагаемом вниманию читателей очерке сделана попытка проследить взаимосвязи в менявшемся с годами облике Милюкова, — ученого и политика, научные труды которого всегда были опорой гражданской позиции автора, а трагический опыт его служения известным общественным идеалам способствовал обогащению концептуального анализа отечественной истории1.

П. Н. Милюков родился 15 января 1859 г. в дворянской семье. Формирование его личности, складывание научных и общественных интересов происходило в Москве первых пореформенных десятилетий. Одним из важнейших событий того периода стала начавшаяся на Балканах русско-турецкая война 1877—1878 гг. Милюков, тогда гимназист последних лет обучения, вступает в кружок учащихся, сочувствовавших делу освобождения славянских народов из-под турецкого ига.

В 1877 г. Милюков — студент историко-филологического факультета Московского университета. Здесь судьба свела его с двумя выдающимися учеными — П. Г. Виноградовым и В. О. Ключевским. Оба они оказали влияние на формирование научных взглядов Милюкова, хотя и не в одинаковой степени. Молодой приват-доцент Виноградов в то время только что вернулся из-за границы. Он был всего лишь на пять лет старше Милюкова, и, по-видимому, их взаимоотношения были скорее дружескими, чем официальными. Ключевский же был человеком другого поколения и со студентами держал себя подчеркнуто сухо. Вероятно, поэтому Милюков, уже решивший посвятить себя русской истории, более охотно занимался у Виноградова, который обучал его методам исторического исследования. И хотя Милюков начал работать под руководством Ключевского, последний, как справедливо полагает биограф Милюкова Т. Риха, не может быть признан его подлинным учителем, а их временное сближение объясняется больше формальными причинами, нежели глубоким единомыслием2. Разумеется, Ключевский оказал определенное влияние на Милюкова, тем более, что именно на 80-е гг. приходится расцвет деятельности знаменитого русского историка.

В эти годы Милюков учится сам, дает частные уроки, принимает активное участие в делах студенческого самоуправления. То был период оттепели — «диктатуры сердца» графа М. Т. Лорис-Меликова, или, по словам самого Милюкова, благоприятный момент правительственного либерализма.

После убийства Александра II (1 марта 1881 г.) в стране наступила политическая реакция. Студенческое самоуправление во всех его формах подверглось жесткому давлению. Все студенческие митинги и сходки были запрещении Наиболее радикальная часть студенчества в знак протеста против правительственных мер устроила митинг. Милюков не разделял крайней точки зрения, стремился убедить студентов прекратить выступление, тем не менее он был арестован и исключен на год из университета, несмотря на заступничество ректора Н. С. Тихонравова.

После этого инцидента некто Кречетов, сын богатого купца, друг брата Милюкова, предложил ему отправиться в совместную поездку по Италии. Милюков с радостью воспользовался этим приглашением, рассчитывая пополнить свое образование и заняться научной работой. В архиве Милюкова сохранились его первые научные работы. Вот их названия: «О родовом устройстве древних римлян», «Аграрный закон Спурия Кассия», «Начало Римской империи», «Коллегии при императорах», «Тиберий и Тацит». Его научные интересы охватывали широкий круг вопросов истории античности и касались творчества ее наиболее ярких мыслителей — от Сократа и Демосфена до Цицерона и Плутарха3. Аналогичная тематика — история хозяйства, общества и государственности — стала предметом рассмотрения при изучении средневековой европейской истории в рамках курса П. Г. Виноградова4.

Возвратившись в университет, Милюков быстро сошелся с новыми студентами, некоторые из них, например, Д. И. Шаховской, стали его друзьями и единомышленниками по кадетской партии. В 1885 г., блестяще сдав магистерские экзамены, Милюков приступил к написанию диссертации. Чтобы остаться при университете, необходимо было выступить с публичной лекцией на тему по собственному выбору. Примечательно, что Милюков взял для своего выступления тему «Юридическая школа в русской историографии». Лекция получила признание и была напечатана в солидном журнале «Русская мысль», сыгравшем затем большую роль в журналистской и публицистической деятельности Милюкова5.

С 1886 г. Милюков — приват-доцент Московского университета. Как писал о нем позднее Г. В. Вернадский, это был настоящий труженик науки, пролетарий умственного труда6. Заметим, что даже в качестве приват-доцента Милюков, как и большинство его коллег, вел весьма скромный, а порой и полуголодный образ жизни (их жалованье, случалось, было меньше обычной студенческой стипендии). Проф. Н. И. Стороженко, специалист по литературе, с которым Милюков подружился, ввел его в кружок либеральной профессуры. Это обстоятельство сыграло весьма существенную роль как в научной, так и особенно в политической карьере Милюкова. Он познакомился с такими крупнейшими мыслителями либерального направления, как юристы М. М. Ковалевский, С. А. Муромцев и И. И. Янжул, математик Н. В. Бугаев, а также редактор журнала «Русская мысль» В. А. Гольцев7.

Стороженко рекомендовал молодого историка в качестве обозревателя русской литературы издателям британского еженедельника «The Athenaeum». С 1889 г. по 1896 г. Милюков сотрудничает в этом издании. Эта деятельность давала ему возможность постоянно наблюдать, как литература отражает социальные и политические процессы в стране. Первый свой обзор для этого журнала он посвятил творчеству М. Е. Салтыкова-Щедрина, в котором сопоставил сатирика с другим кумиром молодежи — Г. И. Успенским, причем не в пользу последнего. Затем последовали обзоры творчества Н. Г. Чернышевского, А. П. Чехова, Л. Н. Толстого, Вл. С. Соловьева, а также П. Д. Боборыкина, И. Н. Потапенко, А. И. Эртеля и других писателей. Рукописные тексты этих работ, сохранившиеся в архиве Милюкова, позволяют констатировать, что главными для него были вопросы о социальной направленности и общественном значении сочинений того или иного автора, раскрытие «литературных направлений, тесно связанных с различными общественными партиями, и их взаимная борьба»8. В статье о Салтыкове-Щедрине, например, мы находим целостную характеристику его эпохи: «Господствующий факт этого периода русской жизни, — пишет Милюков, — есть, конечно, наша великая мирная революция XIX в. — уничтожение крепостного права и его последствия. Социальный переворот 19 февраля 1861 г. изменил одним ударом привычные отношения между сословиями...» Отсюда тот болезненный разрыв между старым и новым, традиционной и измененной сословной организацией, отцами и детьми, ставший предметом осмысления русской литературы9. Интерес Милюкова к социологической интерпретации литературы прослеживается и в его позднейших работах по истории русской культуры и интеллигенции, историографии.

В 1886—1892 гг. Милюков работает над диссертацией «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого». Обращение Милюкова к изучению реформ Петра отнюдь не случайно. Ознаменовав важнейшую переломную эпоху в русской истории вплоть до революции начала XX в., эти реформы представляют ключевую проблему всякой историографической концепции. «Подобно тому, как во Франции каждый новый этап в развитии исторической мысли находит себе выражение в новом пересмотре истории Великой французской революции, — справедливо писал А. А. Кизеветтер, — так и в России такую роль, как бы сказать, пробного камня для проявления того или иного исторического мировоззрения играло то или иное отношение историка к пониманию реформы Петра»10. Ретроспективно оценивая свою работу, Милюков отмечал: «Моя задача была — объяснить значение петровской реформы. Но я отвергал старую постановку спора, как он велся в поколениях 40-х — 70-х годов. Славянофилы стояли на принципах русской самобытности, западники — на принципе заимствования западной культуры. Мой тезис был, что европеизация России не есть продукт заимствования, а неизбежный результат внутренней эволюции, одинаковый в принципе у России с Европой, но лишь задержанный условиями среды»11. С этой точки зрения подход Милюкова оказывался своеобразным синтезом двух предшествующих взаимоисключающих позиций славянофилов и западников, означал более сложное видение реформ. «Меня потом упрекали в умалении роли Петра, — писал ученый в этой связи, — не понимая моей основной цели — стать при оценке реформы над упрощенным противопоставлением неподвижной самобытности и насильственной ломки»12.

К явному неудовольствию Ключевского, который предпочитал давать своим ученикам маленькие и безобидные «темки», Милюков решил рассмотреть принципиальную проблему — экономическое положение России в период царствования Петра Великого. Выбирая экономический подход, он действовал вполне в духе времени. По признанию самого ученого, экономический материализм оказал на него в то время существенное влияние. Кроме того, именно изучая реформы Петра, он имел возможность по-новому посмотреть на традиционные споры в русской общественной мысли, определить свою позицию.

Работая над диссертацией, требовавшей обращения к архивам, Милюков два лета провел в петербургских архивохранилищах. Многочисленные выписки из источников сохранились в личном фонде ученого, среди них, в частности, выписки из книг Ближней канцелярии о доходах и расходах по государственному управлению, окладных книг и проч.13. Другой группой материалов являются конспекты источников о ходе реформ государственного аппарата, проектов преобразований, новых служебных назначениях14. Особое внимание Милюков уделяет освещению реформы финансовой администрации и податной системы — переустройству местного управления губерний и коллегий15. Таким образом, в изучении петровских реформ объединены были две темы: государственное хозяйство (финансы) и собственно административные преобразования, что давало возможность проследить их взаимодействие.

17 мая 1892 г. состоялась публичная защита диссертации Милюкова, завершившаяся присуждением ему магистерской степени. Этот день был омрачен ухудшением отношений с Ключевским, который своим выступлением обрек на неудачу инициативу Виноградова о присвоении Милюкову более высокой, докторской степени.

Как бы то ни было, а труд Милюкова, в котором обосновывался новый подход к одному из важнейших этапов русской истории, был высоко оценен современниками, хотя главный его вывод о том, что ценой разорения Россия возведена была в ранг европейской державы16, вызвал споры. Они продолжаются и в наше время, причем многие исследователи сегодня склоняются к точке зрения Милюкова17, часто не учитывая того, что представления самого Милюкова о петровской реформе отнюдь не были неизменными и претерпели существенные изменения с течением времени. Общая эволюция мировоззрения Милюкова, анализ событий революции и последующей консолидации новой власти привели его к выводу о закономерном характере реформ Петра и заставили более терпимо отнестись к личности самого преобразователя. Принципиальный вывод Милюкова, сделанный в 1925 г., состоял в том, что последующая история страны позволила понять истинное место реформ Петра, отделив необходимое в них от случайного18.

В 1893 г. Милюков выступил с лекцией «Разложение славянофильства». Это была его программная работа, в которой решительной критике были подвергнуты воззрения крупнейших представителей неославянофильства — Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева и В. С. Соловьева. Подвергая разбору основные положения старого и нового славянофильства, Милюков приходил к последовательно западническому выводу: «Истинное славянофильство... прекратило свое существование... Теперь оно умерло и не воскреснет»19. С этого времени Милюков наряду с П. Г. Виноградовым становится лидером западнического крыла русской профессуры, выступавшего против официальной идеализации древнерусских порядков. Милюков и его соратники — Виноградов, Стороженко, Чупров, Веселовский и др. — взялись за устройство так называемой «Комиссии по организации домашнего чтения», представлявшей собой центр по распространению культуры и просвещения среди широких масс населения. В ноябре 1894 г. после чтения публичных лекций в Нижнем Новгороде Милюков подвергся преследованию. Как явствует из «Прошения П. Н. Милюкова попечителю Московского учебного округа о разрешении прочесть в Нижнем Новгороде цикл публичных лекций», срок, установленный для них, истекал лишь в 1895 г.20, но к этому времени ученый оказался уже не у дел.

После того, как Николай II заявил делегации земцев 17 января 1895 г. о несбыточности их мечтаний по поводу конституции и о сохранении самодержавия в незыблемом виде, начались гонения на основной оплот свободной мысли — университеты, что сыграло решающую роль в судьбе Милюкова. Как неблагонадежный ученый он был отстранен от преподавательской деятельности, а 23 февраля 1895 г. ему было объявлено, что он немедленно должен выехать из Москвы в любой провинциальный город по своему усмотрению. Вместе с семьей Милюков выехал в Рязань, где и находился до весны 1897 г. Как рассказывает сам ученый в «Воспоминаниях», это было спокойное и продуктивное в научном отношении время: приезжали московские друзья, рязанское общество открыло свои двери, появился досуг и даже возможность для игры на скрипке и занятий археологией. В бумагах Милюкова этого времени мы находим записи об археологических раскопках, конспекты литературы по археологии, черновики собственных работ по этой дисциплине21. Был опубликован ряд его специальных исследований по археологии22. Одновременно Милюков сотрудничает в ряде ведущих журналов, сделавших его своим корреспондентом, пишет очерки об «идеалистах 30-х годов» (Н. В. Станкевиче, В. Г Белинском и А. И. Герцене), опубликованные позднее в книге «Из истории русской интеллигенции»23.

Результатом длительной научной и педагогической работы явился новый капитальный труд Милюкова — «Очерки по истории русской культуры», который начал печататься с 1895 г. в журнале «Мир Божий», являвшемся органом легальных марксистов во главе с П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановским. По словам Т. Рихи, труд Милюкова представлял собой «уникальную работу исторического синтеза», основной задачей которого было объяснить современность, исходя из тех ее предпосылок, которые можно обнаружить в прошлом.

В этом отношении «Очерки» были несомненным разрывом с предшествовавшей традицией и символизировали отход Милюкова от чисто академической работы24.

Известно, что труд Милюкова был задуман по аналогии с классическим сочинением Франсуа Гизо «История цивилизации во Франции». Однако современники расценили появление «Очерков» как важное событие общественной жизни и определенную веху в развитии русской мысли. Здесь уместно обратиться к общей характеристике формирования взглядов Милюкова на русский исторический процесс.

Продолжая магистральную тенденцию отечественной науки, представленную государственной, или юридической школой, Милюков в то же время совершенно по-новому решал поставленные ею вопросы25, что, по словам современников, явилось характерным признаком разрушения традиционной парадигмы объяснения фактов русской истории. Например, отмечалось, что если в трудах Ключевского влияние юридической школы еще остается довольно заметным, то «в диссертации П. Н. Милюкова традиции „юридической школы" преодолены окончательно»26.

Для такого вывода безусловно имелись известные основания. Прежде всего, Милюков подходит к историческому исследованию с принципиально иным научным мировоззрением. Он сознательно отбрасывает как устаревшие всякие попытки «философского», точнее метафизического или телеологического объяснения истории в духе немецкой философии и ее русских последователей27. Философия истории, согласно Милюкову, уже сыграла свою роль предшественницы современной научной социологии и теперь должна уступить ей место.

Опираясь на воззрение Г. Спенсера, Дж. Милля и О. Конта, Милюков придает решающее значение фактам и их социологическому осмыслению. Вслед за Л. фон Ранке русский ученый считает, что основная задача историка состоит в выявлении и критическом изучении фактов прошлого. Однако он не останавливается на этом. Следующим этапом работы, по мнению Милюкова, должно быть социологическое осмысление фактов, т. е. выявление общего и особенного в них с целью открытия закономерностей в процессах социального развития, изучения их стадий, а в конечном счете всей исторической эволюции. «Такое широкое применение идеи закономерности, — поясняет ученый, — необходимо вытекает из современного взгляда на мир, точно так же, как идея целесообразности вытекала из старого мировоззрения. Мы принимаем закономерность исторических явлений совершенно независимо от того, может ли история открыть нам эти искомые законы»28. Иными словами, закономерная связь явлений или идея закономерности есть не столько реальное отношение, сколько идеальный тип, вспомогательный инструмент познания. Поэтому Милюков не чужд в принципе формально-логических построений: он считал возможным, например, применение индуктивного и дедуктивного методов для раскрытия внутренних законов исторического развития. В этом отношении «Бэкон и Декарт стоят у колыбели его социологического анализа»29.

Эти философские принципы оставались практически неизменными на всем протяжении творчества Милюкова начиная с первых лет научной работы. Значительное число рукописей на философские темы, сохранившихся в личном архивном фонде Милюкова, приходится на студенческие годы, когда происходило формирование взглядов ученого. Наиболее характерным сочинением такого рода является разбор «Критики чистого разума» И. Канта, в котором на первое место выдвигаются вопросы логики и гносеологии, причем делается попытка проследить историю этого вопроса, восходящую к Аристотелю30. В этом отношении интересно также обращение Милюкова к специальному разбору и конспектированию «Метафизики» Аристотеля и сочинений по логике31. Отметим, что лекции по истории новой философии, читавшиеся в Московском университете в 1892 г., конспект которых имеется в личном фонде Милюкова, делились на две части, первая из которых была посвящена Канту, а вторая — периоду развития философии после него, причем этот период рассматривался главным образом как возвращение к докантовской метафизике. Тем самым расцвет немецкой классической философии в лице И. Г. Фихте, Ф. В. Й. Шеллинга и Г. В. Ф. Гегеля представал как? реакционная антитеза критическому направлению. В соответствии с этим попытка К. Е. Дюринга, Э. Маха и Р. Авенариуса возродить кантианство рассматривалась как позитивное научное направление32. Можно констатировать, что именно в направлении к неокантианству и эмпириокритицизму и связанным с ними построениям в области социологии и права постепенно развивались взгляды П. Н. Милюкова.

Другой стороной философских воззрений Милюкова является многофакторная концепция социальной эволюции, согласно которой в развитии общества нельзя выделить какой-либо один решающий или главный фактор, а следует изучать меняющуюся роль каждого из действующих факторов. Наиболее развернутое обоснование данный подход нашел как раз в «Очерках по истории русской культуры», отразившись уже в структуре книги. В отличие от всех предшествующих обобщающих трудов такого рода, труд Милюкова был построен не по хронологическому, а по логическому (проблемно-тематическому) принципу: после характеристики своего общего подхода автор предлагает ряд «очерков», характеризующих последовательно «население», «государственный строй (войско, финансы, учреждения)», «экономический быт», «сословный строй», развитие церкви и веры, школы и образования, литературы и искусства. Сущность культурологической теории Милюкова состоит, следовательно, в отыскании основных параметров социальной эволюции, стадий роста отечественной цивилизации.

Ключевую роль при этом играет общая западническая ориентация Милюкова, исходившего из принципиального сходства основных тенденций развития западноевропейской и русской истории. Такой подход несомненно открывал возможность установления типологически сходных черт эволюции России со странами Запада и в то же время позволял показать ее специфику, подчас весьма ощутимую и наводящую на мысль о значении азиатского компонента культуры, отсталости, о необходимости ее преодоления. В этом отношении очень важна впервые сформулированная здесь Милюковым идея о связи науки и политики, положенная им затем в основу своей политической деятельности и позволяющая во многом объяснить ее. «Физиолог,— пишет он,— обыкновенно не занимается лечением людей, хотя легко представить себе случай, в котором дать медицинский совет будет для него нравственной обязанностью. То, что для физиолога составляет более или менее редкий случай, для социолога и историка превращается в общее правило. Как член данного общества социолог необходимо чувствует потребность или обязанность прилагать свое знание к оценке окружающей его общественной деятельности. В большей или меньшей степени, следовательно, — своей деятельностью или даже просто своими мнениями — он поневоле призван играть роль общественного деятеля»33.

Наконец, третья существенная особенность подхода Милюкова к изучению исторического процесса была обусловлена несомненным влиянием на него исторического материализма, вернее экономического материализма в той его постановке, которую можно найти в трудах Струве, Туган-Барановского и других т. н. «легальных марксистов». Практическое воплощение это нашло уже в книге о государственном хозяйстве при Петре I, но особенно в «Очерках», где экономический фактор выступает как один из главных при изучении социальной эволюции.

Если сравнить исторические взгляды Милюкова с основными компонентами учения государственной школы, то обнаружится их фундаментальная общность. Подобно типичным представителям государственной школы Милюков большое внимание уделяет географическому фактору русского исторического процесса, колонизации новых пространств, вызванной этими обстоятельствами стадиальной смещенности основных социальных процессов и, наконец, связанной с этим особой роли государства в России. Действительно, как типичный государственник Милюков считает государство главным деятелем русской истории и в этом смысле противопоставляет ей историю западную. Основными доводами при обосновании этой позиции оказываются, как ни странно, аргументы исторического материализма. «Дело в том,— объясняет он,— что в России государство имело огромное влияние на общественную организацию, тогда как на Западе общественная организация обусловила государственный строй. Этот тезис кажется, на первый взгляд, парадоксом. Он как будто противоречит той очень распространенной теории, что политический строй всякого государства должен быть „надстройкой" над экономическим „фундаментом". Мы, однако, нисколько не отрицаем зависимости политической надстройки от экономического фундамента. Напротив, мы предполагаем лишний раз иллюстрировать эту зависимость на примере России. Именно элементарное состояние экономического „фундамента" вызвало у нас в России гипертрофию государственной „надстройки" и обусловило сильное обратное воздействие этой „надстройки" на самый „фундамент"»34. Сила государственности, считает Милюков, есть обратная сторона слабости и аморфности общества. Постоянное расширение территории страны, растущие задачи ее обороны вели к усилению государства, росту его вмешательства в жизнь общества. Отсюда интерпретация служилого государства, закрепощения и раскрепощения сословий как следствия военно-финансовой необходимости. Указанный подход к русскому историческому процессу, представлявший во многом развитие взглядов Ключевского, вел к сосредоточению внимания на проблеме взаимодействия экономики и общества, которая стала центральной для социологической и исторической науки рассматриваемого времени. Достаточно в этой связи указать на тот факт, что никто иной, как Макс Вебер сделал ее предметом своего главного труда — «Хозяйство и общество»35. Так что Милюков работал над вполне актуальной проблематикой и, кстати, в дальнейшем принял некоторые выводы Вебера, в том числе и по истории России. В то же время ясно, что Милюков, в отличие от германского мыслителя, не ставил своей целью социологическое решение задачи и несколько упрощал дело, сводя его подчас к истории финансов36.

Если современники восприняли эту точку зрения Милюкова как разрыв со всей предшествовавшей историографической традицией, восходящей к С. М. Соловьеву, К. Д. Кавелину и Б. Н. Чичерину, то мы должны констатировать, что подход Милюкова был скорее верификацией прежней концепции на новом историческом (прежде всего историко-экономическом и этнографическом) материале, попыткой ее интерпретации с помощью нового (социологического) научного инструментария, а отнюдь не принципиальным разрывом. С развитием взглядов Милюкова, особенно в послереволюционный период, основные контуры концепции государственной школы проступают в его творчестве еще более отчетливо, а иногда получают даже декларативный характер. Отметим, что и сам Милюков хорошо сознавал преемственность своих взглядов по отношению к предшественникам. Так, уже во вступительной лекции, посвященной юридической школе в историографии, он подчеркивал, что это направление сошло со сцены, не будучи замененным никаким другим, равным ему по цельности и стройности37. В «Воспоминаниях» эта мысль выражена еще более определенно38.

Либеральный образ мыслей Милюкова, его влияние на широкие слои общества и особенно студенчества не могли не настораживать власти. В конце 1896 г. после завершения расследования антиправительственной деятельностй Милюкова он был приговорен к годичному тюремному заключению в Уфе. Однако жене Милюкова удалось добиться замены тюрьмы высылкой за границу. Как раз в это время пришло приглашение из Болгарии занять кафедру в Софийском университете. Ему был оказан радушный прием и назначено жалованье, превышавшее оклады местных профессоров. Лекции Милюкова представляли собой «обзор философско-исторических систем», в котором получили дальнейшее развитие его мысли о преодолении современной наукой «Философии истории»39. Позитивистский подход лег затем в основу труда Милюкова по русской историографии — «Главные течения русской исторической мысли»40. Хотя Милюков читал лекции по-русски, он немного выучил болгарский язык и мог говорить со студентами, а также путешествовать по стране.

Однако преподавательская деятельность Милюкова в Софийском университете продолжалась недолго. Его связями с различными представителями русской революционной эмиграции, а также его умонастроением заинтересовалась полиция. 6 декабря 1897 г., когда русская колония в Софии отмечала день рождения императора, Милюков не явился на торжественный прием к русскому послу в Болгарии Ю. П. Бахметеву, что было расценено как оскорбление государя. Бахметев в официальной ноте болгарским властям потребовал увольнения Милюкова с профессорской должности, и те вынуждены были подчиниться. Остальное время ссылки Милюков провел в Болгарии, занявшись изучением этой страны и ее внешней политики. Он получил возможность посетить Македонию, Албанию и другие земли, на которых вскоре суждено было завязаться одному из узлов международной политики.

В 1899 г., по окончании ссылки, Милюков возвращается в Петербург, где включается в активную политическую деятельность. Накал общественной жизни был таков, что приходилось выбирать между двумя крайними полюсами — левым и правым. Милюков остановился как бы посередине. Он всегда стремился найти особый, третий путь, сочетающий в себе лучшие стороны двух других. Дело в том, что революция, если понимать ее как фундаментальный социальный переворот, для Милюкова не выступала как цель переустройства государственной системы, она не входила, так сказать, в его планы. Смысл всей его общественно-политической деятельности состоял именно в том, чтобы осуществить необходимые для страны перемены путем реформ, без крови и насилия. Тот факт, что задача эта не удалась, не делает ее менее благородной.

Деятельность Милюкова в первые годы после возвращения из ссылки отражает стремление либерально-демократических кругов общества к консолидации сил, оппозиционных самодержавной власти. В декабре 1900 г. Милюков произнес речь в честь П. Л. Лаврова, получившую широкое признание. Вслед за этим последовали арест и тюрьма, из которой он был освобожден по ходатайству Ключевского в декабре 1902 г.

Анализ научных сочинений Милюкова, равно как и его публицистики времен первой русской революции (опубликованной отчасти в книге «Год борьбы»41), позволяет сделать некоторые общие наблюдения о русской либеральной демократии и месте в ней Милюкова.

Русская либеральная демократия имеет ряд общеисторических черт и в то же время отражает специфику национального исторического процесса. Кульминационным в ее развитии является период первой русской революции. Ход событий, особенно если взглянуть на них с позиций современности, показал жизненность идей кадетов о правовом государстве, социальном контроле представительных учреждений над администрацией, значимости общественного мнения для принятия ответственных государственных решений. Но крайне низкий уровень политической культуры в России начала XX в. делал правовое решение социальных проблем весьма затруднительным. Острота многообразных социальных противоречий, помноженная на классовый и групповой эгоизм, во многом обусловила радикализм требований, нараставших по мере усиления революционного процесса: от требования конституционной монархии к требованиям республики и от них — к лозунгам введения социализма. Поскольку в массовом сознании отсутствует представление о механизме функционирования социального управления, постольку негативные, разрушительные требования явно преобладают и пользуются большим успехом по сравнению с конструктивными программами, всегда предполагающими затраты времени и усилий общества в течение довольно длительного периода. Отсюда популярность насильственных методов решения социальных проблем и резкое падение популярности программы конституционных демократов, которая быстро теряла свою социальную базу по мере нарастания напряженности. «Либерализм,— пишет по этому поводу X. Ортега-и-Гассет, — провозглашает свое решение жить одной семьей с врагами, даже со слабыми врагами. Прямо невероятно, что человечество могло создать такой чудесный аппарат, такую парадоксальную, утонченную, замысловатую, неестественную систему. И нет ничего удивительного в том, что сейчас то же самое человечество готово от нее отказаться: опыт оказался слишком сложным и трудным, чтобы укорениться на нашей земле»42.

В данных условиях, будучи по преимуществу интеллигентским течением, русская либеральная демократия была вынуждена значительно модернизироваться, перестроиться, избрать особые методы деятельности. Как хорошо показали зарубежные исследователи, необходимость состязаться с социалистами за массовую социальную опору приводила русских либеральных демократов к сознательному отрицанию позиций классического либерализма, в частности, по вопросам о роли государства в регулировании экономики и социальных отношений43. Аналогичные процессы происходили во Франции и некоторых других странах. Это означало появление так называемого «нового либерализма», виднейшими представителями которого в Европе были Гладстон, Клемансо и Ллойд-Джордж, а в России — Милюков и возглавляемая им «Партия народной свободы». В этом и состоит коренное отличие воззрений Милюкова от ряда его выдающихся предшественников, крупнейшим из которых был, несомненно, Б. Н. Чичерин. Теоретическое обоснование новой концепции либерализма можно найти в книге Милюкова «Россия и ее кризисы», где дается анализ как западной, так и русской практики либерально-демократического движения. Когда либерализм, писал Милюков, впервые появился в Европе как политическое течение, его острие было направлено против феодальных порядков, в защиту индивидуальных свобод. Выполнив свою первоначальную историческую задачу разрушения средневековых сословных перегородок, либерализм, чтобы идти вперед, должен перестроиться, отказавшись от традиционных принципов невмешательства государства в социальную сферу и экономику. Осуществление социальных перемен путем парламентских реформ и есть цель движения. Соответственно изменения должны затронуть состав участников, организацию и практическую деятельность партии. Подобно тому как новый либерализм Гладстона и Чемберлена в Англии не есть прежний либерализм Кобдена и Брайта, дворянский по преимуществу либерализм деятелей Великой реформы в России отличается, по Милюкову, от либеральной демократии новейшего времени, призванной объединить широкие общественные элементы для практической работы по созданию правового государства44. В лице кадетской партии мы имеем дело с высшей формой организации всего русского либерализма.

Рассмотрение программы, организации и тактики русского либерализма накануне революции 1905—1907 гг. проведено в недавно вышедшем труде К. Ф. Шацилло45. Мы остановимся поэтому лишь на тех основных вехах всего движения, которые непосредственно раскрывают политическую роль Милюкова. Важно подчеркнуть при этом, что программа конституционных демократов в России, основанная на соблюдении права собственности и политических свобод, уже в силу этого могла быть осуществлена только при условии сохранения определенных правовых гарантий и институтов. Данной установке соответствуют организация и вся практическая направленность движения. В отличие от партий, ставящих своей целью радикальные социальные перемены и подчинявших этому свою структуру, либерализм сознательно отстаивал принцип «минимума организации» и бюрократизации. В этом отношении весьма характерна вся история формирования кадетской партии и роль в ней Милюкова.

Только в канун 1905 г., когда процесс интеграции политических сил вошел в решающую фазу, конституционалисты провели ряд совещаний за границей, приведших к образованию в Швейцарии их первой формальной организации — Союза освобождения. Милюков был близок с основными деятелями этой организации, однако впервые принял прямое участие в ее работе лишь в сентябре — октябре 1904 г. как один из представителей Союза на конференции революционных и оппозиционных партий в Париже. Вернувшись в Россию, Милюков в 1905 г. сблизился с группой земских конституционалистов, представленных прежде всего московской либеральной профессурой, среди которых выделялись давние знакомые Милюкова — М. М. Ковалевский, С. А. Муромцев, а также более молодые Ф. Ф. Кокошкин и П. И. Новгородцев. Все они были связаны с Московским университетом и отстаивали либеральные взгляды и западный вариант конституционализма, который рассматривался как модель политической организации для России. Данная группа, с которой связал свою политическую будущность Милюков, составила по существу мозговой центр партии кадетов, занимаясь по преимуществу теоретической разработкой проблем конституционного права вообще и для России в частности. Достаточно сказать, что, например, Кокошкин, ставший ближайшим сотрудником Милюкова, был первоклассным специалистом по этим вопросам, хорошо знал западную и прежде всего английскую парламентскую практику, которую изучал непосредственно в Великобритании. Основным противником данной группы в рамках либерального движения являлась та часть освобожденцев во главе с Д. Н. Шиповым, которая выступала за сохранение монархии в России и представляла собой зародыш будущей партии октябристов. Однако большинство земцев поддержало Милюкова, приобретшего к этому времени уже значительную популярность в широких кругах либеральной интеллигенции. Этому способствовала весьма энергичная деятельность Милюкова по пропаганде и популяризации идей конституционной демократии. В то же время, выступая перед широкими массами, Милюков понял, как он сам писал позднее, что не обладает качествами демагога и должен апеллировать в первую очередь к интеллигентной публике.

Во время Октябрьской стачки, когда по всей стране шли митинги и столкновения населения с властями, в Москве 12—18 октября состоялся съезд представителей основных либеральных организаций — Союза земцев-конституционалистов и Союза освобождения, на котором была образована партия кадетов. Был избран ЦК из 30 человек, в число которых входили как земские деятели, так и представители интеллигенции. Вскоре на основе «Биржевых ведомостей» стал выходить печатный орган партии, за которым после ряда переименований с февраля 1906 г. утвердилось название «Речь». В качестве лидера партии Милюков играл большую роль в организации газеты и много писал для нее, выступая с оценкой текущих событий.

Главный вопрос, который встал с изданием октябрьского манифеста для всех партий, состоял в определении отношения к этому правовому акту и провозглашенной им законодательной Думе. Милюков подверг манифест 17 октября резкой критике за его ограниченный и антидемократический характер. Избирательная кампания, проводившаяся на основании закона от 11 декабря, также проходила в условиях, не вполне благоприятных для кадетов. Несмотря на это, по предложению Милюкова, было решено принять участие в выборах. Данное решение оказалось правильным и принесло кадетам победу на выборах в Думу, что отчасти объяснялось, впрочем, ее бойкотом со стороны революционных партий. В результате «Партия народной свободы» (как стали именоваться кадеты после II съезда) стала реальной политической силой в стране, а лидер ее — П. Н. Милюков — признанным главой либерально-демократической оппозиции самодержавию. Тот факт, что Милюков не был избран депутатом Думы (поскольку был арестован во время проведения выборной кампании), не менял существа дела. По свидетельствам очевидцев, Милюков был вполне реальным лидером в Думе, поскольку ни одно значительное решение не принималось партией без консультации с ним. Однако общий курс определялся отнюдь не одним Милюковым, а рождался в результате обсуждения его с другими видными лидерами — И. И. Петрункевичем, Ф. Ф. Кокошкиным, М. М. Винавером. Кроме того, следует отметить, что ЦК кадетской партии вообще включал таких крупнейших ученых своего времени, как В. И. Вернадский, И.. В. Гессен, А. А. Кизеветтер, А. А. Корнилов, С. А. Котляревский, И. В. Лучицкий, Л. И. Петражицкий, П. Б. Струве, Г. Ф. Шершеневич, каждый из которых представлял определенное научное направление. Если вспомнить, что наряду с Милюковым в ЦК входили такие лидеры, как В. А. Маклаков, В. Д. Набоков, Ф. И. Родичев или глава левой внутрипартийной оппозиции Мандельштам, то станет понятно, что основные решения являлись продуктом серьезного научного анализа и коллективного обсуждения.

Основным направлением деятельности Милюкова в рассматриваемый период становится поиск оптимальных путей проведения кадетской программы социальных преобразований. Такой путь виделся ему в побуждении правительства и монарха к более решительным политическим реформам. В данном контексте можно интерпретировать все его попытки установить диалог с правительственными кругами, последовательно ведшиеся им переговоры с С. Ю. Витте, Д. Ф. Треповым и П. А. Столыпиным об образовании кадетского правительства. Однако все усилия Милюкова в этом направлении наталкивались на косность бюрократии и чрезвычайную консервативность Николая II, не желавшего поступиться и крупицей власти. Трагичность положения Милюкова заключается в том, что, будучи глубоко убежден в необходимости решения социальных проблем парламентским путем, он не мог опереться на массы и вынужден был искать компромисса с правительством, парализовавшим всякую политическую инициативу. В глазах как правых, так и левых сил, не веривших в дееспособность русского парламентаризма, позиция Милюкова способна была лишь скомпрометировать его как политического деятеля. Историк должен посмотреть на эту ситуацию более взвешенно. Следует подчеркнуть, что именно правительство оказалось недостаточно гибким, и именно в этом, возможно, заключались причины его обреченности. Существо разногласий кадетов и правительства состояло в нежелании последнего принять аграрную программу кадетов, что и послужило основным мотивом роспуска первой Думы.

Когда Дума была распущена, Милюков, как и многие другие либералы, был убежден, что это пролог гражданской войны. После обсуждения создавшейся ситуации в ЦК кадетов Милюков написал документ, известный как «Выборгское воззвание». Это было обращение к нации, составленное в лучших традициях западноевропейского парламентаризма. Протестующие депутаты Думы направились в Выборг, где на митинге под председательством Муромцева было принято это воззвание, призывающее население к кампании гражданского неповиновения властям. Однако Милюков не снискал лавров Мирабо. Митинг был разогнан, а население страны, совершенно равнодушное к политическим свободам, не оказало никакого сопротивления. В результате у правительства были вновь развязаны руки, и оно чувствовало глубокое пренебрежение к Думе, считая ее кратковременной вынужденной уступкой. В декабре 1907 г. все лица, подписавшие воззвание, были привлечены к суду и приговорены к трем месяцам тюремного заключения. Как ни странно, этой участи избежал Милюков, который, будучи автором документа, не имел права подписать его, не являясь депутатом. История с «Выборгским воззванием» очень характерна и проливает свет на более поздние события русской революции и судьбу в ней кадетской партии. Не случайно именно в это время Милюков сравнивал кадетов с жирондистами, которые подвергались нападкам как справа, так и слева, В этом сравнении был заложен глубокий смысл.

После роспуска I Думы и усиления консервативных сил при дворе в последующий период весьма актуальным стал вопрос о выходе на международную арену с целью мобилизации западного общественного мнения в поддержку Думе. Впервые вопрос этот встал в практической плоскости при обсуждении позиции партии в отношении предоставления иностранными державами займов царскому правительству. При решении этих проблем очевидное преимущество принадлежало Милюкову, который постепенно становится ведущим экспертом партии и Думы по внешнеполитическим делам. Дело в том, что Милюков в ходе своих предшествующих поездок за границу приобрел уникальную не только по русским, но и по европейским масштабам подготовку для выполнения указанных задач. В качестве ученого и политического деятеля он объездил все европейские страны и США, был лично знаком со многими представителями науки, политики и делового мира, прекрасно разбирался в наиболее запутанных международных проблемах, прежде всего в ситуации на Балканах, наконец, хорошо знал конституционную практику западного парламентаризма. Важно отметить здесь и некоторые личные качества Милюкова, в частности, большую способность к иностранным языкам и знание иностранной литературы. К концу жизни Милюков, по наблюдениям современников, знал 17 языков, не считая русского. Среди них.были латынь, греческий, санскрит, литовский, французский и немецкий, которые он выучил еще в гимназии и университете, а также английский, болгарский, сербскохорватский, турецкий и финский, освоенные во время многочисленных путешествий, чешский, польский, норвежский, новогреческий, армянский, украинский, изученные для исследовательских целей46.

Комментируя в газете «Речь» внешнюю политику царского правительства и отношение к ней кадетской партии, Милюков претендовал на роль главы внешнеполитического ведомства в «теневом кабинете» либеральной оппозиции. Еще в период первой Думы происходит его сближение с А. П. Извольским, курс которого рассматривался лидером кадетов как наиболее приемлемый для страны. Сущность этой политики состояла в сближении России с Англией и Францией против Германии, что закладывало основу Антанты. Рассматривая Балканы как пороховой погреб Европы, Милюков постоянно обращался к анализу ситуации в этом регионе. Он выступает как эксперт различных международных центров по этой проблеме. Летом 1908 г. Милюков едет на Балканы, а затем в Турцию, где только, что завершилась младотуркская революция. Милюков вступает в контакты с некоторыми лидерами младотурок. В 1909 г. он в составе думской делегации отправляется в Великобританию на встречу с английскими парламентариями. Здесь он выступает с известной речью о том, что принадлежит к оппозиции Его Величества, а не Его Величеству. Речь Милюкова, направленная на сближение двух стран, стала сенсацией. Правыми кругами России она была воспринята как поворот в политической ориентации кадетов, левые выступили с ее осуждением.

Вопросы внешней политики постепенно становились одной из центральных проблем в Думе. Так, наиболее драматичным в думской сессии 1909 г. стал вопрос о Финляндии, которую правое крыло Думы хотело превратить в русскую административную провинцию, лишив автономии. Милюков последовательно защищал законы Финляндии, гарантировавшие ее особый статус в составе империи, однако оказался в меньшинстве. Черносотенцы устроили настоящую травлю Милюкова, обвинив его в предательстве национальных интересов России и .даже в продажности. Дело в том, что незадолго до этого Милюков купил дачу в Финляндии, которой очень гордился и называл своим собственным «окном в Европу». Это и послужило предлогом для клеветнических нападок на него. О том, что такие обвинения не были пустыми словами, свидетельствовал ряд покушений черносотенцев на кадетских лидеров, убийство Г. Б. Иоллоса и M. Я. Герценштейна, нападения на самого Милюкова, охранять которого взялись студенты.

Проблемы, вставшие в ходе обсуждения финляндского вопроса, имели, безусловно, большое международное значение и состояли в определении общих критериев решения национального вопроса. Милюков выдвигал на первый план принцип равенства национальностей47, руководствуясь им и при рассмотрении балканского конфликта. В 1912 г. началась давно предсказанная Милюковым Балканская война. По мере развертывания боевых действий Милюков все более активно участвует в различных посреднических миссиях, посещая последовательно Болгарию (где он встречался с ее царем Фердинандом), Сербию (где он вел переговоры с принцем Александром) и, наконец, Македонию, представлявшую собой яблоко раздора между двумя странами.

Анализируя позицию Милюкова при решении балканской проблемы, ее можно определить как пацифизм и стремление урегулировать спорные вопросы путем мирных переговоров с участием представителей ведущих держав. Можно предположить, что, как и большинство других либеральных мыслителей предвоенной Европы, Милюков видел разумное решение накопившихся вопросов в создании некоего наднационального международного института, представлявшего собой прототип Лиги Наций или ООН. В этом отношении его взгляды сопоставимы с теми принципами, которые позднее сформулировал американский президент Вудро Вильсон в ходе обсуждения послевоенного урегулирования в Европе. Указанные наблюдения тем более важны, что показывают неоднозначность позиции Милюкова, резкий поворот в которой приходится уже на начало первой мировой войны.

Обращаясь к рассмотрению воззрений Милюкова на войну и участие России в ней, мы также должны сделать ряд оговорок. Вопреки устоявшемуся стереотипу, согласно которому кадеты с самого начала стояли за войну и преследовали аннексионистские цели, факты говорят о том, что данные установки появились значительно позднее. Милюков, будучи трезвым политиком, хорошо понимал, что Россия в современном ему состоянии не может вести войну с более сильным противником. Это показала уже русско-японская война. Поэтому свою основную задачу Милюков видел в том, чтобы приостановить процесс сползания страны в орбиту международного конфликта. Не случайно с началом войны газета «Речь» подверглась нападкам за антипатриотические настроения.

Однако, когда война стала свершившимся фактом, причем выяснилось, что в самих европейских державах против войны выступает лишь небольшая горстка людей, не представляющих реальной политической силы, позиция кадетской партии и Милюкова резко меняется. Уже вскоре (22 июля) газета «Речь» выходит с редакционной статьей, написанной в патриотическом тоне и призывающей к единству правительства и народа перед лицом опасности, грозящей государству. Такой радикальный поворот всей политической ориентации объясняется самой сущностью «государственного» мышления Милюкова, ставящего общенациональные интересы выше классовых и партийных. Вступление в войну Турции ребром поставило вопрос о проливах, переход которых в руки России являлся, по мнению Милюкова, необходимым компонентом ее национального самоутверждения, реализации программы выхода к морям, завещанной Петром Великим.

С принятием кадетской партией этого «имперского» образа мыслей она окончательно становится инструментом проведения русских империалистических целей в войне, а Милюков — их наиболее последовательным и ярким выразителем. Позиция Милюкова в этом отношении целиком совпадала с позицией лидеров других держав Антанты, исходивших из того, что, поскольку Германия начала мировую войну, она и ее союзники должны поплатиться за это, понеся военный, территориальный и моральный урон. Из такого убеждения и проистекают, очевидно, лозунги верности союзникам и войны до победного конца, которые определили затем политику кадетов и Временного правительства48. В 1915 г. война коснулась самого Милюкова. Его младший сын Сергей был убит на австрийском фронте. Это было трагедией для семьи и прежде всего для отца, который никогда не мог простить себе, что посоветовал 22-летнему сыну пойти добровольцем на фронт. Однако эта трагедия не поколебала убеждений Милюкова.

Неудачи в войне и нарастание революционного кризиса в стране постепенно вели к росту оппозиции Думы, и прежде всего кадетов по отношению к правительству, обвинениям его в некомпетентности и даже измене. В ходе обсуждения этих вопросов были раскрыты факты неподготовленности России к войне, преступной халатности и коррупции должностных лиц, в частности, военного министра Сухомлинова. Кадеты стремились обосновать идею необходимости создания ответственного министерства из представителей думской оппозиции, способного опереться на здоровые силы общества и пользующегося доверием в стране. Именно в этом контексте следует интерпретировать известную речь Милюкова в Думе 1 ноября 1916 г., получившую широкий общественный резонанс49. Анализируя провалы и просчеты в войне и внешней политике, Милюков возложил ответственность за них на придворные круги — «придворную партию, которая группируется вокруг молодой царицы». Были названы Штюрмер, Распутин, Манусевич-Мануйлов и другие представители камарильи. Речь Милюкова, постоянным рефреном которой являлся риторический вопрос «глупость или измена?», стала сенсацией и привела к окончательной дискредитации правительства и императорской фамилии.

Февральская революция 1917 г., давшая власть Думе и приведшая к образованию Временного правительства, сделала Милюкова одним из наиболее популярных деятелей в стране. 2 марта, выступая перед толпой у Таврического дворца, Милюков объявил о создании Временного правительства, его составе и назначении себя министром иностранных дел. «Кто вас выбрал?» — спросили оратора. «Нас выбрала русская революция!» — ответил он. В это время Милюков достиг вершины своей популярности и апогея власти, которая, однако, уже очень скоро ушла из его рук. Дело в том, что Временное правительство было создано слишком поздно. Накапливавшиеся десятилетиями социальные и экономические противоречия, предельно обостренные войной и разрухой, уже трудно было разрешить путем постепенных парламентских реформ. «Дума, — писал позднее Милюков, анализируя в целом русский конституционный эксперимент, — не создала новой революции: для этого она была слишком лояльна и умеренна. Но она и не отвратила опасности этой революции. Напротив, она ее значительно усилила. Дума сделалась как бы аккумулятором общественного недовольства и могущественным рупором, через который глухое и бесформенное чувство недовольства и раздражения возвратилось народу в виде политически осознанных определений, отчеканенных политических формул»50. Не успев возникнуть и окрепнуть, Временное правительство поэтому оказалось перед лицом другой, более радикальной конкурирующей власти Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов. Двоевластие стало реальным фактом. В качестве министра иностранных дел, взявшего под защиту прежний курс на ведение войны до победного конца, Милюков стал главным объектом критики со стороны левых партий, прежде всего социал-демократов и эсеров, получив от них прозвище «Милюкова-Дарданелльского». Вопрос об отношении к войне и отношениях с союзниками стал основной причиной конфликта Совета и Временного правительства, приведя к кризису последнего. 1 мая Гучков и Милюков вышли из Временного правительства, которое стремилось укрепить свою власть путем создания коалиционного кабинета с социалистами. Отставка Милюкова означала завершение определенной фазы революционного процесса, приведшего в конечном счете к победе большевиков и окончательному прекращению политической карьеры Милюкова.

Значительный интерес представляет анализ Милюковым событий революции, проделанный им в эмиграции. Уже вскоре после нее им был написан ряд специальных работ по этой теме, к числу которых принадлежат «История второй русской революции», «Россия на переломе», «Эмиграция на перепутье», а также многочисленные брошюры и выступления. Современного читателя поражает строго академический подход Милюкова к событиям революции, закончившейся его поражением как политического деятеля. «Отойдя на известное расстояние от событий, — писал он в 1921 г., — мы только теперь начинаем разбирать, пока еще в неясных очертаниях, что в этом поведении масс, инертных, невежественных, забитых, сказалась коллективная народная мудрость. Пусть Россия разорена, отброшена из двадцатого столетия в семнадцатое, пусть разрушена промышленность, торговля, городская жизнь, высшая и средняя культура. Когда мы будем подводить актив и пассив громадного переворота, через который мы проходим, мы, весьма вероятно, увидим то же, что показало изучение Великой Французской революции. Разрушились целые классы, оборвалась традиция культурного слоя, но народ перешел в новую жизнь, обогащенный запасом нового опыта и решивший для себя бесповоротно свой главный жизненный вопрос — вопрос о земле»51.

Раскрывая революцию как объективный и во многом неизбежный результат всего предшествующего развития, Милюков дает весьма интересное социологическое обобщение тех основных условий, при которых возможность революции превращается в ее действительность. «Революции,— констатирует он,— становятся неизбежны, когда имеется налицо несколько условий, совпадающих во времени, а именно: 1) когда ощущается массой настоятельная потребность в крупной политической или социальной реформе, такой, как ограничение самодержавия или передача земли крестьянам, 2) когда власть противится мир¬ному разрешению назревшей потребности, 3) когда в силу внутренней смуты, культурных перемен или внешней военной неудачи эта власть теряет способность принудительно действовать и 4) когда не только перестают бояться власти, но начинают даже презирать ее и открыто смеяться на нею»52. Все указанные условия, согласно Милюкову, имели место в России 1917 г. Нерешенность основных социальных и экономических проблем, темнота и забитость масс, способных лишь на самые примитивные реакции, десятилетие лжеконституционализма, показавшего нежелание правительства идти на реформы, наконец война — все эти факторы оказались сконцентрированными во времени и произвели революционный взрыв. При этом именно война должна быть признана «основной пружиной» всего революционного процесса, так как она стала своеобразным катализатором, ускорившим решительную развязку. Благодаря войне «вероятность приближающейся революции превратилась мало-помалу в полную достоверность и неизбежность»53.

Приведенные положения часто используются в литературе для доказательства того, что Милюков будто бы считал революцию случайным событием, не имеющим под собой никакой основы. Такая трактовка концепции Милюкова сильно упрощает ее, не учитывая, что речь идет в этих положениях о непосредственных причинах революции, о тех факторах, которые лишь ускорили ее наступление. Что же касается объективных, истинных, глубоких причин революции, то Милюков усматривал их в общем ходе русской истории, заложившем те противоречия, разрешить которые и была призвана революция. В этой связи интересно обратиться вновь к историософской концепции Милюкова и рассмотреть, как он вписывал в нее события революции. Уже тот факт, что сразу после окончания революции ученый обратился к написанию ее истории, говорит о его желании понять и объяснить происшедшее. Сравнивая революцию с мощным геологическим переворотом, обнажающим скрытые от глаз наслоения, он писал: «Изучение русской истории приобретает в наши дни новый своеобразный интерес, ибо по социальным и культурным пластам, оказавшимся на поверхности русского переворота, внимательный наблюдатель может наглядно проследить историю нашего прошлого»54.

Данный подход предполагает попытку объяснения настоящего исходя из прошлого страны. Более того, для ученого открывается уникальная возможность на основании анализа событий революции проверить, как вообще «работает» та концепция русского исторического процесса, которая сложилась в дореволюционный период. На этот счет Милюков пришел к вполне обнадеживающему выводу: концепция не только «работает» применительно к прошлому и настоящему, но и позволяет в значительной степени прогнозировать будущее. «То, — писал он, — что поражет в современных событиях постороннего зрителя, что впервые является для него разгадкой векового молчания „сфинкса“, русского народа, то давно было известно социологу — исследователю русской исторической эволюции, Ленин и Троцкий для него возглавляют движение, гораздо более близкое к Пугачеву, к Разину, к Болотникову — к 18-му и 17-му векам нашей истории, чем к последним словам европейского анархо-синдикализма»55. Этот вывод— прямой результат объяснения русской революции с помощью той самой модифицированной концепции государственной школы, суть которой была изложена выше при рассмотрении общих основ научного мировоззрения ученого.

По мнению Милюкова, революция воплотила и выразила как раз те черты, которые являются наиболее характерными для всего русского исторического процесса и составляют его специфику. В их числе — аморфность и социальная беззащитность общества, включая и верхние его слои, слабость буржуазии и отсутствие западных традиций борьбы за политическую свободу, связанные с этим максимализм и утопичность стремлений русской интеллигенции и, наконец, главное — внешний, навязанный характер государственного начала при проведении любых социальных преобразований. Эти объективные исторические предпосылки делают непрочной всю социальную систему, для которой в принципе характерны лишь два взаимоисключающих состояния — механическая стабильность, переходящая в апатию (в периоды усиления государственного начала) или обратное состояние — дестабилизация, переходящая в анархический протест против государства (в случае его слабости). Когда старая государственность распадается, возникает состояние анархии, порожденное «вакуумом власти». В такой ситуации власть может быть захвачена лишь крайними течениями — «экстремистами» правого или левого направления. Затем процесс идет по заведенному кругу.

Осознание указанной социологической закономерности дает возможность найти рациональное зерно в интерпретации революционного процесса, предложенной Милюковым, а также позволяет лучше понять его поведение в ходе кризиса революции и затем в период его эмиграции. Милюков сделал все возможное, чтобы избежать революции, создать условия для постепенного решения назревших проблем в рамках существующей системы; после Февральской революции центральной проблемой для него стало сохранение конституционной монархии как единственного средства обеспечить стабильность и легитимность новой власти (отсюда борьба Милюкова за отречение царя в пользу Михаила Романова, сильно подорвавшая его репутацию в левых кругах); провал этой попытки ведет к ситуации, в условиях которой ход событий стал бесконтрольным, а разрушение государственности неизбежным. В этом состоит, по Милюкову, закон всякой революции, которая, раз начавшись, «не может остановиться на середине».

Победа большевиков объяснялась Милюковым прежде всего тем, что им удалось создать достаточно эффективный механизм властвования. Он подчеркивает, что их господство имеет три основания: «Первой опорой была их монопольная партия — это основное орудие централизованного управления. Вторая опора — Красная Армия. Третья — единственная в истории, совершенно беспримерная система шпионажа и красного террора»56. Россия, подчеркивает Милюков, есть государство, управляемое олигархией, состоящей из верхушки партии, ставшей новым служилым классом. Интересно, что основной вклад Ленина в марксизм Милюков усматривал в его идее создания особого пролетарского государства, которое постепенно будет вводить социализм «сверху». Эта простая «в стиле Колумбова яйца» идея, считает Милюков, имеет обширные корни в предшествующей истории, а потому является находкой для нового класса.

Анализ взглядов Милюкова на революцию и природу новой власти позволяет лучше понять его политическую позицию в эмиграции, где он был одним из наиболее реалистически мыслящих и трезвых политических лидеров. После окончательного поражения Врангеля в Крыму Милюков первым в эмигрантских кругах констатировал провал белого движения и невозможность свержения большевиков вооруженным путем. Отсюда — предложенная Милюковым «новая тактика», вызвавшая ожесточенные споры в белой эмиграции. После ряда предварительных совещаний 26 мая — 2 июня 1921 г. состоялся съезд членов ЦК кадетской партии, пребывающих за границей. Большинство на нем высказалось за продолжение вооруженной борьбы, сторонниками которой являлись такие видные лидеры, как В. Д. Набоков, И. И. Петрункевич, Ф. И. Родичев и др., а «новая тактика» Милюкова и его сторонников подверглась резкой критике. После этого раскол произошел в парижской группе эмигрантов. 28 ию¬ля 1921 г., как писал об этом Милюков, меньшинство парижской группы отделилось и начало самостоятельно политическое существование, приняв за основу деятельности «новую тактику». Данная группа приняла название «демократической», а позднее «республиканско-демократической» группы партии народной свободы.

«Борьба с большевизмом»,— писал Милюков, обосновывая новую тактику,— не может продолжаться в прежних формах. Уже одна перемена обстоятельств борьбы диктует коренной пересмотр тактики. Из прежних национально-русских военных центров борьба переходит, по необходимости, отчасти за границу, отчасти во внутренность России...»57.

Возглавляемое Милюковым течение исходило из верности демократическим принципам и духу прежней кадетской программы, необходимости сохранения достижений Февральской революции и учета происшедших в России перемен. Такой подход был не типичен для белой эмиграции, которая в рассматриваемый период еще стояла в основном на позициях возвращения к дореволюционному прошлому, монархии, традиционным социальным институтам, разрушенным в ходе гражданской войны. Все это вызывало резко отрицательное отношение правых к программе Милюкова. В этой связи особенно характерен инцидент, происшедший в конце марта 1922 г. в Берлине, куда Милюков приехал из Парижа для чтения доклада по случаю пятой годовщины Февральской революции. По окончании доклада двое слушателей из первых рядов неожиданно вскочили с мест и стали стрелять в Милюкова. В результате было ранено пять человек и убит В. Д. Набоков, заслонивший Милюкова от выстрела. Покушение было совершено бывшими офицерами белой армии, считавшими, что Милюков несет главную ответственность за свержение монархии в России58. Основанием для таких мнений мог служить окончательный переход Милюкова на республиканские позиции, происшедший в эмиграции, о чем позднее он рассказал в известной брошюре «Республика или монархия?» «Необходимо со всей определенностью сказать нашему народу,— писал он в ней,— что, если он хочет сберечь приобретения революции и сделаться хозяином своей судьбы, он может сделать это в формах демократической республики»59. Более того, Милюков прекрасно понимал социальные корни неудачи белого движения, видя их в исторически бесперспективных попытках реставрации старых порядков. «Неудача фронтовой борьбы есть в весьма значительной степени, — подчеркивал он,— неудача того социального слоя, который взял в свои руки руководство борьбой... Привычки и методы старого правящего класса должны быть заменены теперь методами демократической России»60.

Суть «новой тактики» Милюкова состояла, таким образом, в занятии средней позиции между крайне правыми представителями движения, которые, подобно Бурбонам, ничего не забыли и ничему не научились, отстаивая свои привилегии и монархические убеждения, и левыми — «сменовеховцами», или «возвращенцами», которые заявляли об ошибочности своих прежних позиций, необходимости идти на сближение с советской властью й возвращаться на родину (что некоторые из них и делали). От первого, наиболее широко представленного в эмиграции течения сторонников Милюкова отличало понимание объективной невозможности реставрации; от вторых — «моральное неприятие большевизма», та непримиримость, в которой — «вся сущность политической эмиграции»61. Вероятно, эта позиция оказалась в конечном счете наиболее приемлемой для эмиграции, поскольку организованное Милюковым течение стало самым жизнеспособным в ней.

Для понимания общего направления эволюции научных и политических взглядов Милюкова в эмиграции весьма эффективно обращение к его оценкам происходящих в СССР перемен, их значения и перспектив. Возглавляя созданную им в 1924 г. политическую организацию — Республиканско-демократическое объединение (РДО), Милюков, чтобы привлечь сочувствующих из различных других, преимущественно левых партий, постоянно выступает как публицист, отстаивая либеральные традиции конституционно-демократической партии, распавшейся вскоре после смерти Набокова. С этой целью РДО начинает издавать свой печатный орган — газету «Последние новости», где Милюков пытается убедить большинство эмиграции принять «новую тактику» и сделать ставку не на военную интервенцию, а на стихийную внутреннюю эволюцию советского общества в сторону демократии. Этим объясняется в первую очередь особое внимание Милюкова к известиям из СССР, которые он комментировал сразу по мере их поступления. Если учесть, что «Последние новости» были едва ли не самой популярной, а потому и самой жизнеспособной газетой русской эмиграции и издавались вплоть до вторжения немецких войск в Париж в 1940 г., то станет понятно, что мы имеем уникальную возможность проследить на их основе трактовку Милюковым и его сторонниками важнейших перемен в стране. Используя в качестве источника редакционные статьи Милюкова в газете, Е. П. Нильсен дает весьма развернутую характеристику взглядов ученого в этот период62.

Заметим, что для определенных слоев русской эмиграции рассматриваемого периода была свойственна осознанная и вполне понятная попытка осмыслить русскую революцию в категориях французской революции XVIII в. В соответствии с этим многие надеялись, что вслед за торжеством русских якобинцев — большевиков неизбежно должен последовать термидор — экономическое и социальное перерождение власти, ее политическое свержение и установление диктатуры. При такой перспективе эмиграции предстояло еще сыграть активную роль в будущем восстановлении России, создании ее политического строя. Отсюда — та непримиримость и острота споров, которые шли внутри эмиграции по принципиальному вопросу об отношении к существующему в СССР режиму и о направлениях его развития. Так, например, авторы сборника «Смена вех», вышедшего в Праге в 1921 г., исходили из того, что процесс изживания коммунизма в России и перерождения власти есть свершившийся факт, а потому у эмиграции нет более оснований выступать против советского режима, следует идти в Каноссу63. Реальным основанием для подобных заключений служил, разумеется, нэп, породивший сильные надежды на скорое наступление термидора.

Разделяя эти распространенные настроения, Милюков, однако, считал, что большевизм не может переродиться и объективно оказывается все более изолированным от остальной части общества. Из этого следовал вывод о неизбежности завершения экономической реакции политическим переворотом, потенциально открывающим возможности для умеренных элементов эмиграции. Как показала история, расчет этот, основанный на применении французской модели к русским условиям, должен быть признан совершенно неверным, либо верным лишь отчасти. СССР предстояло пережить не развитие нэпа и реставрацию капиталистических отношений, а насильственную коллективизацию «сверху», не демократизацию, а сталинский террор, по числу жертв оставивший далеко позади эпоху революции и гражданской войны. Тем не менее позиция Милюкова отнюдь не была совершенно беспочвенной и содержала в себе несомненное рациональное зерно. Милюков как ученый и историк и здесь оказался дальновиднее Милюкова-политика и практика.

Рациональный элемент воззрений Милюкова в эмиграции, как и в предшествующий период, состоит, на наш взгляд, прежде всего в интерпретации им существа и перспектив развития советской государственности, политической системы и организации власти, которую он оценивал гораздо более трезво и реалистично, чем кто-либо другой в эмиграции. Констатируя неизбежность политического термидора в СССР, Милюков особенно внимательно анализировал расстановку сил в партийной олигархии после смерти Ленина. Главным вопросом развернувшейся борьбы за власть он считал отношение к ленинскому революционному наследию, постепенный отказ от него, переход от «идеализма» к реализму. В данной перспективе «триумвират» оказывался лучше самого вероятного преемника Ленина — Троцкого, а Сталин — лучше триумвирата. «Правда,— писал позднее Милюков,— первая "дискуссия" декабря 1923 г. кончилась поражением "троцкизма", символизировавшего тогдашнюю оппозицию, и торжеством Зиновьева и "учеников Ленина" Но в конце 1925 г. мы уже присутствовали при расколе самих этих "учеников", пресловутой "тройки", которая в споре потеряла право быть единственным толкователем евангелия Ленина. Победил лицемерный оппортунизм Сталина, скрывавший неизбежные уступки под маской верности старым принципам...»64. Тот факт, что партия после смерти Ленина предпочла Сталина Троцкому, является, по мнению Милюкова, глубоко символичным: это был сознательный отказ от идей всемирной, или перманентной революции, предпочтение стабилизации власти сухой и безжизненной доктрине. В этом отношении понятен и новый подход к проблеме термидора, который, как считает теперь Милюков, оказался возможен в рамках существующей в СССР политической системы: «Термидор — писал он,— есть действительно перерождение тканей,— сама революция, принявшая новый аспект, а не отрицание революции, не "контрреволюционный" переворот»65. Такой вывод по существу окончательно сближал позицию Милюкова со сменовеховской и делал его отношение к «обновленной» советской власти более терпимым. Только в этом контексте можно понять, почему Милюков не пересмотрел своего отношения к Сталину в последующий период проведения им «революции сверху» — коллективизации с катастрофическими последствиями, а также процессов 1937 г., которые он считал естественным завершением термидора и окончательной расправой со сторонниками ленинизма в партии. «Минуя комитет общественного спасения и термидорианцев, эта кровь,— подчеркивал он тогда,— приводит нас скорее уже прямо к пожизненному консулату»66.

Интересно, что, оценивая происходившие в СССР изменения, Милюков давал им интерпретацию, весьма сходную с той, которая была предложена Троцким в его известной книге «Преданная революция». Как и Троцкий, Милюков считал, что победа Сталина объясняется главным образом работой безликого бюрократического аппарата в условиях затухания революции. Однако в отличие от Троцкого Милюков как истинный государственник видел в этом не только и не столько отрицательное явление, сколько позитивный процесс. Воспринимая Сталина вполне трезво как «бытовика обывательского типа», «посредственность», «беспринципного интригана», Милюков в то же время считал, что Сталин попросту делает грязную работу истории, уничтожая большевиков и дух Брест-Литовска в партии. «Разочароваться» в Сталине мог, считал он поэтому, только тот, кто вообще был очарован Октябрьской революцией и большевизмом. В этой связи любопытно заметить, что Сталин тоже проявлял значительный интерес к Милюкову, точнее к его газете, которую он, не зная иностранных языков, явно выделял из ряда других зарубежных изданий как русскую67. Находясь в эмиграции, Милюков, как и ранее, исходил из того, что оппозиция существующему режиму никоим образом не должна отразиться на целостности государства и незыблемости его границ. Правительство, политическая и социальная система, полагал он, могут измениться, но Россия как государство должна оставаться единой и неделимой, каких бы человеческих и материальных жертв это ни стоило. Эта великодержавная и националистическая позиция обусловила отрицательное отношение Милюкова к тому крылу эмиграции (возглавляемому П. Б. Струве), которое считало возможным объединить усилия всех антибольшевистских сил за пределами СССР для организации интервенции. Таким образом, Милюков приходил к поддержке внешней политики СССР, считая своим долгом проводить этот курс в издаваемой им газете. Внимательно следя за развитием международной обстановки в годы, предшествовавшие второй мировой войне, Милюков, как и ранее, склонялся к идее союза СССР с Англией и Францией против Германии, тем более что Гитлер не скрывал своих агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Поэтому Милюков резко осуждал соглашение Сталина с Гитлером в 1939 г., называя его предательством Англии и Франции. Со вступлением СССР в войну Милюков, как и многие другие лидеры эмиграции, безоговорочно становится на патриотические позиции.

В 1940 г. с закрытием «Последних новостей» затухает научная и публицистическая деятельность Милюкова. Он поселяется на юге Франции, в маленьком городе Экс-ле-Бэн, в Савойских Альпах. В последние дни жизни с нарастающим волнением следил он за ходом боевых действий Советской Армии, успехами которой гордился. На висевшей в его комнате карте Европы, разноцветными бумажными флажками отмечалась линия русского фронта. П. Н. Милюков успел дожить до контрнаступления под Сталинградом. Он скончался 31 марта 1943 г.

Незадолго перед смертью Милюков написал известную статью под названием «Правда о большевизме», которую многие современники считали его окончательным примирением с советской властью. Основная идея этой статьи, размноженной на ротаторе и тайно распространявшейся среди русских во Франции периода оккупации, состояла в том,.что в экстремальной ситуации войны, когда необходимо сделать выбор между Гитлером и Сталиным, следует встать на сторону последнего. Сравнивая Сталина с Петром Великим, Милюков усматривал в их деятельности фундаментальное сходство. Оно заключалось в принесении ими народа в жертву великодержавию России. Отсюда известный вывод: «Когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней»68. Эти слова свидетельствуют скорее об идеализме, чем о макиавеллизме Милюкова, о стремлении понять прошлое и настоящее, но не оправдать худшие его стороны.

* * *

История России рубежа двух веков — XIX и XX — знает немало выдающихся личностей — ученых, писателей, политических деятелей. Оценка их места и роли в ходе великих социальных потрясений этого времени — социальных кризисов, революций, войн — во многом еще нуждается в уточнении. В ряду наиболее ярких деятелей той эпохи несомненно стоит и П. Н. Милюков — свидетель и активный участник поразительных исторических событий. Ученый, просветитель, политический деятель сочетались в нем удивительно гармонично. Милюков познал не только славу и признание, но и горечь поражений, тяжкие жизненные невзгоды, многолетнюю разлуку с Отечеством. Но при всех поворотах судьбы главными качествами Милюкова-ученого, политического лидера и просто человека оставались честь, верность принципам, высокие нравственные идеалы. Можно соглашаться или спорить с его выводами и действиями, но следует признать, что продиктованы они были бескорыстным служением своей стране, народу, науке. Важно отметить, что научный анализ, трезвые, продуманные оценки всегда лежали в основе политической деятельности Милюкова. Возможно, именно поэтому ученый перевешивал в нем политика, делая его более мыслителем, исследователем, чем практическим участником событий. Являясь продолжателем идей выдающихся историков и философов предшествующего времени, Милюков развил и обогатил их на основе нового исторического опыта. Итог его научной деятельности — ряд фундаментальных научных трудов, теорий и концепций, которые во многом не утратили своего значения до сих пор. Во всяком случае они оказали существенное влияние на современную западную литературу по русской истории. В советской исторической науке назрела необходимость изучения научного творчества и политической деятельности П. Н. Милюкова, издания его трудов, необходимость непредвзято, по достоинству оценить место этой личности в нашей истории.

Примечания

1. Основным источником сведений о биографии П. Н. Милюкова в дореволюционный период являются его «Воспоминания (1859—1917)» (Нью-Йорк, 1955). Они дополняются данными его богатого личного архива, хранящегося в ЦГАОР СССР (ф. 579). Наиболее крупным биографическим трудом о Милюкове является книга американского историка R i h а Т. A Russian European. Paul Miliukov in Russian Politics (Notre Dame — L., 1968). Хотя автор не имел возможности использовать материалы советских архивов, его работа насыщена большим фактическим материалом из опубликованных источников. Единственной сводной работой о взглядах Милюкова после Октябрьской революции является брошюра Е. П. Нильсена «Милюков и Сталин», вышедшая в Осло в 1983 г. Следует назвать и такое издание, как «П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859—1929» (Париж, 1929), где содержатся воспоминания многих выдающихся современников и коллег Милюкова. Все эти материалы, а также опубликованные труды самого П. Н. Милюкова использованы для написания настоящего биографического очерка.

2. Rihа Т. Op. cit. Р. 58.

3. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1. д. 3372, 3373, 3374, 3500, 3511.

4. Там же, д. 3463—3466, 3470.

5. Милюков П. Н. Юридическая школа в русской историографии (Соловьев, Чичерин, Кавелин, Сергеевич) // Русская мысль. 1886. Кн. 6.

6. Вернадский Г. В. Павел Николаевич Милюков. Пг., 1917.

7. Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1930.

8. ЦГАОР СССР, ф. 597, on. 1, д. 3391, л. 1.

9. Там же, д. 3388, л. 2.

10. Кизеветтер А. А. О П. Н. Милюкове-историке // П. Н. Милюков. Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859—1929. Париж, 1929. С.50.

11. Милюков П. Н. Воспоминания (1859—1917). Нью-Йорк, 1955. Т. 1. С. 138.

12. Там же. С. 139.

13. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3519, 3549 , 3363, 3366, 3461, 3468 и др.

14. Там же, д. 3362, 3534, 3525.

15. Там же, д. 3364. См. также: Медушевский А. Н. Новые архивные источники о русских историках конца XIX — начала XX в. // Советские архивы. 1988. № 6.

16. Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1892. С. 735.

17. Сводку литературы по проблеме см.: Баггер X. Реформы Петра Великого: Обзор исследований. М., 1985.

18. Милюков П. Н. Национальный вопрос (Происхождение национальностей и национального вопроса в России). Прага, 1925. С. 146.

19. Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции: Сборник статей и этюдов. СПб., 1902 С. 306.

20. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3398, л. 1.

21. Там же, д. 3461—3462, 3466—3467.

22. Милюков П. Н. Отчет о раскопках рязанских курганов летом 1896 г. М., 1896.

23. См., напр.: Милюков П. Н. Памяти Герцена//Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции. С. 169—175.

24. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Ч. 1. «Очерки» неодно-кратно переиздавались и служили популярным курсом.

25. Медушевский А. Н. Гегель и государственная школа русской историографии// Вопросы философии. 1988. № 3.

26. Одинец Д. М. П. Н. Милюков в русской исторической науке // П. Н. Милюков. Сборник материалов... С. 63.

27. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. С. 8—9.

28. Там же. С. 8.

29. Штеллин К. Методология П. Н. Милюкова//П. Н. Милюков. Сборник материалов... С. 92.

30. ЦГАОР СССР. ф. 579, on. 1. д. 3375, л. 1 — 11.

31. Там же, д. 3370, 3371.

32. Там же, д. 3291, л. 35.

33. Милюков П. Н. Очерки... Ч. 1. С. 5.

34. Там же. С. 138.

35. Weber М.' Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen, 1924.

36. См., напр.: Милюков П. Н. Спорные вопросы финансовой истории Московского Государства. СПб., 1892.

37. Милюков П. Н. Юридическая школа в русской историографии...

38. Милюков П. Н. Воспоминания... Т. 1. С. 127.

39. ЦГАОР СССР, ф. 579, on. 1, д. 3405, л. 6—7.

40. Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 1896.

41. Милюков П. Н. Год борьбы. СПб., 1905.

42. Вопросы философии. 1989. № 3. С. 146.

43. Milyoukov Р. Russia and its Crisis. Chicago, 1905. P. 222—224.

44. Fischer G. The Russian Liberalism. N. Y., 1968.

45. Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг.: организация, программы, тактика. М., 1985.

46. Rihа Т. Op. cit. Р. 59.

47. Основной труд П. Н. Милюкова по этой проблеме — «Национальный вопрос» (Прага, 1925).

48. Милюков П. Н. Почему и зачем мы воюем? (Война, ее происхождение, цели и последствия]. Пг., 1917.

49. Речь П. Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года. М., 1917.

50. Милюков П. Н. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Париж, 1927. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. С. 11.

51. Милюков П. Н. История второй русской революции. София, 1921. Т. 1. Вып. 1: Противоречия революции. С. 6—7.

52. Милюков П. Н. Россия на переломе... Т. 1. С. 1.

53. Там же. С. 12 и др.

54. Милюков П. Н. История второй русской революции. Т. 1. Вып. LС. 11.

55. Там же.

56. Милюков П. Н. Россия на переломе... Т. 1. С. 146.

57. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. Париж, 1926. С. 132.

58. О жизни русской белой эмиграции в целом см.: Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М., 1981.

59. Милюков П. Н. Республика или монархия? Париж, 1929. С. 31.

60. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. С. 134.

61. Там же. С. 96.

62. Нильсен Е. П. Милюков и Сталин. О политической эволюции П. Н. Милюкова в эмиграции. 1918—1943. ОсЬо, 1983.

63. Смена вех. Прага, 1921.

64. Милюков П. Н. Эмиграция на перепутье. С. 89.

65. Там же. С. 92.

66. Последние новости. 1937. 30 января. С. 1 (Цит. по: Нильсен Е. П. Указ. соч. С. 31).

67. Нильсен Е. П. Указ. соч. С. 12.

68. Милюков П. Н. Правда о большевизме [Б. м. и г.]. (Цит. по.: Нильсен Е. П. Указ, соч. С. 43). Изложение взглядов Милюкова на русский исторический процесс можно найти в следующих трудах: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Париж, 1929—1930 (переработанное издание, в которое включен материал по революционной и послереволюционной эпохе). См. также: Milyoukov Р., Seignobos Ch..et Еisеnmann L. Histoire de Russie. Des origines a la mort de Pierre le Grand. Paris, 1932.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      А. Гройле «ОНОМАСТИЧЕСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ» (на материале топонимии Германии)* 6. Германское название славянского племени вагров В ареал ясторфской культуры входит Вагрия (нем. Wagrien) — остгольштейн- ская местность, исторически простиравшаяся от Кильского фьорда до Любекского залива, хотя сегодня к ней относят главным образом только Ольденбургский полуостров. Эта местность получила свое название от этнонима вагры, именовавшего племя западнославянских ободритов. Их главной крепостью был Старигард (ныне Ольденбург-ин-Хольштайн), который находился у залива Балтийского моря и был гаванью вагров. В рассуждениях о названии этого племени мы обобщим все высказанные ранее ключевые мысли, прежде всего — связанные с германо- славянскими гибридными топонимами, часть которых уже представлена выше названиями рек. В новейшем исследовании, касающемся этнонима вагры [см.: RGA, 33, 79–80], вполне подтверждается версия А. Шмитца (A. Schmitz), предложенная в 1981 г. В соответствии с этой версией — на основе, правда, несколько диффузной доказательной цепочки — выводится название жителей: лат. *Wāgiri, за которым, предположительно, стоит германский композит *wāga-warijōz (> *wāgarijōz в силу гаплологического сокращения). Определяющим компонентом данного композита является wāga-, соответствующее др.-зап.-сканд. vágr ‘море, озеро, залив’ и др.-в.-нем. wāg ‘вода, поток, море’; ср. название р. Ваг (die Waag), левого притока Дуная в Словакии [см.: Greule, 2014, 567]. Вторая (определяемая) часть композита, герм. *-warija-, имеет значение ‘житель’ и проявляется во многих германских этнонимах. Ближе всего к древнему прототипу именование *Amisiwarijōz А. Гройле 111 (лат. Ampsivarii) ‘жители на Эмсе’. В нашем случае с ваграми толкование их этнического имени полностью подтверждается как с учетом действительного места обитания вагров на Балтийском море, так и буквальным значением самого композита — ‘живущие на море’. Не следует, однако, забывать о том, что в рассматриваемом случае представ- лена и обоснована исключительно германская этимология названия славянского племени. Эта несколько парадоксальная ситуация объясняется либо тем, что одно из ободритских племен во времена двуязычия переняло название германцев, на- селявших ранее данную территорию, либо тем, что безымянному славянскому племени было извне присвоено известное германское название. Как бы то ни было, сравнивая Вагрию в Гольштейне и Ваг в Словакии, мы не только возвра- щаемся к отправной точке моих рассуждений — Дунаю, но и касаемся Баварии, поскольку топоним Bayern (Бавария), герм. *Baja-warijōz ‘жители земли лодок (Bojer)’, образован по той же модели, что и *Wāga-warijōz ‘живущие на море’. Вопросы ономастики. 2015. № 2 (19) П.С. Так что вот так . Вариозов - жителей можно откуда угодно призывать варягами все равно не станут .
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Я уже руян ругян показал у немца на латинском . Дальше надо смотреть литературу немцев на немецком .Только зачем ? Интересен может быть источник на алтхохдойче или немного более познем немецком . То что позже уже не важно . Покопался в своей  библиотечке . Нашел у Thietmar von Merseburg  -Deleminzi- утверждает что это немецкое название а славянское -  Glomaci [Lommatsch] . Это то что источником и называется . Учитесь пока я жив .Прав он или нет сходу не скажешь . Но как факт -фрицы ребята педантичные если знают славянское название ,то сообщают .А если не знают переписывают из предшественников .
    • Гонка вооружений на Дальнем Востоке, XIX в.
      Итак, "Цин ши гао", цз. 136 "Хайцзюнь" (Флот): Второй год [эры правления под девизом Гуансюй] (1876) ... . Арсенал построил малое бронированное судно "Цзиньоу". 10 год [эры правления под девизом Гуансюй] (1884) ... . В 5-м месяце этого года (25 мая - 22 июня 1884 г.) речные силы на Чанцзян (Янцзы) возглавил тиду (командующий провинциальными силами) Ли Чэнмоу (?-1892). Цзунду (генерал-губернатор) Цзэн Гоцюань (1824-1890, младший брат Цзэн Гоцюаня, командовал взятием Нанкина в 1864 г.) доложил по пунктам: "Закупленных в Цзяннани военных кораблей - малых, быстроходных, а также собственной постройки, немного. Имеются "Дэнъинчжоу", "Цзинъюань", "Дэнцин", "Кайцзи", "Лунсян", "Хувэй", "Фэйтин", "Цэдянь", "Вэйцзин", "Цэхай", "Юйюань" и "Цзиньоу" - большие и малые военные корабли, а также только что закупленные "Наньчэнь", "Наньжуй" и построенное в Шанхайском арсенале стальное судно "Баоминь". Все корабли неодинаковы по размеру и численности экипажа, их не только недостаточно для морского боя, но и для удержания важных стратегических мест на море и реке. Держать оборону на Янцзы, безусловно, можно [только] во взаимодействии с артиллерийскими батареями".  Второй год [эры правления под девизом Гуансюй] (1876) ... . Построили малое бронированное судно "Цзиньоу".
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Так по-славянски хороним то. У полабов то же самое - Rani. Да бога ради, средневековое немецкое название Рюгена не предоставите?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Ефимов Н.А. Историческая основа «Железного потока» А.С. Серафимовича // История СССР. №4. 1978. С. 55-72
      Автор: Военкомуезд
      Н.А. Ефимов
      ИСТОРИЧЕСКАЯ ОСНОВА «ЖЕЛЕЗНОГО ПОТОКА» А. С. СЕРАФИМОВИЧА

      Художественная литература играет важную роль.в формировании представлений человека о прошлом, способствует познанию истории миллионами людей, пониманию ими сущности классовых отношений, психологии отдельных социальных групп, нравственной атмосферы той или иной исторической эпохи и т. д.

      Известно, как высоко ценили К. Маркс и Ф. Энгельс творчество великого писателя-реалиста Оноре де Бальзака, в произведениях которого проникновенно и правдиво изображено французское общество первой половины XIX в. и который, по словам Маркса, отличался «глубоким пониманием реальных отношений» [1]. В. И. Ленин высоко ценил художе-/55/-ственные произведения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого, Н. А. Некрасова, Н. Г. Чернышевского, А. П. Чехова, А. М. Горького, А. С. Серафимовича и других писателей, в творчестве которых нашли правдивое отражение реальные исторические процессы [2]. Классики марксизма-ленинизма нередко прибегали к. литературным образам для того чтобы глубже и ярче раскрыть существо исторических явлений.

      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Т. 25, ч. 1. М., 1961, с. 46.

      Ныне особое значение приобретают исследования «на стыке» литературоведения и исторической науки. Историки все чаще обращаются к анализу достоверности художественных произведений, в которых отражены события переломных периодов в историй нашей родины. Их привлекают, прежде всего, произведения, написанные на основании документов, воспоминаний участников и очевидцев событий и других материалов. Выяснение степени достоверности событий и явлений, описанных в тех или иных художественных произведениях, позволяет определить ценность этих произведений для нашей исторической науки. При этом привлечение историками подобных литературных произведений предполагает их тщательный источниковедческий анализ, ознакомление с творческой лабораторией писателя. Весьма интересным и ценным в этом плане представляется, например, недавно опубликованное исследование С. Н. Семенова [3].

      Классическое произведение советской литературы 20-х годов — «Железный поток» А. С. Серафимовича — самая значительная работа писателя, о которой М. А. Шолохов сказал: «„Железный поток” является первым по времени большим произведением о гражданской войне. Ничего другого не было у нас в те годы. И „Железный поток" так и остался в ряду лучших произведений советской литературы» [4]. Эпопея Серафимовича, переведенная на многие иностранные языки, получила всемирное признание [5].

      Изучение «железного потока» до сих пор осуществлялось главным, образом литературоведами [6]. Некоторые из них утверждали, что в рома-/56/-

      2. Ленин В. И. О литературе и искусстве. Изд. 3, доп. М., 1967; Предтеченский А. В. Художественная литература как исторический источник. — «Вестник Ленинградского университета» № 14. Сер. Истор. языка и литературы, вып. 3. Л., 1964; Нечкина М. В. Художественные образы русской литературы в произведениях В. И. Ленина. М., 1969; Миронец Н. И. Художественная литература как исторический источник (к историографии вопроса). — «История ссср», 1976, № 1 и др.
      3. Семанов С. Н. «Тихий дон» — литература и история. М., 1977; см. Также. Дьяков В. А. Исторические реалии «Хаджи мурата»» — «Вопросы истории», 1973, № 5; Семанов С. Н. Некоторые исторические реалии «Тихого дона». — «Вопросы истории», 1977, № 5.
      4. Шолохов М. Писатель-большевик — «Воспоминания современников об А. С. Серафимовиче». М., 1977, с. 17.
      5. См., напр., Хигерович Р. «Железный поток» А. Серафимовича. М., 1966, с. 90—96; Цонев И. «Железный поток» А. Серафимовича в Болгарии, — «Вопросы литературы», 1972, № 6, с. 253-254.
      6. Кубиков И. Н. Комментарий к повести А. Серафимовича «Железный поток». М., 1933; Гай Г. Н. Из наблюдений над стилем и языком эпопеи А. Серафимовича «Железный поток» — «Ученые записки» Днепропетровского ун-та, т. 52, вып. 9, Киев, 1956; Куриленков В. А. С. Серафимович. Критико-биографический очерк. М., 1959; Гладковская Л. А. Рождение эпопеи. М.— Л., 1963; Ивина Т. К вопросу о лирическом в «Железном потоке» А. Серафимовича. — «Труды Самаркандского университета», 1964, вып. 153; Андреев Ю. Уроки немеркнущей книги, — «Дон», 1966, № 8; Белоцкий К. «Железный поток» и таманцы. — «Дружба народов», 1966, № 10; Волков А. А. А. С. Серафимович. Очерк жизни и творчества. М., 1969; Дарьялова Л. Н. Еще раз об истолковании образа Кожуха в «Железном потоке» (к вопросу о новом типе организатора в советской прозе первой половины 20-х годов). «Ученые записки» Калининградского ун-та, 1969, вып. 4 и др.

      -не Серафимовича нет документально-исторической основы [7]. Это встретило решительные и аргументированные возражения со стороны таких исследователей, как Л. Н. Дарьялова и А. А. Волков [8]. В этой связи, нам представляется актуальным обращение историков к анализу исторической основы событий, о которых рассказывается в произведении А. С. Серафимовича.

      В «Железном потоке» А. С. Серафимовича нашел художественное отображение поход красноармейских частей и отрядов, отрезанных Деникиным в Таманском отделе Кубанской области, целью которого было соединение с главными силами революционных войск Северного Кавказа, совершенный в августе — сентябре 1918 г. через Тоннельную — Новороссийск — Геленджик — Туапсе — Белореченскую — Дондуковскую на Армавир.

      Первоначально войска отступали под натиском белогвардейцев довольно беспорядочно. Часть их к середине августа, за несколько дней до общего отступления, была объединена под командованием Е. И. Ковтюха в колонну, которая по месту действия в районе станицы Гривенской была названа «1-й левой колонной соединенных войск на Гривенском фронте» [9]. 27 августа 1918 г. в Геленджике на совещании командно-политического состава отошедших с Таманского полуострова частей было принято решение объединить все отступавшие войска в Таманскую армию. Колонну Ковтюха, ушедшую вперед, решено было считать 1-й колонной этой армии, хотя на совещании представителей колонны не было, и Ковтюх в своих приказах продолжал именовать ее вплоть до начала октября 1918 г., т. е. до окончания похода, «1-й левой колонной соединенных войск на Гривенском фронте» [10]. Части, отходившие вслед за его колонной, получили наименования 2-й и 3-й колонн Таманской армии.

      Поход 1-й колонны, ее боевые действия и описаны А. С. Серафимовичем. В связи с сюжетом романа сам автор говорил, что в нем «выдумки очень мало» [11].

      В книге впечатляюще показаны огромные трудности похода полураздетых, голодных бойцов 1-й колонны, их боевые схватки с врагом, в ходе которых росли политическая сознательность и организованность, укреплялась воинская дисциплина и, как следствие этого, боеспособность частей, беспрерывно громивших и отбрасывавших со своего пути войска белых генералов.

      Следует заметить, что в романе фактически ничего не говорится о боевых действиях 2-й и 3-й колонн. Бойцы этих частей едва ли были в лучшем положении, так как отходили по тому же, но еще более опустошенному пути. Движение этих колонн изображено в романе весьма скупо. «Не боеспособны они, если предоставить их своим силам, казаки разнесут их вдребезги, — все будут истреблены», — говорится в книге [12]. /12/

      7. Бирюков Ф. «Железный поток» и его комментаторы (к 100-летию со дня рождения А. С. Серафимовича). — «Новый мир», 1963, №1; Белоцкий К. Указ. Соч., с. 229—230.
      8. Дарьялова Л. Н. Принцип исторической достоверности в «Железном потоке» А. Серафимовича. — «Метод и мастерство». Вып. III. Советская литература. Вологда, 1971, с. 100—119; Волков А. Рец. на кн. Л. Гладковской «Рождение эпопеи». — «Октябрь», 1964, № 8, с. 221—222.
      9. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 7, лл. 13, 14; Ковтюх Е. От Кубани до Волги и обратно. М., 1926, с. 24.
      10. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 7, лл. 13, 14.
      11. Серафимович А. Как я работал над «Железным потоком». М., 1934, с. 10.
      12. Серафимович А. Избранное. М., 1957, с. 134.

      На этом фоне еще ярче проступает решающая роль головной колонны Кожуха в ходе похода.

      Однако в действительности дело обстояло иначе. Части, составившие 3-ю колонну, постоянно отражали натиск с тыла белогвардейских войск полковника Колосовского, а Павлоградский полк из 2-й колонны принимал участие вместе с войсками Ковтюха в боях за город Туапсе [13]. После занятия 1-й колонной станицы Белореченской в последующих наступательных боях участвовали и другие колонны. Именно в этих боях было разорвано кольцо белогвардейских войск, в результате чего произошло соединение Таманской армии с главными силами революционных войск Северо-Кавказской Советской Республики. Доказательством боеспособности полков 2-й и 3-й колонн в конце похода Таманской армии служит и тот факт, что вслед за освобождением войсками Ковтюха Армавира эти колонны нанесли поражение отборным соединениям деникинских войск — конной дивизии генерала Врангеля и пехотной дивизии полковника Дроздовского в ожесточенном бою 1 октября 1918 г. под станицами Курганной и Михайловской [14].

      Слова Серафимовича, сказанные им много лет позднее после написания романа, о том, что он «рабски следовал за конкретными событиями» [15], нельзя понимать буквально. Один из исследователей творчества писателя — А. Волков справедливо замечает, что писатель «ощущал полную творческую свободу в подходе к жизненному материалу, руководствуясь общей идеей произведения» [16]. Сам Серафимович говорил об этом следующее: «Отбор фактического материала я подчинил основной мысли, основной идее, основной линии, около которой навивался весь художественный материал,— это реорганизация сознания массы: вышли в поход собственниками-индивидуалистами, пришли подлинными приверженцами советской власти, понимающими, за что они борются. Материал, даже хороший, даже яркий, который не продвигал каждый раз основную линию, основную мысль вперед, я отбрасывал. Нужно было быть очень экономным. Если бы я брал материал по яркости, то основная мысль, основная идея потускнела бы, заслонилась бы обилием материала» [17].

      Замысел написать произведение об участии крестьянских масс в социалистической революции впервые возник у писателя еще в 1919— 1920 гг., когда А. С. Серафимович ездил в качестве корреспондента «правды» на фронт. «Я вообще носил в себе, — писал он впоследствии, — смутно вырисовывавшуюся для меня тему об участии крестьянства в революции и искал событий, в которых это участие крестьянства в революции выразилось бы наиболее полно и углубленно» [18]. Он жадно записывал рассказы непосредственных участников боев, приезжавших с фронтов гражданской войны. Перед ним развертывались «удивительные картины потрясающего героизма», но он «все ждал чего-то, чего-то другого...» [19]. /58/

      13. Ковтюх Е. И. К истории Красной Таманской армии (из воспоминаний). — «Красное знамя». Краснодар, 1923 г., 23 декабря; Краснодарский краевой партийный архив (далее — ККПА), ф. 2830, оп. 1, д. 206, лл. 113—115. (стенограмма доклада Е. И. Ковтюха на вечере воспоминаний в Краснодаре в феврале 1926 г.).
      14. См.: Ефимов Н. А. Героический поход Таманской армии в 1918 году. — «Ученые записки» Московского пед. ин-та им. В. И. Ленина, № 286. М., 1967, с 172—213.
      15. Серафимович А. С. Собрание сочинений. Т. IX. М., 1948, с. 194.
      16. Волков А. А. С. Серафимович. Очерк жизни и творчества. М., 1969, с 182.
      17. Серафимович А. Как я работал над «железным потоком», с. 12—13.
      18. Там же, с. 3.
      19. Серафимович А. Как я писал «Железный поток», М., 1936, с. 11.

      И вот однажды писатель встретился с Епифаном Иовичем Ковтюхом, приехавшим осенью 1920 г. В Москву учиться в военной академии. Об этой встрече он рассказал тате: «В Москве у меня был знакомый украинец Сокирко, коммунист [20]. Однажды к нему пришел приземистый товарищ с отлитым как будто из меди, замкнутым лицом, и в стиснутых челюстях чуялась зажатая сила. Он тоже был украинец с Кубани и партиец. Звали его Ковтюх.

      — Ну от вин вам расскаже про свой поход по Черноморью, тильки пишите,— сказал Сокирко.

      Сокирчиха заварила нам чаю, целую ночь просидели, и я не спускал глаз с Ковтюха...

      Я шел по сугробам, живот голодно подтянуло, а голова была радостно переполнена: Ковтюх рассказал мне о походе таманской армии...» [21].

      Рассказ Е. И. Ковтюха стал тем толчком, после которого началась энергичная работа Серафимовича по сбору материала. Частыми гостями писателя стали сам Ковтюх, его бывший адъютант Я. Е. Гладких, а затем — и другие таманцы. Среди письменных источников в архиве Серафимовича мы обнаруживаем доклад о Таманской армии бывшего начальника штаба армии Г. Н. Батурина, присланный из Екатеринодара (Краснодара) в декабре 1920 г., воспоминания бывшего военного комиссара Таманского отдела П. С. Решетника, находившегося во время выхода из окружения в составе колонны Ковтюха (воспоминания датированы январем 1921 г.) и другие материалы. Сохранилась также анкета, которая была роздана делегатам VIII Всероссийского съезда Советов от Северного Кавказа. В ней свыше 30 вопросов о событиях, происходивших на Северном Кавказе в 1917—1920 гг. В конце анкеты рекомендовалось «по приезде на места... использовать всех товарищей, могущих дать какие-нибудь материалы», при этом предполагалось довести до сведения участников революционной борьбы на Северном Кавказе вопросы анкеты [22].

      Как отмечал писатель, первые материалы он получил от Ковтюха, его адъютанта и других участников похода, причем «рассказ Ковтюха натолкнул... на то, какие события нужно положить в основу» [23]. В распоряжении Серафимовича имелись также дневники, письма, пресса. Участник гражданской войны на Северном Кавказе А. Н. Марчихин, бывший в начале 20-х годов комендантом ЦК РКП(б), вспоминал: «А. С. Серафимович жил тогда в гостинице „Националь”. Постепенно многие таманцы познакомились с ним и часто, то группами, то поодиночке, бывали у него в гостях, рассказывая о героической эпопее — боевом походе Таманской армии... Основным рассказчиком событий и эпизодов был Яша Гладких... Он обладал прекрасной памятью, чувством юмора, поэтому у него получалось все ярко и в деталях». Говорил он наполовину по-русски, наполовину по-украински, так, как говорят в причерноморских станицах Кубани, что делало его повествование еще более сочным, правдивым и художественно убедительным. А. С. Серафимович удивительно точно отразил этот особый колорит речи в повести /59/

      20. Захарий Васильевич Сокирко — член РКП (б) с 1905 г., активный участник революционного движения, видный агитатор казачьего отдела ВЦИК, сотрудник газеты «Беднота». Подробнее о нем см.: Ефимов Н. А. Из истории боевых действий Красной Армии на Северном Кавказе в 1918—1919 гг. — «Ученые записки» Московского пед. ин-та им. В. И: Ленина, №421, 1971, с. 203.
      21. Серафимович А. Как я писал «Железный поток», с. 41.
      22. ЦГАЛИ, ф. 457, оп. 1, д. 597, л. 138.
      23. Серафимович А. Как я работал над «Железным потоком», с. 7.

      «железный поток» [24]. Понятно поэтому, почему на, экземпляре книги, подаренной бывшему адъютанту Ковтюха, писатель написал:

      «товарищу Я. Е. Гладких, рождавшему со мною вместе „Железный поток"

      А. Серафимович» [25].

      В 1921 г. Александр Серафимович приступил к работе, а в 1924 г. роман уже вышел из печати.

      Главный герой «Железного потока» — народные массы, совершающие подвит во имя защиты завоеваний Октябрьской революции. У коллективного героя литературного произведении был и коллективный прототип — Таманская армия, точнее — 1-я колонна этой армии. Анализируя произведение Серафимовича, Д. А. Фурманов справедливо писал: «...по существу у него все время действуют массы. На действии отдельных лиц он останавливается реже — лишь по необходимости и вскользь» [26].

      Среди героев в «Железном потоке» большое место уделено Кожуху. Его прототипом явился командир 1-й колонны Епифан Иович Ковтюх (1890—1938), легендарный герой гражданской войны.

      Е. И. Ковтюх, бывший крестьянин-батрак из станицы Полтавской Кубанской области, еще в годы первой мировой войны, будучи старшим унтер-офицером, за храбрость в боях на Кавказском фронте был награжден двумя георгиевскими крестами [27]. В связи с большой убылью офицерского состава в боях инициативного старшего унтер-офицера, командовавшего взводом, несмотря на его крестьянское происхождение, направили учиться в 3-ю Тифлисскую школу прапорщиков. Но уже через два с половиной месяца его отчислили «по недостаточности образовательного ценза» [28]. Упорный унтер-офицер не хотел сдаваться. В течение каких-то двадцати дней он «приступом» сумел преодолеть главное препятствие — «словесность» и в педагогическом совете Карсского высшего начального училища выдержал «испытание на первый классный чин» [29]. Можно предположить, что на школьных наставников произвели впечатление и боевые награды бравого старшего унтер-офицера. После экзамена Е. И. Ковтюх вновь был направлен в 3-ю Тифлисскую школу прапорщиков и успешно закончил ее 1 июня 1916 г.[30].

      Так Е. И. Ковтюх стал офицером. Но с офицерской средой он, бывший батрак, так и не мог сродниться. Офицеры — выходцы из «благородного сословия» — относились к нему подчеркнуто пренебрежительно. На фронте Ковтюх командовал пулеметной командой, ротой, затем — батальоном. За храбрость, проявленную в боях, он получил чин штабс-капитана и орден св. Анны 4-й степени [31].

      Сопоставим с этими фактами ив жизни Ковтюха краткое описание жизненного пути литературного Кожуха: «Кожух с шести лет — общественный пастушонок. Степь, балки, овцы, лес, коровы, облака бегут, а понизу бегут тени — вот его учеба. Логом сметливым, расторопным мальчишкой у станичного кулака в лавке, — потихоньку и грамоте выучился; потом в солдаты, война, турецкий фронт... Он — великолепный пулеметчик... За невиданную храбрость его послали в школу прапор-/60/-

      24. «Свет маяков» (орган Новокубанского РК КПСС и Новокубанского райисполкома Краснодарского края), 1963 г., 19 января.
      25. ЦГАЛИ, ф. 457, оп. 1, д. 597, л. 120.
      26. Фурманов Д. Собр. соч., т. 3. М., 1961, с. 295.
      27. ЦГАСА, д. № 206—090 (послужной список Ковтюха).
      28. ЦГВИА, д. № 248 (послужной список Е. И. Ковтюха).
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. ЦГАСА, д. 206—290 (послужной список).

      -щиков. Как трудно было! Голова лопалась, но он с бычьим упорством одолевал учебу и... Срезался. Офицеры хохотали над ним, офицеры-воспитатели, офицеры-преподаватели, юнкера: мужик захотел в офицеры! Экая сволочь... Мужик... Тупая скотина!» [32]. Кожуха трижды отсылали ив школы обратно в полк — «за неспособностью» и только по указанию штаба его выпустили из школы прапорщиком [33].

      После Великой Октябрьской социалистической революции Епифан Иович Ковтюх вернулся в свою станицу полтавскую. Но пахать и сеять ему не пришлось... Вихрь революционных событий захватит его.

      Станица Полтавская была одним из оплотов контрреволюции на Кубани. Весной 1918 г. здесь властвовал еще атаман Г. В. Омельченко. Ему удалось временно захватить соседние станицы Славянскую и Троицкую. Но не бездействовали и большевики. В Полтавской подпольно создавалась красногвардейская рота из солдат-фронтовиков, которую возглавил бывший офицер Иван Петрович Подоляк.

      Освободив Троицкую и Славянскую, в станицу вступили с боем Темрюкский и Анапский красноармейские отряды под общим командованием солдата И. Т. Беликова (Белика) [34]. Были проведены выборы в Совет и создана 2-я Полтавская революционная рота, командовать которой было поручено Е. И. Ковтюху. Полтавские роты вскоре приняли участие в схватках с белогвардейскими отрядами. Через некоторое время красноармейцы избрали отличившегося в боях Ковтюха помощником командира полка, затем — в конце июля 1918 г. При обороне Екатеринодара — он стал командующим группой войск, а в конце первой половины августа представители частей, действовавших в районе Новониколаевской — Гривенской, избрали его командующим колонной, которая и составила позднее авангардную колонну Таманской армии.

      После героического похода, описанного в «Железном потоке», Е. И. Ковтюх был назначен командующим Таманской армией. В ноябре 1918 г. в Пятигорске по рекомендации З. В. Сокирко он вступил в коммунистическую партию, навсегда связав с ней свою жизнь. В 1919—1920 г.г. Е. И. Ковтюх командовал 50-й Таманской стрелковой дивизией, которая первой ворвалась в Царицын, участвовала в окончательном разгроме деникинских полчищ на Северном Кавказе. Большую роль сыграл Е. И. Ковтюх и в разгроме врангелевского десанта на Кубани в августе 1920 г. [35] После гражданской войны он окончил военную академию и занимал ряд командных постов в Красной Армии вплоть до должности армейского инспектора и заместителя командующего Белорусским военным округом, был членом ВЦИК и делегатом IV, V, VI, VII и VIII Всесоюзных съездов Советов [36].

      Литературный Кожух весьма близок своему историческому прототипу не только по социальному происхождению, биографии, но и по внешнему облику. А. С. Серафимович, которому был хорошо знаком невысокий, коренастый Ковтюх, постоянно подчеркивает те же черты у Кожуха. Одно из изданий «Железного потока» было даже иллюстрировано фотографией Е. И. Ковтюха. /61/

      32. Серафимович А. Избранное, с. 41.
      33. Там же, с. 42.
      34. Карпузи А. Октябрьские дни на низовье Кубани — «Путь коммунизма», кн. 3. Краснодар, 1922, с. 66.
      35. См. Рассказы Д. А. Фурманова «Красный десант» и «Епифан Ковтюх». — Фурманов Д. А. Повести, рассказы, очерки. М., 1957, с. 147—181.
      36. «Вопросы истории». 1965, № 6, с. 211—214; ЦГАОР СССР, ф. 3316, оп. 8, д. 109, л. 29 (анкета).

      Следует, однако, подчеркнуть, что Кожух — обобщенный художественный образ, и нельзя ставить знака равенства между литературным Кожухом и его прототипом. Сам А. С. Серафимович писал: «Кожух дан у меня несколько односторонне. Там нет всех черт, характеризующих его (быт, отношение с близкими и т. д.). Этот образ вообще отходит от живого образа подлинного Ковтюха, но это я сделал умышленно, чтобы сосредоточить впечатление на определенной стороне его характера» [37].

      Антиподами Кожуха выведены Смолокуров и его начальник штаба, руководившие 2-й и 3-й колоннами. Матрос Смолокуров, по роману, избран общим начальником всех трех колонн. «Смолокуров, — характеризует его автор, — отличный товарищ, рубаха-парень, беззаветно предан революции, голосище у него за версту, уж больно хорошо на митингах ревет...»; «Смолокуров треснул кулаком, и под картой застонали доски стола»; «Смолокуров был невероятно упрям; поднялся во весь свой громадный рост»; «могучая фигура с красиво протянутой рукой»; «добродушно смеялся»; «я что ж, я по-сухопутному не могу, я по морской части» [38].

      Кто-то из командиров подсказал Смолокурову, что выгоднее идти более коротким путем через Дофиновку, по старой дороге через горный хребет, и Смолокуров с этим предложением не только согласился, но и отдал соответствующие распоряжения.

      Приведем отрывок из произведения, дающий возможность оценить события.

      «— Послать немедленно приказ Кожуху, — загремел Смолокуров,— чтобы ни с места со своей колонной, а самому немедленно явиться сюда на совещание! Движение армии пойдет отсюда через горы. Если не остановится, прикажу артиллерией разгромить его колонну.

      Кожух не явился и уходил все дальше и дальше и был недосягаем.

      Смолокуров приказал сворачивать армии в горы. Тогда его начальник штаба, бывший в академии и учитывавший положение, когда не было командиров, при которых Смолокуров становился на дыбы, осторожно... сказал:

      — Если мы пойдем тут через хребет, потеряем в невылазных горах все обозы, беженцев и, главное, всю артиллерию — ведь тут тропа, а не дорога, а Кожух правильно поступает: идет до того места, где через хребет шоссе. Без артиллерии казаки нас голыми руками заберут, да к тому же разобьют по частям — отдельно Кожуха, отдельно нас…

      Было убедительно то, что начальник штаба говорил очень осторожно и предупредительно по отношению к Смолокурову, что за начальником — военная академия и что он этим не кичится.

      — Отдать распоряжение двигаться дальше по шоссе, — нахмурился Смолокуров.

      И опять шумными, беспорядочными толпами потекли солдаты, беженцы, обозы» [39].

      Прототипом Смолокурова был первый командующий таманской армии моряк Иван Иванович Матвеев, а прототипом его начальника штаба — начальник штаба Таманской армии Григорий Николаевич Батурин. Сразу отметим, что образ начальника штаба Серафимовичем разработан слабо, даже не обрисован его внешний облик. Для характеристики же Смолокурова, включая его внешность, писатель взял многие черты реального Матвеева. /62/

      37. Серафимович А. Как я работал над «Железным потоком», с. 9.
      38. Серафимович А. Избранное, с. 75—77.
      39. Серафимович А. Избранное, с. 77.

      Матвеев, как и Смолокуров, был очень высокого роста, имел могучие плечи и тяжелые кулаки, обладал зычным басом, хотя носил только усы и, по свидетельству Ковтюха, был блондином [40]. Бывший член Президиума ЦИК и член военного комиссариата Северо-Кавказской Советской Республики П. А. Фарафонов называл Матвеева «гигантом», который «телосложения был удивительно крепкого» [41].

      Уроженец села Алешки (ныне гор. Цюрупинск) Днепровского уезда Таврической губернии, матрос Черноморского флота И. И. Матвеев (1879—1918) был левым эсером. Об этом свидетельствуют бывший начальник штаба Таманской армии коммунист Г. Н. Батурин в докладе, написанном в начале 1919 г., и бывший адъютант штаба 4-го Днепровского полка Е. М. Фроленко, также близко знавший Матвеева [42].

      И. И. Матвеев прибыл на Кубань из Крыма весной 1918 г. во главе 4-ого Днепровского партизанского отряда, сражавшегося ранее на Украине против австро-германских оккупантов. Интересную деталь сообщил организатор одного из новороссийских красногвардейских отрядов коммунист Г. М. Хорошев, позднее — комиссар 2-й пехотной дивизии Таманской армии. В воспоминаниях, которые хранятся в Туапсинском краеведческом музее, он писал, что когда Матвеев со своим отрядом прибыл на транспортных кораблях в Новороссийск, на некоторых из этих судов висели красные, на других — черные флаги. Новороссийцам, подозрительно отнесшимся к этим флагам, Матвеев заявил: «....приехали драться с контрреволюцией, а что и черные флаги трепыхаются, то это баловство хлопцев... На страх буржуям, которым у вас, видно, живется неплохо».

      На Кубани Днепровский отряд был преобразован в 4-й Днепровский полк. Во главе с Матвеевым он летом 1918 г. вместе с другими частями сражался против белоказаков на Таманском полуострове. Матвеев получил в этих боях известную популярность среди войск «Таманского фронта».

      27 августа 1918 г. на совещании в Геленджике, проходившем в помещении Геленджикского окружного Совета и на котором присутствовали местные советские работники и весь командно-политический состав отходивших войск, за исключением Ковтюха и командиров частей его колонны, продолжавшей движение вперед, Матвеев был выбран командующим Таманской армией. Начальником штаба армии избрали члена РКП (б) с 1917 г., бывшего штабс-капитана Тригория Николаевича Батурина [43]. В докладе Батурина, написанном в 1920 г., дается следующее описание избрания командования: «кандидатами для избрания командующего были выставлены имена Матвеева, Ковтюха и мое [44]. Матвеев первоначально отказался, мотивируя свой отказ тем, что он — моряк и сухопутного ведения войны не знает и если командовал пол-/63/-

      40. Ракша С. И. Днепровцы. М., 1959 г., с. 19; Ковтюх Е. (Кожух) (Таманцы). — «Большевистская молодежь» (орган Западного областного комитета ВЛКСМ.), 1937 г., 8 марта; ЦГАЛИ СССР, ф. 962, оп. 1, д. 224, л. 2 (рукопись Е. И. Ковтюха); ККПА, ф. 2830, оп. 1, д. 1476, лл. 1—2 (воспоминания быв. адъютанта штаба 4-го Днепровского полка Е. М. Фроленко).
      41. Фарафонов. Сорокинские дни. — «Известия Кубанско-Черноморского областного комитета РКП(б), 1921 г., № 15, с. 44.
      42. Гос. Архив Краснодарского края (далее — ГАКК), ф. Р-411, оп. 1, д. 315, лл. 11-12; ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 55, лл. 11—12; ККПА, ф. 2830, оп. 1, д. 1476, лл. 1—2.
      43. Батурин Г. Н. Красная Таманская армия. Краткий популярный военно-исторический очерк. Славянская, 1923, с. 9—10.
      44. В докладе Г. Н. Батурина, написанном в начале 1919 г., фамилия Ковтюха среди кандидатов, выдвинутых на пост командарма, не упомянута, причем в тексте доклада сказано: «По общему соглашению Матвеев был назначен командующим армией, а я начальником штаба армии». (ГАКК, ф. Р-411, оп. 1, д. 315, л. 3).

      -ком, то брать на себя долг руководить целой армией он не решается. Я последовал примеру Матвеева, но не из скромности, а потому, что был в то время совершенно больным, переутомленным предыдущей работой и событиями. Ковтюх отсутствовал на собрании, и я отлично сознавал, что кроме меня и Матвеева взять на себя такую громадную ответственность никто не решится, да, правду сказать, никого и не было больше, кому можно было бы предложить командование. Тогда я стал просить Матвеева согласиться, обещая свою помощь. Матвеев сдался на просьбы, но с тем, чтобы я занял должность начальника штаба, опять говоря, что он «„слаб по сухопутному”» [45].

      Читателю, очевидно, будет интересно узнать и некоторые биографические сведения о начальнике штаба Таманской армии [46].

      Григорий Николаевич Батурин (1880—1925) родился на хуторе вблизи станицы Ахтанизовской Кубанской области в семье присяжного поверенного. В 1899 г. (по другим данным, в 1898) он закончил Михайловский Воронежский кадетский корпус. Через несколько лет получил чин поручика, но за связь c «государственными преступниками» в период первой русской революции был разжалован в рядовые и сослан в Тобольскую губернию. Трижды бежал из ссылки. В 1909—1911 гг. Он скрывался в станицах таманского полуострова, а затем нелегально проживал в ставропольской губернии. В годы первой мировой войны, будучи рядовым, за храбрость и бесстрашие в боях получил три солдатских георгиевских креста, после чего был вторично произведен в офицеры и награжден офицерским «Георгием». За время войны Батурин был контужен и четырежды ранен. К 1917 г. он имел чин штабс-капитана [47]. Солдаты 486-го Еланского полка незадолго до Великой Октябрьской социалистической революции избрали Григория Николаевича командиром полка и членом солдатского комитета [48]. После революции он вступил в ряды РСДРП (б), с декабря 1917 г. был членом большевистской фракции ЦИК Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (Румчерода), весной 1918 г. участвовал в боях против немецких оккупантов у Перекопа, затем прибыл в Царицын. Отсюда был направлен в Кубанскую область в качестве комиссара по формированию частей Красной Армии. Летом 1918 г. во главе сформированного им отряда сражался против белоказаков в районе Темрюка. Дальнейший боевой путь Батурина в 1918—1919 гг. связан с Таманской армией.

      Важную роль в руководстве войсками Таманской армии играл Батурин и после героического похода таманцев в длительных, упорных боях под Ставрополем, когда в связи с болезнью Ковтюха, на целый месяц с лишним выбывшего из строя (через десять дней после вступления в командование армией), временным командующим был назначен помощник Ковтюха М. В. Смирнов. Документы свидетельствуют, /64/

      45. ЦГАЛИ СССР, ф. 457, оп. 1, д. 597, лл. 15 об., 16. В этой связи нельзя согласиться с утверждениями В. П. Горлова о том, что на совещании в Геленджике Е. И. Ковтюха избрали заместителем И. И. Матвеева (да еще в присутствии его самого). См. Горлов В. П. Героический поход (исторический очерк). М., 1963, с. 40—41; его же. Героический поход. Военно-исторический очерк о героическом боевом пути Таманской армии. Изд. 2. М., 1967, с. 82. В Таманской армии не было должности «заместителя», а существовала должность помощника командарма. Помощником И. И. Матвеева, судя по документам, был Григорий Афанасьевич Прохоренко. См. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 2, лл. 42, 47, 49, д. 12, лл. 22, 26.
      46. Подробнее о нем см. «Вопросы истории», 1972, № 3, с. 210—213.
      47. Ростовский областной партийный архив (далее — РОПА), ф. 910, оп. 3, д. 650, лл. 1—7.
      48. Цгаса, ф. 1210, оп. 1, д. 13, лл. 1, 2.

      Что руководство сосредоточилось тогда в руках начальника штаба [49], который имел больше боевого опыта и военных знаний, чем Смирнов. За бои под Ставрополем в октябре-ноябре 1918 г. Таманская армия была удостоена боевого красного знамени ВЦИК, а ее части — Почетных Красных знамен Северо-Кавказского крайисполкома [50].

      Г. А. Кочергин, один из видных командиров боевых соединений в 1918 г. на Северном Кавказе, характеризовал Батурина как «большого знатока военного дела» и «лучшего военного специалиста», который «всегда спокойно и уверенно отдавал боевые приказы и руководил частями» [51]. «Ценным и хорошим работником» называл Батурина Л. В. Ивницкий, бывший в октябре-ноябре 1918 г. комиссаром Таманской армии [52]. Выражением признания заслуг коммуниста Г. Н. Батурина явилось его заочное избрание II Чрезвычайным съездом Советов Северного Кавказа в октябре 1918 г. в члены ЦИК Северо-Кавказской Советской Республики.

      Позднее Батурин командовал 1-й Особой кавалерийской дивизией, переименованной в 7-ю кавалерийскую, был командиром 6-й кавалерийской дивизии, начальником кавалерии 9-й армии. С ноября 1919 по 1923 г. он последовательно занимал должности начальника штаба 50-й Таманской стрелковой дивизий, которая с боями дошла от Волги до берегов Черного моря, начальника штаба Екатеринодарского укрепленного района, начальника гарнизона города Екатеринодара, инспектора пехоты Северо-Кавказского военного округа, командира 9-й Донской стрелковой дивизии. В 1921 г. Батурин был награжден золотыми часами ВЦИК [53].

      С лета 1923 г. Батурин работал в станице Славянской отдельским военным комиссаром, одновременно принимал активное участие в общественной жизни, был уполномоченным по улучшению быта детей и председателем созданного по его инициативе бюро таманцев, которое оказывало помощь инвалидам войны и вело большую воспитательную и патриотическую работу среди населения.

      В 1924 г. Григорий Николаевич Батурин был уволен из рядов Красной Армии в бессрочный отпуск по возрасту и в декабре 1925 г. скончался в Ростове-на-Дону.

      Таким был начальник штаба Таманской армии.

      Весть об избрании командармом И. И. Матвеева в колонне Ковтюха, ушедшей самостоятельно вперед, встретили весьма настороженно и даже с подозрением, тем более, что на совещании на станции Тоннельной, которое предшествовало совещанию в Геленджике и на котором присутствовали командиры всех отступавших частей, включая и части колонны Ковтюха, И. И. Матвеев весьма упорно возражал против плана Е. И. Ковтюха, предложившего отступать из района Тоннельной через Новороссийск — Туапсе на Армавир. Е. И. Ковтюх позднее утверждал даже, что во время совещания в Тоннельной в ответ на его предложение отходить через Новороссийск—Туапсе, И. И. Матвеев самоуверенно заявил: «Не согласен я отступать и бежать так далеко от белых. Я со своим полком перейду в наступление на станицу Таман-/65/-

      49. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 32, лл. 74, 103, 112, д. 36, лл. 72, 348 и др.
      50. Декреты Советской власти, т. IV. М., 1968, с. 126; ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 1, л. 226.
      51. ККПА, ф. 2830, оп. 1, д. 750, лл. 61—62.
      52. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 1, л. 62.
      53. РОПА, ф. 910, оп. 3, д. 650, л. 2; ЦГАСА, ф. 1210, оп. 1, д. 13, лл. 1—2.

      скую, а там переправлюсь через пролив в Керчь и образую Крымскую республику» [54].

      Взяв за основу это событие, Серафимович пишет:

      «Кожух заявил:

      — Единственное спасение — перевалить горы и по берегу моря усиленными маршами иттить в обход на соединение с нашими главными силами. Я сейчас выступаю.

      — Если попробуешь выступить, открою по тебе огонь, — сказал Смолокуров, гигант с черной окладистой бородой, ослепительно сверкая зубами, — надо с честью защищаться, а не бежать.

      Через полчаса колонна Кожуха выступила, никто не осмелился ее задержать. И как только выступила — десятки тысяч солдат, беженцев, повозок, животных в панике кинулись следом... И поползла в горы бесконечная живая змея» [55].

      После Геленджика 1-я колонна получила постановление, отпечатанное на машинке: «Общим собранием комсостава из всех отступающих частей образуется Таманская армия, состоящая из 3-х колонн: 1-й командует тов. Ковтюх, 2-й — тов. Лисунов и 3-й — тов. Матвеев, — он же командующий Таманской армией. Нач. штаба назначен т. Батурин» [56]. О реакции командиров частей 1-й колонны на это извещение рассказал в своих воспоминаниях бывший военный комиссар Таманского отдела коммунист П. С. Решетняк, находившийся в то время в 1-й колонне, а позднее командовавший бригадой в Таманской армии: «...нас с тов. Ковтюхом возрадовало все происшедшее, за исключением выбора на пост командующего войсками тов. Матвеева... Выяснилось, что тов. Матвеев... почти человек неграмотный [57], что, конечно, произвело на нас удручающее впечатление, и мы с тов. Ковтюхом долго рассуждали, почему именно выбрали человека, почти невоенного... Но в конце концов смирились и решили, что у тов. Батурина достаточно силы воли и энергии, для того чтобы охватить такую громоздкую... работу, которая поручена штабу, вернее сказать, одному тов. Батурину...» [58].

      Штаб Таманской армии, в состав сотрудников которого Г. Н. Батурин старался подобрать коммунистов, сразу же взялся за наведение порядка и дисциплины в войсках. Чтобы, упорядочить движение обозов, которые мешали боевым действиям войсковых частей, был назначен начальник всех обозов. Им стал большевик Алексей Иванович Фалюн (Хвалюн), который успешно справился со своими обязанностями. Позднее он был выдвинут на командную должность, а в 1919 г. награжден орденом Красного Знамени [59].

      Одновременно с наведением порядка в движении обозов была сделана попытка отделить кавалерию от пехоты, а артиллерию, разбросанную по полкам, свести в отдельную артиллерийскую часть. Но это мероприятие штаба армии вызвало сопротивление отдельных командиров полков, которые не хотели отдавать кому-то «свои» пушки, до-бытые в боях, а бойцы возражали против ухода из своих подразделе-/66/-

      54. Ковтюх Е. Кожух (Таманцы). — «Большевистская молодежь», 1937 г., 28 марта.
      55. Серафимович А. С. Избранное, с. 44—45.
      56. Архив истории гражданской войны Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (далее — АИГВ ИМЛ), ф. IV, оп. 2, д. 17, лл. 30—31 (воспоминания быв. командира 1-го Советского полка 1-й колонны М. В. Смирнова).
      57. Автограф И. И. Матвеева подтверждает его малограмотность. См., ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 6, л. 14.
      58. ККПА, ф. 2830, оп. 1, д. 1210, д. 9.
      59. ЦГАСА, ф. 1110, оп. 1, д. 26, л. 159, ф. 4, оп. 3, д. 1635, л. 379.

      ний и частей. Нередкими были случаи, когда командиры, не соглашаясь с отданными им боевыми приказами, являлись в штаб для объяснений [60]. Чтобы пресечь это, Г. Н. Батурин собрал командиров 2-й и 3-й колонн. По его предложению все командиры после некоторого колебания дали подписку, что любое невыполнение приказов и распоряжений повлечет за собой расстрел виновного. Точно так же поступил Ковтюх в своей колонне [61].

      Последнее нашло отражение и в «железном потоке». Первым серьезным боем, который успешно провела авангардная колонна Е. И. Ковтюха, был бой за Архипо-Осиповку. После занятия Архипо-Осиповки произошел инцидент, грозивший погубить армию. Мы уже цитировали то место из «Железного потока», где рассказывается о приказе Смолокурова «сворачивать армию в горы» и вызове Кожуха на совещание.

      Был ли такой случай? Что происходило в действительности? Для ответа на эти вопросы прибегнем к свидетельству участника событий. В своем докладе, хранящемся в архиве Серафимовича, Г. Н. Батурин сообщает: «...несколько командиров полков, рассматривая карту и плохо ориентируясь в ней, пришли к убеждению, что путь до Белореченской гораздо ближе от Архипо-Осиповской через Дефановку по горным дорогам и так называемому „старому шоссе”. Свое мнение они высказали Матвееву и убедили его в том, что идти на Туапсе незачем и что лучше свернуть на Дефановку, Фанагорийский и затем через Гурийскую достичь Белореченской. Матвеев явился ко мне с видом „открывшего Америку” и заявил: „...идем на Дёфановку”. Я пришел в ужас. Матвеева я знал, — это был храбрый человек, но „командир с бугра”, как называли таких; в бою он был отважен и имел некоторые способности ориентироваться там, где видел [поле боя] своими глазами. Но обсудить какой-либо более-менее сложный план действий он не мог, учитывать что-либо было не в его способностях... Был упрям неимоверно, и стоило ему что-либо вбить себе в голову, — освободить его от этого было трудно» [62].

      Начальник штаба армии, пользовавшийся авторитетом у Матвеева, стал доказывать ему абсурдность этого намерения. «Я представил ему веские аргументы, — рассказывает Г. Н. Батурин, — объяснив, что со своей артиллерией по узким горным дорогам мы не пройдем и рискуем ее потерять, что обозы наши застрянут в горах, пересеченных горными речками, что ...мы слишком затянем наш переход по горам и дадим возможность обойти нас противнику и что еще для нас не выяснено, где находится армия, которую из-под Екатеринодара повел Сорокин, и что Белореченская для нас не обетованная земля и драться с врагом еще придется, а поэтому артиллерию надо сохранить. Наконец, Матвеев согласился и стал ругать командиров, сбивших его с толку. В довершение я сказал, что Ковтюх уже двинулся в направлении Туапсе и, следовательно, разделяет мой взгляд. Положение было спасено, и армия двинулась далее на Джубгскую — Михайловскую — Туапсе» [63].

      О плане Матвеева «повернуть армию... через Дефановку по старой проселочной дороге через Кавказский хребет» писал в своих воспоминаниях и Г. М. Хорошев [64]. /67/

      60. ЦГАЛИ, ф. 457, оп. 1, д. 597, л. 16.
      61. ГАКК, ф. Р-411, оп. 1, д. 315, л. 4, ЦГАЛИ, ф. 457, оп. 1, д. 597, л. 16 об., ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 10, л. 14.
      62. ЦГАЛИ, ф. 457, оп. 1, д. 597, л. 18 об.
      63. Там же, л. 18 об., 19.
      64. Ефимов Н. А. Начальник штаба Таманской армии. — «Вопросы истории», № 3, 1972, с. 211.

      Следовательно, случай, о котором рассказано в «Железном потоке», имел место в действительности.

      2 сентября 1918 г. таманцы заняли Туапсе, разбив отряд грузинских меньшевиков генерала Мазниева, действовавший совместно с белоказачьими частями генерала Масловского. На второй день колонна Ковтюха выступила в направлении Белореченской. Так как 2-я колонна двинулась вслед за первой через одни сутки, а 3-я колонна выступила из Туапсе лишь 7 сентября, связь штаба армии с 1-й колонной была временно утеряна. 11 сентября авангардная колонна заняла станицу Белореченскую, нанеся поражение 1-й Кубанской казачьей дивизии генерала В. Л. Покровского. Противник подбросил резервы из Майкопа, но выбить части Ковтюха из Белореченской ему не удалось. 15 сентября в район Белореченской вслед за 2-й колонной подошла и 3-я колонна, занявшая станицу Ханскую и тем самым прикрывшая правый фланг войск Ковтюха.

      Ранним утром 17 сентября Таманская армия вновь перешла в наступление, причем основной удар по врагу опять наносила колонна Ковтюха [65]. 19 сентября в районе станицы Дондуковской произошло соединение таманцев с группой советских войск Г. А. Кочергина, подчиненных главкому войск Северо-Кавказской Советской Республики. 26 сентября колонна Ковтюха освободила от белогвардейцев Армавир. Так закончился героический поход Таманской армии. Последующий боевой путь таманцев не нашел отражения в «Железном потоке».

      Интересные высказывания» о роли в походе Г. Н. Батурина, Е. И. Ковтюха и И. И. Матвеева, которые послужили прототипами героев «Железного потока», были сделаны еще в 20-е годы. Один из первых исследователей боевого пути таманской армии Е. Н. Ригельман, хорошо знавший Батурина по боям на Северном Кавказе, писал: «Командовавший армией т. Матвеев... имел о вождении сухопутных войск лишь самое смутное представление... т. Батурин ко времени занятия должности начальника штаба армии уже был достаточно знаком со свойствами войск и отдельного бойца, равно как и с основами военной тактики. Вполне понятно, что на него легла вся работа по управлению Таманской армией...» [66]. В связи с этим выводом, очевидно, не лишне привести высказывание одного из бывших командиров-таманцев, коммуниста И. В. Колесникова. В своих воспоминаниях, говоря о выдающейся роли в деле организации армии начальника штаба, Колесников указывал, что Батурин «являлся единственным подготовленным человеком к большой работе по организации, обладал колоссальной силой воли, организаторскими способностями и был подлинным учителем для командиров из рабочих и крестьян, не имевших в прошлом военной подготовки» [67].

      1-я колонна, руководимая Ковтюхом, всегда шла впереди, иногда в отрыве от остальных войск Таманской армии. Уже в этих боях Ковтюх проявил и смелость, и инициативу, и выдающиеся качества военачальника. Бывший член Реввоенсовета Северного Кавказа коммунист С. В. Петренко писал в 1922 г.: «Храбрость, боевой опыт и личный пример командовавшего главной колонной таманцев тов. Ковтюха и уверенное, дельное командование армией, душой которого был ее начальник штаба тов. Батурин, вывели таманцев из всех самых, казалось, без-/68/-

      65. Ефимов Н. А. Героический поход Таманской армии в 1918 году. — «Ученые записки» Московского пед. ин-та им. В. И. Ленина, № 286. М., 1967, с. 193—200.
      66. Ригельман Е. Гражданская война в России. Таманская армия (август-декабрь 1918 года). Сборник статей по военному искусству. Гос. изд-во. 1921, с. 199.
      67. ККПА, ф. 2830, оп. 1, д. 713, л. 9.

      выходных положений» [68]. В рецензии на роман А. С. Серафимовича «железный поток», отмечая, что прототипом Смолокурова был именно матрос Матвеев, Д. А. Фурманов, тщательно и детально изучивший боевой путь Таманской армии, так как сам ранее собирался написать роман об этом походе, не случайно подчеркивал, что, хотя Матвеев и пользовался симпатиями бойцов, «командовать армией он вовсе не годился», и что 2-й и 3-й колоннами Таманской армии фактически руководил начальник штаба Батурин [69].

      В «Железном потоке» рассказано о подвиге молодого командира Селиванова, вызвавшегося добровольно прорваться на машине через линию фронта к своим. Селиванов с двумя пулеметчиками промчался десятки верст по степи, через станицы. «Казачьи разъезды, патрули, части пропускают бешено несущийся автомобиль, — первый момент принимают за своего: кто же полезет в самую гущу их! Иногда спохватятся — выстрел, другой, третий, да где там! Лишь посверлит воздух вдали, растает, и все. Так в гуле и свисте уносится верста за верстой, десяток за десятком. Если лопнет шина, поломка — пропали... Было жутко, когда подлетали к реке, а там расщепленными зубами глядели сваи. Тогда бросались в сторону, делали громадный крюк и где-нибудь натыкались на сколоченную населением из бревен временную переправу» [70].

      Наконец, в одной из станиц повстречались красные.

      Подобный случай имел место в действительности. Описанный в «Железном потоке» подвиг совершил помощник командующего 1-й колонной Марк Васильевич Смирнов, фамилия которого уже упоминалась. Когда Таманская армия заняла станицу Дондуковскую (это произошло к вечеру 18 сентября 1918 г.), стало известно, что части группы Кочергина (т. н. «Белореченского округа») находятся в районе станицы Лабинской. Чтобы задержать их отход, надо было установить связь со штабом Кочергина, находившимся в Лабинской. Сам Смирнов в воспоминаниях писал: «Мною было внесено предложение о вызове охотников, рискнувших [бы] на автомобиле проскочить ночью через цепи противника, добраться до станицы Лабинской и дать знать о нашем приближении. Тов. Матвеев отнесся к моему предложению иронически, а тов. Ковтюх, наоборот, одобрил. Когда охотников не оказалось, я вызвался сделать это сам» [71]. В два часа ночи Смирнов был уже в Лабинской, в штабе Кочергина, который утром навстречу таманцам выслал кавалерийскую часть. В результате, 19 сентября в районе ст. Дондуковакой произошло соединение Таманской армии с войсками группы Кочергина.

      Чтобы решиться на такой самоотверженный поступок, который совершил М. В. Смирнов, нужна была глубокая вера в справедливость дела советской власти. Недаром Е. И. Ковтюх дал ему следующую выразительную характеристику: «В бою не боялся никаких трудностей, опасностей, смерти. Прекрасный боевой командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии» [72]. Г. Н. Батурин также подчеркивал: «...что же /69/

      68. «Путь коммунизма» № 1, Краснодар, 1922, с. 115—116.
      69. «Пролетарская революция», 1924, № 6, с. 258—259. В рецензии на книгу Батурина Г. Н. «Красная Таманская армия» Д. А. Фурманов писал (под псевдонимом Игоря Кречетова), что И. И. Матвеев «формально числился командующим», что «будучи матросом и отлично понимая свою неспособность водительствовать сухопутными войсками, он отказывался от этого поста, а выбран был благодаря тому, что имя его в войсках было «популярнее» других» — («Пролетарская революция», 1924, № 4, с. 286.).
      70. Серафимович А. Избранное, с. 149.
      71. АИГ ИМЛ, ф. IV, оп. 2, д. 17, л. 44.
      72. Ковтюх Е. И. Кожух (Таманцы). Рукопись, с. 464.

      Касается личной xpaбрости и умения действовать на массы и воодушевлять их личным примером, тов. Смирнов был незаменим» [73].

      Герой гражданской войны Марк Васильевич Смирнов (1888—1955) родился в Екатеринодаре. С 8-летнего возраста началась его трудовая жизнь. Четыре года он был подпаском в хозяйстве помещика. Затем выехал в Енакиево, где старшие братья работали шахтерами, и сам стал шахтером. В шахтах Донбасса Марк Смирнов проработал восемь лет (был лампоносом, коногоном, крепильщиком и забойщиком). Он жадно тянулся к знаниям и сам овладел грамотой. В 1905 г. М. В. Смирнов был арестован за распространение революционных листовок. Но, поскольку по документам он числился неграмотным, из тюрьмы его выпустили, однако с работы выгнали. Он переехал на станцию Хацепетовка (ныне Углегорск), на рудник Малый Байрак, но и здесь с работы вскоре был уволен по распоряжению полиции. Пришлось вернуться на Кубань. Около года Смирнов батрачил у казака-кулака в станице Кореновской, затем, в октябре 1909 г., был призван в царскую армию.

      В Ростове Ярославском М. В. Смирнов окончил обучение в учебной команде, получив звание фейерверкера. В 1916 г. он был ранен в боях под Владимиром-Волынским. После Февральской революции солдаты избрали М. В. Смирнова членом солдатского комитета батареи. Накануне Великой Октябрьской социалистической революции артиллерист-фронтовик Смирнов вернулся в родные края, принимал участие в борьбе за установление советской власти на Кубани, солдатами 223-й Самурской дружины был набран в Екатеринодарский совет рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов.

      В боях против Корнилова весной 1918 г. под Екатеринодаром Марк Васильевич был вновь ранен [74]. После выздоровления он по поручению Екатеринодарского большевистского комитета сформировал 1-й Советский полк «Борец за свободу», которым командовал вплоть до взятия таманцами станицы Белореченской. При форсировании реки Белой на подступах к Белореченской, идя в первых рядах атакующих, М. В. Смирнов нес пулемет над головой, получил пулевые ранения в обе руки, но поля боя не оставил. Дружным натиском полк Смирнова совместно с другими полками 1-й колонны захватил вражеские окопы. Противник бежал из Белореченской. После занятия Белореченской Ковтюх назначил Смирнова своим помощником. С 22 октября по 25 ноября 1918 г. Смирнов временно командовал Таманской армией [75], затем — после лечения — в январе 1919 г. возглавлял боевые участки 3-й Таманской стрелковой дивизии [76]. В конце января раненого и больного тифом М. В. Смирнова вывезли через Грозный в Чечню. После выздоровления он принял участие в боях горцев против деникинцев, проявив и здесь присущее ему бесстрашие. Так, в бою за аул Алхан-Юрт, осажденный белогвардейцами, Смирнов своим орудием подбил две пушки белых, уничтожил несколько десятков неприятельских солдат, а когда у него кончились снаряды, он с винтовкой в руках бросился на врага, воодушевляя других своим примером [77].

      После подавления деникинцами сопротивления горцев М. В. Смирнов через Грузию пробрался в Баку. Бакинский комитет РКП (б) на-/70/-

      73. Батурин Г. Н. Красная Таманская армия; с. 37.
      74. АИГВ ИМЛ, ф. IV, ч. II, оп. 2, д. 17, л. 22.
      78. ЦГАСА, ф. 1064, оп. 1, д. 13, л. 5; Государственный архив Ставропольского края (далее — ГАСК), ф. Р-678, оп. 2, д. 496, л. 49, об.
      79. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 48, л. 34, ф. 1110, оп. 1, д. 4, л. 1, д. 26, л. 37.
      77. Абазатов М. А. Борьба трудящихся Чечено-Ингушетии за Советскую власть (1917—1920 годы). Грозный, 1969, с. 148.

      правил Марка Васильевича в т. Ленкорань, где он был назначен начальником артиллерии Советской Республики Мугани. Советская власть на Мугани, отбивая яростные атаки врагов, просуществовала почти три месяца и пала в конце июля 1919 г., свергнутая английскими империалистами, муссаватскими и белогвардейскими бандами [78]. Часть советских работников и бойцов пробралась в Астрахань. Среди них был и М. В. Смирнов.

      Позднее М. В. Смирнов, будучи помощником командира 2-го кавалерийского полка 34-й стрелковой дивизии, приказом Реввоенсовета Республики был награжден орденом Красного Знамени [79]. Он участвовал в походе 11-й армии на Кавказ и в Закавказье в качестве командира 2-го кавалерийского полка 28-й дивизии. В боях был ранен еще три раза. После гражданской войны и вплоть до 1925 г. участвовал в борьбе против бандитизма в качестве командира отрядов железнодорожной охраны. Затем работал директором совхозов и конезаводов. Во время Великой Отечественной войны был контужен при обороне Кавказа. С 1948 по 1954 г. работал дежурным по станции Забрат в Азербайджане. Был персональным пенсионером.

      Говоря о героях «Железного потока», очевидно, надо отметить, что ближе всего к своим прототипам Кожух и его адъютант Приходько, написанные с Ковтюха и Гладких, которых писатель лично хорошо знал и часто с ними встречался. Яков Емельянович Гладких (1899 — 1976) был глубоко предан Ковтюху и по его примеру стал кадровым военным. В 30-е годы он командовал отдельным танковым батальоном, который не раз отмечался как образцовый. В последние годы будучи персональным пенсионером, жил на родной Кубани, в станице Каневской. Я. М. Гладких часто выступал со своими воспоминаниями о Таманской эпопее. Он консультировал создателей кинофильма «Железный поток», и сам, по предложению кинорежиссера, снимался в этом фильме.

      Коснемся еще одного вопроса, имеющего отношение к нашей теме. В статье «Из истории „Железного потока”» А. С. Серафимович писал: «Меня спрашивали много раз, не нахожу ли я сам недостатков в „Железном потоке”. Да, нахожу. Я думаю, что людей, всю массу я изобразил, — поскольку мне судьбой отпущено, — неплохо, местами довольно выпукло. Но все же в повести есть крупный недостаток, которого я бы не сделал, если бы мне пришлось писать „Железный поток” теперь. Дело в том, что я в этой вещи не показал прямо, как пролетариат руководит крестьянством. У меня там это руководство, так сказать, молчаливо подразумевается, — ведь Кожух не из пальца же высосал то, что он говорил своим войскам о Советской власти, о революции. Он откуда-то это взял... Взял он это от революционного пролетариата. В общем, руководство пролетариата чувствуется, но это нужно было бы гораздо ярче подчеркнуть живыми образами партийцев... Мне следовало показать рабочих в руководящей роли. Это ошибка — крупная» [08].

      И действительно, в книге нет даже упоминания о комиссарах Таманской армии. А ведь в той же 1-й колонне, которой командовал Е. И. Ковтюх, был комиссар колонны. Им являлся коммунист Фома Прокофьевич Правдин, который ранее вел партийную работу в Сева-/71/-

      78. История гражданской войны в СССР. Т. 4. М., 1959, с 324.
      79. ЦГАСА, ф. 4, оп. 3, д. 1635, л. 220 об.
      80. Серафимович А. С. Собр. соч., т. IX. М., 1948, с. 193—194.

      стополе, затем на Кубани [81]. Были комиссары и в полках. Так, комиссаром 1-го Советского полка являлся член большевистской партии с 1906 г. Александр Триков (Трыков), политическим комиссаром 1-го Коммунистического пехотного полка, входившего в состав 2-й колонны, был Федор Федорович Бобрук [82].

      Среди командного состава, кроме известных уже читателю коммунистов Г. Н. Батурина, М. В. Смирнова, А. И. Хвалюна, можно назвать помощника начальника штаба Таманской армии Петра Петровича Половинкина, рабочего-токаря, командовавшего позднее бронированными силами Таманской армии, а затем — всеми бронированными силами 11-й армии [83]. Начальником контрразведки штаба Таманской армии был рабочий-шахтер, член Коммунистической партии с 1917 г. Ефим Евгеньевич Сумин (1898—1942) [84]. Славянским полком 1-й колонны Ковтюха командовал коммунист Сергей Иванович Белогубец.

      Недостаток, на который указал сам Серафимович, в какой-то мере объясняется тем, что в распоряжении писателя не было достаточного документального материала. Ведь он начал работать над «Железным потоком» сразу же, как только отгремели последние залпы гражданской войны.

      Рассматривая «Железный поток» в целом, мы видим, что А. С. Серафимович не следовал слепо за фактами, с которыми он познакомился, а художественно переработал документальный материал, нарисовав обобщенную картину революционной борьбы, хорошо передав дух и колорит эпохи, изобразив яркими красками процесс превращения крестьянских масс в сознательных и стойких борцов за Советскую власть.

      Роман А. С. Серафимовича не только верно, эмоционально насыщенно передает дух эпохи, позволяет глубже осмыслить описываемые события, но я содержит о них достоверную информацию. В этом классическом произведении советской литературы органически слились историческая правда с художественным вымыслом. Живые человеческие судьбы, воплощенные в художественных образах, приобрели колоссальную эмоциональную силу воздействия. А. В. Луначарский, приводя высказывание писателя: «То, что не соответствует правде, меня в литературе всегда отвращало», писал: «Помимо своих огромных непосредственных художественных достоинств, помимо яркого реалистического описания этого непомерного похода через горы и бои, „железный поток” близок сердцу каждого из нас, ибо... Он есть прообраз всего великого наступления, которое мы ведем...» [85]. /72/

      81. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 1, л. 211, д. 8, л. 7.
      82. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 11, л. 29, ф. 988, оп. 1, д. 4, л. 19.
      83. ЦГАСА, ф. 244, оп. 1, д. 1, л. 131, д. 2, л. 50, д. 12, л. 26.
      84. Подполковник Е. Е. Сумин, заместитель командира 294 стрелковой дивизии, погиб в боях за Ленинград в апреле 1942 г. Подробнее о нем см.: «Военно-исторический журнал», 1976, № 1, с. 124—125.
      85. Луначарский А. В. Путь писателя — «Воспоминания современников об А. С. Серафимовиче». М., 1977, с. 13—14.

      История СССР. №4. 1978. С. 55-72.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Кротов П. А. К вопросу о силах и тактике русского гребного флота в Гангутском сражении 1714 года
      Автор: Saygo
      Кротов П. А. К вопросу о силах и тактике русского гребного флота в Гангутском сражении 1714 года // История СССР. - 1990. - № 6. С. 137-150.
      Морская битва 27 июля 1714 г. при Гангуте вошла в отечественную историю как первая большая победа на Балтийском море. Оно было первым сражением галерных (или гребных) флотов на Балтике вообще. В письме-извещении об исходе Гангутской битвы от 29 июля 1714 г. Петр I назвал ее «николи у нас бывшею викториею»1.
      Задача статьи состоит в том, чтобы уточнить утвердившиеся в историографии представления о действовавших в историческом сражении у полуострова Гангут (Ханко) силах российского гребного флота: числе судов, их артиллерийском вооружении, его типах, калибрах, количестве, численности личного состава. В литературе тактика российского флота в Гангутской битве рассматривается в большей степени упрощенно, роль Петра I как флотоводца из-за недостаточной разработанности Источниковой базы в значительной мере принижена, ряд обстоятельств битвы излагается без достаточной опоры на достоверные источники, некоторые важные тактические" приемы битвы до сих пор не получили отражения. Пересмотреть закрепившиеся в историографии взгляды на силы и тактику русской стороны в битве можно с введением в оборот новых источников, преимущественно из фонда Канцелярии Д. М. Апраксина (ф. 233) Центрального государственного архива Военно-Морского Флота СССР, а также с дополнительным анализом изданных материалов.
      Столь памятное для россиян и шведов Гангутское сражение стало предметом рассмотрения уже в исторических трудах XVIII в. Бывший священник личной гвардии Карла XII, доктор богословия Г. А. Нордберг в написанной им спустя немалое время после Северной войны истории своего духовного подопечного — короля Швеции остановился на ходе этой морской битвы. Видимо, в качестве источников он привлек рассказы участников сражения, вернувшихся после завершения войны из русского плена. И хотя он неточно называет число шведских галер (4 вместо 6), что можно объяснить как ошибку памяти, его изложение живо передает обстановку боя, ряд подробностей поведения в нем шведской стороны, конкретные же данные о российской галерной эскадре в нем как раз отсутствуют2.
      Лейтенант шведского адмиралтейства К. Г. Торнквист в изданной в 1788 г. книге уделил несколько страниц этой битве. В своем сочинении он ссылается на труд Г. А. Нордберга, морской журнал командовавшего корабельной шведской эскадрой у Гангута Г. Вартранга3 и, самое главное, говорит, что его «описание является извлечением из собственноручного жизнеописания шаутбенахта» (старое название чина контр-адмирала) Н. Эреншельда, командира шведской парусно-гребной флотилии в Гангутском сражении, с которого ему была сообщена заверенная копия, соответствующая также ранее составленному Эреншельдом отчету4. Введенные в научный оборот Торнквистом сведения из автобиографического сочинения Эреншельда (подробный источниковедческий разбор их приведен ниже) находятся в разительном противоречии с данными русских и иностранных источников.
      В России события Гангутского сражения также получили отражение в исторических трудах XVIII столетия: «Гистории Свейской войны», написанной кабинет-секретарем Петра I А. В. Макаровым под общим руководством и редакцией самого императора5, сочинениях И. И. Голикова и А. С. Шишкова6 В «Гистории Свейской войны» в 1770 г. издан в виде рассказа о Гангутской битве отрывок из походного журнала царя 1714 г., правленный им самим и несколько осовремененный согласно нормам языка второй половины XVIII в. И. И. Голиков и А. С. Шишков ограничились использованием сведений «Гистории».
      Отечественные историки в дальнейшем использовали при изучении Гангутского сражения наряду с «Гисторией Свейской войны» печатную «Реляцию о случившейся морской баталии между российскою авангардиею и швецкою эсквадрою» 1714 г. Она была написана сразу же после битвы при непосредственном участии Петра I. 30 июля 1714 г. ее рукопись с указанием царя, сделанным днем раньше: «реляцию купно с планом немедленно напечатать» — была послана от Гангута петербургскому губернатору А. Д. Меншикову, который получил ее 6 августа в Ораниенбауме под Петербургом. 7 августа А. Д. Меншиков отдал ее в типографию, а 9 августа «Реляция» вышла из печати и вместе с изданным по указу царя «абрисом» — гравюрой с изображением битвы — в тот же день была разослана канцлером Г. И. Головкиным российским послам в Европе7 Сравнительный источниковедческий анализ показывает, что «Реляция» представляет собой (как и повествование в «Гистории Свейской войны») сокращенный и отредактированный Петром I текст из его походного журнала с описанием Гангутской операции8, который очень близок тексту в морском журнале генерал-адмирала Ф. М. Апраксина9, командовавшего тогда российским гребным флотом на Балтике. Особенностью «Реляции» и журналов Петра I и Ф. М. Апраксина 1714 г. является то, что в них подробно показаны силы шведской стороны в Гангутской битве (число судов, общая численность их экипажей, количество и калибры орудий и др.), скрупулезно подсчитанные после сражения, но не сообщается сведений о количестве судов, численности их команд, артиллерийском вооружении атаковавшего шведов русского авангарда. Тактика российского флота в битве представлена в них столь общо (атака, завершившаяся абордажем), неконкретно, что создает впечатление весьма примитивного нападения российских судов на шведскую эскадру.
      Если очерк Гангутской битвы К. Г. Торнквиста остался вне поля зрения отечественной историографии (в работах по этой теме на него до сих пор, нет ни одной ссылки), то большое влияние на изучение вопроса оказала заметка по истории Гангутской операции полковника российского адмиралтейства в Свеаборге, члена Королевской академии военных наук в Стокгольме Ф. К. Росваля, написанная на французском языке в 1817 г.10 Из ее заглавия ясно, что она написана «по шведским сообщениям». В изложении событий самой битвы 27 июля 1714 г. Росваль практически дословно следовал за Торнквистом, лишь в отдельных местах сократив и переделав текст последнего и дополнив его некоторыми сведениями, почерпнутыми из переписки шведских флотоводцев в кампанию 1714 г.11
      Историограф российского флота Н. А. Бестужев очерк Гангутского сражения дал практически по Ф. К. Росвалю, повторив без критической оценки почти все приведенные им цифры и факты12. Наряду с журналами Петра I, Ф. М. Апраксина и архивными источниками данные Росваля приводятся в работах А. П. Соколова, Р. К. Скаловского, опосредованно— в трудах Ф. Ф. Веселаго13. На новый уровень изучение вопроса поднял в своей книге А. 3. Мышлаевский, введя в научный оборот большой архивный материал14. Он документально установил количество атаковавших шведов по фронту российских скампавей, численность экипажей последних. Тактическая схема битвы в труде Мышлаевского, однако, осталась такой же, как и в работах его предшественников.
      Из зарубежных авторов Ф. Т. Джейн описал битву очень близко к ее трактовке Ф. К. Росвалем, Н. А. Бестужевым, А. П. Соколовым15. Шведские историки К. А. Юлленгранат, А. Мюнте и X. Е. Уддгрен извлекли из шведских архивов обширный материал по этой теме, но он не добавил существенно нового относительно сил и тактики российского флота в самой Гангутской битве по сравнению с известными тогда русскими и шведскими источниками. Эти авторы также придерживались фактов и их трактовок, имеющихся в трудах А. П. Соколова, Ф. Ф. Веселаго, а X. Е. Уддгрен использовал и данные А. 3. Мышлаевского16. Достижения русской и шведской историографии в изучении Гангутской битвы отражены в книге Р. Ч. Андерсона17 К 200-летию юбилея Гангутского сражения в 1914—1918 гг. были изданы сборники документов, освещавших действия российского и шведского флотов на Балтике в 1713 и 1714 гг.18 Несколько опубликованных в них источников имеют первостепенное значение для изучения сил и тактики русского гребного флота в Гангутской битве. Это — показания участников сражения в 1715 г., зафиксированные в следственном деле по обвинению подполковника Нижегородского полка Я. Бордовика в трусости во время боя 27 июля 1714 г.19, роспись кабинет-секретаря Петра I А. В. Макарова о распределении рядового состава шведов по отдельным судам во время битвы и дополняющий ее собственноручный перечень царя с указанием числа шведских офицеров и унтер-офицеров на кораблях, на которых они приняли бой 27 июля 1714 г.20, а также обнаруженная издателями уже упоминавшаяся гравюра от 9 августа 1714 г.21.
      Н. В. Новиков в брошюре 1944 г. относительно Гангутской битвы придерживался в целом выводов А. 3. Мышлаевского. Используя следственное дело Я. Бордовика, он подчеркнул роль ружейного огня в битве при подходе российских скампавей на абордаж и выделил как тактическую подробность битвы то, что войсковые командиры руководили действиями своих подчиненных во время баталии, находясь на шлюпках перед судами22. В общем же автор лишь пополнил ставшую после выхода в свет трудов Ф. Ф. Веселаго и А. 3. Мышлаевского почти хрестоматийной картину битвы выдержками из документов, изданных в 1914—1918 гг., не раскрыв имеющихся в них богатых данных для изменения взглядов на соотношение сил и тактический характер баталии при Гангуте. В послевоенный период историки, обращавшиеся к теме Гангутской битвы, по сути только популяризировали достижения предшественников23.
      * * *
      Положение сторон к началу Гангутского боя известно. Эскадра шведского гребного флота под командованием Н. Эреншельда 26 июля 1714 г. была заперта авангардом российского гребного флота в Рилакс-фиорде, в шхерах к северу от далеко вдающегося в море полуострова Гангут. К началу битвы шведские суда располагались между двумя островами Рилакс-фиорда вогнутыми в тыл полумесяцем, фланги которого примыкали к прибрежным мелям. Историки единодушны в мнении об удачной расстановке шведских судов и умелом определении места боя Н. Эреншельдом.
      Шведская эскадра состояла из 18-пушечного прама «Элефант»24 в середине позиции, 6 двухмачтовых галер по 3 с каждой стороны от прама («Эрн», «Трана» и «Грипен» по 16 пушек, «Лаксен», «Геден» и «Валфиш» по 12) и находившихся во второй линии трех небольших одномачтовых судов — шхерботов (всего 14 пушек). Общая численность экипажей на судах шведской эскадры составляла 941 человек25.
      Установить распределение шведов по судам позволяет сопоставление находящейся среди бумаг «Кабинета Петра Великого» росписи А. В. Макарова (бывшего во время битвы при Петре I) рядовых солдат и матросов на каждом из них и написанного Петром 1 перечня офицеров и унтер-офицеров на праме и 6 галерах. Согласно этим документам, на «Элефанте» во время сражения находилось 165 солдат, 70 матросов, 20 командных чинов (не считая Н. Эреншельда), на галерах соответственно: на «Эрне»— 114, 26 и 9 офицеров, на «Тране» — столько же солдат и матросов и 8 офицеров, на «Грипене» — 116, 26 и 9, на «Гедене» — 50, 26 и 6, на «Валфише» и «Лаксене» — одинаково по 50, 20 и 6. Общее число солдат, матросов и офицеров на праме и 6 галерах подсчитано А. В. Макаровым — 93726, с Эреншельдом — 938 человек.
      Нам представляется, что эти данные позволяют сделать важный для изучения соотношения сил в битве вывод: на 3 шхерботах второй линии Эреншельд оставил только 3 человека, по одному на каждом из них, сосредоточив весь личный состав на кораблях первой линии. Вероятно, это был вынужденный щаг, вызванный тем, что обширные прибрежные мели (они показаны в «Морском атласе». См. также схему) заставили Эреншельда поставить прам и галеры столь плотно друг к другу, что для шхерботов просто не осталось места в первой линии27. Это видно и на гравюрах 9 августа 1714 г. и «Плана с прешпектом о бывшей акции меж российским адмиралом-генералом графом Апраксиным и швецким адмиралом Ватрангом...» П. Пикарта: шведские шхерботы в артиллерийском бою не участвовали — у их бортов не изображены клубы дыма28.
      С российской стороны атаковать шведов с фронта по причине недостатка места в фиорде, как доказал А. 3. Мышлаевский, могли только 23 скампавей авангарда; на 24-м гребном судне находился Петр I, командовавший битвой29. Расположение скампавей россиян во время артиллерийской баталии достаточно достоверно показано на гравюрах от 9 августа 1714 г., «Плане с прешпектом ...» П. Пикарта и овальной гравюре с изображением транспаранта, выставлявшегося 12 сентября 1714 г. во время фейерверка в честь Гангутской победы в Петербурге. Достоверность размещения судов на гравюрах подтвердил А. 3. Мышлаевский, основываясь на численном составе полков, находившихся на скампавеях. В середине русской позиции мы видим линию из 11 скампавей, за ними полугалеру (или скампавею?) Петра I, на флангах — по 6 скампавей в 2 ряда по 3 в каждом уступом вперед30 (см. схему).

      Схематический план Гангутского сражения 27 июля 1714 г.
      1. Прам «Элефант». 2. Галеры шведов. 3. Шхерботы шведов. 4. Скампавеи русских. 5. Полугалера Петра I. 6. Полугалера Ф. М. Апраксина. 7 Памятник павшим в Гангутской битве (1870 г.).

      Гангутское сражение, гравюра Маврикия Бакуа, 1724—1727.
      Важно выяснить соотношение мощи артиллерии в эскадрах Н. Эреншельда и Петра I. Не считая 14 бездействовавших в сражении малокалиберных пушек шхерботов, шведы располагали 102 орудиями. «Элефант» был обращен к фронту российских скампавей бортом 31, что позволяло с наибольшей действенностью использовать его орудия. Прам имел 14 орудий двенадцатифунтового калибра и 4 трехфунтового32. На гравюрах Г. де Витта о вводе в Петербург плененных при Гангуте шведских судов 9 сентября 1714 г., выполненной по рисунку наблюдавшего это событие П. Пикарта, и его же «Плане с прешпектом ...» у «Элефанта» показаны 8 пушечных портов с борта и 2 порта сзади на корме для малых ретирадных орудий33, т. е. с прама огонь по 23 скампавеям, противостоявшим эскадре Н. Эреншельда с фронта, мог вестись только из бортовых 7 орудий 12-фунтового калибра и 1 трехфунтового. Следовательно, допуская, что шведам удалось расставить 6 галер так, что все их орудия могли вести огонь по находившимся перед ними русским скампавеям, эскадра Эреншельда могла использовать для отражения атаки русского авангарда с фронта 2 пушки 36-фунтового калибра, 4 восемнадцатифунтового, 7 — двенадцати-, 6—шестифунтового, 73 трех- и двухфунтового34 — всего 92 орудия.
      Сложнее разобраться с вопросом о численности русской артиллерии. А. П. Соколов полагал (без указания источника), что на всех, как он считал, приблизительно 100 «галерах», прорвавшихся за Гангутский полуостров, было около 300 орудий (от двенадцати- до трехфунтовых)35 А. 3. Мышлаевский считал, что скампавеи имели на вооружении только по одному орудию шести-, трех- или двухфунтового калибра36. Он рисовал такую безотрадную картину действий петровской пехоты на гребных судах 27 июля 1714 г.: «От нее потребовалась новая жертва — бой на море при крайне трудных условиях. Стесненным в узком пространстве пехотинцам, способным противопоставить одновременной стрельбе 80—90 шведских орудий огонь своих 22—24 пушек, приходилось абордировать фрегат („Элефант“— Я. К.) и галеры с небольших скампавей, взлезая снизу наверх, когда сразу грозило три смерти: от штыка, огня и воды»37 Н. В. Новиков, авторы «Морского атласа», Б. И. Зверев, Ю. Р. Клокман, Н. И. Павленко также исходили из того, что на каждой скампавее имелось лишь по одному орудию38.
      Однако в этом случае остаётся непонятным, почему 27 июля 1714 г. русским удалось добиться полной победы с приблизительно втрое меньшими, чем у шведов, потерями убитыми. Представляется, что если бы действительно русским солдатам и матросам был отдан приказ идти в лобовую атаку всего лишь с 23 малокалиберными орудиями на сильную позицию шведов, имевших в действии до 92 орудий, обращенных против фронта россиян, — это был бы акт самоубийственного безрассудства и пренебрежения жизнями воинов со стороны командования, который неизбежно повлек бы за собой большие человеческие жертвы, которых по итогам битвы у россиян не было. Одним из основополагающих принципов военного искусства Петра I было как раз создание всех необходимых условий для победы малой кровью.
      Привлеченные к анализу первоисточники позволяют по-новому судить о соотношении мощи русской и шведской артиллерии в сражении в Рилакс-фиорде. А. 3. Мышлаевский сослался на запись от 4 мая 1714 г. в книге указов Ф. М. Апраксина, на основании которой он пришел к выводу, подхваченному затем историками, о том, что на каждой скампавее в битве имелось только по одной пушке шести-, трех- или двухфунтового калибра. Однако из указанной записи, по нашему мнению, следует другое заключение. Она гласит: «К порутчику Бужанинову. Изволь отдать в дивизию нашу на 30 скампавей на каждую по 20 гранат, чиненых штифунтовых, по 20 трехфунтовых, по 30 двухфунтовых, 10 трубок запасных скорострельных и, ежели будет требовать, и в другие дивизии отпущать по толикому ж числу»39. Полагаем, что речь идет об одном из эпизодов вооружения скампавей. Из записи следует, что на каждой скампавее было не одно орудие, а по крайней мере 2 пушки трех- и двухфунтового и одна мортира шестифунтового калибра (они стреляли гранатами).
      Согласно отправленному при донесении от 29 мая 1714 г. датским дипломатом в Петербурге П. Фальхом списку Балтийского флота, гребной флот России имел тогда в своем составе 120 «четвертьгалер» (gvart galeerer) с вооружением 5 пушек40 Голландский резидент в России Я. де Би также сообщал своему правительству в 1714 г., что у 126 «полугалер» русского флота наличествует по 5 пушек на каждой41. «Четверть-» и «полугалерами» П. Фальх и Я. де Би назвали, как следует из анализа численности судов гребного флота России, строившихся в 1714 и предшествующие годы, его основную силу — скампавей42, т. е. разновидность парусно-гребных судов — галер.
      Архивные материалы из Канцелярии Ф. М. Апраксина подтверждают и уточняют эти сведения. Весною 1713 г. командовавший тогда гребным флотом галерный шаутбенахт И. Ф. Боцис составил для подготовки скампавей к кампании полную роспись всех предметов для оснащения и вооружения каждой из них, не забыв упомянуть даже иголки для сшивания парусов. Ознакомившись с этой росписью, Петр 1 написал: «Надлежит напечатать»43, т. е. полностью одобрил ее. В этом документе сказано, что на каждой скампавее следует установить медные пушки: одну — на носу посередине (на идущем по центру скампавей куршейном помосте), две другие — по бокам от нее; кроме того, два медных баса, т. е. 1—2-фунтовых орудия, а также две медных мортиры 6-фунтового калибра для стрельбы гранатами с соответствующим боезапасом44, следовательно, всего 5 пушек и 2 мортиры. Согласно росписи пушек, требовавшихся для вооружения всех кораблей Балтийского флота в 1713 г. (о другом виде артиллерии — мортирах — в источнике речь не идет), на каждой из имевшихся тогда 63 скампавей того типа, которые в следующем году атаковали шведов при Гангуте (они строились с 1711 г. в Выборге, а с осени 1712 г. в Петербурге), следовало установить по пушке 12-фунтового калибра на куршее на носу, по обеим сторонам от нее — по две 6-фунтовых, а кроме того, иметь еще по две 3-фунтовых пушки45, т. е. всего 5 пушек. На гравюре А. Ф. Зубова «Баталия близ Ангута ...»,, сделанной в 1715 г., на носу одной из скампавей (в левом нижнем углу листа) как раз видны 3 орудия46.
      Приведенные данные о вооружении скампавей в 1713 и 1714 гг. подтверждаются также сведениями из журнала Ф. М. Апраксина 1714 г., что из прорвавшихся у Гангута в Ботнический залив 98 парусно-гребных судов во время осенних штормов «разбило и затопило» 16 скампавей, с которых не смогли спасти 2 двенадцатифунтовых, 3 восьми-, 2 шести-, 22 трехфунтовых пушки и 6 шестифунтовых мортир47, т. е. на них действительно имелись пушки и мортиры таких калибров. Дополняет эти сведения об артиллерийском вооружении скампавей в Гангутской битве высказывание капитан-командора гребного флота М. X. Змаевича, который 26 сентября 1714 г. писал Ф. М. Апраксину, что по требованию царя вручил ему ведомость о числе пушек 12-фунтового калибра на скампавеях, и добавил: «... мню, что желает на все скампавей поставить таким калибром»48, что заставляет предполагать неполную унификацию калибров главного носового орудия скампавей в 1714 г.
      Выявленные данные позволяют, таким образом, заключить, что в 1714 г. калибры пушек на скампавеях еще не были полностью унифицированы, и на них на носу были 3 пушки двенадцати-, восьми- или шестифунтового калибра, а две других — трех- или 2-фунтового. Кроме того, на всех скампавеях имелись по 2 мотиры 6-фунтового калибра, т. е. всего на каждой скампавее было 5 пушек и 2 мортиры. На гравюре П. Пикарта «План с прешпектом...» изображены 17 ведущих огонь русских скампавей: 11 центра и 6 первого ряда флангов49 В артиллерийской перестрелке участвовала также еще одна скампавея из второго ряда левого крыла, стоявшая крайней справа, положение которой позволяло ей вести огонь из орудий. Этот факт запечатлен на гравюрах 9 августа и 12 сентября 1714 г. и еще на гравюре М. Бакуа, изготовленной по заказу Петра I, сделанному в 1717 г. в Париже50 Следовательно, в артиллерийском сражении эскадр с русской стороны на 18 ведших огонь скампавеях могли быть задействованы до 90 пушек (в том числе 54 двенадцати-, восьми- и шестифунтовых калибров и 36 трех- и двухфунтовых) и 36 мортир шестифунтового калибра против не более 92 орудий, стрелявших со шведского прама и 6 галер. Поэтому, на наш взгляд, нельзя говорить о многократном превосходстве шведов в артиллерии в Гангутской битве. Наоборот, некоторое преимущество в численности артиллерии удалось создать россиянам, хотя шведы имели перевес в количестве орудий самых крупных калибров: два мощных 36-фунтовых и четыре 18-фунтовых орудия, каковыми русские в бою не располагали.
      Петр I сумел обеспечить и численный перевес в людях над шведами в бою в Рилакс-фиорде. А. 3. Мышлаевский, исходя из штатного комплекта экипажа в 150 человек на имевшихся тогда в гребном флоте скампавеях постройки 1711 —1714 гг., предположил, что на 23 скампавеях авангарда могло находиться приблизительно 3450 человек51. Он же попытался подтвердить такую численность россиян документально. По его подсчетам, выполненным по сводной ведомости-таблице, составленной на основании сведений, поданных «от господ генералов, сколько котораго полку и каких чинов было при взятии судов швецких» и ряду сопутствующих ей документов, после битвы остались в живых из атаковавших шведов 11 полков 2813 солдат без учета офицеров. А. 3. Мышлаевский учел также ПО убитых, трех пропавших без вести и 319 раненых сухопутных чинов рядового и капральского состава и добавил к ним «не более 240 человек моряков» (в документах есть указания, что на скампавей в 1714 г. назначались по 8—10 моряков)52, получив примерно такие же данные (3485 человек, но, по его словам, «кроме офицеров»)53.
      А. 3. Мышлаевский допустил, однако, досадные неточности. Он указал вместо 204 чинов Рязанского полка (как в документах) 304, утверждал, что привел точные данные без офицеров, но тем не менее включил их по 11 полкам. Следуя за упомянутой сводной ведомостью, А. 3. Мышлаевский отметил, что против эскадры Н. Эреншельда сражались офицеры еще четырех полков (Воронежского, Копорского, Лефортовского, Шлиссельбургского) и Морского батальона, но не привел данных об их числе (в архивной ведомости указаны 23 офицера этих полков и 7 — Морского батальона) и не объяснил странного, на первый взгляд, факта их внесения в официальную ведомость участников битвы без рядовых их полков. А. 3. Мышлаевский также не учел в числе оставшихся в живых 227 пехотинцев Галицкого полка (они названы в сводной ведомости) и прибавил к итоговому числу 319 раненых из рядового и младшего командного состава, хотя в этой ведомости четко оговорено, что они были «ис того числа», т. е. перечислены среди оставшихся живыми участников боя54 Если исправить эти погрешности в расчетах, то получится, что в сражении участвовали 3053 сухопутных чина (вместе с офицерами)55 К ним следует прибавить награжденных в течение 1714—1717 гг. за Гангутское сражение моряков (т. е. не считая вероятного некоторого количества погибших и умерших в эти годы до получения наград): 7 офицеров и 8 унтер-офицеров флота, 183 боцманматов, матросов, пушкарей и солдат галерного флота56 — и 14 убитых в ходе баталии моряков (всего 212 чел.)57 Итак, строго документально прослежено участие в битве 3265 человек. К ним нужно приплюсовать также получивших награду за битву кабинет-секретаря и 2 денщиков Петра I, 2 адъютантов и 12 гребцов шлюпки Ф. М. Апраксина, адъютанта и 4 гребцов шлюпки генерала А. А. Вейде58, т. е. даваемое А. 3. Мышлаевским число сражавшихся с русской стороны 3485 человек в итоге перепроверки на документальном материале снижается до 3287.
      Как это не покажется неожиданным, но в битве в Рилакс-фиорде помимо находившегося на 23 скампавеях авангарда сухопутных чинов участвовали еще приблизительно 600 человек. Такой вывод сделан нами, в частности, на основе изучения итогового списка награжденных за Гангутскую баталию сухопутных и морских чинов унтер-офицерского, младшего командного и рядового состава, оформление которого было завершено к 7 февраля 1718 г. В нем наряду с солдатами 11 пехотных полков и галерного флота, вступившими в сражение со шведами на 23 скампавеях с фронта, перечислены такие же чины еще 4 полков, получившие награды за битву. Это 311 человек Лефортовского полка, 116 — Копорского, 88 — Шлиссельбургского и 53 — Воронежского (568 чел.)59, т. е. тех полков, 23 офицера которых названы в упоминавшейся уже сводной ведомости участников баталии. Поскольку естественно полагать, что 23 упомянутых офицера находились в битве со своими подчиненными, то весь этот отряд состоял не менее чем из 591 сухопутных чинов (общее число моряков, награжденных за сражение, приведено нами выше). Как будет показано далее, эти люди были не на 23 скампавеях, штурмовавших шведскую эскадру с флота, а участвовали в обходном маневре четырех российских скампавей.
      Таким образом, всего к битве в Рилакс-фиорде Петр I смог привлечь 27 скампавей с экипажем примерно 3900 человек, что превышает данные, вошедшие после опубликования труда А. 3. Мышлаевского в историографическую традицию (23 скампавей, около 3500 чел.).
      Итак, к началу Гангутской битвы налицо были важные предпосылки для достижения победы русским гребным флотом с возможно наименьшими жертвами. Эскадра Н. Эреншельда была отрезана от стоявших у южной оконечности полуострова Гангут главных сил шведского флота и заблокирована в шхерах, преимущества в артиллерии у шведов не было, а людские силы русских более чем в 4 раза превосходили неприятельские. Скампавей были быстроходны, маневренны, с мелкой осадкой, хорошо вооружены артиллерией. Как следует из собранных А. 3. Мышлаевским материалов, все участвовавшие в Гангутском сражении полки и морские чины имели богатый опыт действий на судах гребного и корабельного флота в предыдущие кампании на Балтике60.
      Обратимся теперь к тактике российского флота в битве в Рилакс-фиорде. Ход битвы обрисован в походном журнале Петра I достаточно кратко: генерал-адмирал дал сигнал авангардии нашей оного (по смыслу — Н. Эреншельда. — Я. К.) атаковать, которую тогда командовал шаутбенахт корабельный (Петр I. — Я. К.) и генерал Вейд; которая атака началась в третьем часу пополудни и продолжилась даже до пятого часа. И хотя неприятель несравненную артиллерию имел перед нашей61, однако ж по зело жестоком супротивлении перво галеры одна по одной, а потом и фрегат („Элефант“.— А. К.) взяты, однако ж так крепко оборонялись, что ни единое судно без абордированья от наших не отдалось...»62. После знакомства с этим основополагающим для истории Гангутского сражения русским первоисточником сразу возникает вопрос, почему в нем ничего не говорится о трех атаках, которые, согласно историографической традиции (о них сказано в трудах всех историков, дававших развернутое описание битвы)63, были предприняты российскими скампавеями. Считается, что первые две лобовые атаки были отбиты перекрестным огнем значительно более сильной шведской артиллерии и только третья атака, направленная в силу этого на фланговые галеры шведов, завершившаяся последовательным абордажем шведских судов, принесла победу русскому флоту.
      Версия, что россиянам потребовалось три атаки для достижения победы в Гангутской битве, изложена в книге К. Г. Торнквиста, где сказано, что «галеры были побеждены силою после второй отраженной ими атаки...»64 Важно выяснить, откуда Торнквист получил свои данные. Поскольку такие использованные им источники, как сочинение Г. А. Нордберга и журнал Г. Ватранга, доступны и в них ничего не говорится о трех атаках русских скампавей в Гангутской битве, то, следовательно, эти сведения восходят к имевшейся в его распоряжении копии «собственноручного жизнеописания шаутбенахта» — третьего, главного, по словам автора, источника для изложения им событий в Рилакс-фиорде. Чтобы оценить факты из жизнеописания Н. Эреншельда, приведенные в сочинении Торнквиста, следует провести их совокупное источниковедческое изучение.
      Прежде всего, как доказал еще А. 3. Мышлаевский, шведскую флотилию атаковали в Рилакс-фиорде с фронта 23 русских скампавей, а не 35 в первой атаке и 130 в двух последующих, как сообщается в жизнеописании Н. Эреншельда65 Данные о числе убитых в битве с русской стороны (3000 чел.) превышены почти в 24 раза (со 127 чел.), о числе раненых (1600 чел.) — почти в 5 раз (с 342 чел.)66 Неверно и утверждение, что только 60 галер россиян были в состоянии продолжить после битвы движение к Або67, так как известно, что вскоре после завершения баталии все скампавеи двинулись в путь. По К. Г. Торнквисту, Н. Эреншельд попал в плен после того, как он, пытаясь удержать одного из своих офицеров, хотевшего сбежать по трапу с прама в шлюпку и уйти с места боя, был ранен в очередной раз и потерял сознание. Очнулся он уже в плену68. Однако, судя по походному журналу Петра I, Н. Эреншельд, «опустя флаг, вскочил в шлюпку с своими гранадеры и хотел уйтить, но от наших пойман, а именно Ингермоланского полку от капитана Бакеева с гранадеры»69 Эпизод преследования шлюпки шведского командующего, стремящегося скрыться со своими гренадерами, шлюпкой под российским военно-морским андреевским флагом капитана Степана Бакеева изображен и на изготовленной вскоре после битвы по заказу правительства П. Пикартом гравюре «План с прешпектом...»70 О бегстве Н. Эреншельда в шлюпке говорится и в официальной «Реляции» с Гангутской операции российского флота. Г. А. Нордберг, в очерке которого о Гангутской битве не прослеживается влияния русских источников, писал, что после спуска флага на праме Н. Эреншельд «сел с несколькими людьми в шлюпку и думал под прикрытием сильного дыма между неприятельскими галерами вернуться к главным силам»71.
      Можно, вероятно, предположить, что на «собственноручное жизнеописание» Н. Эреншельда повлияла сложившаяся в шведской литературе традиция в преподнесении воинских дел шведов, когда, как обстоятельно показал литературовед Д. М. Шарыпкин, изучавший дневники и разного рода жизнеописания пленных шведов под Полтавою, даже поражения их выдавались за победы. В мемуарах такого рода применялся и прием утроения. Д. М. Шарыпкин приводит пример из одного из таких сочинений: русские якобы делали шведам троекратное предложение сдаться в 1709 г. под Переволочной, что не соответствует действительности72. Возможно, этот же художественный прием утроения использован и в случае с атакой россиян на шведскую эскадру в Рилакс-фиорде.
      Таким образом, содержащиеся в книге К. Г. Торнквиста искаженные данные о Гангутском сражении не позволяют воспринимать в качестве достоверного факта и его сообщение о трех атаках русского гребного флота.
      Между тем можно привести доказательства в пользу утверждения, что атака на шведов была одна. Во-первых, как упоминалось, в походном журнале Петра I сказано: «... атака началась в третьем часу пополудни и продолжилась даже до пятого часа» (подчеркнуто мною. — А. К.) Об одной атаке говорится и в журнале Ф. М. Апраксина, и в «Гистории Свейской войны»73. Во-вторых, Я. де Би в дипломатическом донесении от 9 августа 1714 г. в Голландию также пишет об одной атаке россиян на шведов в ходе Гангутского сражения. По его словам, после того, как Н. Эреншельд отказался сдаться, «со стороны русских началась атака, горячо продолжавшаяся до того времени, когда русские, приблизившись к неприятельским судам, окончательно всеми ими овладели»74. Это ценное свидетельство, поскольку получено оно Я. де Би непосредственно от А. Д. Меншикова, который, как указывает сам дипломат, подробно изложил ему 9 августа 1714 г. ход битвы по толь­ко что отпечатанной гравюре Гангутского сражения. В свою очередь Менщиков, по всей видимости, основывался на информации, полученной им из уст участника боя в Рилакс-фиорде поручика флота 3. Д. Мишукова, который, выполняя поручение Петра I, доставил ему «Реляцию» и письмо царя с извещением о победе75 В-третьих, в «Морском уставе» (1720 г.), обобщившем русское военно-морское законодательство периода Северной войны, в приложении о сигналах галерного флота записано: «Когда адмирал похочет, дабы авангардии итить или послать по разсмотрению на обордирунг (т. е. абордаж. — А. К.) к неприятелю, тогда будет поднят един флаг весь синей у тринкетовой андривели (т. е. на передней фок-мачте. — А. К.), и райна тринкетовая к баталии поднята будет, и выстрелит из единой пушки»76. В журналах же Петра I, Ф. М. Апраксина, показаниях участников битвы в судебном деле Я. Бордовика 1715 г. говорится только об одном сигнале к атаке, описание которого соответствует включенному в «Морской устав»77, т. е. это еще одно подтверждение, что атака была единственной и, кроме того, была проведена силами одного авангарда, а не всего флота, как утверждали К. Г. Торнквист и Ф. К. Росваль.
      Важен вопрос и о месте артиллерийского боя в сражении в Рилакс-фиорде. В существующей литературе на первый план выдвигается стремление русских захватить шведские суда абордажем, поскольку артиллерия скампавей авангарда якобы значительно уступала шведской. Так, Н. В. Новиков писал: «Обе первые атаки, после которых русские скампавей вынуждены были отходить в исходное положение, показали, что фронтальная атака на неприятеля не обеспечивает возможности сойтись для абордажа, который являлся основной целью атакующих»78.
      По нашему мнению, на абордаж скампавей пошли уже после продолжительной артиллерийской перестрелки со шведами, которая, хотя и не привела к их сдаче, но, как представляется, во многом подготовила успех абордажа на заключительной стадий наступления, сократив при этом число потерь с русской стороны. Этот этап сражения в Рилакс-фиорде запечатлен на называвшихся уже гравюрах от 9 августа и 12 сентября 1714 г., «Плане с прешпектом...»: скампавей ведут ожесточенный артиллерийский бой со шведским прамом и галерами, находясь на некотором удалении от них79. Выделим следующий факт: расстояние до шведских судов в это время было таково, что не позволяло вести прицельный ружейный огонь, ибо, по свидетельству гребцов шлюпки подполковника Я. Бордовика, только тогда, «как стали (скампавей. — А. К.) приставать (к шведским судам. — А. К.), из мелкого ружья первая стрельба зачалась»80. Петр I писал 29 июля 1714 г., что победа в Рилакс-фиорде была одержана «по многом и зело жестоком огне»81. По показаниям участников сражения подпрапорщика А. Мачихина, сержанта С. Савельева, каптенармуса И. Привалова, бывших на скампавее Я. Бордовика, во время боя такой «был от стрельбы дым великой», что они не могли разглядеть шлюпки, в которую он сел для того, чтобы командовать своими тремя скампавеями82. Г. Ватранг, находившийся С корабельным флотом за несколько миль от места битвы, слышал оттуда сильную артиллерийскую канонаду 83. Г. А. Нордберг сообщает, что «Элефант» «оказывал сопротивление в течение трех часов» и во время артиллерийского боя эскадр дважды загорался (по-видимому от огня российских мортир, стрелявших гранатами), а в момент абордажа, перед сдачей, на нем «вспыхнул снова пожар»84 (факт последнего пожара отмечен несколькими участниками абордажа прама)85.
      Следовательно, как нам представляется, большая часть времени в трехчасовом Гангутском сражении ушла не на попытки, преодолев артиллерийский огонь шведов, сблизиться с неприятельскими судами вплотную для их абордажа, что стоило бы многих жертв, а на его подготовку массированным огнем пушек и мортир со скампавей.
      Важно также выяснить, была ли составлена диспозиция сражения. Если да, то кем и в чем состояла ее сущность? Ф. Ф. Веселаго писал, что скампавей перед битвой построились по диспозиции Ф. М. Апраксина86. А. 3. Мышлаевский, наоборот, считал, что Ф. Ф. Веселаго в данном случае лишь неудачно употребил иностранное слово и что «"диспозиции" для боя в тесном смысле не было были лишь частные распоряжения»87 Однако в одном из черновиков походного журнала царя с описанием Гангутского сражения имеется собственная приписка Петра I: «Сию эксекуцию (т. е. непосредственное руководство атакой. — А. К.) начал и совершил господин генерал Вейде... а диспозицию атаки имел корабельной шаутбейнахт»88, т. е. подготовил диспозицию Гангутского сражения Петр I на правах командующего авангардом гребного флота. Поскольку текст диспозиции до настоящего времени не обнаружен, есть основания полагать, что царь изложил ее подчиненным военачальникам устно.
      Принципиально важно знать, поставил ли в диспозиции Гангутской битвы Петр I разные в тактическом плане задачи перед скампавеями флангов и центра. А. 3. Мышлаевский, например, писал о тактике битвы: «... было несложное фронтальное столкновение, в котором не могло быть применено тактическое искусство ни тою, ни другою стороною. Под жестоким огнем ядер и картечи два раза подходили скампавей Вейде к противнику и два раза были отбиты. Наконец, подпираемые с тылу прочими судами, отчасти охватив противника с флангов, суда двинулись на абордаж»89.
      Анализ свидетельств участников сражения дает возможность нарисовать иную картину битвы. Во-первых, по словам капитана Нижегородского полка М. Камола, командира одной из трех скампавей Я. Бордовика, после того как «из пушки выпалили лозон (т. е. лозунг. — А. К.) до приступу», т. е. сигнал идти в атаку, всем 11 скампавеям центра было «повелено итти на фрегат»90 (скампавей флангов атаковали галеры шведов). Эта принципиальная черта тактического замысла битвы Петра I — ударить превосходящими силами, сразу же 11 скампавеями, по флагманскому кораблю шведов, имевшему наиболее сильную артиллерию и высокие борта.
      Во-вторых, повторим, что в журналах Петра I и Ф. М. Апраксина, судебном деле Я. Бордовика 1715 г. говорится лишь об одном сигнале к атаке, следовательно, единственную атаку всей шведской эскадры скампавей центра и флангов начали одновременно. Это лишало шведов выгодной возможности сосредоточить огонь всех своих орудий только на том отряде российских скампавей, который бы попытался первым атаковать шведские корабли.
      В-третьих, в существующей литературе нигде не отмечен факт атаки российских скампавей в сражении в тыл эскадре Эреншельда. Выполнение такого маневра считается невозможным ввиду занятой шведами позиции. А. Мюнте, например, писал: «Эта позиция, бесспорно, была хорошо выбрана, ибо эскадра не могла подвергнуться нападению как в обход флангов, так и с тыла, а только с фронта, где подобно настоящей крепости лежал прам»91. Тем не менее описание маневра скампавей в тыл противника обнаружено нами в архивном документе — «Ведении» А. А. Вейде от декабря 1714 г. Приведем его полностью: «Ведение от дивизии моей Лефортавского полку и морского флоту офицером, которые были на скомпавее с подполковником Парецким во время потребы (боя. — А. К.) на море с швецкими судами сего 1714-го году июля 27-го числа, в которую команду был послан с четырьмя скомпавеями по указу царского величества вкруг острова в тыл швецких судов чрез господина генерала-адъютанта Павла Ивановича Егозинского (П. И. Ягужинского. — А. К.), о чем вышеупомянутый господин генерал-адъютант засвидетельствует письменно за своею рукою, а протчие 3 скомпавеи ево, Парецковой, команды к потребе не поспели, и на оных обретающие офицеры здеся нихто упомянуты суть: морскаго флота капитан Миющик, Лефортавского полку капитан Сава Мозалевской, порутчики Борис Третьяков, Василей Конищев, прапорщик Яков Войнов»92.
      Для того чтобы ответить нг вопрос, вокруг какого острова совершили обходный маневр в тыл эскадре Н. Эреншельда скампавеи, следует уточнить место гангутского боя в Рилакс-фиорде. В письмах-извещениях о Гангутской виктории от 29 июля 1714 г. Петр I так определял место битвы: «у Ангута, близ урочища Рилакс-фиель»93. Приведем имеющиеся точки зрения относительно места баталии 27 июля 1714 г. А. П. Соколов точно его не обозначил, написав, что Н. Эреншельд построил эскадру «в полукружие между двух камней, тылом примыкая к третьему»94 Ф. Ф. Веселаго утверждал, что «шведские суда стояли вогнутой линией, прикрытой с флангов и с тыла каменистыми островками», и на карте, серьезно искажающей этот шхерный район, нанес позицию Эреншельда на пространстве от южного края полуострова Падваланд в юго-восточном направлении, не учтя масштаба карты95 А. 3. Мышлаевский на подробной карте (масштаб: 1 верста в 1 дюйме) изобразил позицию шведов упирающейся флангами в острова Гавельсхольм и Лаккисёр, а тылом примыкающей к острову Стурён96 (см. схему). Первая линия шведов в случае такого размещения их кораблей была слишком растянута, но Мышлаевский считал, что в предполагаемом им очень уж «просторном расположении судов» было одно из главных преимуществ шведской позиции, позволявшее задействовать в бою наибольшее число орудий97 А. Мюнте лишь заметил, что шведы заняли «сильную позицию между двумя островками»98 В последующем историки показывали место битвы согласно выводам Мышлаевского99.
      Однако в настоящее время прочно забыто, что существует еще одна точка зрения на место битвы. В 1869 г. российские моряки по почину и под руководством видного ученого-гидрографа контр-адмирала В. А. Римского-Корсакова установили место в Рилакс-фиорде, где, по преданию местного населения, были похоронены русские и шведы, павшие в давнем сражении. Возвышенность, у которой были сделаны погребения, носила у жителей тех мест название Гора (или Скала) мертвых, а две небольшие бухточки Рилакс-фиорда по сторонам от нее — Залива убитых и Залива мертвых. В 1870 г. на Горе мертвых был воздвигнут в память погибших россиян и шведов памятник по проекту архитектора И. А. Монигетти, выполненный скульптором Н. И. Бариновым, — большой крест из серого сердобольского гранита100. В записке, прочитанной при открытии памятника, В. А. Римский-Корсаков высказал следующее: «весьма возможно, что шхерный фрегат, или прам „Элефант“, стоял против острова Гавельсхольмен, а шесть галер, по три на стороне, образовывали дуги полукружия, примыкая концами одна к острову Сведегольму, а другая — к мысу к северу ...»101 (т. е. к мысу острова Черинг). Позднее в Главном гидрографическом управлении Морского министерства (существовало в 1885—1918 гг.) была создана карта-схема Гангутского сражения с обоснованным ранее В. А. Римским-Корсаковым расположением русских и шведских судов102.
      По нашему мнению, В. А. Римский-Корсаков правильно определил место исторического сражения на основе сопоставления устных, письменных известий и картографических материалов.
      При таком расположении эскадры Эреншельда логично считать, что маневр русских скампавей «вкруг острова в тыл швецких судов» был совершен в обход острова Сведьехольма (см. схему), к югу от которого на фарватере, ведущем из шхер к морю, находились в резерве остальные силы прорвавшегося сюда от мыса Гангут российского гребного флота. Посланы же в тыл противника скампавеи были из резерва, в котором находились не участвовавшие в битве скампавеи дивизии А. А. Вейде.
      Таким образом, изучение тактического построения сражения убеждает, что говорить о «несложном фронтальном столкновении» (А. 3. Мышлаевский) в Гангутской битве нельзя. В сражении гребных флотов в Рилакс-фиорде Петр I предвосхитил главные черты маневренной тактики, созданной применительно к корабельному флоту великим русским флотоводцем Ф. Ф. Ушаковым в конце XVIII в. Благодаря распоряжениям Петра I, умелым действиям передового отряда скампавей 26—27 июля 1714 г. эскадра Эреншельда была отрезана от корабельного флота шведов и заблокирована. Расположение ее в Рилакс-фиорде, казалось бы, не давало возможности россиянам применить какие-либо тактические приемы, навязать противнику невыгодный для него рисунок битвы, но Петр I блестяще справился с этой задачей.
      В чем же проявилось флотоводческое искусство Петра I в Гангутском сражении — наиболее ярком примере его военной деятельности на море?
      В Гангутской баталии абордажу шведской эскадры предшествовал длительный артиллерийский бой, который подготовил его успех. Расчленение боевого порядка отряда российского авангарда, сосредоточенного в Рилакс-фиорде, соответствовало характеру ставившихся перед его частями задач. Выделение в эскадру 11 скампавей, должных атаковать флагманский и самый мощный корабль шведской позиции — прам, позволило создать подавляющий перевес в силах на направлении главного удара. 12 скампавей флангов были также в состоянии обеспечить активный захват 6 шведских галер начиная со стоявших крайними и постепенно продвигаясь к центру, что давало возможность иметь перевес в числе атаковавших судов при взятии каждой галеры, а шведам мешало использовать всю их артиллерию для отражения этой фланговой атаки. Обходной маневр российских скампавей в неприятельский тыл, безусловно, был полнейшей неожиданностью для шведов. Если взглянуть на действия русского авангарда в битве в Рилакс-фиорде в целом, то понятным становится и общий замысел сражения: шведской эскадре был нанесен одновременный удар по сходящимся к середине позиции шведов направлениям с флангов, центра и тыла, завершившийся абордажем. Осуществление такого плана сражения позволило обеспечить решительное превосходство в силах для абордажа не только флагманского корабля шведов, но и каждой из галер.
      Следует отметить также такие черты битвы, как непрерывный характер атаки, использование в ходе боя общего резерва (для маневра в тыл), постоянное творческое руководство боем Петра I (именно во время битвы для атаки неприятеля с тыла «по указу царского величества» были посланы 4 скампавей). Инициатива в сражении при Гангуте принадлежала россиянам; со стороны шведов битва была позиционной, а с русской она носила ярко выраженный маневренный характер.
      Блестящая победа русского флота в Рилакс-фиорде была во многом следствием именно глубоко продуманной тактической организации битвы. Осуществленное Петром I руководство Гангутским сражением и всей операцией в целом позволяет поставить его имя первым в ряду великих русских флотоводцев периода парусных и гребных флотов: Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина, П. С. Нахимова.
      Благодаря созданным к моменту битвы материальным и моральным предпосылкам для достижения победы в Рилакс-фиорде (соотношение сил в артиллерии и людях, высокие боевые качества скампавей, мастерская тактическая организация битвы Петром I, опытность русских солдат и матросов в действиях на гребных судах и т. д.) потери шведов в битве были значительно больше. Если с русской стороны погибли 127 человек, то со шведской — 361 и 580 человек были пленены103, в том числе, по имеющимся в литературе данным, 350 раненых104. Среди шведов было много тяжелораненных, ибо, несмотря на усилия лекарей, через неделю в живых остались только 333 плененных при Гангуте, а к 5 сентября 1714 г.— 254 (последняя цифра без учета офицеров, содержавшихся отдельно)105.
      Подытожим сказанное. Вопреки установившемуся в историографии взгляду о превосходстве шведов во время Гангутской битвы в артиллерии (23 наличных пушки на скампавеях российского авангарда против 116 у шведов), архивные и изданные источники убеждают по крайней мере в равенстве сил: до 126 орудий в действии у россиян и до 92 шведских. Уточнены данные о людских силах русских и числе скампавей, занятых в сражении: не 23 скампавей и около 3500 чел. на них, а 27 и приблизительно 3900 чел. Пересмотрен вопрос о тактике авангарда русского флота в битве в Рилакс-фиорде: устоявшееся мнение о трех атаках русских скампавей в ходе битвы основано на не­достоверном источнике, оно противоречит авторитетным отечественным и иностранным первоисточникам, и от него, на наш взгляд, следует отказаться.
      В заключение следует подчеркнуть, что, благодаря разработанной Петром I тактической схеме битвы, созданному русской стороной перевесу в числе судов и в людях при приблизительном равенстве сил артиллерии потери русских убитыми в Гангутском сражении были почти втрое меньшими, чем у шведов (хотя атакующая сторона обычно несет их в большем размере).
      Примечания
      1. Материалы для истории Гангутской операции (далее — МИГО). Вып. 1. Ч. 2. Пг., 1914. С. 195.
      2. Nordberg G. A. Leben Karl des Zwölften, Konigs in Sweden. Hamburg. 1746. T. 2. S. 524—525.
      3. Он полностью издан на русском языке: МИГО. Вып. 3. Пг., 1914. С. 131—231.
      4. Tornquist С. G. Utkast till Swenska flottans sjo-tåg. Stockholm, 1788. D. 2. S. 59—63.
      5. Издание под заглавием «Журнал, или Поденная записка... Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштатского мира» (ЖПВ).
      6. Голиков И. И. Деяния Петра Великого. М., 1788. Ч. 12. С. 353—354; Шишков А. С. Список кораблям и прочим судам всего российского флота. СПб., 1799. С. 97—98.
      7. МИГО. Вып. 1. Ч. 2. С. 198; Вып. 1. Ч. 1. Пг., 1914. С. VI, VII; Вып. 4. Пг., 1918. С. 628; ЦГАДА. Ф. 50. On. 1. 1714 г. Д. 4. Л. 113; Д. 3. Л. 101 — 101 об.; Ф. 53. On. 1. 1714 г. Д. 3. Л. 230—241 об.; ЦГВИА. Ф. 456. On. 1. Д. 14. Л. 2; Походный журнал 1714 года. СПб., 1913. С. 121.
      8. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. 31—37.
      9. Тексты походного журнала Петра I за 25—27 июля 1714 г. и морского журнала Ф. М., Апраксина в значительной мере совпадают дословно, имеют общую последовательность изложения, но тексты царя короче, многие подробности исключены, в описание ряда важных для оценки сражения фактов внесены большие исправления.
      10. Автографы работы Ф. К. Росваля, которыми пользовались историки флота Н. А. Бестужев, А. П. Соколов, Р. К. Скаловский, хранились в Архиве Морского министерства (ныне: ЦГА ВМФ. Ф. 315. On. 1. Д. 870. Л. 1—2; Ф. 1331. On. 1. Д. 7. Л. 1—4 об.
      11. Последняя к настоящему времени издана: МИГО. Вып. 2. Пг., 1915. С. 471—521.
      12. Бестужев Н. А. Сражение при Ганго-Удде 1714 года//Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 24. С. 284—287
      13. Соколов А. П. Гангэудская битва 1714 года//Морской сборник. 1850. Т. 4. № 12. С. 494—496; Скаловский Р. К. Военные действия русского флота в 1714 году // Там же. 1851. Т. 5. № 1. С. 388, 391—393; Веселаго Ф. Ф. Очерк русской морской истории. СПб., 1875. C. 261—263.
      14. Мышлаевский А. 3. Петр Великий. Война в Финляндии в 1712—1714 годах. СПб., 1896.
      15. Janе F. Т. The Imperial Russian Navy. L., 1904. P. 61—62.
      16. Gyllengranat C. A. Sveriges sjökrigs — historia i sammandrag. Carlscrona, 1840. D. 2. S. 302—304; Munthe A. Nils Ehrensköld. Stockholm, 1900. S. 55—61; Uddgren X. E. Kriget i Finland 1714. Stockholm, 1909. S. 128—131.
      17. Anderson R. Ch. Naval Wars in the Baltic during the Sailing-Ship Epoch 1522—1850. L., 1910. P. 160—161.
      18. МИГО. Вып. 1—4.
      19. Там же. Вып. 4. С. 868—886.
      20. Там же. Вып. 1.4. 1. С. 9.
      21. Там же. Вклейка III.
      22. Новиков Н. В. Гангут. Кампании 1713 и 1714 гг. на финляндском театре. Гангутская операция и бой 27 июля 1714 г. М., 1944. С. 67, 68.
      23. Тельпуховский Б. С. Северная война 1700—1721 гг. Полководческая деятельность Петра I. М., 1946. С. 156—157; История военно-морского искусства. Ч. 1. М., 1953. С. 176—178; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. М., 1959. Описания к картам. С. 223—224; Зверев Б. И. Страницы русской морской летописи. М., 1960. С. 83—87; КлокманЮ. Р. Северная война 1700—1721 гг.// Страницы боевого прошлого. Очерки военной истории России! М., 1968. С. 108; Павленко Н. И. Петр Первый. М., 1976. С. 220—221; Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1978. С. 24—25; Аммон Г. А. Морские памятные даты. М., 1987, С. 51-52; История Северной войны. 1700—1721 гг. М., 1987 С. 136—137.
      24. «Элефант» в отечественной литературе относится к типу фрегатов. В русских источниках петровского времени он именуется прамом, «блокгоузом» или фрегатом. Однако, по шведской классификации, «Элефант» фрегатом никогда не назывался, он определялся как «блокгауз» (нем. Blockhaus, шв. Blockhus), «блокшиф» (нем. Blockschiff). Понятие «блокгауз» тогда было синонимично термину «прам». В собственноручном списке Балтийского флота Петра I 1720 г. есть, например, заголовок «Блокгоузы, или прамы» МИГО. Вып. 2. С. 494, 508; Вып. 3. С. 31, 144, 154; Вып. 4. С. 620; ЦГАДА. Ф. 9, Отд. 1. Д. 22. Л. 417 об.; Uddgren X. E. Op. cit. S. 124, 128, 130; Svenska flottans historia. Malmö, 1943. Bd. 2. S. 139.
      25. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. C. 3—4. Вклейки III, IV; Вып. 3. C. 35—36, 91—93; Отдел рукописей Библиотеки АН СССР (ОР БАН). Инв. № 30, 31, 385.
      26. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. IX.
      27. На ряде современных схем сражения 3 шхербота шведов изображены ведущими артиллерийский огонь (Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. М., 1958. Л. И. История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 135).
      28. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейка III; ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      29. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 408—409, 411—412.
      30. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН. Инв. № 385.
      31. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН, Инв. № 30, 31, 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      32. МИГО. Вып. 1.4. 1. С. 3; Вып. 3. С. 35, 91.
      33. ОР БАН. Инв. № 32, 33, 385.
      34. Подсчеты по перечням артиллерии на взятых шведских кораблях.
      35. Соколов А. П. Указ. соч. С. 495.
      36. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 371, 408.
      37. Там же. С. 412.
      38. Новиков Н. В. Указ. соч. С. 67; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Зверев Б. И. Указ. соч. С. 84; Клокман Ю. Р. Указ. соч. С. 108; Павленко Н. И. Указ. соч. С. 221.
      39. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 252. Л. 101.
      40. ЦГАОР СССР. 3А—73. П. 134, Ч. 3. Номер листа не обозначен.
      41. МИГО. Вып. 4. С. 334.
      42. Кротов П. А. Строительство Балтийского флота в первой четверти XVIII века: Дис. канд. ист. наук. Л., 1987. С. 147—148, 151, 153—158, 260, 396.
      43. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 70. Л. 40.
      44. Там же. Л. 25 об.
      45. Там же. Л. 55 об.
      46. ОР БАН. Инв. № 88, 270, 408.
      47. МИГО. Вып. 3. С. 57, 58, ИЗ.
      48. Там же. Вып. 4. С. 770.
      49. ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      50. ОР БАН. Инв. № 30, 31, 100, 101; МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейка III.
      51. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 409.
      52. МИГО. Вып. 4. С. 29; Сборник военно-исторических материалов (далее — Сб. ВИМ). Вып. 5. СПб., 1893. С. 302—304, 407, 408.
      53. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 411, 412.
      54. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 23, 18, 16—17 об., 13—14 об.
      55. Исключены из подсчета 23 офицера Воронежского, Копорского, Лефортовского и Шлиссельбургского полков, которых, как будет показано ниже, на 23 скампавеях, атаковавших шведскую эскадру с флангов и центра, не было.
      56. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 23, 177.
      57. Сб. ВИМ. Вып. 5. С. 409.
      58. ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 169, 170, 178—178 об.
      59. Там же. Л. 153, 153 об., 157, 159, 177 об., 178.
      60. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 411, 398; Прил. С. 15—16, 24—26.
      61. Имеется в виду, по нашему мнению, наличие в шведской эскадре 2 орудий 36- и 4 восемнадцатифунтового калибров на галерах и 14 двенадцатифунтовых на праме, что создавало шведам преимущество в числе орудий самых крупных калибров.
      62. МИГО. Вып. 3. С. 34—35.
      63. Бестужев Н. А. Указ. соч. С. 284—285; его же. Опыт истории российского флота. Л., 1961. С. 148; Соколов А. П. Указ. соч. С. 495; Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 262; Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 413; Новиков Н. В. Указ. соч. С. 67; Тельпуховский Б. С. Указ. соч. С. 157; История военно-морского искусства. T. 1. С. 176; Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия первой четверти XVIII в. М., 1954; С. 564; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Описания к картам. С. 224; 3верев Б. И. Указ. соч. С. 84; Клокман Ю. Р. Указ. Соч. С. 108; Дважды Краснознаменный Балтийский флот. С. 24; История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 136; Аммон Г. Л. Указ. соч. С. 52; Gу11еngranat С. А. Ор. cit. S. 302— 303; Мunthе А. Ор. cit. S. 56—58; Jane F. T. Op. cit. P. 61; Anderson R. Ch. Op. cit. P. 160; Kosiarz E. Wojny na Bałtyku X—XIX w. Ggafisk, 1978. S. 262—263.
      64. Tоrnquist C. G. Op. cit. S. 61.
      65. Ibid. S. 60.
      66. Ibid., S. 62; Данные о потерях россиян из составленных сразу же после битвы ведомостей.
      67. Тоrnquist C. G. Op. cit. S. 63.
      68. Ibid. S. 61-62.
      69. МИГО. Вып. 3. C. 35.
      70. OP БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2.
      71. Nоrdbеrg G. А. Ор. cit. S. 525.
      72. Шарыпкин Д. М. Русские дневники шведов — полтавских пленников // Восприятие русской культуры на Западе: Очерки. Л., 1975. С. 67—71.
      73. МИГО. Вып. 3. С. 34—35, 91; Журнал ПВ. T. 1. С. 439.
      74. Материалы для истории русского флота. СПб., 1865. Ч. 1. С. 550.
      75. Там же. С. 549—550; МИГО. Вып. 1. Ч. 1. С. VII; Походный журнал 1714 г. С. 121; ЦГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 5, 9.
      76. Книга Устав морской о всем, что касается доброму управлению в бытность флота на море. СПб., 1720. Прил. Сигналы генеральные. С. 2.
      77. МИГО. Вып. 3. С. 34, 91; Вып. 4. С 870.
      78. Новиков Н. В. Указ. соч. С. ,67
      79. МИГО. Вып. 1. Ч. 1. Вклейки III, IV; ОР БАН. Инв. № 385; ЦГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1515. Л. 2; Д. 1516. Л. 1; Ф. 456. Оп. 1. Д. 14. Л. 2.
      80. МИГО. Вып. 4. С. 878—880.
      81. Там же. Вып. 1. Ч. 2. С. 195.
      82. Там же. Вып. 4. С. 874, 876, 877.
      83. Там же. Вып. 3. С. 185.
      84. Nоrdbеrg G. А. Ор. cit. S. 525.
      85. МИГО. Вып. 4. С. 870, 874—877.
      86. Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 262.
      87. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 409, 410.
      88. МИГО. Вып. 3. С. 35; Походный журнал 1714 г. С. 37.
      89. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 413.
      90. МИГО. Вып. 4. С. 870.
      91. Мunthе А. Ор. cit. S. 50.
      92. ЦГАВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 244. Л. 46—46 об.
      93. МИГО. Вып. 1. Ч. 2. С. 195—199. Фиель на языке местного населения — это фиорд.
      94. Соколов А. П. Указ. соч. С. 494.
      95. Веселаго Ф. Ф. Указ. соч. С. 261; Прил. «3».
      96. Мышлаевский А. 3. Указ. соч. С. 408; Прил. План 24.
      97. Там же. С. 408.
      98. Munthe А. Ор. cit. S. 49.
      99. Uddgrеn Н. Е. Ор. cit. S. 128; Тельпуховский Б. С. Сражение у мыса Гангут (1714 г.) //Военно-исторический журнал. 1941. № 3. С. 70, 71; его же. Северная война... С. 155; Новиков Н. В. Указ. соч. С. 65; Порфирьев Е. И. Петр I — основоположник военного искусства русской регулярной армии и флота. М., 1952. С. 252; История военно-морского искусства. T. 1. С. 177; Морской атлас. Т. 3. Ч. 1. Л. 11; Kosierz Е. Ор. cit. S. 262; История Северной войны. 1700—1721 гг. С. 135.
      100. Морской сборник. 1870. № 2. Морская хроника. С. 64; № 9. Морская хроника. С. 1—2; Морской сборник. 1871. № 5. Морская хроника. С. 44—47; Прил. С. 1—3.
      101. Там же. 1871. № 5. Прил. С. 2.
      102. ЦГА ВМФ. Ф. 1331. On. 1. Д. 8. Л. 1, 2.
      103. МИГО. Вып. 3. С. 37, 93.
      104. Кротков А. С. Повседневная запись замечательных событий в русском флоте. СПб., 1894. С. 284; Первоисточник этих данных о числе раненых шведов нам выявить не удалось.
      105. Архив Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР. Ф. 83; On. 1. Карт. 25. Д. 69. Л. 1; Д. 70. Л. 1. об.; Д. 84. Л. 1; Anderson R. Ch. Ор. cit. Р. 160—161.
    • Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин
      Автор: Saygo
      Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 112-122.
      В русле изучения истории государственности особый интерес представляет рассмотрение организации форм и методов управления, принципов государственной службы, этических норм и модернизационного потенциала чиновничества в прошлом и настоящем. Переосмысление традиционных взглядов придает новый импульс и изучению роли в истории первых казахских управленцев периода Российской империи. Административные реформы XIX в. царской России в Казахской степи выдвинули в региональную систему управления первую генерацию казахских чиновников из представителей родовой знати, получивших светское образование в русских учебных заведениях, а также классные чины в соответствии с российским Табелем о рангах и принадлежавших к привилегированному сословию в империи. Одним из них был правитель Западной части области Оренбургских киргизов (казахов. — У. К, Ж. К.) Мухамедгали Таукин (1813—1894 гг.), султан Младшего жуза, сын надворного советника султана Тауке Айчувакова и правнук Абулхаир хана. Сведения о нем, как в прежних, так и в современных изданиях представлены кратко и фрагментарно. Еще не до конца изучены и другие знаковые фигуры из целой плеяды первых казахских служащих и высших офицеров русской армии. Материалы, выявленные одним из авторов данной статьи, этнографом, еще в 1980 г. в архивах в Ленинграде, позволяют по-новому, с высоты общечеловеческих ценностей взглянуть на судьбу одного из почетных и талантливых западных ордынцев. Дело Таукина интересно тем, что содержит многоплановую информацию: отра­жает сложный контекст взаимоотношений между Российской империей и Казахской степью, затрагивает такие вопросы, как сущность и природа самого явления «империя», формы и методы управления и контроля в ней.
      Жизнь Мухамедгали Таукина, так же, как и его предков из династии ханов Младшей орды, оказавшаяся в водовороте бурных событий эпохи, была насыщена взлетами и падениями и полна драматизма.
      В 1831 г. Мухамедгали в числе пяти юношей-казахов закончил Азиатское отделение военного училища в Оренбурге (в 1844 г. преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. — У. К., Ж. К.) и 25 ноября того же года был прикомандирован к правителю Западной части оренбургских казахов султану Баймухаммеду Айчувакову1.
      Успешно начавшаяся административная и военная карьера Таукина стремительно развивалась. В одном из документов делопроизводства о киргизах (казахах), отложившихся в фонде Земского отдела МВД и хранящихся ныне в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге, содержится следующая характеристика султана: «Султан-правитель из Западной степи подполковник султан Мухаммед-Галий Тяукин (так в документе. — У. К., Ж. К.) служит беспрерывно местному управлению в степи с 1845 г., в настоящей должности с 1847 г., в офицерских чинах с 1830 г., в чине подполковника с 1853 г., в марте 1857 г. получил орден святой Анны 3 степени... Один из преданнейших Русскому правительству султанов, доказавший это многими на пользу его услугами в продолжение управления своей частью»2.
      По данным оренбургских архивов, введенным в научный оборот в работах И. В. Ерофеевой, Мухамедгали Таукин основательно выучил в Оренбургском военном училище русский язык и письменный литературный язык тюрки (использовавшийся с XIII по начало XX в.), а также приобрел хорошие знания по экономике, истории и культуре. В течение 20 лет, непрерывно занимая должность султана-правителя Западной части орды, он получил репутацию компетентного, эрудированного и добросовестного управленца3. Известно, что в 1848 г. М. Таукин направил и своего сына Шангирея для обучения в Неплюевский кадетский корпус.
      Из опубликованных Б. Т. Жанаевым документов следует, что с самого начала своей карьеры Таукин снискал уважение оренбургского начальства. Так, в списке награждаемых за 1846 г. он представлен так: «сын заслуженного отца, есаул, султан Западной части орды Мухаммед-Галий Тяукин, несмотря на молодость, неоднократно оказывал усердие при исполнении возложенных на него поручений. Изучив русский язык, он неусыпно занимается делами по поручениям от правителя и Комиссии, а по знанию им следственного порядка с большой пользой употребляется по делам уголовным между степными киргизами, одним словом, по честности, беспристрастности ума, способностям и знанию дела лучший из помощников и со временем из него может выйти отличный правитель. В последние годы (1844 и 1845) от Комиссии на него возлагалось содействие дистаночным начальникам в сборе денег за кочевание и объяснение безграмотным, как выдавать квитанции и вести книги, в чем пять из них встретили затруднение и остановили было сбор. Тяукин все эти недоразумения ловко отстранил, и сбор, несмотря на тяжкие прошлогодние зимы по глубокости снегов и гололедицы, отчего киргизы лишились множества скота, личным усильным старанием его произведен успешно» (стилистика и орфография этого и следующих документов сохранены. — У. К., Ж. К.)4 А в «Списке должностных, влиятельных и особенно известных киргизов Западной части орды» чиновник особых поручений при председателе Пограничной комиссии Лазаревский, представляя султана к очередному награждению, так характеризовал вышестоящему начальству его человеческие качества и особенности темперамента: «Тяукин Мухаммед-Гали, войсковой старшина, султан, управляет Западной частью орды, 37 лет. Очерк наружной физиономии его пропускаю, так как этот султан известен Вашему превосходительству. Богат,... весьма хорошего ума и способностей, с превосходным, добрым, благородным, но доверчивым и несколько нерешительным характером. Гостеприимство — одна из добродетелей киргизов, но Тяукин гостеприимен по превосходству. Один из любимых в орде султанов за свой благородный характер, участие к нуждам киргизов и неизменное расположение к добру. В высшей степени предан правительству; сколько я узнал этого султана, для него лучшее удовольствие и постоянное желание исполнить всякое распоряжение начальства удовлетворительно и с успехом»5.
      О добросовестной службе полковника и султана-правителя Мухамедгали Таукина свидетельствует его послужной список, составленный в 1873 г.: «... ему 60 лет, происходит из султанских детей, воспитание получил в бывшем Оренбургском военном училище. За поимку в степи дезертиров 8 февраля 1836 г. награжден чином зауряд-сотника. За успешный сбор кибиточного сбора 2 июня 1837 г. произведен в хорунжии. За преследование мятежного старшины Исатая Тайманова получил в подарок 20 сентября 1832 г. от Оренбургского военного губернатора золотой перстень, а 25 января 1839 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За участие в Хивинской экспедиции 28 октября 1840 г. награжден чином сотника. За сопровождение в Бухару русской миссии 31 августа 1842 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За нахождение в военном отряде, преследовавшем мятежного султана Кенесары Касымова, 11 апреля 1844 г. произведен в есаулы. 17 января 1845 г. назначен помощником правителя Западной части оренбургских казахов. Во время нахождения в С.-Петербурге в свите султана Баймухаммеда Айчувакова в марте 1847 г. был представлен императору Николаю I и награжден чином войскового старшины. После смерти султана Баймухаммеда Айчувакова был определен на должность правителя Западной части оренбургских киргизов (казахов) (с 12 апреля 1847 г.) В 1853 г. произведен в подполковники. При представлении императору Александру II 13 августа 1860 г. награжден чином полковника»6.
      Более 30 лет Мухамедгали Таукин исправно исполнял возложенные на него служебные обязанности. Но со временем в судьбе полковника Таукина наступил роковой поворот. По распоряжению Оренбургского генерал-губернатора от 28 октября 1865 г., султан-правитель М. Таукин был отозван от должности с оставлением по делам в Оренбурге. Как прослеживается по документам, еще 10 ноября 1865 г. он просил об увольнении в отставку по состоянию здоровья. Возможно, свою роль в принятии этого решения сыграли углубившиеся противоречия между метрополией и колонией. 14 декабря того же года приказом министра внутренних дел Таукин был уволен, согласно его просьбе, а 21 марта 1866 г. неожиданно последовал Высочайший приказ об увольнении Таукина со службы с отрицательным мотивом без назначения пенсии7. Это дает основание полагать, что взгляды крупного и опытного управленца с более чем 30-летним стажем военной и административной службы расходились с официальной точкой зрения на предпринимаемые правительством меры в данном регионе.
      С июля 1866 г. Мухамедгали Таукин был привлечен к следствию по обвинению в «злоупотреблениях, допущенных во время управления Западной частью оренбургских киргизов (казахов)». По донесению управляющего областью Оренбургских киргиз (казахов), флигель-адъютанта, полковника Л. Ф. Баллюзека министру внутренних дел о результатах своей поездки по Западной части области, «полковник Тяукин навлек на себя подозрения в незаконных поборах, продаже должностей по местному ордынскому управлению, противодействии распоряжениям высшего правительства, укрывательстве из-за разного рода корыстных видов разного рода преступлений и даже убийств»8.
      «17 лет постоянно злоупотреблял властью, возбуждал киргиз против казаков», — говорилось в донесениях. Таукин представлял настолько серьезную опасность, что Оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский в своем отношении к министру внутренних дел докладывал о том, что «вынужден был задержать Тяукина в Оренбурге и воспретить ему выезд в степь даже и после отставки»9. Можно понять тревогу колониального начальства в связи с ростом недовольства среди жителей степи. Восстания 1868—1870 гг. в Младшем жузе подтвердили опасения царизма о возможном неприятии местным населением Временного положения об управлении в степных областях 1868 г., вносившего серьезные изменения в административно-территориальную, хозяйственную, налоговую и судебную систему. Введение территориального принципа управления взамен родоплеменных отношений, организация выборных должностей, объявление всех казахских земель собственностью Российской империи, увеличение кибиточной подати вызывали возмущение казахского населения, что сильно напугало правительство.
      После стольких лет блестящей карьеры, благоволения высших лиц империи отстранение от службы для Таукина было подобно катастрофе. В своем прошении министру внутренних дел от 1 января 1869 г. из Оренбурга бывший султан-правитель Мухамедгали Таукин, изложив по порядку, что он обманом был вызван в Оренбург и 9 месяцев находился на гауптвахте без права общения, что созданная по его делу комиссия произвела обыск его канцелярии и изъятие всех бумаг, но ничего не обнаружила и передала дело переводчику Искандеру Батыршину, давал следующие объяснения: «Уральское войсковое начальство было недовольно мною за постоянное заступничество мое за киргизов от стеснений их казаками и опровержение прав уральцев на сказанный берег (левый берег Урала. — У. К., Ж. К.). Еще при генерал-губернаторе Катенине я заявлял опасения свои о мести за это уральцев... Хотя произведенное следствие не имело юридических доказательств к обвинению меня, но нравственно оно убеждено в моей виновности. Независимо от такого формального определения областного правления управляющий областью сделал секретное представление, чтобы меня, виновного лишь по нравственным убеждениям, не отпуская в аул, перевести на жительство в Пермскую или Уфимскую губернию, подкрепив необходимость такой меры тем, что при введении в действие нового положения о киргизской степи, я могу вредить этому и возмущать киргизов... Бывший мой помощник хорунжий Чулак Айбасов успел оклеветать меня до того, как генерал Баллюзек, не видав еще меня и не зная, прямо заключил, что я составляю величайшее зло для всего края...»10
      Он просил оправдания, освобождения из-под следствия и назначения пенсии, уверяя, что не причинял зла правительству11. Обвинения, вынесенные по делу полковника Таукина, не подтвердились, поэтому оно было прекращено в административном порядке в 1869 году. Но в ноябре того же года Мухамедгали Таукин по распоряжению Оренбургского военного губернатора был выслан на жительство под надзор полиции в с. Холмогоры Архангельской губернии, а затем, в 1870 г., по распоряжению министра внутренних дел, был перемещен под надзор полиции в Екатеринославскую губернию12. Генерал-адъютант Крыжановский указывал, что высылка Таукина состоялась под влиянием: «а) волнений в степи при введении в действие положения 1868 г. об управлении степными областями и б) опасения тайных происков со стороны недовольного султана к поддержанию такового волнения в среде киргиз бывшей Западной части, отошедших в ведение Уральского областного начальства»13.
      В донесении за 1875 г. Крыжановского министру внутренних дел представлена характеристика «проступков» Таукина: «проступки эти, судя по делам, были присущи большей части ордынцев, занимавших должности в упраздненном с 1869 г. местном колониальном управлении, и имели побуждением: во-первых, извлечение имущественных выгод, пользуясь своим официальным положением в среде однородцев, во-вторых, противодействие успешному приведению в исполнение таких правительственных мер, которые своими последствиями могли навредить экономическим интересам киргиз»; а также выражались в «нерадении, беспечности, отразившихся в отступлениях от правильного производства дел, которые лежали на обязанности местного ордынского управления»14.
      Пребывание бывшего правителя около 10 лет вдали от родины разорило его. Во время ссылки он оставил имущество своей старшей жене. После ее смерти состояние было пущено на самотек. Таукин несколько раз возбуждал ходатайство о назначении ему пенсии от казны. По мере постепенной стабилизации ситуации в степи генерал-адъютант Крыжановский посчитал разумным, «согласно существующих общих законов о службе, не лишать полковника пенсии, ввиду долголетней службы этого султана русскому правительству, которая, хотя и не была безупречна, но все же проявлялась многими, полезными заслугами, дававшими основание к удострению почетными Всемилостивейшими наградами»15. Отмечая, что Таукин находится в самом крайнем положении — «при своих преклонных летах (70 лет) и разбитом здоровье, представляется поистине жалким человеком и горько плачется на постигшую его судьбу» — Оренбургский генерал-губернатор заключал: «...В 1873 г., приняв во внимание, что население степи совершенно спокойно, причины первоначального неудовольствия некоторой части киргиз новыми порядками управления изгладились..., и, наконец, сам Тяукин горьким опытом постигшего его несчастья убедился в невозможности противодействовать требованиям правительства, — я признал возможным возвращение Тяукина из ссылки...; я нахожу назначение ему пенсии мерою не только гуманной по отношению к самому Тяукину, но и полезной для укрепления в среде инородческого племени убеждения в правосудии, благости и милости Русского правительства...» Генерал-адъютант ходатайствовал о назначении бывшему султану-правителю пенсии в таком же размере, что получали и другие султаны (М. Баймухаммедов, А. Жантурин и др.) — 1 тыс. 200 руб. в год16.

      Николай Андреевич Крыжановский

      Лев Федорович Баллюзек

      Султан-правитель Ахмет Джантюрин
      Как видно из дальнейшей переписки с министром внутренних дел, генерал-адъютант Крыжановский, отметив все заслуги султана, предложил назначить ему вместо пожизненной единовременную пенсию в одну тысячу рублей, против чего не возражал и министр финансов17. Однако с пенсии удерживались 10 % в пользу инвалидов. В одном из писем Таукин выражал несогласие в связи с удержанием с пенсии 100 руб., необходимых ему для уплаты накопившихся за 10 лет ссылки долгов, и просил назначения пожизненной пенсии. Положение его было действительно катастрофическим. Как заявлял он в своих письмах, «меня направили из Оренбурга на жительство в Уфу, затем в Архангельск и Екатеринославль, сперва без всякого содержания, а потом мне с женою и малолетним сыном, бывших при мне, отпускалось 37,5 копеек в сутки. В продолжение 12 лет, оттолкнутый от родных степей своих, томился я в тоске невыносимой и в то же время лишился всего своего достояния и доведен до крайней нищеты. И из человека богатого сделался нищим...»18
      С неоднократными прошениями обращалась и жена султана Алтынай Кайыпкалиева. В одном из писем екатеринославскому губернатору с подписью-автографом на арабском от 9 ноября 1870 г. она с болью отмечала: «... Мужа моего перевели на жительство из Холмогор Архангельской губернии в Екатеринославль, где в настоящее время пребываем; Для мужа моего не столь тягостна и прискорбна ссылка, сколько самый факт обвинения. Тяжело на старости лет жить в бедности и на чужой стране»19. Однако прошения как самого Таукина, так и его супруги оставались долгие годы без последствий.
      Мухамедгали Таукин известен в истории и как этнограф, он поддерживал тесные связи с Русским географическим обществом, Казанским музеем древностей и этнографии, являлся корреспондентом Вольного экономического общества. Он собирал для них казахские этнографические предметы, давал справки и писал статьи, в которых подробно описывал занятия казахов, домашние промыслы и ремесла, устройство жилища и его внутреннее убранство20. Еще в период своей активной деятельности Таукин подготовил «Записки о хозяйстве, скотоводстве и других средствах к существованию ордынцев, кочующих в Зауральской степи», опубликованные в № 41 журнала «Экономические записки» (СПб. 1861), «Родословный список о султанах и ходжах Западной части орды» (Оренбург. 1847).
      Примечательно, что и в период ссылки в Екатеринославле бывший правитель Западной части Оренбургских киргизов, полковник, султан Таукин продолжал заниматься этнографическими изысканиями и направил 16 ноября 1871 г. министру внутренних дел свои «Соображения об улучшении быта киргизов» (казахов). Заслуживают внимания этнографические наблюдения автора, с которых и начинается сам представленный им документ: «Преуспевание рода человеческого в улучшении своего быта обусловлено климатом и местностью: житель Гренландии, не покинув родины, должен быть тем, чем он есть в отношении образа своей жизни и добывания средств к содержанию ее, — ему ничего не представляет обитаемая им страна, кроме рыболовства... Из того видно, что киргиз ведет кочевую жизнь по необходимости. В его родине нет материалов, нужных для жилищ, но этот питомец пустыни доволен своей бедной кибиткой, окруженный своими стадами. Если бы время дало средства обратить киргизов в оседлый народ, едва ли более мог он приносить ей пользы. Занимаемые степи киргизами мало представляют местностей, способных к земледелию и притом они не обогатили бы соседние области в такой степени, как скотоводство. Ведь продукцией скотоводства русский купец обогащается в короткое время; добытый дешево товар, преимущественно меною на русские мануфактурные произведения, далеко идет внутрь России и заграницу»21.
      Этот документ показателен и в свете культурно-цивилизационных аспектов казахско-русских отношений. Мухамедгали Таукина заботили принципы урегулирования взаимоотношений с метрополией. В этой же работе он посвящал официальных представителей российского управления в национальный характер и психологию степняка: «Киргиз — вольный сын пустыни — он никогда не испытывал рабства и стеснительного влияния своих племенных правителей, он не может не сознать своей зависимости от русского правительства, не мечтая о самостоятельности, и не упуская из виду, что занимаемые им степи, его свои собственные... кроткая с ними власть полезнее строгой: я успел привлечь из глубины степей Чумичли — Табынского и Адайского родов ласковым обращением более 10 тысяч кибиток, что принесло увеличение казне доходов»22.
      Бывший султан-правитель предлагал конкретные меры для налаживания мостов взаимопонимания и взаимообмена русского и казахского народов трудовыми навыками: «образование близких один от другого военных наблюдательных постов (о чем во время служения моего я официально представлял Оренбургскому областному начальству) на удобных местах к поселению русских земледельцев по рекам Эмбы и Уилу, распространить эти поселения и внутрь степи, где много находится мест, годных к хлебопашеству. Но, чтобы не возбудить ропота за отобрания земель, объявить киргизам, что они всегда получат такое же пространство за Уралом внутри России. Между русскими поселенцами размещать и киргизов, вспомоществуя на первый раз им строевым материалом и земледельческими орудиями. Русские поселенцы скоро обогатятся, чрез продажу хлеба и огородных продуктов вблизи кочующим киргизам; также нахожу полезным на известных местах зимовья построить жилища из лесу или нежженого кирпича. Эта благодетельная мера будет вполне оценена киргизами, испытывающими бедствие в своих кибитках в течение продолжительной суровой зимы; ярмарочных мест с приличными постройками полезно было бы образовать еще несколько внутри степи, чтобы киргизы не затруднялись гнать скот для продажи за несколько сот верст от места кочевья»23.
      Таукин считал, что русские чиновники должны приспосабливаться к степной культурной специфике: «Чиновники из русских, назначенные для управления киргизами, по моему мнению, должны находиться на зимних кочевьях, как для узнавания их нужд, так и для предупреждения преступлений своевременно принимаемыми мерами. Каждый из русских чиновников по управлению киргизами должен очень хорошо изучить нравы и образ жизни заведываемых киргизов... Распространение образования между киргизами принесет также благодетельные плоды»24. Этот документ со всей убедительностью свидетельствует о том, что султан Таукин прилагал усилия, чтобы приостановить, смягчить напор колониальной администрации в Казахской степи.
      Тем временем, в ходе последующего рассмотрения жалоб Таукина возведенная на него клевета не подтвердилась. В дальнейшем генерал-адъютант Крыжановский счел целесообразным «на место отстраняемого доносчика Батыршина поставить Сейдалина». Судя по документам, султан Альмухамед Сейдалин, также один из пяти воспитанников Азиатского отделения Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, проявил благожелательное расположение и участие в судьбе своего старшего товарища по альма матер. Сейдалин подцержал Таукина, отметив в своем докладе Баллюзеку, что возвращение Таукина на родину «не возмутит спокойствие в степи»25. Еще в 1866 г. Крыжановский, давая лестную характеристику султану Сейдалину, как яркому, образованному, толковому среди казахов управленцу, ходатайствовал перед МВД о производстве молодого офицера из штабс-ротмистров в ротмистры, полагая, что это «послужит ему лучшим поощрением к употреблению в деле своих усилий для вполне добросовестного успешного выполнения возложенных на него обязанностей»26. Как значится в представлении Крыжановского, «Альмухаммед Кунтюрич Сейдалин, штабс-ротмистр, 1-й исправляющий должность султана-правителя Западной части области Оренбургских киргизов, числящийся по Армейской кавалерии, родился в 1836 г., сын султана Восточной части области Оренбургских киргизов, имеет множество наград и поощрений за усердные труды и старания»27.
      В 1874 г. Таукин был возвращен из ссылки. Однако ответом министра финансов министру внутренних дел от 13 мая 1875 г. в ходатайстве генерал-адъютанта Крыжановского предоставить Таукину право на постоянное пособие от казны было отказано в связи со «многими злоупотреблениями, допущенными в службе полковником Тяукиным с целью противодействовать успешному приведению в исполнение правительственных мер по управлению киргизами, а также в прямое нарушение сим пенсионного устава»28.
      В своих неоднократных обращениях султан не переставал надеяться на милость и снисхождение правительства, указывая на свои заслуги перед ним, в частности, в урегулировании межродовых и межнациональных споров, и просил об освобождении от оплаты кибиточной подати. В свое время его дипломатические способности и искусство ведения переговоров использовались властями в разрешении спорных вопросов между адаевцами, туркменами и хивинцами в районе Арала и Каспия29. Таукину удалось успешно осуществить «примирение в 1858 г. адаевцев с туркменами и возвращение туркменам 175 человек, взятых адаевцами в плен, примирение Адаевцев с Чумичли-Табынцами, а также разбирательство и удовлетворение их претензий»30. В своих обращениях он указывал на свою верность высшим добродетелям империи и памяти своего потомственного рода: «Всемилостивейшее жалованные грамоты предков моих доказывают, что я потомок Чингиз-хана, Абулхаир хана, добровольно принявшего подданство России со всем подвластным ему цародом. Воспитавшись в их традициях, я заботился увековечить их память и, следуя их потомственному примеру, никогда не щадил своего здоровья на пользу престола Его Императорского Величества. На основании Высочайшего указа 14 марта 1776 г. дети ханов и их потомков, султанов должны считаться за князей, а дети киргизских тарханов за дворян... Моя же фамилия происходит по прямой линии от того же родоначальника, от которого происходит потомство ханов...»31. Таукин просил назначения пенсии и своей семье32.
      Оставшуюся жизнь бывший правитель западных ордынцев боролся за восстановление своего честного имени. Он обращался и на Высочайшее имя: «Великий Государь Император Александр Александрович!.. Просит бывший правитель... Более пятнадцати лет я ищу правды в Русской земле...»33 Дело по жалобе бывшего правителя Западной части области Оренбургских киргизов, полковника, султана Таукина на неправильные в отношении к нему действия управляющего областью Оренбургских киргизов генерал-майора Баллюзека рассматривал по указу российского самодержца правительствующий Сенат, препроводив его вначале министру внутренних дел 15 февраля 1880 года34. 11 июня 1881 г., поддерживая Баллюзека, Правительствующий сенат определил: «Прощения Тяукина, как не заслуживающие уважения, оставить без последствий»35.
      Лишь к концу жизни султан Таукин добился пенсии. Только с 1877 г. ему было назначено по 600 руб. в год, а с 1883 г. — до размера 1200 рублей в год36. Заканчиваются материалы по делу султана, полковника Мухамедгали Таукина делом о назначении пенсии вдове султана. После смерти Таукина Алтынай Кайыпкалиева много раз обращалась в инстанции с прошением выплаты ей полагающейся в таком случае половины пенсии мужа. В Заключении министра внутренних дел за 1894 г. сообщалось: «Мухаммедгалий Тяукин, получавший пенсию из государственного казначейства в размере 1176 рублей в год, 24 января 1894 г. умер... имею честь представить о назначении половины пенсии мужа вдове султана, т.е. 600 рублей в год»37.
      Его сыновья продолжили династию. В послужном списке сына М. Таукина — Музаффара Мухаммед-Галиевича отмечено, что он происходит из династии потомственных дворян Оренбургской губернии38.
      Полковник, султан Мухамедгали Таукин увековечил свое имя в истории как один из первых казахских чиновников, просветитель, внесший вклад в развитие образования и культуры, этнографического изучения казахского народа.
      Примечания
      1. МАСАНОВ Э. А. Очерк истории-этнографического изучения казахского народа в СССР. Алматы. 2007, с. 285—286.
      2. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1291, оп. 82, д. 1, л. 6.
      3. Родословная казахских ханов и кожа ХVIII—XIX вв. (история, историография, источники). Алматы. 2003, с. 51.
      4. История Казахстана в русских источниках. Т. VIII. Алматы. 2006, ч. 2, с. 67—68, 125.
      5. Там же.
      6. РГИА, ф. 1291, оп. 82, д. 17, л. 5.
      7. Там же, д. 45, л. 1.
      8. Там же, л. 2; д. 17, л. 25.
      9. Там же, д. 45, л. 75, 159.
      10. Там же, л. 9, 10.
      11. Там же, д. 4, л. 11, 12.
      12. Там же, д. 17, л. 6.
      13. Там же, л. 27.
      14. Там же, л.1.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3, 4, 47.
      17. Там же, л. 28.
      18. Там же, л. 74.
      19. Там же, д. 45, л. 133.
      20. МАСАНОВ Э.А. Ук. соч., с. 285-286.
      21. Там же, л. 137—142.
      22. Там же.
      23. Там же.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 22.
      26. Там же, д. 9, л. 1.
      27. Там же, д. 8, л. 5—12.
      28. Там же, д. 17, л. 11.
      29. Там же, д. 45, л. 98.
      30. Там же, д. 1, л. 2, 3.
      31. Там же, д. 8, л. 49, 73, 74, 262; д. 45, л. 9—12; д. 1, л. 1—3.
      32. Там же, д. 17, л. 263.
      33. Там же, д. 1, л. 136.
      34. Там же, д. 45, л. 143.
      35. Там же, л. 167.
      36. Там же, д. 17, л. 234.
      37. Там же, д. 48, л. 28.
      38. Там же, д. 45, л. 143.