Sign in to follow this  
Followers 0

Юдин Е. Е. Император Николай II в восприятии русской аристократии. 1894-1914 гг.

   (0 reviews)

Военкомуезд

Значительную роль в росте интереса к проблеме восприятия образа российских императоров сыграла публикация перевода капитального исследования Р. С. Уортмана, посвященного, "мифам и церемониям" русской монархии XVIII - начала XX века. Согласно концепции американского историка, при Александре III сформировался национальный миф царской власти, парадоксальным образом следовавший западноевропейской националистической доктрине, но представлявший российскую монархию монархией неевропейской, родившейся в русле верований, традиций, ментальности русского народа. Это ознаменовало собой конец петровского образа монарха как воплощения западной монархической культуры. Московская Русь стала историческим идеалом и предоставила модель этнически и конфессионально единого народа. В идеализированной концепции империи произошел сдвиг от идеи многонациональной элиты, служащей вестернизированному европейскому императору, к идее православной, этнически русской элиты, служащей русскому царю1.

 

Николай II, следуя примеру своего отца, вполне сознательно стремился представить образ монархии в виде воображаемого союза между царем и народом, основанного на ощущении особого сродства с русским крестьянством. Это сродство выражалось в общей для них враждебности к образованному обществу и интеллигенции и общей вере в прямую мистическую связь с Богом и святыми угодниками. Среди важнейших черт сознания, свойственных Николаю II, американский историк отмечает те из них, которые в значительной степени повлияют на формирование его представления о сущности монархической власти и ее внешних формах репрезентации. Это - и усвоенное с детства представление о русской монархии как о праздничном религиозном союзе между царем и простым народом, и восторг в отношении святынь русской старины в Москве, и восприятие двора как чуждого мира, а придворных презентаций как пытки. Уортман пишет о культе семьи и семейных ценностей, поддерживаемом Николаем II и императрицей Александрой Федоровной, о поиске ими особого типа религиозного благочестия, одновременно близкого простому народу и в то же время выражавшего личную мистическую веру.

 

Стремление Николая II представить образ монархии в современных ему условиях как ретроспективное возрождение идеала "святой Руси" с приоритетом религиозных церемоний в ущерб светской составляющей императорской власти, дистанцированность от европеизированного аристократического общества и придворных церемоний вело к некоторой архаизации репрезентативных форм. В этой связи интересным представляется вопрос, как эти представления и практические действия российского императора воспринимались в самом аристократическом обще-

 

/99/

 

стве, в какой степени этой "новый" образ российской монархии соответствовал ожиданиям и интересам его представителей, замечены ли были вообще эти изменения в образе российской монархии и, наконец, какую роль в оценках внешних форм репрезентации власти играла сама личность Николая II?

 

Следует отметить, что эпоха XIX - начала XX в. характеризовалась исключительно активным поиском правящими монархами ведущих европейских государств индивидуального образа правления. Это было характерно, разумеется, не только для России, но и в целом для европейского континента. Для сравнения образ британской монархии, самой "успешной" на европейском континенте в тот период, также менялся в зависимости от обстоятельств времени и личных предпочтений королей. И здесь также была актуальна проблема личности монарха во взаимодействии с обществом и аристократической элитой. Так, в исследованиях отмечается, что рост влияния и популярности королевы Виктории (1837 - 1901) объяснялся ее семейным положением и личными качествами: трудолюбием в исполнении государственных обязанностей, религиозностью, скромностью в быту, простотой в поведении, сочетавшейся с врожденным величием. Все это соответствовало протестантским ценностям ее эпохи, в которую Виктория гармонично вписалась. Король Эдуард VII (1901- 1910), несмотря на экстравагантную внешность, фривольную жизнь и любовные похождения, воспринимался как первый джентльмен Европы, прекрасный охотник и способный дипломат. Напротив, основой популярности Георга V (1910 - 1936) была его приземленность и ординарность, что приближало его к простым людям, а также удачное сочетание старомодных убеждений, ностальгии по поздневикторианским временам с установлением стандартов "идеальной конституционной монархии"2.

 

Если обратиться к современным исследованиям личности последнего российского императора, то эта проблема соответствия образа монарха ожиданиям и представлениям общества, выстраивания действительно вполне осознанного "сценария" публичного поведения со стороны монарха привела к достаточно интересным наблюдениям. Одна из первых, заслуживающих внимания, характеристик личности Николая II была предложена Б. В. Ананьичем и Р. Ш. Ганелиным. Историки отмечали, что, по свидетельству многих современников, царь обладал хорошей памятью, имел неплохое гуманитарное образование, интересовался археологией и литературой, знал историю церкви и разбирался в богословских вопросах. Особенности поведения и образа действий Николая II, как считали многие из его окружения, в значительной мере определялись сомнениями в своей государственной опытности и отсутствии царственного облика, в частности невысокий рост. Между тем другие Романовы отличались высоким ростом. Особенно царственной внешностью обладал Александр III. Этому облику соответствовала и репутация всемогущего государя. Для Николая II, как и для его жены, императрицы Александры Федоровны, общим был строй мышления с психологической опорой на промысел божий, сочетавшийся с верой в юродивых и различных "шарлатанов". Упование на Бога сочеталось у Николая II с наивной верой в то, что простой народ бесконечно предан своему царю. Николай II считал своим долгом передать сыну унаследованную от отца власть в полной ее неприкосновенности. Приверженность самодержавной идее опиралась на многолетнюю традицию, светскую и церковную, на искреннюю убежденность в необходимости существовавшего строя для всеобщего блага3.

 

Г. З. Иоффе обратил внимание еще на одну специфическую черту личности последнего российского императора. По словам историка, почти обычным был поиск доказательств германофильства Николая II и императрицы Александры Федоровны, в то время как многие факты свидетельствуют об их поддержке антизападнических тенденций, так называемого "русского самобытничества". Иоффе отмечает, что идеалом Николая II был царь Алексей Михайлович, Петра I он "не почитал". Это, в частности, выражалось в его личной поддержке всех начинаний по реставрации стиля и быта допетровской Руси. Иоффе объясняет это политическими задачами. По его мнению, "царизм" перед своим крушением стремился облечься в кафтан XVII в. и подобным "идеологическим и политическим переодеванием" усилить националистические настроения, которыми власть рассчитывала подпереть опоры самодержавия. Николай II считал, что нужно делать ставку на "простой", народ", на "мужика", а не на "европеизированную общественность". По мнению Иоффе, характер царя рассмотреть нелегко: это был скрытный человек, по-видимому, владевший искусством не выдавать своих чувств и мыслей. Многим это казалось "странным, трагическим безразличием". Другие видели в нем безволие, слабость характера, которые он тщательно старался замаскировать. Этот царь, кажется, никогда не проявлял своей "царственной воли" в традиционном российском представлении, не повышал голос, не

 

/100/

 

стучал кулаком по столу, не третировал министров и генералов. Он был хорошо воспитан и умел очаровывать4.

 

По мнению Д. Ливена, проблема Николая II в действительности заключалась не в том, что он был плохо образован, но в не меньшей степени в том, что он был глуп (stupid). К тому же он долго сохранял наивность и незрелость суждений, не соответствующие его возрасту. Английский историк также обратил внимание, что изолированное воспитание будущего российского императора (и это вина его родителей) совсем не походило на то, в каких условиях обучались его кузены Георг V и Вильгельм II, которые подростками были отправлены в военно-морской колледж и гимназию соответственно. Скрытность Николая II и его постоянный самоконтроль способствовали его изоляции. Не без юмора английский историк замечает, что в случае с Николаем II, невинность и высокие идеалы его воспитания должны были произвести шокирующее впечатление в свете. Нравственные идеалы царя были в какой-то степени наивными, как и его патриотизм и чувство долга 5. Влияние воспитания и семьи на становление личности последнего российского монарха еще ранее было отмечено У. Брюсом Линкольном. Для Николая II и его жены именно радости семейной жизни, замкнутый и уютный круг близких людей стали главной ценностью - подчеркивал американский историк. По настоянию императрицы Александры Федоровны, она и ее муж, Николай II, оставили Зимний дворец как постоянную резиденцию, который Романовы использовали в этом качестве со времен императрицы Анны Иоанновны, и проводили зимний период в Александровском дворце Царского Села. В этом более скромном месте, "окруженном непримечательными людьми средних способностей, ограниченных взглядов и непоколебимо верных ценностям викторианского среднего класса", Николай II все больше и больше превращался в буржуазного pater familias. Но в этом и заключалась, по мнению американского историка, серьезная ошибка российского самодержца. Император из династии Романовых не мог просто так удалиться из Санкт-Петербурга "словно гессенский бюргер из Дармштадта"6.

 

По мнению А. А. Искендерова, "совершенно непонятна позиция тех исследователей, которые всю сложность проблемы власти пытаются свести, по существу, к слабости и недостаткам личности Николая II, его безволию, безразличию к государственным делам, решение которых он передоверял малокомпетентным людям, а то и просто авантюристам, вроде Распутина...". В то же время, историк подчеркивает значимость внешних форм репрезентации власти и в этой связи относит "расхожее мнение" о скромности и непритязательности последнего российского царя и его семейства к категории мифов. Юбилейные торжества в 1913 г. по пышности и великолепию мало чем отличались от предшествующих царствований. Они были организованы и походили в строгом соответствии с традициями русского императорского двора, и даже с большим размахом. Более того, по мнению Искендерова, если к огромным земельным богатствам прибавить денежные капиталы на счетах западных банков, принадлежавшие царю и членам его семьи, а также роскошные дворцы, виллы, летние резиденции, охотничьи хозяйства курорты и др., то окажется, что российская монархия более напоминала восточные династии нежели монархические дома Европы. Особой же чертой характера Николая II, как это казалось его окружению, являлся религиозный фанатизм. Это выражалось, в частности, в каком-то особом отношении к самой церковной службе, всевозможным обрядам, которые император строго соблюдал. Он мог покорно простаивать бесчисленные молебны, литургии, панихиды и прочие богослужения. Никогда прежде не открывалось такое количество святых мощей и не уделялось такого значения благолепию и роскоши православной церкви, как в царствование Николая II7.

 

Анализируя оценки историков и биографов последнего российского императора, С. Бадкок полагает, что для большинства из них Николай II в период своего правления представлялся человеком, которого больше интересовали спорт и семейная жизнь, нежели государственные дела, а иногда человеком, и вовсе лишенным интеллекта. Современные биографы, отмечая приверженность Николая II к простым удовольствиям, в то же время подчеркивают его выше среднего интеллектуальные способности и уровень образования. В свою очередь Бадкок обращает внимание на военное влияние (military influence) во многих аспектах жизни Николая П. Последнего российского самодержца отличали аккуратность, методичность и самодисциплина, сочетавшиеся со спортивными упражнениями и физической активностью. Николай II был проникнут убеждением в своем моральном долге служить отечеству. При этом он проявлял едва ли не детское увлечение военными парадами и церемониями. Глубокая приверженность религиозной вере также играла значительную роль в его самоощущении в сочетании с убежденностью в своем богоданном праве на власть. Его фатализм часто рассматривался противниками царя как политическая слабость8.

 

/101/

 

В. Л. Степанов отмечает, что образованность, великолепная память и несомненные интеллектуальные дарования сочетались в Николае II с отсутствием "харизмы власти", недостатком политической воли, нерешительностью, упрямством, непоследовательностью в своих действиях, одномерностью восприятия жизни, неспособностью постичь ее сложность и многообразие. При этом Степанов призывает пересмотреть утвердившееся в историографии мнение о консервативных взглядах последнего российского самодержца. По его мнению, Николай II был человеком западного образования и не принадлежал к числу крайних охранителей-традиционалистов, которые искали идеалы только в прошлом. Он обладал своеобразными консервативно-либеральными взглядами и принадлежал к сторонникам модернизации России9.

 

С. В. Куликов обратил внимание еще на одну примечательную особенность личности Николая II. Доминирующей чертой, по мнению историка, последнего российского самодержца являлась его страсть к чисто бюрократической деятельности, к работе с документами, не только пассивной (чтение), но и активной (наложение маргиналий). По сути, речь шла о воспроизведении модели поведения "идеального" высшего чиновника. Соблюдение Николаем II того, что он почитал свои долгом, достигало самоотрешения: "Не только ирония, но и презентация себя как пожизненного контрактника водили пером императора, когда в собственной военной книжке в графе "Срок службы" он написал: "До гробовой доски". Вступление на престол Николая II можно трактовать как форму такого назначения на должность, которая учитывает квалификацию, полученную им в качестве наследника... В государственной деятельности Николай II видел свою основную профессию... Николай II подчинял себя служебной дисциплине и чувству ответственности". Источник же конфликта между Николаем II и бюрократической элитой следует искать в своеобразной многоликости монарха, одновременно игравшего или пытавшегося играть роли традиционного правителя, высшего чиновника и богоизбранного харизматика10.

 

Пространное эссе посвятил личности последнего российского императора В. П. Булдаков. По его мнению, ни Николай II, ни тем более его супруга не владели так называемой "техникой царского ремесла". Наиболее заметной чертой власти Николая II стала "словно разлитая вокруг ее обреченность". В великокняжеском окружении считали, что виной всему династический надлом: император и его младший брат были воспитаны Александром III и Марией Федоровной в таком подчинении родителям и были так изолированы от жизни, что вышли бесхарактерными, безвольными людьми, легко поддающимися чужому влиянию. Булдаков полагает, что любовь к Александре Федоровне "исподволь поставила Николая в положение венценосного подкаблучника; внутреннее недовольство его, как самодержца по должности, этой противоестественной для патерналистской России ролью выработало в нем особую манеру общения с приближенными. Определенной константой поведения императора стало своего рода неуверенное упрямство, трансформировавшееся в общую нерешительность и непоследовательность всего властного начала". Конечно, отмечает историк, Николай II старался быть самодержцем, однако правителями все-таки не рождаются, а становятся. Любая имитация рано или поздно откроется - "правитель-имитатор" не способен вести себя как "король-чудотворец". В этой связи Булдаков с большой долей скепсиса пишет о стараниях Николая II придать себе характер "царя-богоносца". "Сама по себе череда канонизаций, - пишет историк, - призванная, по-видимому, усилить слабеющую ауру сакральности вокруг высшей власти, создавала достаточно сложную, в общем, непредсказуемую психоментальную ситуацию вокруг трона. Издавна христианская церковь... крайне осторожно относилась к местночтимым "народным" святым и локальным чудесам, полагая, что они плодят суеверия. Николай II, постоянно настаивая на сомнительных в глазах иерархов канонизациях, вольно или невольно расширял "пространство чудес"".

 

Историк обращает внимание и на следующий факт. Царь действительно мог быть скромен, ровен и трудолюбив. Но кто доказал, задается он вопросом, что простой народ жаждал видеть в "помазаннике Божьем" именно эти качества? В действительности, император становился заложником общего ложного представления о существе и особенностях российского властвования. Николай II настроен был править по обычаю. Это вовсе не предполагало стремления ко все большей концентрации власти в его руках, но зато порождало в нем - человеке слабом - особую форму тихого сопротивления всему тому, что, как ему казалось, мешало придерживаться традиции. Историк подчеркивает, что в восприятии образа царя произошел невиданный ранее качественный сдвиг. В обществе слишком многие в принципе перестали его бояться и уважать, в их глазах он перестал воплощать идею справедливого вла-

 

/102/

 

ствования: "Николай II заметно проигрывал на фоне отца и особенно деда: Александр II на редкость гармонично воплощал в себе несовместимые, казалось, начала европейской просвещенности и восточного деспотизма, Александр III умел хотя бы казаться твердым и удачливым во внешней политике. Последний Романов не обладал ни одним из этих качеств, фигура его выглядела странновато: с одной стороны, это любитель автомобилей, с другой - солдат-труженик и смиренный богомолец. Строго говоря, традиционалистской российской психоэмоциональности куда больше соответствовал бы "необузданный" монарх. Конечно, набожность царя, получившая официальное воплощение в нескончаемой череде канонизаций святых, давала кое-какой пропагандистский эффект в глазах простонародья. Но она еще больше отталкивала от императора представителей европеизированной и равнодушной к религии интеллигенции"11.

 

В новейшем биографическом исследовании С. Л. Фирсова также подчеркивается, что 20-летний цесаревич не вызывал у современников восхищения, на фоне отца он явно проигрывал: невысокого роста скромный офицер. Его заурядный вид, невыразительное лицо и простота в обхождении воспринимались великосветской публикой как крупный недостаток, простительный гусару, но не наследнику. Став императором, Николай II не терпел вмешательства в те дела, которые считал "приватными", и недостаточно понимал, что, как самодержавный государь, лишен права на личную жизнь. В условиях же того времени царь осознавался обществом как политическая фигура, "богоизбранность" в деформированной системе монархических представлений уже ничего не определяла. При этом трудно предполагать, что вообще существовало цельное монархическое чувство, объединяющих всех подданных императора. Фирсов задается вопросом, как ощущал себя молодой император в первую очередь: счастливым семьянином или обладателем огромной империи? По словам историка, ответ найти несложно. Прежде всего, император ощущал себя счастливым семьянином, все остальное прикладывалось к этому. Формы же репрезентации своей власти, которые избирал Николай II, не всегда соответствовали ожиданиям общества. Так, в годы его правления к лику святых в Русской православной церкви было причислено больше святых, чем за весь синодальный период (с 1896 по 1916 гг. - 6 чел.; с 1700 по 1896 гг. - 4 человека). В то же время в образованных кругах русского общества воля царя уже в 1890-е гг. перестала вызывать священный трепет. Николай II стремился воскресить старые, XVII в., "формы", полагая, что это никак не скажется на политическом "содержании". Царская чета желала даже переодеть двор в одежды русских бояр, поощряя публикацию собственных портретов в одежде царей допетровской Руси. Этими портретами ознаменовался разрыв с традициями иконографии монархов императорского периода. "Русскость" императора иногда принимала и гротесковые формы. Так, например, царь любил носить крестьянские рубахи. Такая одежда часто шокировала присутствующих. Действительно, подчеркивает Фирсов, представить его отца или деда, в высоких сапогах, плисовых шароварах, красной рубашке, подпоясанной желтым поясом, было невозможно. Крестьянская одежда была для Николая II своеобразной "формой протеста", антибюрократической демонстрацией, ибо европейского покроя мундир был обязательной одеждой чиновника. Представления Николая II о своей власти формировали образ в высшей степени погруженного в государственные дела, любящего семью и народ православного монарха-отца, умеющего и любящего работать. К тому же Николай II был одним из самых "спортивных" русских монархов (ходьба, верховая езда, самокат, теннис, кегли, плавание, гребля). Вынужденный же ежедневно заниматься решением политических вопросов, царь мечтал о жизни частного человека12.

 

На проблеме репрезентации власти монарха при Николае II и реакции на это российского общества остановился в своей специальной работе Б. Колоницкий. В частности, он отмечает, что с началом первой мировой войны во время публичных церемоний Николаем II использовались образы "московского царя" и "богомольца", но все же доминировал образ "венценосного труженика", который в соответствии с задачами момента еще более милитаризировался, а отчасти и "демократизировался", представляясь все более народным, намеренно простым. Колоницкий обратил внимание также на то, что одна из причин недовольства общества политикой Николая II заключалась как раз в эстетическом несоответствии репрезентативных форм монархической власти и общественных представлений на этот счет. В итоге нарастало недовольство предлагаемыми образами царя, неприятие его стиля поведения, по внешности делались суждения о характере государя. Нередко люди различных взглядов, включая значительное число монархистов, именовали Николая II "невзрачным" царем, появилась кличка "большой господин маленького роста". По мнению истори-

 

/103/

 

ка, ничем не запоминающийся, заурядный, обычный "офицерик", простой "полковник", лишенный державного величия, никак не соответствовал традиционным монархическим представлениям о могучем государе, великом царе, отце своего народа, истинном самодержце. В итоге Колоницкий приходит к выводу, что причиной недовольства императором многих современников была авторитарно-патриархальная, по сути монархическая ментальность. Николаю II в вину вменялось прежде всего то, что он не был "настоящим" царем. В основе его "должностных преступлений" лежит "профессиональная непригодность"13. Достаточно парадоксальный вывод, если принять во внимание стремление последнего российского самодержца следовать патриархальным моделям репрезентации собственного образа как монарха.

 

Как это хорошо видно, тот сценарий, который последняя императорская чета использовала в публичной демонстрации своей власти, и то восприятие образа власти, которое складывалось в российском обществе, создавали довольно мозаичную картину, и что самое главное, крайне противоречивую. В то же время формы репрезентации власти, как в публичной, так и в частной сфере, предпочитаемые последним российским самодержцем, выстраивались, если не в строгую систему, то, по крайней мере, поддавались какой-то логике. Унаследованный от традиции всего императорского периода образ монарха как светского главы государства, победителя и носителя верховной власти в сочетании с еще более древним характером власти монарха как богоизбранного, православного государя при Николае II видоизменился под воздействием относительно новой концепции "народной монархии". Так, очевидным стал поиск Николаем II новых форм сакральности монаршей власти через мифологическую ретроспекцию традиций допетровской Руси, одновременно с определенной популяризацией этого образа в духе новой эпохи формирующегося массового общества. Одновременно, своей частной жизнью Николай II подчеркивал приверженность викторианским ценностям, приобретавшим все более мещанский, "бюргерский характер". Наряду с этим вольно или невольно император демонстрировал образ "образцового бюрократа", не чуждого восприятию технических и научных новинок, и, наиболее спорный вопрос, некоторым элементам реформаторства.

 

В то же время публичная модель взаимоотношений аристократии и монархии к началу XX в. приобрела застывшие, казенно-официальные формы. Язык этих отношений, изначально эмоционально насыщенный, предполагал в своих нормативных требованиях и риторических оборотах слова любви и счастья. Как отмечает в этой связи Б. Колоницкий, если читать официальные отчеты периода правления последних Романовых, то может возникнуть обманчивое впечатление, что все верноподданные российского императора всегда были "безмерны счастливы", когда они имели возможность лицезреть "возлюбленного монарха". Также историк подчеркивает, что официальная риторика российской монархии предполагала и формулы нормативной сакрализации: словосочетание "Священная особа Государя Императора" встречается в различных документах. Для части современников эти постоянно повторяющиеся обязательные бюрократические формулы были уже застывшими, архаичными, потерявшими всякий живой смысл14. Примечательно, например, что В. Н. Ламздорф, хвалит своего "шефа" (достаточно редкий случай) князя А. Б. Лобанова-Ростовского (в 1895 - 1896 гг. министра иностранных дел Российской империи), что тот "героически идет на грандиозную торжественную обедню в Исаакиевском соборе" (по случаю тезоименинства Николая II в декабре 1895 г.), но "никогда не направляет никаких поздравительных телеграмм государю". Ламздорф подчеркивал, что ему "по душе такая позиция: она корректна, без нежничания и подобострастия"15. В то же время выраженное в ритуализированных формах отношение к монарху имело в своей основе действительно особое чувство, которое очень долго сохранялось в сознании дворянского сословия. Как представляется, современники Николая II в среде высшего общества были далеки от единодушия. Одни сохраняли верность традиционному образу императора как помазанника Божьего, наделенного безраздельной суверенной властью и свободного от ответственности перед подданными. Другие относились критично к этому образу, исходя из вполне рационального и секулярного взгляда на происхождение государственной власти и ее обязанности. В последнем случае сакральная репрезентация власти монарха, его претензии на неограниченную власть и требования особого отношения к своей персоне могли уже восприниматься как анахронизм16.

 

Можно ли говорить об эволюции "монархического мифа" в дворянской среде в тот период? Например, Е. П. Баринова полагает, что монархический миф, существовавший в сознании дворянства и совмещавший в себе понятия царя, Бога и Родины, как раз в это время подвергся серьезным изменениям. Деформация традиционного

 

/104/

 

восприятия образа монарха была вызвана как модернизационными процессами, так и трансформацией менталитета и политического поведения дворянства: "Чувство монархизма изменялось, подтачивалось внешними негативными событиями, ослаблялось под влиянием критики и осознания процессов, происходящих в стране. Постепенно монархический миф терял свое духовное воздействие, стал для всех удобной личиной, прикрывающей повседневные действия в ущерб власти. Заверения в верности и преданности ее оплоту вошли в привычку, стали традиционным вступлением к любому ходатайству или адресу дворянства". При всей сомнительности подобного деления, Баринова полагает, что Николай II не пользовался уважением у столичного дворянства, в то время как, напротив, поместное дворянство сохраняло в отношении к особе государя-императора "все те же торжественные штампы, что и в прошлом веке". Приводя многочисленные примеры подобных ритуализированных выражений ("приносим его императорскому величеству свои верноподданнические чувства и глубокую благодарность", "покорнейший слуга Вашего императорского величества", дворянство "удостоилось счастья", "объединено горячим чувством любви и преданности Царю и Родине", "осчастливлено вниманием", испытывает "неизмеримо глубокую благодарность" и т. п.), историк отмечает, что царское расположение, милостивый прием, личное приглашение ко двору продолжали оставаться для дворянства самыми желанными наградами. Однако при оценке политики Николая II положительные эмоциональные реакции постепенно уступают место негативным17.

 

Эта застылость форм официальной коммуникации дворянства и монарха в России в начале XX в. удивляет. Неужели обе стороны искренне полагали, что подобная, по сути, игра способствует взаимопониманию "благородного" сословия и монарха? Тем не менее, традиционный сценарий выдерживался вплоть до конца российской монархии. Вот, например, как выражало свои чувства дворянство Рязанской губернии. В первом документе, датированном 1 августа 1904 г., содержались поздравления "Их Императорским Величествам Государю Императору и Государыне Императрице" по поводу рождения великого князя Алексея Николаевича. Текст открывался следующим пассажем: "Верноподданное Дворянство Рязанское повергает к стопам Вашего Императорского Величества и Государыни Императрицы всепреданнейшее поздравление с счастливым событием рождения Государя Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича...". В другом документе, датированном 8 декабря 1914 г., в обращении рязанского дворянства к Николаю II по случаю прибытия последнего в Рязань (прошло десять лет), мы видим ту же риторику: "Рязанское Дворянство, удостоившееся великого счастья лицезреть в своем доме Державных Хозяев земли Русской, с восторженною радостью приветствуя Вас Государь, Государыню Императрицу и Августейшую Семью Вашу, повергает к стопам Вашим чувства беспредельной любви и благодарности за оказанную ему высокую милость"18.

 

Данная риторика в духе восемнадцатого века - сочетание крайнего уничижения и восторга - разумеется, не была изобретением рязанского дворянства. Подобная форма использовалась всеми дворянскими обществами и частными лицами в своих официальных обращениях к монарху. Абсолютно в тех же выражениях обращалось к монарху нижегородское дворянство во время первого посещения города императором в 1897 г.: "Примите, Возлюбленный Государь, от верных Ваших нижегородских дворян сию святую икону. Молитвами изображенных на ней святых, да сохранит Господь Бог Вас и Государыню императрицу на многие лета, на счастье и радость России и беспредельно любящих Вас Ваших верноподданных" 19. В первые же военные месяцы 1914 г. дворянскими собраниями принимались верноподданнические адреса Николаю II. В телеграмме воронежского дворянства говорилось, например, что оно всегда готово "встать на защиту престола и Родины по зову обожаемого монарха". На дворянских собраниях звучали речи, подобные, например, той, с которой выступил тамбовский губернский предводитель дворянства на заседании 15 августа 1914 г.: "Сто лет тому назад Великий Государь Александр I, отразив чужеземное нашествие, оказал воздействие к восстановлению в Европе мира, спокойствия и права. Приступить к такому же великому делу во главе наших союзников выпало на долю Нашего Возлюбленного Государя... Русское дворянство никогда не щадило для блага и величия своего Государя ни жизни, ни имущества, так и теперь будет исполнять этот истинный завет Дворянства..."20. Любопытно, что подобная риторика, принимая во внимание, разумеется, саму обстановку "патриотического" подъема начала войны, звучала после двадцатилетнего правления Николая II, за время которого ко многим действиям императора дворянство не всегда относилось с публично провозглашаемым "обожанием". В своих частных обращениях к монарху представители аристократии использовали абсолютно ту же словесную модель.

 

/105/

 

Оценивая подобные формулировки и осознавая их исключительно формальный характер, следует, тем не менее, учитывать и очевидное влияние данной традиции на восприятие аристократией образа монарха. В сознании многих он представлялся как могучий повелитель, "лидер нации", символ великой империи и источник милостей и благодеяний. В той или иной степени эти атрибуты приписывались и действующему монарху, по крайней мере, это был определенный идеал, которому самодержец должен был соответствовать. Пожалуй, высшее общество по-прежнему было готово воспринимать подобную риторику. Интеллигентный и либерально мыслящий граф И. И. Толстой21 воспринимал уже подобные формы с недоумением и долей раздражения: "Облачился в галунный мундир и выехал из дому в 1/2 11-го на Царскосельский вокзал для представления г[осударю] в качестве городского головы. Характерен текст карточки-повестки, приглашающей явиться: "Его Имп[ераторскому] величеству благоугодно было всемилостивейше разрешить вашему с[иятель]ству представиться во вторник, 28 января 1914 г., в 12 часов дня в Царскосельском дворце...""22

 

Каждое новое царствование в России начиналось с выстраивания определенного сценария взаимоотношения самодержца и аристократии. В высшем обществе всегда внимательно следили за личностью наследника российского престола и последний должен был рано или поздно задуматься о возлагавшихся на него надеждах. В случае с Николаем II вполне определенное о нем мнение высшее общество составило, когда будущий император был еще наследником. И нельзя сказать, что это мнение было в пользу будущего самодержца. Изначально Николай Александрович не соответствовал определенным представлениям, налагаемым традицией на поведение российского монарха. Не вызывали восторга и его личные качества. Как отмечает Фирсов, в наследнике изначально отказывались видеть "персону", достойную уважения, его воспринимали лишь как слабого и блеклого человека23. Как следствие, направление, в котором будет эволюционировать облик императорской власти при Николае II, как и само общее направление политики, не стало большой неожиданностью. Уже в этот период с определенной свободой и даже бесцеремонностью в аристократических кругах обсуждали многие вещи, которые, разумеется, никаким образом не вписывались в ту ритуализированную модель, которую мы наблюдаем в официальных обращениях дворянства к монарху. В своем дневнике граф Ламздорф, к примеру, постоянно отмечал разговоры и мнения, циркулировавшие в придворных кругах в отношении цесаревича. В записи от 30 января 1894 г., сообщая о бурных объяснениях императора Александра III с наследником, автор отмечает, что последнего в обществе именуют "дрянным мальчишкой". 4 апреля 1894 г. Ламздорф подробно пересказывал содержание скандала, вызванного связью Николая Александровича с балериной Ксешинской, и добавлял от себя: "Если услышанное мною соответствует действительности, то будущее многообещающее. Впрочем, некоторые из молодых людей, близких к наследнику, считают, что он представляет собой подрастающего Павла I". Любопытно, что на это сходство обратил внимание и А. А. Половцов24, при Александре III занимавший пост государственного секретаря, а затем ставший членом Государственного совета. Прочитав шильдеровскую биографию Павла I он был поражен сходством двух императоров. Позднее, в июле 1901 г. Половцов писал о презрении царя к органам собственной власти и его вере в "благодетельную власть его собственного самодержавия"25.

 

Ламздорф отмечает и первую неудачную попытку в сфере публичной репрезентации образа наследника. Речь шла о распространении в России фотографий Николая Александровича и Алисы Гессенской после их помолвки в Великобритании: "...недавно полученные английские открытки, изображающие августейших жениха и невесту в день помолвки, прямо-таки уродливы; это форменная проза и к тому же мещанская"26. Практически те же мысли в отношении наследника можно найти в дневнике генерала А. А. Киреева, близкого к семье великого князя Константина Константиновича: "Страшно подумать, что бы было, если бы сам Царь умер, оставя нас на произвол наследнику - ребенку (несмотря на его 26 лет) ничего не знающему, ни к чему неподготовленному. И холостому, с М-11е Кшесинской" (17 января 1894 г.); "к сожалению наследник все не женится, видимо Кшесинская мешает? Жаль, не понятно, как родители не видят, какое скверное влияние такие грязные связи могут иметь на молодого человека! Это никогда безнаказанно не проходит. Эта грязь не отмывается" (январь 1894 г.)27. Автор дневника подчеркивает незрелость цесаревича, его мальчишеское поведение, не соответствующее его возрасту и статусу. Так, Киреев записал слухи и толки о путешествии Николая по Востоку в 1891 году. Эпитеты применительно к поведению цесаревича в основном такого рода

 

/106/

 

- "масса неловкостей и детскости", "много мальчишества", "глупые игры с бутылками и пробками" и, наконец, вывод - "вообще на нем отразилось воспитание, которое ему дали. С ним обращались как с ребенком - ну, и оказалось, что он ребенок"28. Половцов приводит в своем дневнике случай (запись от 27 января 1892 г.), произошедший на вечере у графа Шереметева, куда приехали великий князь Александр Михайлович и дочь Александра III Ксения, а также и цесаревич: "Время проводили в том, что резвились, бегали по дому и прятались. Оригинальное препровождение времени для 24-летнего наследника престола!"29 В данном случае автор дневника был неприятно поражен несоответствием детских игр молодых людей и возраста Николая Александровича. Князь А. Д. Голицын30 вспоминал, что, молодым еще человеком, впервые столкнувшись с наследником российского престола (в С. - Петербурге, на приеме у графини Клейнмихель), и еще полный представлений о величии личности монарха, увидел в нем лишь робкого и застенчивого человека31. Это визуальное и поведенческое несоответствие облика Николая II и сформированного традицией образа государя и самодержца станет в дальнейшем общим местом в восприятии аристократии.

 

Для многих в аристократическом обществе дистанция между личностью наследника и образом российского монарха была настолько огромной, что представить Николая Александровича сразу в качестве самодержца было сложно. Вот, как например, скоропостижная смерть Александра III и вступление на престол его сына отразились в дневнике княжны Софьи Васильчиковой32: "12 октября 1894 г. Нет, это ужасно! Государь очень болен, страшно болен, каждый день мы смотрим в газете, но там ничего нет утешительного. Вся семья у него в Ливадии, все братья с женами, тетки, королева Греческая там, и даже Принцесса Алиса Гессенская выехала на днях из Дармштадта туда же... Ах! Это ужасно! Я себе воображаю, что происходит теперь в Ливадии! Если Государю будет лучше (ах! дай Бог!), то он проведет зиму в Корфу... 21 октября 1894 г. Кончено. Все кончено. Государь скончался вчера в 1 1/2 дня. Господи Боже мой! Я до сих пор не могу прийти в себя... Мама вечером сделалось совсем нехорошо: лихорадка и дрожь, так что она должна была лечь". При всей экспрессии этих записей, мы наблюдаем все тот же характерный сценарий любви и глубокого переживания, в данном случае по поводу тяжелой болезни и смерти монарха. Далее мы узнаем о восприятии в семье Васильчиковых нового самодержца: "23 октября 1894 г... я не думала, что тот Наследник, который так часто приезжал к нам обедать в Царское и когда были в полку карусели и Мама не хотела меня на них пускать, говоря, что я слишком молода, выпрашивал у Мама за меня и когда я ему делала в шутку низкий reverence, он сердился находя это слишком важным, вот он теперь Государь, в это даже поверить как-то трудно..."33

 

Робкий, застенчивый молодой человек, детски наивный и абсолютно лишенный какого-то подобия величия и собственной значимости - таким молодой государь предстал в глазах придворного общества. Ламздорф отмечал, что внутри страны смерть Александра III оплакивалась главным образом "по причине произошедшей отсюда неопределенности положения, в связи с незаметностью наследника-цесаревича, которого почти до самого последнего времени держали в детской комнате; наследник не проявил себя ничем, он известен только кое-какими слабыми сторонами и увлечениями молодости, отнюдь не способными внушить к нему какое-либо доверие"34. Словно вторит Ламздорфу в своем дневнике и Киреев (сентябрь 1894 г.): "Тревожные известия о здоровье Государя... Все это крайне серьезно! Наследник? Во всяком случае он очень не приготовлен к своей будущей роли. Его держали на детском положении. Рамбах рассказывает, что в 1890 году, т.е, когда он был уже совершеннолетним, его, когда плавали в шхерах, сажали за Katzentisch с Георгием и Mr Heath'ом, и они друг у друга стаскивали сапоги!

 

Что он будет за человек?! Говорят о различных свойствах его характер, но ничего не слышно о его мнениях, об общих убеждениях. Свойства - хорошие: много такта, рассудителен, autoritaire, умеет писать и говорить. Ему один из родственников говорит: тебя обвиняют в том, что у тебя нет характера. "А где же бы я мог выказать свой характер? Ты ведь знаешь как меня держали!" Это правда к несчастью"35.

 

В придворных и бюрократических кругах, в разговорах светского общества в основном обсуждалась незрелость цесаревича, его робость, неподготовленность к роли самодержца, отсутствие собственного мнения в отношении государственных вопросов. Обращали внимание на недостатки его поведения - связь с Кшесинской и "глупые" забавы с офицерской молодежью. Оптимизм, правда, внушала воспитанность цесаревича, умение быть приятным в личном общении, что в положительном смысле контрастировало с манерами его отца. В любом случае перед Николаем II,

 

/107/

 

уже в качестве монарха, стояла сложнейшая проблема привлечь на свою сторону мнения и настроения аристократии. Уже спустя три месяца после смерти Александра III, княжна Софья Васильчикова записала свои впечатления от первого публичного выступления молодого государя: "Сегодня (воскресенье) Мама едет в город на baise-mains, в Зимний дворец, где молодая императрица будет принимать всех дам... Все теперь в восторге от речи, которую Государь произнес, когда он принимал всех представителей земства; говорят, она до того сильно была сказана, что даже всем страшно стало. Кто бы подумал, что этот страшно застенчивый "Цесаревич" мог бы так измениться в два или три месяца"36. Тогда же А. В. Богданович отметила в своем дневнике (20 января 1895 г.): "Теперь все, кто слышал слова царя, говорят, что видно в нем деспота"37. Как известно, страх этот достаточно быстро прошел, и все убедились, что сильного монарха Россия так и не обрела. Репутация Николая II как слабого человека, подверженного влияниям, полученная им в бытность цесаревичем, приобретала устойчивый характер в глазах аристократии. Практически это стало общим местом в оценках деятельности императора в первые годы его правления. И первое, что бросалось в глаза, это манера поведения молодого государя, умение его следовать во многом ритуализированной форме появления монарха на публике. И речь шла не только об официальных мероприятиях - от торжественной коронации до публичных приемов и выходов, но и о частных встречах, балах, праздниках и прочих увеселениях. В своем дневнике Ламздорф отметил (3 февраля 1896 г.) излишнюю, по его мнению, скромность императора: "Гирс38 рассказывает мне о вчерашнем костюмированном бале у великого князя Владимира... Государь вчера расхаживал по гостиным, вступал в разговоры; как мне кажется, его величество слишком далеко заходит в своей скромности. Гирс пригласил княгиню Юсупову на французскую кадриль в тот момент, когда государь приближался к ней с такой же целью. "Ах, вы уже приглашены, так будем же танцевать следующую кадриль" - будто бы сказал государь. Несмотря на все усилия княгини и Гирса доказать, что никакой прежний уговор не может сравниться с честью царского приглашения, государь подтвердил свое решение и уступил Гирсу первый тур кадрили с княгиней Юсуповой"39. Этими частными промахами, которые будут постоянно повторяться, Николай II станет постепенно разрушать традиционный образ монарха, подразумевавший, прежде всего, сильную, величественную фигуру самодержца, источник милостей и наград. Понимал ли император, что своей скромностью он лишает аристократию возможности воспользоваться этой честью царских милостей? Даже консервативно настроенный С .Д. Шереметев, стремясь видеть в молодом государе достойную фигуру настоящего самодержца, невольно сравнивает его с отцом и его одобрение в этом контексте кажется достаточно слабым. В своем дневнике (2 декабря 1894 г.) он записал свои впечатления о молодом императоре: "Он все всматривается и очень осторожен, но прост и приветлив - чуткость отцовская. В этот день предполагалась во дворце церемония передачи мундиров. Все они были разложены в большой зале. Заговорили об этом. Государь, рассказав, что Японцы отличаются зверством с ранеными и пленными Китайцами, говорил о Японцах с раздражением и с крепкими словами, чем опять напомнил мне отца, гов[орил], что они только приняли лоск европейский, а на деле варвары"40.

 

Не всегда представители аристократии были настроены к молодому императору критично. Пиетет в отношении монарха воспитывался с детства и генетически наследовался дворянством. Традиция была сильна, и даже в Николае II многие готовы были видеть настоящего государя. Княгиня М. К. Тенишева, рассказывая в своих записках о посещении императором в 1899 г. первой выставки в С. -Петербурге "Мир искусства", одним из организаторов которой она являлась, вспоминала о своем волнении перед встречей с "Государем" (на одной странице 9 раз она употребляет этот титул) и особо отметила, что "Государь очень милостиво простился со мной и сказал много любезного"41. Вполне характерны, например, для традиционного отношения к царю строки из письма князя А. Щербатова (21 марта 1905 г.) своей невесте княжне Софье Васильчиковой, обеспокоенного событиями, связанными с убийством великого князя Сергея Александровича: "Я об одном молюсь, чтобы Государь остался бы живым и нетронутым. Тогда я все-таки верю, что все будет хорошо"42. В своем дневнике Киреев после нескольких личных бесед с императором старался отметить положительные изменения с точки зрения монаршего величия: "...Царь произвел на меня прекрасное впечатление, вдумчив, внимательный, добрый. Он не производит впечатления будущего "второго Николая", хотя он доказывает иногда, что очень настойчив" (5 июля 1895 г.); "общее впечатление таково, что как будто Государь начинает "набирать" самостоятельности. Да и всматривается, как бы себе на уме" (май 1897 г.)43.

 

/108/

 

Князь А. Д. Голицын, который в своих воспоминаниях характеризует Николая II как "мягкого императора", "слабого, непоследовательного монарха", тем не менее, отмечает с какой радостью он получил придворное звание (6 декабря 1904 г.): "Не могу скрыть, что мое производство в камер-юнкеры Высочайшего двора крайне обрадовало не только мою семью, но также все Дворянство моего уезда. Высочайшая милость к их избраннику не могла не радовать и льстить их самолюбию". Далее он продолжает о своем перовом представлении при Дворе: "Не хочу скрывать, что входя в комнату, где я с глазу на глаз должен был встретиться с Самодержавным Монархом величайшей в мире Империи, я ощущал некоторый душевный трепет...". Ответом же на этот "трепет" князя стало выражающее усталость лицо императора и "определенная шаблонность вопросов"44. Автор воспоминаний, как представляется, отразил то общее впечатление образа последнего российского императора, которое сложилось в аристократических и общественных кругах. И этот образ резко контрастировал с тем, что российское дворянство культивировало в своих воспитательных моделях в течение десятилетий: "В лице своего Государя мы привыкли видеть символ величия нашей Империи и национальную гордость свою. Вследствие этого личность Государя для нас являлась священной... Когда я видел Его при указанных обстоятельствах, Он был для меня недосягаемой величиной, олицетворением мощи и величия, не подлежащим никакой критике. Таким я привык его ощущать до того момента, когда произошло изменение политического режима в стране..."45. Аналогично, по сути, выскажется позднее и князь Феликс Юсупов-младший: "С детства я привык смотреть на Царскую семью, как на людей особенных, не таких, как мы все. В моей душе создалось поклонение перед ними, как перед существами высшими, окруженными каким-то недосягаемым ореолом"46. Это преклонение достаточно быстро сменилось другими оценками, в которых императрица Александра Федоровна предстала "холодной" и "властолюбивой", а государь "слабым"47.

 

Внешнее поведение императора, его чисто физическое несоответствие образу повелителя и властелина достаточно быстро было перенесено на характеристику его политических возможностей. Безволие и слабость императора, полное отсутствие внешнего величия, подверженность влияниям со стороны различных придворных группировок, - все это стало общим местом в оценках Николая II представителями российской аристократии, становясь чуть ли не главным раздражающим фактором вообще в отношении монарха. Граф Ю. А. Олсуфьев вспоминал, в частности, об отношении к императору своего отца - графа Александра Васильевича Олсуфьева, генерал-адъютанта и гофмаршала при дворе Александра III и Николая II, управляющего придворной частью Московского Кремля: "О государе в раздумье он выражался: "С'est un lacheur" ["Это непостоянный человек"] (от слова lacher - бросать), отмечая этим выражением черту государя перебрасываться с одного человека на другого"48. Киреев несколько разочаровано отмечал в дневнике (7 декабря 1896 г.): "Какое общее впечатление? Прекрасное. Потенциально желание полное, сильное служить добру и правде. Служить России и исполнять свой долг царственно, но и впечатление такое, что вот после меня придет проходимец-плут министр и надует бедного юношу, обойдет его, обойдет..."49. К подобным выводам приходил и Половцов: "Император не имеет ни надлежащего образования, ни практики в делах государственных, ни, в особенности, никакой твердости характера. Его убеждает и переубеждает каждый"50. Граф Шереметев передает в своем дневнике разговор с императрицей Марией Федоровной (21 апреля 1898 г.). Мать Николая II проговаривается, что ее сын уступает ей всегда, что заставляет графа констатировать: "Действительно, теперь уже трудно сомневаться в его бесхарактерности"51.

 

Говоря о Николае II, граф А. А Бобринский52 подчеркивал в своем дневнике его слабоволие, нерешительность и замкнутость: "Государь остается ничем. Сфинкс. Личность, которая ни в чем себя не проявляет. Рассказывают, что более чем один раз он прерывал доклад министра с просьбой подождать его немного, пока он пойдет советоваться с "матушкой" (5 марта 1895 г.); "Государь продолжает играть в прятки. Никто его не видит" (21 марта 1895 г.); "Государь все сидит себе невидимкой" (28 мая 1904 г.); "Государь все также без воли; спит" (23 марта 1905 г.)53. Князь С. М. Волконский полагал, что во взаимоотношениях Николая II и тех лиц, которые входили в соприкосновение с ним (придворные, чиновники, представители общества), "все разбивалось о безразличие, которым отличался характер государя". По его мнению, в публичных действиях и внешнем образе императора проявлялось "трагическое столкновение личности с чиновными традициями", и "личность была слаба, традиции обладали силою устрашения - и личность уступала". Князь Волконский вспоминал о своих беседах с императором: "...Чем дальше разговор уходил от вверенного мне

 

/109/

 

дела, тем проще и непринужденнее он был, чем ближе к делу, тем незговорчивее он становился... Зато на почве безразличного разговора он мог быть обворожителен; внешняя доверчивость могла принимать формы прямо детской простоты". В этом проявлялась характерная черта характера Николая II - "страшное, трагическое безразличие". "Легкость, с которою он уступал, легкость, с которою он соглашался, отказывался, ставила людей перед каким-то пустым местом"54.

 

В воспоминаниях князя Михаила Владимировича Голицына55, написанных в конце 1930-х гг., даже ретроспективно оценки Николая II носят уничижительный характер и хорошо передают восприятие последнего российского самодержца в либерально настроенной аристократической семье. В тексте можно увидеть массу подобных высказываний и что примечательно - в совершенно разных контекстах: цесаревич Николай Александрович променял "строго нравственную" певицу петербургского Мариинского театра Мравину, отвергнувшую его ухаживания на "пройдоху танцовщицу Кшесинскую"; во время похорон Александра III "помню жалкую небольшую фигуру только что воцарившегося Николая II и рослых великих князей"; во время коронации "он шел впереди, словно подавленный огромных размеров короной, и казался меньше ростом, чем был на самом деле"; "ведь известно, что Николай II всегда опаздывал со своими решениями"; "благожелательный шаг слабохарактерного Николая II"; "я первый раз видел Николая II в двух шагах от себя и поразился его малым ростом и мизерностью фигуры, но глаза его мне показались вдумчивыми и добрыми"56.

 

Осознавал ли Николай II свою неудачу в выстраивании отношений с высшими кругами российского общества, понимал ли последствия обратного эффекта, который производили его публичные появления или репрезентация его "нецарственного" облика? Морис Палеолог, посол Французской республики при российском дворе, обратил внимание, что даже среди портретов российских императоров, которые в бесчисленном количестве украшали императорские резиденции, министерства, клубы, театры и все общественные здания, изображение Николая II передавало облик робкого, простого, лишенного всякого величия человека57. Ламздорф постоянно в своем дневнике отмечал (видимо, это его лично волновало), как в обществе воспринимали Николая II и императрицу Александру Федоровну, и какова была реакция придворных кругов на их публичные появления. В записи от 17 декабря 1895 г. он, в частности, отмечает: "Всюду только и говорят о злополучном базаре в Эрмитаже. Появившись вчера на базаре, их величества, видимо, произвели не очень благоприятное впечатление. Они, как рассказывают, имели боязливый вид, особенно застенчиво держала себя молодая государыня... Государь, одетый в форму гусарского полковника, выполнял правила приличия лучше; однако рядом со своей супругой он казался еще меньше ростом"58. В другой раз (1 января 1896 г.) коллега и конфидент Ламздорфа князь В. С. Оболенский59 делился с ним похожими наблюдениями: "Сегодня в Зимнем дворце большой выход, прием дипломатического корпуса, целовании руки... Мой друг нашел, что наша молодая государыня выглядела сегодня красавицей, хотя вообще-то он не слишком склонен восхищаться ее качествами... Государь показался Оболенскому маленьким и тщедушным"60. Практически на то же самое обратил внимание и Киреев. Правда, его свидетельство относится к более раннему времени - бракосочетанию Николая II и Александры Федоровны 14 ноября 1894 г.: "Бракосочетание Царя. Выход. Царица юная величественная красавица, к ней очень идет корона! Государь казался при ней будто еще меньше..."61.

 

О том, что малый рост царя еще более бросался в глаза, когда он находился рядом со своей статной супругой, самой императорской чете было прекрасно известно, но, очевидно она не предавала этому особого значения. В одном из писем Аликс еще цесаревичу Николаю можно прочитать, например, следующее: "Этот глупый Джорджи62 говорит, что я должна убедить тебя носит обувь на высоких каблуках, а сама ходить в обуви со сплошной подошвой"63. Как известно, этому совету Александра Федоровна и Николай II не последовали. Присутствовавший на Большом выходе в Кремлевском дворце (март 1900 г) князь Голицын64, исполнявший в это время должность московского городского головы, был разочарован "самыми обыкновенными фразами", сказанными в его адрес государем, а в отношении императрицы он отметил, что она "поразила всех отсутствием изящества, грации и красоты"65. Также часто наблюдавший императрицу во время официальных церемоний князь Волконский отмечал, что Александра Федоровна не была приветлива и обходительность не была в ее природе. При этом она была "до мучительности застенчива", "с трудом выжимала слова, и лицо ее при этом покрывалось красными пятнами". Все это, по мнению Волконского, казалось в глазах общества свидетельством "нерасположения

 

/110/

 

к роду человеческому, огульном недоверии к людям", что, в итоге, и лишало ее всякой популярности66.

 

Князя С. Д. Урусова67 поразила другая черта в облике и словах Николая II. В своих записках он досконально, с мельчайшими подробностями передал содержание нескольких своих официальных бесед с императором, поскольку, как отметил князь, он "ни одного русского царя не видел и постарался рассмотреть как императора Николая II, так и комнату, в которой мы находились". Князь Урусов отметил простоту обстановки, белый китель, приятное выражение лица и доверчивый взгляд государя. "В нем не было той связанности и принужденности, которую я заметил у великого князя Сергея Александровича, когда представлялся ему как московскому генерал-губернатору. Государь держался проще и непринужденнее, хотя переходы от одного предмета разговора к другому происходили у него сначала с некоторыми паузами, во время которых он как бы искал новой темы для продолжения беседы"68. Во время следующей встречи (1904 г.) "выражение лица царя изменилось, стало скучным и неприветливым". В конце разговора, как отмечает Урусов, император "протянул руку с довольным видом человека, быстро выполнившего скучную обязанность, и, таким образом, аудиенция должна была окончиться...". Третий раз Николай II принимал князя Урусова в ноябре 1905 г.: "Посмотрев на меня ясным, доверчивым, многим известным и многих приводившим в умиление взором, он произнес следующие слова, которые стоит запомнить в интересах будущей характеристики неясного, сложного и несколько загадочного бывшего императора: "Да, при теперешних обстоятельствах надо всем соединиться и думать о России. Вот, например, - монархия! Вам она не нужна; мне она не нужна; но пока она нужна народу, мы обязаны ее поддерживать". (Цитирую буквально, не изменив ни одного слова)"69. Собеседник императора был поражен, как отношением Николая II к своим обязанностям как отбыванию "номера", так и откровениями применительно к своему положению монарха. Все это было далеко от представлений о величии государя и его особом отношении к своим публичным действиям.

 

Со временем в восприятии аристократией Николая II произошла некоторая, но нельзя сказать, что существенная, эволюция. В первые годы нового века речь уже не шла о молодости, неопытности и связанной с этим робости и слабости императора. Акценты сместились в сторону поиска негативных влияний на Николая II и в первую очередь стали иметь в виду его жену, императрицу Александру Федоровну. Как представляется, для аристократического общества все-таки главным было не то, либеральную или консервативную политику поддерживал Николай II, а то, какую политику он проводил лично. Аристократия в независимости от своих политических предпочтений ожидала увидеть на престоле повелителя, а не лицо, пытающееся эту роль играть. Представители высшего общества стали позволять себе многие вещи, которые были бы немыслимы в предшествующие царствования. Обсуждение частным образом поведения монарха и его личности перестало быть подлежащим своеобразному табу. В первые годы царствование Николая II все ограничивалось, правда, разговорами и сдержанным обсуждением действий и личности императора. Государственный секретарь Половцов неоднократно, например, упоминает в своем дневнике подобные разговоры: "В Петербурге грустно, тускло, грязно. Разумеется, только и разговоров, что государь и его семейство. О государе вечные сетования о том, что он плохо окружен, о царском семействе - что в нем ежедневно умножаются скандалы" (17 февраля 1901 г.). "Утром заходят Балашев и Юсупов; оба весьма богатые и от души преданные монархическому началу и его в отечестве нашем представителю, но оба скорбят и грустят о том, как ведутся правительственные дела" (22 февраля 1901 г.)70. Позднее, в период политического кризиса 1905 - 1907 гг., стало возможно немыслимое ранее - публичное несогласие с волей императора и открытая критика со стороны аристократических кругов его действий и личности. При этом были едины как консервативные, так и либеральные группировки аристократии. Генерал Н. А. Епанчин вспоминал, что в день рождения царя, 6 мая 1906 г., на обеде у графа А. Д. Шереметева титулованные служилые лица, придворные, лица императорской свиты демонстративно не желали поддержать тост хозяина за здоровье Николая II. На общем же обеде дворян Петербургской губернии по случаю дворянского съезда, когда губернский предводитель дворянства князь Трубецкой провозгласил тост за государя императора, несколько человек дворян демонстративно не встали, и Трубецкой вынужден был грубо скомандовать "встать"71. В 1914 г. Палеолог с удивлением отмечал: "В течение нескольких месяцев, что я нахожусь в высшем русском обществе, одна вещь меня больше всего меня удивляет - это та свобода или, лучше сказать, вольность, с какой там говорят об императоре и императрице, об императорской фамилии. В этой

 

/111/

 

стране автократии, где тайная полиция, корпус жандармов, "охранка", Петропавловская крепость, Сибирь являются страшной реальностью и в настоящее время, преступление в "оскорблении величества" - привычный грех светских разговоров"72. Несколько примеров подобного рода можно найти в дневниковых записях графа И. И. Толстого. 6 октября 1906 г.: "Днем был у графини Е. И. Шуваловой... Застал у нее ее дочь, княгиню Барятинскую. Обе дамы говорили о политике и, между прочем, высказали мнение, что хотя Столыпин и весьма порядочный человек, но далеко не орел. Государь его любит, но далеко не во всем с ним соглашается, а он, очевидно, боится настаивать, боится, вероятно, не понравиться. Я на это сказал, что считаю положение отвратительным, так как, с одной стороны, государь не искренен и избегает принять на себя какую-либо личную историческую ответственность...".

 

В другом месте передается разговор автора с великим князем Владимиром Александровичем (4 мая 1907 г.): "Я указал на то, что несчастье в неопределенности политики государя и в отсутствии у него способности довериться людям и что в этом отношении Александр III был бы более на месте теперь, чем Николай II, несмотря на то, что именно неверной политике Александра III мы обязаны настоящею разрухою: Ал[ександр] III хоть кому-нибудь доверял, а Ник[олай] II - никому, сам не имея никакого определенного плана и судя о людях по сплетням и по разным мелочам". И разумеется еще более откровенные разговоры велись дома у СЮ. Витте (19 апреля 1909 г.): "К 12 1/2 час. отправился завтракать к Витте. За завтраком, надо заметить, отличным, нас было четверо - хозяин с женою, М. А. Стахович и я. Витте с места карьером пустился в политический разговор... Стахович оспаривал точку зрения В[итте], находя октябристов самыми обычными оппортунистами... Главное зло он видит не в них, а в личности самого государя, в его психике, в том, что он не разбирая средств, желает поддержать во что бы то ни стало абсолютизм против растущего сознания всей нации о невозможности продолжения существующего режима"73. Обращает на себя внимание тот факт, что предметом разговоров становилась не только государственная политика, в обезличенном виде всегда подлежавшая критике и выражению некой фронды, но сама личность императора. Речь дошла уже до обсуждения "психики" императора, его сравнения с другими правителями, и все это в обыденном, повседневном тоне.

 

В своем дневнике (запись от 23 июня 1906 г.) Киреев (один из идеологов неославянофильства, военный деятель, близкий к семье великого князя Константина Константиновича) вынужден был констатировать: "Да, он, царь, - центральная фигура нашей жизни, но ведь это безвольность, сама безвольность!!". Далее, отмечая, до какой степени понизилось значение царя, он приводит слова графа Алексея Бобринского: "N[ous] avons tous fait pour le soutenir... son oncle (Влад[имира] Ал[ександровича]), nous a[von]s dit que n[ou]s n'avons plus aucune valeur..., а Нарышкин74 говорит: Il n'y a plus a sauver la personne, elle n'offre aucun interet. Sauvons le principe!"75 Автор дневника поражается безволию императора, приводя, например, характерный разговор с ним (запись от 7 июля 1907 г.): "Государь сказал на днях: Воронцов на Кавказе никуда не годится, у меня есть два человека, которым я бы мог его заменить, mais maman oppose si je renvoyais Voronzeff - elle en mourait! Ну а как Россия-то!? Maman!!"76 К периоду политического кризиса 1905 - 1907 гг. относится и другая характерная запись в дневнике Киреева, показывающая как изменилось отношение к императору в аристократической среде (запись от 27 апреля 1907 г.): "Баронесса Фр[едерикc 77] говорит, что Витте рассказал, что кн[ягиня] Долгорук[ова] (рожден[ная] Воронцова), сверстница Николая II, детьми играли вместе) писала Царю, советуя ему отказаться от престола!"78 Может быть эта история и была сочинена Витте, но показательно, что она воспринималась с доверием и была ожидаема.

 

Князь С. М. Волконский вспоминал, что его родной брат Григорий, будучи убежденным конституционалистом, ездил однажды в Дармштадт, где тогда находилась императорская чета, чтобы передать Николаю II записку о политической реорганизации в России. В черновике же этой записки он использовал сначала такое характерное обращение: "Государь, не готовьте для Вашей супруги участь Марии Антуанетты"79.

 

В отличие от предшествующих царствований правление Николая II стало первым, при котором критика и уничижительные высказывания в адрес монарха в среде высших кругов приобрели публичный характер. Позднее, в 1915 - 1917 гг, дело дойдет до прямых личных высказываний в адрес императорской четы. Княгиня Е. А. Нарышкина отметила в своих дневниках (14 января 1917 г.) следующий, например, характерный эпизод: "Была у императрицы. Ей лучше, и она спокойнее; на приеме было много народу. Балашев 80 написал ей тридцать страниц всевозможных, по ее словам, дерзостей: "Vous vous croyez une Marie Therese, mais vous vous trompez. Vous devez ne

 

/112/

 

vous occuper que des enfants et des meres (Вы себя вообразили Марией-Терезией, но Вы ошибаетесь. Вам надлежит заниматься только детьми и матерями)". От имени Государя Фредерикс сделал ему выговор"81. Другой подобный эпизод приводит в своем исследовании Р. С. Уортман. Даже обстановка романовских торжеств в мае 1913 г. не помешала предводителю костромского дворянства Зузину публично обратиться к Николаю II с провокационной речью, шокировавшей императора и императрицу: "Содержание речи не получило огласки, но она, несомненно, была оппозиционной по духу. Царь ответил кратко: "Вы кончили?". Церемония возобновилась: были поднесены хлеб-соль и икона. Однако атмосфера оставалась напряженной. Александра беседовала только с супругой губернатора, выказывала пренебрежение к Зузину и оставалась замкнутой и встревоженной"82. В своем дневнике непосредственно накануне падения монархии (21 января 1917 г.) княгиня Нарышкина так оценит настроения аристократического и придворного общества: "Грустные мысли: императрицу ненавидят. Думаю, что опасность придет с той стороны, откуда не ожидают: от Михаила. Его жена - очень интеллигентна, никаких сдержек интеллигентской среды. Она уже проникла к Марии Павловне. В театре ее ложа полна великих князей, сговорятся вместе с М... Добьется быть принятой императрицей-матерью и императором. Чувствую, что они составляют заговор. Бедный Миша будет в него вовлечен, вопреки себе, будет сперва регентом, потом императором. Достигнут всего"83.

 

Императорская чета сталкивалась с оскорбительными действиями аристократии не только в случае резких заявлений политического свойства. Определенное отчуждение проявлялось и на другом уровне, личных, непубличных контактов. Характерна в этом смысле, например, ситуация, описанная княжной Софьей Васильчиковой в письмах своему жениху князю А. Щербатову (январь - февраль 1905 г.): "Оказывается, эту зиму императрица Александра Федоровна решила устроить дежурства при себе из городских фрейлин, которых она сама будет выбирать. Дело началось с м-ль Буксгевден, которая только что свое дежурство кончила, и теперь, оказывается, императрица выбрала меня, и княгиня Голицына (гофмейстерина) послала за мама, чтобы это ей объявить и сказать, что я должна сейчас же переезжать в Царское во дворец на шесть недель. Представь себе мой ужас - да и нас всех! Оказывается, мои обязанности заключаются в следующем - кататься и гулять с императрицей, ездить с ней по разным учреждениям, присутствовать на всех представлениях и приемах, присутствовать на уроках старших девочек, завтракать с Их Величествами и иногда обедать и вообще быть всегда начеку и ждать, когда и куда меня потребуют во всякое время дня. Императрица сказала: "Elle doit apporter d'ouvrage et d'occupations avec elle, parceque elle sera souvent seule"84. Ты только подумай, как я ко всему этому подхожу, - и мое-то чувство! Я просто в ужасе и категорически объявила мама, что как она хочет, но я не могу! Папа менее категорично, но тоже заявил, что ему очень этого не хочется и нужно найти способ, чтобы отказаться, и в результате мама поехала к княгине Голицыной... Слава Богу - миновало!! Мама сейчас вернулась и говорит, что удалось отказаться, хотя это было очень трудно, потому что императрица, оказывается, ужасно этого хотела и рассчитывала на меня. Вероятно, я должна быть тронута и польщена ее желанием иметь меня при себе и тем, что она сказала княгине Голицыной: "Elle m'est depuis longtemps tres simpatique et je sens que с'est juste ce qu'il me faut! Nous avons fait de la musique et la peinture ensemble. Je compte sur elle pour dormer le ton aux autres jeunes filles qui viendront apres!"85... Все это очень лестно, не правда ли? Но я так рада, что не иду к ним. Это совсем не по моему характеру - какая я придворная?..." В завершении этой истории Васильчикова добавляет: "Вместо меня взяли во дворец Софью Раевскую на две недели - видно, уже срок сократили! Она, говорят, очень забавляется своей полной самостоятельностью, придворной каретой, тремя лакеями и т. д. А на нас, по-видимому, действительно сердиты - до смерти Сергея Александровича у Государя был целый ряд обедов, и весь город почти поочередно был приглашен, кроме папа и мама - им, конечно, решительно все равно, и папа продолжает, смеясь, говорить, что я испортила карьеру всему семейству... Положим, это, вероятно, было легкое нахальство с моей стороны, и в старину меня за такую вещь заточили бы в монастырь, но теперь не те времена, слава Богу - и раз все кричат о "свободе", то она и в этом должна быть!"86 Весьма показателен в данном случае не только сам отказ княжны Васильчковой в ответ на настоятельное желание императрицы, что, действительно, могло определяться личными причинами, но и реакция на это членов ее семьи. Все оказываются полностью на стороне дочери, а неудовольствие императорской четы воспринимается со смехом.

 

В отличие от большинства подданных Российской империи представители аристократии могли наблюдать самодержца и членов его семьи непосредственно, а не

 

/113/

 

только во время официальных публичных церемоний. В связи с этим внешние ритуализированные формы восприятия образа монарха всегда корректировались в сознании непосредственным личным опытом. Наряду с достаточно многочисленными в правление Николая II публичными торжествами (коронация 1896 г., пасхальные торжества в Москве 1900 и 1903 гг., Саровские действа 1903 г., открытие Думы 1906 г., полтавские 1909 г., бородинские 1912 г., династические 1913 г. юбилеи, военные церемонии 1914 г.), где представители дворянства были представлены вместе с другими сословиями, аристократия по-прежнему воспринимала монарха через традиционные каналы коммуникации - придворные церемонии (а штат придворных чинов был значительно расширен в эту эпоху по сравнению с серединой XIX в.), а также частные визиты монарха в дома аристократов и частные приемы во дворце. На фоне европейских государств, где к началу XX в. утверждались стандарты буржуазного общества и затраты на придворные церемонии резко сокращались, послу Французской республики в С.-Петербурге Морису Палеологу российский императорский двор казался невероятно пышным. В июле 1914 г. он записывал в дневнике (речь идет об официальной встрече президента республики Р. Пуанкаре): "По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться. Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах. Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов - поток света и огня"87.

 

Российское же общество могло сравнивать внешний блеск двора Николая II с предшествующими царствованиями. В современных исследованиях отмечается, что в отличие от предшествующих почти двух столетий в начале XX в., при Николае II, парадные дворцовые церемонии постепенно свелись к минимуму, что объясняется "личными особенностями императрицы Александры Федоровны", физически и морально не переносившей многочасовые дворцовые действа88. Это выражалось прежде всего в количественном сокращении придворных приемов, выходов, практически полном прекращении балов. Характерно например, что одно из лучших украшений двора - хор Императорской дворцовой капеллы редко выступал теперь за пределами дворцовых церквей. Публичные концерты давались только два или три раза в год. При этом, как отмечали слушатели, уровень исполнителей по-прежнему оставался высоким, но казалось, что сама атмосфера беспокойства и недоверия при дворе придавала звучанию холодность, механистичность и бесстрастность89. Князь Волконский вспоминал, в частности, что в глазах придворного общества появление императрицы на официальных церемониях выглядело как отбывание официальной повинности: "Помню, однажды, я присутствовал при представлении дам. Это было во время так называемого "большого бала" в Зимнем дворце, первого в году бала; на нем присутствовало до четырех тысяч человек. Танцевали в Николаевском зале; в соседнем, Концертном, в этот вечер было представление дам: 93 дамы было выстроено в ряд. Императрица стала обходить. И вот странную вещь я заметил: фрейлины, княжны Мария Викторовна Барятинская и Екатерина Петровна Васильчикова, шли впереди императрицы, и пока она, например, говорила с первой дамой, они занимали разговором вторую и т. д. Это для того, чтобы ни одна не слышала разговора императрицы с соседкой. Одно из последствий застенчивости - боязнь быть услышанным... Но вся церемония приобрела характер какой-то суетливости. Я в этот вечер был дежурным камердинером при императрице и потому находился в этой зале во время приема"90.

 

Во многом и сам Николай II относился к подобным церемониям как формальным и ни к чему не обязывающим мероприятиям. Княгиня Барятинская вспоминала, что в правление Николая II развлечения при дворе устраивали редко, поскольку "императрица недолюбливала светскую жизнь, не проявляла интереса к танцам, а дети были еще слишком малы для появления в свете" По ее словам, "жизнь, которую вели их величества, была настолько уединенной, что даже фрейлины и адъютанты редко приглашались к обеду"91. Графиня Е. Л. Камаровская, присутствовавшая на балу в Ливадийском дворце в ноябре 1913 г. по случаю 16-летия великой княжны Ольги Николаевны, вспоминала, что даже праздник дочери и красота обстановки не могли изменить чувство отчуждения и изолированности в отношении императрицы Александры Федоровны: "Государыня была одета в тяжелое парчовое платье, имея на голове и на груди драгоценности, которые ей на днях поднес эмир бухарский, здесь же присутствовавший. Это было все тяжело, неизящно, по-восточному. Она сидела в зале, наблюдая за танцами в высоком кресле и совершенно одна. Все великие княгини, все дамы двора держались от нее вдали, а она никого из них не подозвала. Я наблюдала за ней и мысленно представляла, что такой должна была бы быть

 

/114/

 

восточная владычица, с властным и даже жестоким характером. Она не внушала к себе симпатии"92.

 

Граф И. И. Толстой, достаточно часто бывавший на приемах в императорском дворце в последние предвоенные годы, обратил внимание на изменения в духе самих дворцовых приемов. В дневниковой записи от 26 ноября 1910 г. он отмечает, что, хотя во время Георгиевского выхода в Зимнем дворце собралась масса народа, сам выход был "какой-то скучный и было мало порядка", а "государь мне показался утомленным и бледным"93. Такого же мнения об этом выходе был и граф А. А. Бобринский: "Сегодня был большой выход в Зимнем дворце по случаю Георгиевского праздника. Это событие, потому что уже давно выходов не было. Было очень многолюдно, но беспорядочно и нудно. Беспорядочно до того, что мне пришлось возвратиться домой в чужом пальто и шапочке. В. М. Волконский, товарищ председателя Государственной Думы, говорит: потому такое впечатление, что самые выходы - анахронизм. Диакон громогласно провозглашает многолетие "самодержавнейшему".., а где самодержавие?.. Давно не видал государя, он мне казался опухшим, глаза маленькие, как бы болят. Кто-то сказывал, что он пьет много и на днях всю ночь просидел до утра с морскими офицерами. Но взгляд умный"94. Торжественный же прием 21 февраля 1913 г. в Зимнем дворце, открывавший череду романовских юбилейных мероприятий, поразил Толстого несоответствием важности самого момента и видом главных действующих лиц: "... поехал в Зимний дворец к назначенному к 3 час. съезду для принятия поздравлений государем. Собралось, думается, не менее 2 - 3 тыс. человек... Придворные чины, в составе которых я направился в Белый Концертный зал приносить поздравления, двинуты были только в 6 час. Здесь стоял государь, за которым стояла свита, министры и другие сановники, подававший руку каждому подходившему, большей частью молча, но с любезным выражением лица... В двух шагах от государя стояла императрица Мария Федоровна, прямо и любезно улыбаясь... Затем в некотором отдалении, шагов в 10 - 15 от вдовствующей, молодая императрица на кресле в изможденной позе, вся красная, как пион, с почти сумасшедшими глазами, а рядом с нею, сидя тоже на стуле, несомненно усталый наследник в форме стрелков имп[ероторской] фамилии. Эта группа имела положительно трагический вид. Императрица с усталым видом и без малейшей улыбки протягивала руку для поцелуя"95. В мае 1913 г. в Москве князь М. В. Голицын был наблюдателем со стороны торжественного выхода в Кремле во время празднования 300-летия дома Романовых, и остался не впечатлен увиденным: "В предшествии придворных чинов в парадных мундирах государь с обеими императрицами шел из внутренних покоев по всем залам... Позади царей шли буквально все великие князья, княгини и княжны, человек, должно быть, около тридцати. Молодые великие княжны, дочери Николая II, выглядели довольно хорошенькими и свежими, остальные же особы женского пола мне показались чрезвычайно fanees (блеклыми. - Е. Ю.), как говорят французы, а лица большинства мужчин носили все признаки злоупотребления спиртными напитками. После того, как шествие спустилось по Красному крыльцу в Успенский собор, нам предложено было разойтись по домам..."96.

 

В условиях же начавшейся в 1914 г. мировой войны пышность дворцовых приемов и выходов сократили еще больше. Тот же Палеолог отмечал (21 ноября 1914 г.), что "Александровский дворец предстает передо мной в самом будничном виде: церемониал сведен к минимуму. Мою свиту составляют только Евреинов, камер-фурьер в обыкновенной форме и скороход в живописном костюме времен императрицы Елизаветы, в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями"97. Как следствие, традиционные средства коммуникации между монархом и аристократическим обществом разрушались, а очевидное стремление императорской четы к "самоизоляции" воспринималось крайне негативно. Другой очевидец, посол Великобритании в России в 1910 - 1917 гг. Джордж Бьюкенен отмечал, что несмотря на "старинный церемониал и традиционный этикет императорского двора", официальные церемонии носили формальный и утомительный характер, и даже приводил слова П. А Столыпина о порядках при дворе - "на этой галере" ("en cette galere"). Императорская же семья, по его словам, жила уединенно в Царском селе, выезжая в Петербург только по необходимости. Впечатления британского посла о российском императорском дворе остались противоречивыми: "Двор больше не принимал участия в светской жизни столицы, и пышные балы, которыми славился Зимний дворец, отошли в область предания. Время от времени, как, например, по случаю трехсотлетия дома Романовых, давались парадные спектакли в опере. Театр выглядел великолепно: партер представлял собой сплошную массу блестящих мундиров, а ложи были заполнены элегантно одетыми дамами, залитыми драгоценностями... За весь период моей

 

/115/

 

службы в Петербурге Зимний дворец был открыт, помимо новогодних приемов и Крещенского водосвятия, только один раз. Зимой 1913 - 1914 года главы посольств и видные представители русского общества были приглашены на представление "Парсифаля" в Эрмитажном театре, построенном императрицей Екатериной II. Это был во всех отношениях прекрасный спектакль, которым могла бы гордиться сама Екатерина Великая... Однако ужин, сервированный в Зимнем дворце в одном из антрактов, не оправдал тех ожиданий, которые возлагались на него наслушавшимися о великолепии подобных празднеств в прошлом. Ни с виду, ни с гастрономической точки зрения его нельзя было сравнить с парадными банкетами в Букингемском дворце"98. Тот же Палеолог записывал в октябре 1916 г.: "Изящная и симпатичная вдова, г-жа Нарышкина99, рассказывает мне о своей жизни в Царском Селе. "Статс-дама с портретом Их Величеств императриц", "дама ордена св. Екатерины", "Высокопревосходительство", она, несмотря на свои семьдесят четыре года, сохранила снисходительную и приветливую грацию и любит делиться воспоминаниями. Сегодня она настроена меланхолически: "Моя должность гофмейстерины совсем не отнимает у меня времени. Время от времени личная аудиенция, какая-нибудь интимная церемония - вот и все. Их Величества живут все более и более уединенно...""100

 

Эта ситуация, относящаяся к последним годам правления Николая II, была несколько иной на рубеже XIX-XX веков. Любопытно, что император даже стал инициатором необычной "инновации" в области придворных церемоний. Речь идет об организации так называемых балов в "русском стиле" и введении придворного "русского костюма". Уортман связывает это намерение Николая II не только с его личными пристрастиями, но и с влиянием Д. С. Сипягина, министра внутренних дел в 1900 - 1902 годах. Последний удивил общество тем, что инсценировал воображаемое возвращение в прошлое, надевая костюмы XVII в. и соблюдая церемониальные нормы XVII в. на аудиенциях у царя. В неоклассическом особняке Сипягина в Петербурге в столовой были сооружены потолочные своды, напоминавшие о Грановитой палате Московского Кремля. Здесь он намеревался принимать царя и общество в "старомосковском стиле"101. Справедливости ради, следует отметить, что на рубеже XIX-XX вв. в среде русской аристократии можно было наблюдать очевидный интерес к чисто эстетическим формам русской старины. Так, например, князья Юсуповы как раз в это время реконструируют свой московский дом в стиле XVI-XVII веков 102. Феликс Юсупов в 1909 - 1912 гг., в период своего обучения в оксфордском университете, будет поражать английское высшее общество, являясь на костюмированные балы в образе "русского боярина"103. Но следовал ли Николай II только моде, предпринимая попытку воскрешения допетровской Руси в виде знаменитых зимних балов в Зимнем дворце Петербурга, состоявшихся 11 и 13 февраля 1903 года? Балы получили широкое освещение в прессе и воспоминаниях очевидцев. Был выпущен роскошный трехтомный альбом, где были напечатаны фотографии всех гостей в бальных костюмах. Придворные должны были переодеться в одежды бояр и окольничих. Дамы облачились в платья, выкроенные по образцам XVII в. и усыпанные фамильными драгоценностями. Охрана дворца была наряжена стрельцами. Сам Николай II предстал в образе русского царя, в золотом парадном облачении и шапке царя Алексея Михайловича. На императрице Александре Федоровне был наряд первой жены Алексея Михайловича Марии Милославской - расшитое серебром платье особого покроя 104. Аристократическое общество восприняло эти балы как маскарад, увеселительную инсценировку национального прошлого. Восприятие Николая II было, как кажется, сначала примерно таким же. В своем дневнике он отмечает, что "очень красиво выглядела зала, наполненная древними русскими людьми", "все вышло очень удачно", "бал прошел весело, красиво и дружно", "русская пляска была очень удачна"105. В то же время, он рассматривал эти костюмированные балы как первый шаг к возрождению допетровских московских традиций. Речь шла об уничтожении, в частности, современных придворных мундиров с заменою их боярскими одеждами московской эпохи. Есть свидетельства, что по приказу императора уже были выполнены эскизы костюмов, но его разубедили, ссылаясь на большие затраты 106. Хотя Николай II и Александра Федоровна больше не появлялись на публике в одеждах XVII в., портреты императора и императрицы в средневековых одеяниях часто печатались на протяжении последующего десятилетия. Уортман, в этой связи, справедливо отмечает, что для Николая II это переоблачение в одежды допетровской Руси было чем-то большим, чем просто маскарад. Эти переодевания, по мнению американского историка, бросали вызов нормам европеизированного императорского двора и "помещали царя и царицу в иной пространственно-временной континуум и эстетический универсум, далекий от петербургского общества"107.

 

/116/

 

В силу ряда причин, за время с начала царствования в 1894 г. до начала мировой войны в 1914 г. произошла очевидная эволюция в отношении императорской четы к придворным церемониям. Если до 1904 г. Николай II старался придерживаться традиции и поддерживать высокий статус российского двора пышными церемониями, балами, праздниками и приемами, то в следующее десятилетие возобладало желание к уединению, сокращению до минимума официальных церемоний. "Частное" в данном случае окончательно возобладало над "публичной" стороной жизни монарха. Семейный круг, небольшое число избранных приближенных, маленькие радости скрытой от глаз публики частной жизни - все это стало приоритетным в глазах императора и его жены. Тем самым аристократическое общество был поставлено перед фактом очевидной неготовности и нежелания Николая II и Александры Федоровны следовать привычным образцам публичного поведения монарха. Об опасности и неприемлемости для императора полного ухода в частную, семейную жизнь предупреждал императрицу Марию Федоровну граф Шереметев, сам достаточно критично относившийся к придворной жизни. Разговор с матерью Николая II он записал в своем дневнике (10 марта 1897 г.): "Я сказал, что помимо деловых отношений, есть и другие, и что в них-то вся суть - и всякому человеку свойственно общение, и что этим общением... и укрепляется жизнь, что спок[ойно] жить для себя и только - неестественно и вредно"108. Прекращение пышных дворцовых церемоний, приемов, балов и праздников лишило русскую аристократию привычной среды общения, а также места реализации своих служебных и репрезентативных амбиций. При этом не следует забывать, что императорский двор в течение всего XIX в. по-прежнему оставался одним из очагов формирования и распространения общественного мнения, местом формирования культурных запросов общества и политических интриг. Эволюция двора в России, как и в европейских конституционных монархиях, определялась развитием важнейших социокультурных функций - удовлетворение частных потребностей монарха и его семьи, благотворительность, умеренное меценатство, репрезентативная функция, поддержание авторитета монархии, воздействие на воображение широкой публики. В этом смысле колебание предпочтений императора Николая II от увлечения пышными религиозными церемониями до стремления к замкнутой, частной жизни вызывало непонимание и недоумение. Не был ли императорский двор в России в последние годы существования монархии формальной фикцией, неким перечнем придворных чинов, не представлявшим собой реального социокультурного пространства?

 

Существовала и другая проблема в восприятии Николая II аристократическим обществом. Современники могли наблюдать некоторое опрощение образа монарха, понижение его до уровня простонародья. Современные биографы, несколько завороженные "воспитанностью" и "сдержанностью" Николая II, не всегда обращают внимание на элементы грубости, нарочитой "простоты" его поведения. Во многом это копировалось окружением царя и некоторыми придворными, что вызывало возмущение аристократов старой школы. Потомок крестоносцев и прирожденный аристократ, граф Ламздорф полагал, что источник грубости и беззастенчивости нового поколения следует искать в нравах и личном примере еще отца Николая II: "Наряду с подлинными качествами и добродетелями у Александра III были вкусы и замашки настоящей деревенщины... Вульгарные инстинкты, пошлые и грубые обычаи на верхних ступенях социальной лестницы получают всеобщее распространение и даже становятся своего рода плачевной модой..." (запись 27 ноября 1895 г.)109. Николай II очевидно и в этом пытался походить на своего отца, правда, не так ярко и убедительно. Уже в начале нового царствования Ламздорф был несколько шокирован, как и другие сотрудники министерства иностранных дел, маргиналиями царя на получаемых документах ("ослы", "дураки" и т. п.). Вызывали недоумение в придворной среде и разного рода простонародные увлечения Николая II - от физической работы до катания по парку Царского Села в "мужицких пошевнях в одну лошадь"110. Об этих привычках императора вспоминала, в частности, княгиня Барятинская (жена императорского флигель-адъютанта князя Анатолия Барятинского). По ее словам, императорская чета предпочитала уединенную жизнь в Царском Селе, "...там император подолгу прогуливался в парке или копался в саду" и его " часто можно было увидеть с ружьем в руках, когда он занимался стрельбой по воронам". Также она отмечала, что "их величества нередко ездили по парку в простых санках, почти как крестьяне, и государь подчас лично управлял лошадьми"111. Князь Урусов рассказывает в своих записках, как однажды, прибыв в Петергоф для представления государю и проезжая по аллеям дворцового парка, увидел неожиданную для себя картину: "...на поляне, около дороги, в бороздах двух свежевспаханных узких полос земли, стояли два плуга,

 

/117/

 

запряженных парами: около них находилось несколько человек в военной форме и один штатский в пальто, суетливо объяснявший что-то...". Оказалось, что здесь предстояла проба в присутствии государя шараповских плугов. Однако из-за дождя государь так и не прибыл, и князь Урусов так и не стал свидетелем подобного занятия императора112. Генерал А. А. Мосолов, начальник канцелярии министра двора, подчеркивая, что Николай II "был гораздо тоньше и культурнее отца", также обратил внимание на формы некоего опрощения императора. Николай II надевал в домашней обстановке красные крестьянские рубахи и "даже дал их под мундир стрелкам императорской фамилии"113. Стремление подчеркнуть свою "русскость", переодевание в псевдонародную одежду принимало порой гротескные формы. Одетый таким образом (в крестьянское платье) Николай II даже принимал доклады сановников. Граф И. И. Толстой вспоминал, как будучи в свое время министром просвещения в правительстве Витте, он был принят однажды государем, одетым в малиновую шелковую косоворотку, опоясанную ремешком: "Так как при этой рубашке государь не имел на себе никаких признаков офицерского звания, то есть никакого канта, ни погон, ни ордена, носил темные в складках суконные брюки и высокие сапоги, то имел общий вид русского зажиточного крестьянина у себя дома в жаркий день, когда сидят без поддевки. Должен сказать, что костюм этот очень шел к нему, хотя пока я к нему не привык, первое время он поражал меня"114. Как отмечал в своем дневнике граф Бобринский (19 марта 1911 г.), в таком же облачении Николай II принимал в Царскосельском Александровском дворце членов Археологической комиссии: "Государь был в малиновой стрелковой рубашке и казался очень доволен и весел"115. Князь Волконский был шокирован странной забавой, в которой принял участие император и его окружение: "Однажды я ужинал за столом, за которым ужинал государь. Было несколько великих князей из молодых. Я сидел рядом с принцессой Голштинской, родственницей английского королевского дома... После первого блюда началась обычная забава, которой в таких случаях предается молодежь. Полетели через стол хлебные шарики; сперва робко, исподтишка, потом все чаще, и перестрелка вовсю. Николай II не отставал от прочих..."116.

 

Некоторые формы поведения Николая II трудно было представить в действиях его предшественников. Оказываясь в военной среде, во время полковых банкетов император, например, демонстрировал своеобразную простоту манеры обращения. Он вел себя как товарищ по оружию с гвардейскими офицерами, с членами Свиты и даже рядовым составом. Выступали певцы с балалаечными оркестрами, пили вино, шутили. Николай разрешал даже солдатам вместе с офицерами подбрасывать его в воздух. Как заметил Уортман, в высшем обществе многие находили, что такое поведение не подобает императору117. Другую форму "опрощения" можно увидеть на фотографиях и кинохронике - император на яхте "Штандарт", часто с цесаревичем Алексеем в матросском костюме, пробующий матросскую пишу.

 

Неоднозначным было отношение аристократического общества к формам сакрализации власти в духе народного православия, принимаемого императорской четой основополагающим в своей религиозной практике. Своеобразные предпочтения императора в этой сфере были известны в обществе давно. Так полковник В. К. Олленгрэн, друг детства Николая II, мать которого была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, в своих воспоминаниях отмечал, что "в Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием... Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик..."118. Очевидно, что личное отношение к вере императора оставалось неизменным, но если в первые годы царствования проявление этой особенности не бросалось в глаза и не нарушало преобладающий светский характер деятельности императора, то примерно с 1900 г. действия Николая II в этой сфере стали носить публичный характер. Как можно предполагать, новые формы царской религиозности, основанные на архаической традиции допетровской Руси, должны были стать основой самостоятельной политики императора, его легитимации в глазах "простого" народа. В какой-то степени это был ответ новым вызовам времени, прежде всего подъему с конца 1890-х гг. протестного и оппозиционного движения. Николай II стал в публичных демонстрациях набожности искать единения с "простым" народом, испытывая, очевидно, мистические и исторические аллюзии. Периодические появления Николая II перед публикой то в образе московского царя, то набожного богомольца, то простого человека при сохранении одновременно всей системы бюрократического и придворного окружения придавали этому "сценарию", как отмечает Уортман, "характер фантазии и притворства"119.

 

/118/

 

Этот поиск императором и его женой особого типа религиозности, близкого, как они считали, к народному идеалу, вряд ли мог по большому счету импонировать аристократическому обществу. Государственный секретарь Половцов полагал, что убеждение Николая II в богоизбранности своей власти, в соответствии личной воли монарха велениям божественного промысла, что рано или поздно должно было обрести свою репрезентативную форму, определялось влиянием его окружения ("юного царя сбили с толку негодяи, как Сипягин, Мещерский и т. п."). В этой связи он саркастически заметил в своем дневнике: "В эпоху падения Римской империи то же самое делалось проще: императоров просто провозглашали богами!"120.

 

Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что в 1900 г. императорская чета решила возобновить старинный обычай празднования Пасхи в Москве, чтобы поближе познакомиться со старой столицей Российского государства и ее жителями121. О намерениях Николая II можно понять из письма великого князя Сергея Александровича императору (15 марта 1900 г.): "Насколько я тебя понял - ты хочешь дать твоему теперешнему приезду в Москву характер простой, не торжественный, т[ак] сказать, когда ты приезжаешь и живешь в Питере - не так ли?.. Мне кажется, что ваше решение пасхальной заутрени во дворце самое разумное и здесь все это так и поняли и уже так счастливы, что вы будете жить и говеть в Кремле!! Твоя мысль заехать на мироварение чудесная"122. В конце марта 1900 г. Николай II и императрица Александра Федоровна отправились праздновать Пасху в Москву вместе с великим князем Сергеем Александровичем и великой княгиней Елизаветой Федоровной. Это было возобновление давней традиции, поскольку последний раз Москву на Пасху император Николай I посещал в 1849 году. Судя по официальному описанию торжеств, участие царя в пасхальных богослужениях и торжествах целенаправленно подавалось как следование традициям "благочестивых царей Московских" в "тесном единении с верноподданным народом православным и как бы в духовном общении с далеким прошлым". Участниками этих действ стало придворное общество и верхи бюрократии. Если сравнить план коронационных торжеств 1896 г., где Николай II должен был следовать по преимуществу уже сложившемуся сценарию и где религиозные действа отнюдь не преобладали в намеченной программе, с пасхальными неделями 1900 и 1903 гг., то можно без труда заметить изменения, вызванные личными предпочтениями императорской четы123. По торжественности, пышности и длительности проведения московские праздники 1900 и 1903 гг. во многом превзошли достаточно скромные, судя по официальной программе, торжества в Петербурге в мае 1903 г. в честь 200-летия города124.

 

Во время ночного пасхального шествия Николай II в мундире Преображенского полка и императрица в белом платье с кокошником на голове, усыпанным драгоценными камнями и жемчугом, проследовали в сопровождении высших чинов двора из Большого Кремлевского дворца к собору. За ними следовали члены императорской свиты, высшие чиновники и дамы первых московских дворянских фамилий. Все это сопровождалось иллюминацией, пушечным салютом, колокольным звоном и толпами верующего народа125. Баронесса Буксгевден приводит в своих воспоминаниях описание участия императорской четы в пасхальных торжествах в московском Кремле: "В течение всей недели накануне Пасхи императрица вместе с императором присутствовала на всех богослужениях в Кремлевской церкви. А в Страстную пятницу они смешались с толпой людей при погребении плащаницы в Успенском соборе. Здесь российский император и императрица стояли позади своих беднейших подданных, держа в руках зажженные свечи. Пятничная ночная процессия в Кремле являла собой незабываемую картину: море людей, медленно движущихся вокруг собора, сосредоточенные и исполненные благоговения лица в освещении пылающих свечей. Этот церковный чин, как и вся атмосфера древнего города, просто завораживали императрицу. Здесь она чувствовала себя единым целым со святой Русью, единой с российским народом в его простой и истовой вере"126.

 

Великий князь Сергей Александрович в письме своему брату великому князю Павлу Александровичу с восторгом сообщал об этом единении царя с народом (8 апреля 1900 г.): "...Сегодня ночью в 3 ч. мы пошли с царями в Успенский собор на вынос и хождение за плащаницей! Это было что-то удивительное - никто их не ждал - фурор громадный - общий народный восторг, ибо они стояли с народом в соборе и с народом же ходили кругом собора!" Однако явление царя народу вовсе не отменяло ту дистанцию, которая существовала между двором и низами общества. Уже на следующий день, во время богослужения и дворцового выхода императорская чета предстала совершенно в другом виде. Великий князь Сергей Александрович сообщал своему брату (10 апреля 1900 г.): "... Заутреня и весь выход были идеально красивы!..

 

/119/

 

Alix etait superbe - traine blanche et or et le grand diademe en perles de rimp[eratrice] Catherine sur la tete. Жена была в зел[еном] сарафане... и все изумруды"131. В эти дни императорскую чету принимали в дворянском собрании, где был устроен торжественный обед. В своем дневнике граф Шереметев отмечал, что император и его супруга были тепло встречены дворянством с пением "Слався" и восторженным продолжительным "ура" ("толпа хлынула несметная и обступила карету", "чудная, небывалая картина", "действительно, чудно было хорошо", "глубоко необычное впечатление"). Сам Николай II в разговоре с Шереметевым выразил свое восхищение от всего испытанного в Москве: "говорил о заутрене в Усп[енском] соборе, что в первый раз видел Успенский собор с народом. "Я до сих пор всегда видел его пустым (возвысил голос). Этого уж больше не будет!" Об этом роскошном приеме в залах дворянского собрания в Москве великий князь Сергей Александрович сообщал в письме своему брату: "...Вчера в 1 час дня был завтрак - разгавливание от всего дворянства в Двор[янском] Собрании. Ну, я тебе скажу, пир вышел на славу. Право, трудно видеть что-нибудь красивее. Был отдельный стол для Ники и Alix на возвышении у начала зала лицом вдоль, а в самой зале все столы были лицом к царским; масса цветов, чудно старинного серебра... отлично все подано et avec cela rien de surcharge. Вдоль середины залы шел громадный стол с яствами: павлины, лебеди и стар[инные] сер[ебрянные] чаши - прелесть... С etait vraiment superbe et grandiose"127.

 

В то же время императора можно было увидеть и в совершенно другой обстановке. Во время этих же пасхальных торжеств в Москве (1900 г.) император и императрица присутствовали во дворце митрополита при приготовлении святого мира, когда "в течение нескольких дней непрерывно сменяющие друг друга священники смешивали масла, в то время как другие громко читали Евангелие"128. В отличии от коронационных торжеств 1896 г., где молодому императору приходилось следовать уже установленным церемониям, здесь в основе сценария лежали личные предпочтения монарха и его супруги - на смену придворным церемониям пришли действия, связанные с посещением московских святынь, приложением к святым мощам и долгими молениями. 5 апреля 1900 г. Николай II писал матери, императрице Марии Федоровне: "Я никогда не думал, что я бы мог быть в таком религиозном экстазе, какой я переживаю в эту Страстную. Это чувство во мне теперь гораздо сильнее, чем оно было в 1896, и оно понятно: этот раз на душе так спокойно, все здесь настраивает для молитвы и духовного успокоения"129. В письме императора своей сестре великой княгине Ксении Александровне мы можем видеть тот же характер эмоциональных переживаний (5 апреля 1900 г.): "Я не могу тебе описать те чувства, которые я испытываю здесь с началом Страстной, но могу тебя уверить, что теперь только я понял, что значит говеть. Аликс вполне разделяет мои чувства... Мы ходим и утром и вечером в разные церкви внутри теремов; служба в этих старых храмах производит чарующее впечатление... В понедельник мы присутствовали при начале обряда мироварения - сам митрополит совершал его в мироварной палате. Крайне любопытное зрелище и благоухание уму непостижимо... Вообще тут в Москве столько своеобразных обычаев и преданий, что их и не перечесть, а надобно самому проделать все"130.

 

Судя по дневнику императора, эти три недели пасхальных торжеств (императорская чета пробыла в Москве с 1 по 23 апреля 1900 г.) были окрашены прежде всего эстетическими и религиозными чувствами. Николай II отмечал эти моменты: "поехали ко всенощной к д. Сергею в его симпатичной маленькой церкви" (1 апреля); "минута поклона, как всегда, произвела на меня глубоко трогательное и душу возвышающее впечатление!" (2 апреля); "пошли к вечерней службе в крошечной церкви Воздвижения Креста; все образа в ней шитые царевнами. Прелестно!" (3 апреля); "...пошли к обедне в церк[овь] Рождества Богородицы и причастились Св. Тайн вместе с детьми, д. Сергеем и Эллой. Отрадно было приобщиться здесь, в Кремле, вблизи всех его святынь" (6 апреля); "9 апреля. Светлое Христово Воскресенье... В 2 1/2 вернулись в Зеленую гостиную, в кот. разгавливались с большим удовольствием. Встали в 9 час. Возился с яйцами и телеграммами". В заключении этих записей мы читаем о настроении императора и его жены: "Нам обоим было сердечно жаль езжать из Москвы, где мы так счастливо и так спокойно провели три недели!"131

 

Вторично Николай II и Александра Федоровна посетили Москву во время пасхальных торжеств в 1903 г. (29 марта - 16 апреля). Основные действа во многом были повторением событий трехлетней давности. Судя по дневнику императора, программа пребывания включала в себя не только религиозные мероприятия, но и историко-культурные "экскурсии", посещения военных и учебных заведений, военные смотры, а также прием в Благородном собрании со стороны московского дворянства132. В то же время бросаются в глаза два важных момента. С одной стороны, как и в 1900 г.,

 

/120/

 

апофеоз пасхальный службы был вписан в роскошное придворное действо133. С другой стороны, диссонансом выглядели другие действия императорской четы. В предшествующие и последующие дни Николай II и Александра Федоровна усердно посещали богослужения, прикладывались к святым мощам и другим святыням древних московских церквей и монастырей. С 30 марта по 3 апреля в череде богослужений и посещений кремлевских храмов эти действия приобрели ритуальный характер. Императорская чета прикладывается, в частности, к мощам святителей московских Петра, Ионы и Филиппа в Успенском соборе, к мощам в Архангельском соборе, к мощам Иоанна Милостивого и других святых в Благовещенской церкви, что на Житном дворе, к мощам святого Стефана Пермского в Спасо-Преображенском соборе на Бору. Эти явления царя носили иной, более простой и частный характер и, что примечательно, с обязательным присутствием простых зрителей из народа. Некоторые же действия императорской четы должны были погрузить очевидцев в настоящее средневековье. Так, 4 апреля Николай и Александра присутствовали на вечерне и всенощном бдении в церкви Рождества Богородицы, что на Сенях: "В конце вечерни Их Величества и Их Высочества приложились к Плащанице. В конце всенощной Плащаница была обнесена с крестным ходом вокруг храма по коридорам Дворца. Государь Император и Великий князь Сергей Александрович, а также генерал-адъютанты поддерживали Плащаницу, которую несли на головах протопресвитер И. Л. Янышев и протоиерей Н. В. Благоразумов. В крестном ходе шествовали с зажженными свечами за Плащаницей Государыня Императрица, Великая княгиня Елисавета Федоровна, Великий князь Дмитрий Павлович и Великая княгиня Мария Павловна...". На следующий день, 5 апреля, во время утрени в Успенском соборе при скоплении в самом соборе и на площади множества народа, на богослужение "прибыли Царь с Царицею", причем во время обнесения духовенством плащаницы императорская чета встала на колени и так простояла значительную часть службы. Когда совершался крестный ход, Николай и Александра сопровождали плащаницу с зажженными свечами в руках и в окружении толпы народа. Разумеется, дважды, по прибытии в Москву и при отъезде из нее, императорская чета останавливалась у Иверской часовни, где "коленопреклоненно помолились пред чудотворною иконою Иверской Божией Матери, а затем приложились к ней"134.

 

Эта демонстрация во время пасхальных недель в Москве 1900 и 1903 гг. близости царя к народу и "русской православной традиции" достаточно скептически была воспринята в аристократическом обществе. В исследованиях обычно обращается внимание на влияние определенной группы лиц в окружении императора (великий князь Сергей Александрович, генерал Богданович, граф Шереметев), которая, как считают, инициировала поиск новых форм "официального благочестия". В своем дневнике граф Шереметев, в частности, записал (9 - 11 апреля 1900 г.): "Пасха... Это событие - это исповедание - urbi et orbi - "иже чтет, да разумеет". В добрый час. Давно пора... От Дмитрия и Иры135 была телеграмма, что впечатление заутрени в В[еликий] Пяток - неизгладимое. Царь среди народа за Плащаницей. Слава Богу за все!.. Все, что пришлось слышать о пребывании радует и оживляет, особенно ночь в Кремле в В[еликий] Пяток. Государь с народом, заженная у крестьянина свеча, шествие и служба, дивное пение, колокольный звон..."136. В то же время, общее мнение придворных и аристократических кругов в этом вопросе было скорее негативным. Князь Голицын записал в дневнике (23 марта 1900 г.): "Что осталось от трехнедельного царского пребывания здесь? Ничего, кроме пушечных звуков, самого будничного патриотизма. Уже говорят, что Величествам так здесь понравилось, что они часто будут повторять эти приезды и что будущей зимой они приедут чуть не на целый месяц. Вряд ли это желательно..."137. Другой очевидец пасхальных торжеств в Москве, князь Сергей Михайлович Волконский138, исполнявший в 1899 - 1901 гг. должность директора императорских театров, вспоминал в этой связи: "Это было весной 1900 года. Тогда государь с императрицей проводили Страстную неделю и Пасху в Москве. Газеты проливали слезы умиления, "Московские ведомости" печатали статьи под заглавием "Царь посреди народа", в то время как в Петербурге известный ядовитостью своей рифмы поэт Владимир Мятлев писал:

 

В Москве столпотворенье
В Кремле мироваренье".

 

Он приводит также показательный разговор с великой княгиней Марией Александровной, сестрой императора Александра III и женой герцога Эдинбургского: "Долго беседовали о том, что делалось в России, в частности, о полосе официального ханжества, которое тогда выразилось в московском всенародном говении. "Всегда государи говели, никогда не считали нужным об этом кричать на перекрестках". И

 

/121/

 

помню, как она тут же сокрушалась о том, до какой степени в России в этом отношении отуманены умы"139. Под этим "отуманиванием", конечно, понималась официальная пропаганда и публичные действие самого императора. Сам же князь Волконский был в большей степени возмущен, "кощунственными" по его словам, печатными картинками для народа с изображением "говеющего" царя, вышедшими с легкой руки небезызвестного генерала Богдановича140. На этих картинках был изображен в середине Успенский собор в пасхальную ночь, а кругом - медальоны, изображавшие разные моменты "царского говения". В том числе было и изображение, где император был представлен на коленях под епитрахилью священника в момент отпущения грехов. Дальнейшее князь Волконский передает следующим образом: "Когда я увидел это новое изобретение богомольного генерала, я полетел к Александру Александровичу Мосолову, директору канцелярии министра Двора. "Да, - сказал он, - мне тоже это показалось неудобно, но барон Фредерикс сказал, что, как лютеранину, ему неловко высказываться отрицательно по таким делам. Разрешение на выпуск картинки было дано...". Удивительно было то, что никто как будто не удивлялся; люди религиозные не возмущались, люди правительственные находили это естественным"141.

 

Продолжением московских действ стали известные события июля 1903 г., связанные с канонизацией по желанию императорской четы Серафима Саровского и организованные министром внутренних дел В. К. Плеве торжества в виде грандиозной демонстрации "единства царя и народа". В исследованиях обычно обращали внимание на новизну и нетрадиционность этой акции. Народной массе, "тем, счет которых велся на десятки миллионов", впервые показывали царя вблизи, более простым и досягаемым, чем бывало на коронации. Перед простым народом должен был предстать, как отмечал Ю. Б. Соловьёв, "не повелитель, а горячо верующий член церкви, смиренно поклоняющийся, как и все прочие богомольцы, новой святыне: сотни тысяч глаз должны были запечатлеть зрелище сгибающегося под тяжестью раки носителя безмерной власти или усердно молящегося у всех на виду"142. Фриз же обратил внимание на явное несоответствие Саровского старца тем представлениям о святости, которые существовали в это время в аристократическом обществе: "Серафим оказался не вполне удачным символом ценностей правящих кругов: он был простым иеромонахом, известным своими духовными подвигами - а не своим образованием, служебным положением или происхождением... Его аскетизм, "истинно-христианская подвижническая жизнь", прозорливость и пророчество создали контр-модель ценностям светских или даже церковных элит". В то же время, по мнению Фриза, роскошные торжества в Сарове представляли собой "грубую профанацию", так как знать не только прославляла Серафима, но и "как бы подменяла отличавшие его ценности". В данном случае американский историк имеет ввиду как само торжественное перенесение мощей в "мраморной раке, помещенной под великолепной золоченной сенью в виде часовни русского стиля", так и саму организацию торжеств, где император-богомолец прибыл для "общения с народом" в окружении придворных и бюрократических чинов143.

 

По воспоминаниям французского посла в России М. Бомпара, путешествие Николая II и Александры Федоровны в Саров летом 1903 г., официально организованное паломничество к "святому Серафиму", включавшее представителей Двора в полном составе и огромный штат лакеев, кучеров и прочего обслуживающего персонала, вызвало массу толков и разговоров в придворном обществе. Очевидцы описывали послу Французской республики "30-верстное путешествие в громоздких экипажах под палящим солнцем, в тучах пыли в этой черноземной глубинке". Не стесняясь, придворные высказывали иностранцу свое критичное отношение к "прославлению святого Серафима". В записях за 1904 г. французский посол возвращается к этой теме и передает свой разговор с некоей придворной дамой после состоявшейся в Петербурге церемонии крещения новорожденного наследника престола: "Слава Богу, сказала она мне, его будут звать Алексеем". Несколько удивленный ее радостью, я ответил ей: "Вам очень нравится это имя?". И она ответила мне еще более удивленно: "Вы не знаете, как мы боялись, что его нарекут Серафимом. Представьте себе, на троне России - Серафим Первый!"144 Не вызывало большого энтузиазма в придворном окружении императора и огромное скопление народа - почти 150 тыс. богомольцев собралось у стен Саровского монастыря. Многие из них добирались до обители пешком, а ночевать вынуждены были в бараках или под открытым небом. Все это резко контрастировало с блестящей свитой Николая II и ее роскошными экипажами. А. А. Мосолов вспоминал, что их величества со свитой прибыли на особо для них устроенную платформу недалеко от Арзамаса. Там ждали их экипажи, запряженные

 

/122/

 

четверками, которые потом растянулись длинной вереницей по почтовой дороге. Примечательно, что этот способ передвижения показался императрице и фрейлинам "особо занимательным"145.

 

Фриз в этой связи отмечал, что принятые к "всенародному празднику" меры не разрушили вековые культурные и социальные барьеры, отделявшие знать от простого народа: "Пока караваны блестящих карет императора и элиты катились в сторону Сарова, простым паломникам пришлось пройти сотни верст пешком по нестерпимой жаре". Эти социальные различия стали только более наглядными во время самих Саровских действ, где на ограниченном пространстве собрались сотни тысячи людей, представлявшие самые разные социальные слои. И даже в самом обряде прославления, по мнению Фриза, отчетливо проявлялись социальные барьеры - монастырские стены физически отделяли высокопоставленных лиц и "благородное" общество от простого народа146. Исполнявший в это время должность вице-губернатора Тамбовской губернии князь Урусов, язвительно описав в своих записках историю "прославления" Серафима, коснулся и самой организации Саровских действ: "Поездка царской семьи в Саров была бесповоротно решена, день торжества был уже назначен, и в распоряжение губернатора были отпущены большие средства, предназначенные для устройства бараков при монастыре, кормления богомольцев и приема многочисленной царской свиты. В связи с ожидаемыми в начале июля торжествами и были произведены в высшем церковном и гражданском управлении губернии перемены: старый преосвященный был заменен молодым петербургским викарием Иннокентием, составителем торжественной службы в честь нового святого, а ни с кем не ссорившийся, спокойный, уравновешенный губернатор Ржевский должен был уступить место боевому Лауницу, в котором усматривался талант распорядителя, организатора и преданного "исполнителя" в типе старых николаевских верных слуг престола и отечества". Таким образом, организация встречи царя с народом во время Саровских торжеств изначально должна была быть проведена в лучших традициях российской бюрократии. Не обошлось и без традиционных "потемкинских" деревень, "сооруженных" по инициативе тамбовского губернатора В. Ф. фон дер Лауница: "По мере того как подвигались в Сарове работы по устройству предстоящего летом церковного торжества, в голове Лауница возникали все новые и новые планы, имевшие целью организацию торжественной эффектной встречи царской семьи. С приближение весны мысли его обратились к вопросу о состоянии, в которое надлежало бы привести дорогу, по которой в июле месяце предстояло высоким путешественникам проехать на лошадях до монастыря. Предложив поставить на границе Тамбовской губернии красиво украшенную арку вроде триумфальных ворот, Лауниц задумал привести в благоустроенное состояние и украсить всю полосу проезжей дороги, начиная от упомянутой арки до въезда в монастырь. С этой целью он нашел нужным не только выровнять дорогу, спрямить ее по возможности, но и придать ей вид красивой ленты, правильно очерченной и ограниченной с обеих сторон какими-нибудь явными признаками. Разыгравшаяся фантазия Лауница привела к тому, что дорогу и ее обочины несколько раз перепахивали, боронили и укатывали. Проезжая полоса, вырезанная в виде ленты трехсаженной ширины, должна была к моменту царского приезда представлять собой ковер из мавританского газона, окаймленного с каждой стороны широким белым бордюром цветущей гречихи. Агрономам была поставлена задача указать день посева последней с таким расчетом, чтобы к назначенному сроку гречиха оказалась в цвету".

 

Для достижения данного эффекта движение по охраняемому пути было прекращено на три месяца, а людей направляли по более длинным объездным дорогам. Но надо отдать должное императору. Как отмечает князь Урусов, "намерение Лауница приятно поразить взор царя расстилавшимся на несколько верст цветочным ковром потерпело полное крушение. Остановившись у арки, приняв от населения хлеб-соль и ласково поговорив с подобранными по красоте молодками, одетыми в живописные костюмы, Николай II посмотрел на дорогу, которую ему предстояло обновить и затоптать многочисленными экипажами царского поезда, и сразу сообразил, какую массу неудобств и тягостей испытало местное население для того, чтобы оказалось возможным устроить для проезда царской семьи такую декорацию. Он в необычно для него резких выражениях отозвался о неудачной затее губернатора, с большим неудовольствием согласился проехать по приготовленному пути и, как говорили, проявлял дурное расположение духа не только во время пути, но и при торжественной встрече, последовавшей в Сарове"147.

 

Впечатления самого императора были далеки от скептического отношения к Саровским торжествам аристократического общества и озабоченности высших чи-

 

/123/

 

нов бюрократии. Стоит для сравнения привести выдержки из дневниковых записей Николая II, посвященных описанию Саровских событий, чтобы убедиться в разительном контрасте: "17 июля. Четверг... в 6 час. въехали в Саровскую обитель. Ощущалось какое-то особое чувство при входе в Успенский собор и затем в церковь Св. Зосимы и Савватия, где мы удостоились приложиться к мощам святого старца Серафима... Вечером исповедовались в келлии преподобного Серафима, внутри нового храма; у схимника Самсона, бывшего офицера. Потом повели туда Мама. Легли спать довольные и не усталые"; "18 июля. Пятница... Встали в 5 1/2 и пошли к ранней обедне с Мама. Причастились Св. Христовых Тайн... От 9 до 10 1/2 час. осматривали церкви и спускались в пещеры под горою. В 11 1/4 пошли в Успенский собор к последней торжественной панихиде по старце Серафиме... В самый жар д. Сергей, Николаша, Петюша, Юрий и я отправились пешком в пустынки вдоль Саровки... Вернулись домой пешком; народ был трогателен и держался в удивительном порядке. В 6 1/2 началась всенощная. Во время крестного хода при изнесении мощей из церкви Св. Зосима и Савватия мы несли гроб на носилках148. Впечатление было потрясающе видеть, как народ и в особенности больные, калеки и несчастные относились к крестному ходу. Очень торжественная минута была, когда началось прославление и затем прикладывание к мощам..."; "19-го июля... Так же умилителен, как вчера, был крестный ход с гробом, но с открытыми мощами. Подъем духа громадный и от торжественности события, и от поразительного настроения народа... Слыхали о многих исцелениях сегодня и вчера. В соборе во время обнесения св. мощей вокруг алтаря случилось также одно. Дивен Бог во святых Его. Велика неизреченная милость Его дорогой России; невыразимо утешительна очевидность нового проявления благодати Господней ко всем нам. На Тя, Господи, уповахом да не постыдимся во веки. Аминь!"; "20-го июля. Воскресенье. В 8 час. вышли из своего дома и пошли к молебну в Успенский собор, где приложились к мощам Святого Серафима. С грустью покинули Саровскую пустынь... Погода была жаркая, и дул сильнейший попутный ветер, гнавший пыль с нами..."149.

 

Как можно оценить эти записи? Помимо характерных для Николая II особенностей его веры и индивидуального благочестия, что в общем-то могло и не быть предметом общественных обсуждений, бросается в глаза стремление императора опростить и снизить внешнее величие образа монарха. Слишком продолжительное и истовое выстаивание долгих богослужений, личное участие в несении гроба с мощами, посещение "пустынек", умиление перед "чудесами" и прочее подобного рода вряд ли могли вызвать одобрение аристократического общества, которому, кстати, просто не нашлось места в подобных действах. Наконец, показательно само настроение автора этих записей - несмотря на погодные условия (жара, ветер и пыль) общее чувство радости и умиления было преобладающим. Уортман отмечает, что канонизация Серафима Саровского и присутствие на этой церемонии царского семейства получили широкое освещение в прессе. В "Новом времени" и "Ниве" печатались фотоснимки крестных ходов и представителей царской семьи на разных этапах торжества. Фотография с изображением императора и великих князей, несущих гроб с мощами, была растиражирована в огромном количестве экземпляров150. Таким образом, этот средневековый образ благочестия царя, его самоуничижение стали предметом публичного обсуждения. Чем-то совершенно средневековым должны были казаться образованному обществу и факты "исцеления" и "чудес" во время Саровских действ, и, самое главное, отношение к этому императорской четы. Чего стоят эти, например, записи в дневнике великого князя Сергея Александровича (19 июля 1903 г.): "Саров. Жаркий чудный день. В 9 часов пошли к обедне - молились как никогда! Еще мы носили мощи кругом церквей. При нас исцелилась немая девочка - умилительно"151.

 

Генерал Киреев достаточно осторожно отметил в своем дневнике (июль 1903 г.): "Конечно, все эти торжества возбудили религиозное чувство масс, но немало и суеверий"152. Некоторые очевидцы были даже шокированы поведением императорской четы, настолько это казалось несоответствующим их положению и вообще восприятию современного человека. Так, один из врачей царской семьи Н. А. Вельяминов вспоминал: "В одни из "Саровских дней" все, начиная с Государя, ходили к чудотворному источнику и купались под струей воды из этого источника с температурой в 8. Так мне говорили бывшие там; я лично к источнику не ходил и его не видел из боязни, что мне там покажут исцеление. Как я сказал, купались все, даже Фредерикс, кроме меня. Как-то случайно я шел мимо того места, где проходила дорожка к источнику и увидел из-за угла, как Императрица Александра Федоровна и Вел. Кн. Елизавета Федоровна под руки буквально тащили к источнику бедную парализован-

 

/124/

 

ную на обе ноги фрейлину Княжну Орбелиани, страдавшую наследственной неизлечимой формой поражения спинного мозга. Для чуда надо было подойти к источнику пешком, а Княжна ходить не могла, вот две Августейшие сестры и тащили ее под руки. Увидев эту сцену, я спрятался за какие-то кусты и, надо думать, остался незамеченным"153.

 

Судя по запискам А. А. Мосолова, очевидца Саровских действ, реальность была далека от этих умилительных настроений царя, а однажды Николай II своими действиями чуть было не спровоцировал трагедию: "В день нашего отъезда Их Величества посетили скит святого и находящуюся близ него купальню, расположенные в полутора верстах от монастыря. Государь и вся свита шли пешком, только царица ехала в небольшой коляске вместе с княжной Орбелиани... Были вызваны войска, сдерживающие толпу в 150 тысяч человек, заполнившую весь спуск от обители до дороги. Солдаты держали друг друга за руки, чтобы оставить свободный проход для государя и духовной процессии". На обратом пути в монастырь, продолжает Мосолов, "не предупредив никого, государь свернул круто направо, прошел через цепь солдат и направился в гору. Очевидно, он хотел вернуться по дощатой дорожке и дать таким образом большему количеству народа видеть себя вблизи. Я крикнул Лаунипу: "За мною!", и мы с великими усилиями пробились непосредственно до императора, от которого уже была оттерта вся прочая свита. Его Величество двигался медленно, повторяя толпе: "Посторонитесь, братцы". Государя пропускали вперед, но толпа немедленно опять сгущалась за ним... Пришлось идти все медленнее, всем хотелось видеть и если можно, то коснуться своего монарха. Все более теснили нашу малую группу из трех человек, и наконец мы совсем остановились. Мужики стали размахивать руками и кричать: "Не напирайте!" Опять продвинулись вперед на несколько шагов. Я предложил встать на наши с Лауницем скрещенные руки, тогда его будет видно издали, - царь не согласился. В это время толпа навалилась спереди, и он невольно сел на наши руки. Затем мы его подняли на плечи. Народ увидел царя, и раздалось громовое "ура"". В итоге Николаю, Мосолову и Лаунипу удалось благополучно дойти до монастыря: "Государь пошел по сходням, но, несмотря на все мои просьбы спешить, продолжал идти размеренным шагом. В этом месте доски были постланы на высоких деревянных козлах, и помост за нами вдруг с грохотом провалился, увлекая всех, сзади шедших. Царь стал увеличивать шаги, и мы благополучно достигли боковых дверей монастыря". Кроме того, выяснилось, что пострадал граф Фредерикс. В суматохе он упал, и кто-то из толпы наступил ему на лицо. Весь мундир его был в крови и разорван. Мосолов глубокомысленно завершил этот пассаж замечанием, что "опыт сближения государя с народом легко мог стать повторением Ходынки"154.

 

К этому можно добавить, что в глазах многочисленных очевидцев из свиты и придворного общества царь предстал не только в образе смиренного богомольца, несущего раку с мощами, но и в достаточно нелепом и уничижительном виде, чуть ли не бегом скрывающимся от "атавистической любви" своего народа в воротах монастыря. Нельзя, как мне кажется, согласиться с известным мнением, что Саровские торжества были вызваны стремлением Николая II преодолеть "средостение" бюрократии и образованного общества между царем и простым народом, восстановить прямое общение монарха со своими подданными. Речь не шла о действительном желании императора стать народным монархом, понимающим и разделяющим желания и интересы низов общества. Николая просто вдохновляли эти стилизованные под XVII в. толпы простонародья, демонстрирующие архаические религиозные чувства и "любовь" к своему государю. Движение царя во время Саровских действ как и ранее происходило в окружении бюрократических чинов, войск и массы придворных. Спонтанная попытка Николая действительно "пойти" в народ чуть было не привела к новой ходынке. В то же время у самого Николая II, также как у его близкого окружения, остались самые восторженные впечатления от дней, проведенных в Сарове. Очевидно они полностью соответствовали его религиозным и эстетическим чувствам. Бюрократия же во главе с Плеве просто выполнила в меру своих возможностей и представлений очередную прихоть самодержца, а аристократическое общество воспринимало все это с определенной долей недоумения, скепсиса и равнодушия.

 

После 1903 г. Николай II в течение десяти лет не предпринимал подобных публичных демонстраций своей религиозности. Начавшаяся русско-японская война, последующие события 1905 - 1907 гг. не располагали к подобного рода действиям. Стране пришлось дожидаться юбилейных романовских торжеств 1913 г., чтобы вновь увидеть своего царя в образе богомольца. Примечательно, что и на этот раз Николай II с супругой действовали согласно прежнему сценарию, с тем только отличием, что на

 

/125/

 

этот раз публичное поклонение православным святыням совершалось в разных российских городах во время "исторического паломничества" в мае 1913 года. Как и ранее публичные действия царя выражались в посещении богослужений, молебнов, прикладывания к иконам и святым мощам. Так, во Владимире Николай II приложился и к чудотворной иконе Владимирской Божьей Матери и к святым мощам князей Георгия, Андрея и Глеба; в Суздале он "приложился к мощам св. Федора" и "св. мощам преподобной Евфросинии и другим святыням", "отстоял литию у могилы величайшего патриота князя Дмитрия Михайловича Пожарского, приложился к мощам преподобного Евфимия"; в Боголюбове - "горячо молился у чудотворной иконы Боголюбовской Божьей Матери" и "приложился к иконе-раке с частицею мощей благоверного князя Андрея Боголюбского"; в Костроме - прикладывался к "чудотворной Феодоровской иконе". В Ярославле император и императрица Александра Федоровна "приложились к мощам святых Князей Василия и Константина, и чудотворной иконе Ярославской Божьей Матери и другим местно чтимым иконам". В Ростове Николай II "прикладывался с Августейшими Детьми к чудотворной Божьей Матери и мощам ростовских угодников... Леонтия, Исайи, Игнатия и Феодора". В Троице-Сергиевой лавре присутствовавшие могли наблюдать, как "Августейшие богомольцы преклонили колена и приложились, по завету предков, к мощам защитника и покровителя русских царей святого Сергия". По такому же сценарию торжества завершались в Москве155. Религиозная составляющая часть торжеств в целом следовала той практике, которая сложилась во время московских и Саровских действ 1900-1903 гг., впрочем как и прочие мероприятия, включавшие приемы, обеды, парады и другие светские части юбилейной программы. Очевидно, Николай II полагал, что это сочетание своего образа "народного" царя и "богомольца" удачно может быть вписано в сохранившийся традиционный императорский и придворный церемониал.

 

Непонимание и неприятие вызывала в среде аристократии и повседневная религиозная практика Николая II и императрицы Александры Федоровны. Генерал Киреев, в частности, очень резко отзывался об этом в своем дневнике (записи от 24 и 25 мая 1905 г.): "Молодая царица говорила вчера сестре Ольге, что Бог карает нас военными несчастьями за то, что мы Его оставили, мало религиозны, мало молимся! Следовало бы исправить такое ложное богословское мнение, сваливающее все на Господа Бога и оставляющее в душе чувство, что я-то прав, я-то действовал правильно... нет; исправление может явиться, когда Царь и Царица убедятся в том, что царь просто действовал неразумно, что он именно своими ошибками довел Россию до беды - ошибками политики, внутренней и внешней. Вот корень зла, нечего сваливать беду на какое-то богословие... Взгляды религиозные Царицы, разделяемые, конечно, и Царем, могут нас повести к гибели. Это какое-то смешение безграничного абсолютизма, основанного, утвержденного на богословской мистике! При этом пропадает всякое понятие об ответственности. Все, что нами совершается, совершается правильно, законно, ибо l'etat с'est moi. Затем, так как другие (наш народ, Россия) отошли от Бога, то Бог нас карает, вымещает ее грехи. Мы, стало быть, не виновны, мы тут не при чем, наши распоряжения, наши действия все хороши, правильны; (а если их Бог не благословляет, то виноваты не мы!!). Ведь это ужасно!"156. В записи от 19 декабря того же года автор дневника высказывается еще более резко, размышляя о цусимских событиях и полагая, что царь "под влиянием какого-то мистического гипноза" толкал командующего эскадрой на гибель: "Это какое-то сочетание русского "авося" с мистикой, по-видимому, тут и Серафим, и Филипп157, и халатность, и авось и т. п. Ужас!"158 Государственный секретарь Половцов отмечал в дневнике, что увлечение императорской четы мистицизмом, сочетание чтения православной житийной литературы и общение с различного рода мсье Филиппами вызывало недоумение в обществе ("все это было бы смешно, если бы не было столь грустно"). По его мнению, "такое сближение псевдо-небесного с материально-земным отражается на воззрениях и приемах императора, а не одной императрицы"159.

 

Великий князь Константин Константинович в своем дневнике (24 августа 1902 г.) записал разговор с великим князем Сергеем Александровичем: "Сергей отозвал меня на балкон (Константиновского дворца в Стрельне. - Е. Ю.) и признался в большом своем смущении по поводу частых за последний год посещений Государем и молодой императрицей Знаменки, где у Милицы они подпали под сильное влияние француза Филиппа... Сергей утверждает, что Их Величества впали в мистическое настроение, что они на Знаменке молятся с Филиппом,.. проводят там долгие вечера и возвращаются оттуда в каком-то восторженном состоянии, как бы в экстазе, с просветленными лицами и блестящими глазами". Примечательны следующие строки в дневнике великого князя Константина Константиновича, которые хорошо передают общее

 

/126/

 

настроение аристократического общества в отношение подобных религиозных увлечений императорской четы: "По моему, если действительно Их Величества увлечены мистицизмом или пиитическим настроением, то оно само по себе более смешно, чем опасно; нехорошо только, что они облекают свои посещения Знаменки тайной. Скрыться им нельзя - всюду казаки и тайная полиция - не замолчать, и не утаить того, что видно многим. Только дает пишу излишней болтовне и толкам..."160. Другой пример светского взгляда на религиозность императорской четы - записи в дневнике графа И. И. Толстого. 21 июля 1908 г. он отмечает, в частности: "... в "Петербургской] газете" 20-го появилась довольно знаменательная статья об оккультизме вообще и в Петербурге в частности, в которой весьма прозрачно указывается на влияние разных духовидцев с Папюсом во главе на направление нашей политики. Хотя в статье и говорится только об "аристократических" кругах, но ясно, что намекают на царя и императрицу". Еще более показательное отношение автора дневника к тому типу религиозной "демонстрации", который стал культивироваться при прямом участии Николая II, отразилось в другой записи (12 июня 1909 г.): "Все последние дни в газетах описания вторичного открытия (после почти 300-летнего запрета) мощей Анны Кашинской. Конечно, уже есть описания многочисленных чудес! Присутствуют вел[икая] кн[ягиня] Елизавета Федоровна, вдова Алексея Игнатьева, Штюрмер с женой, Лукьянов (и он!), митрополит Владимир Московский, черносотенные депутации и насколько говорят, десятки тысяч народа... И все это - в XX столетии!"161

 

Практически в том же духе граф Толстой характеризует деятельность отца Иоанна Кронштадтского, являвшегося для царской семьи духовным авторитетом (28 июля 1908 г.: "В газетах заслуживает внимания следующий курьез: пресловутый Иоанн Кронштадтский, получив известие об осуждении Киевским миссионерским съездом иоаннитской секты, торжественно предал под Ярославлем, где он временно пребывает, анафеме иоаннитов, т. е. секту его же собственных почитателей. Просто чудеса в решете! Точно будто живем мы в XIV или XV веке..."162. О религиозных воззрениях императорской четы было хорошо известно в обществе, и часто это становилось темой разговоров. Половцов записывал в дневнике (9 июня 1906 г.), что приехавшая в С.-Петербург после длительного пребывания с царской семьей в Петергофе княгиня Е. А. Нарышкина, пользовавшаяся "особым расположением их величеств", рассказывала ему, что "в частных разговорах с императрицею и императором она часто слышала от первой, что переживаемое ими время тяжело, как всякое время великих преобразований, это обещает счастливые годы ее сыну, а от второго, что он сделал все, что считал возможным, но что теперь считает необходимым предаться терпению"163.

 

Неслучайно, что великий князь Александр Михайлович в своем письме старшему брату, великому князю Николаю Михайловичу (14 февраля 1917 г.), полном раздражения в адрес императорской четы после своего неудачного разговора с императрицей Александрой Федоровной, коснулся и религиозного вопроса. Разговор с императрицей состоялся в ее спальне в присутствии Николая II, но великого князя возмутила даже внешняя обстановка: "Обстановка спальни, три стены, полные образов от потолка до полу, лампадки, молельня, какое-то капище со всеми атрибутами православия при полном отсутствии души...", и далее он продолжает, характеризуя религиозность Николая II и его жены: "Для них положение драматическое, все атрибуты православия налицо, вся техника этой религии в полном ходу, но главного - души - нет и следа, вот это меня окончательно убило"164.

 

Даже при беглом знакомстве с мемуарными, дневниковыми и эпистолярными источниками можно заметить определенную закономерность. Если в отношении Александра III в большинстве своем мы видим выражение чувств уважения, лояльности, пиетета и даже обожания, то применительно к Николаю II тон и характер высказываний резко снижается. При сохранении традиционных формальных словесных конструкций ("государь сделал то-то, повелел то-то, отправился туда-то") оценки его личности и форм репрезентации его в качестве монарха приобретают зачастую неуважительный, уничижительный характер. Как правило, это выражается в подчеркивании деталей, как важных, так и вполне незначительных. В то же время эти детали видятся лишь фоном более существенной проблемы - внутренней неспособности Николая II соответствовать не просто абстрактной роли самодержца, а конкретным обязанностям монарха в настоящей исторической обстановке. Отсюда постоянные упоминания о "неправильных назначениях", "неправильных решениях", запоздалых и ошибочных действиях.

 

Можно только посочувствовать Николаю II. С момента воцарения он оказался под пристальным и достаточно пристрастным взором высшего общества. И первое впечатление было неблагоприятным. Раздражение в оценках с каждым годом усили-

 

/127/

 

вапось, и многие аристократы не стеснялись откровенно высказывать свое мнение, пока правда в дневниках, частных беседах, а редко и в письмах (не забывали о перлюстрации). Как правило, негативные суждения касались внешнего облика императора (одежда, рост, телосложение) и его публичного поведения (робость, шаблонность, излишняя набожность, отсутствие величия). И затем уже обращали внимание на принятые решения, в том числе политические (зависимость, подверженность влиянию, назначения "не тех лиц", излишняя консервативность или наоборот чрезмерные либеральные уступки). Пожалуй, более всего ставили в тупик аристократическое общество личные качества Николая II. Резко негативная реакция на глупость, детскость, и одновременно скрытность, замкнутость монарха неожиданным образом дополнялась признанием и его положительных черт (как правило, при личном общении) - воспитанности, самообладания, чуткости к собеседнику. В принципе аристократия могла на многое закрыть глаза и многое простить Николаю II, кроме одного - его супруги, императрицы Александры Федоровны.

 

Разумеется, предложенная подборка достаточна негативных оценок личности Николая II может показаться тенденциозной. Наверняка можно найти высказывания представителей высшего общества, совершенно иначе трактующие образ последнего российского императора. В то же время следует учитывать следующие два соображения. Во-первых, эта подборка выстраивалась вслед за источниками, а не являлась изначально заданным построением. Во-вторых, само наличие подобных мнений и оценок, даже если они не отражали взгляды большинства аристократического общества, достаточно показательно. Наконец, главная, на наш взгляд, проблема заключалась в том, что в какой-то степени неосознанно аристократия утрачивала действительную веру в религиозную составляющую монархической власти, в то искреннее и цельное чувство "средневекового человека" о богоизбранности "короля-чудотворца".

 

Примечания

 

1. УОРТМАН Р. С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 2. М. 2004, с. 31 - 32; 324 - 325.
2. ОСТАПЕНКО Г. С. Британская монархия от королевы Виктории до Елизаветы II: концепция управления и личность суверена. М. 2006, с. 122 - 123, 154 - 155, 176 - 177; ВИНОГРАДОВ К. Б. Королева Виктория. В кн.: Монархи, министры и дипломаты XIX - начала XX века. М. 2002, с. 9 - 30; CANNADINE D. History in Our Time. L. 1999, p. 43 - 44; BRENDON P., WHITEHEAD PH. The Windsors: a Dynasty Revealed, 1917 - 2000. L. 2000.
3. АНАНЬИЧ Б. В., ГАНЕЛИН Р. Ш. Николай II. - Вопросы истории. 1993, N 2, с. 63 - 66.
4. ИОФФЕ Г. З. Революция и судьба Романовых. М. 1992, с. 11 - 15.
5. LIEVEN D. Nicholas II. Emperor of all the Russias. L. 1993, p. 40 - 41, 107.
6. BRUCE LINCOLN W. The Romanovs. Autocrats of All the Russias. N.Y. 1981, p. 630 - 632.
7. ИСКЕНДЕРОВ А. А. Закат империи. М. 2001, с. 27, 32, 50.
8. BADCOCK S. Autocracy in crisis: Nicholas the Last. Late Imperial Russia. Problems and prospects. Manchester-N.Y. 2005, p. 11 - 12.
9. СТЕПАНОВ В. Л. Самодержец на распутье: Николай II между К. П. Победоносцевым и Н. Х. Бунге. В кн.: Власть, общество и реформы в России в XIX - начале XX века: исследования, историография, источниковедение. СПб. 2009, с. 166.
10. КУЛИКОВ С. В. Наука - служанка политики? или О чем не написал Макс Вебер. Власть, общество и реформы в России в XIX - начале XX века: исследования, историография, источниковедение. СПб. 2009, с. 296 - 298.
11. БУЛДАКОВ В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М. 2010, с. 95 - 104.
12. ФИРСОВ С. Л. Николай II. Пленник самодержавия. М. 2010, с. 73, 92, 117 - 118, 133, 157 - 158, 200 - 201, 312 - 318.
13. КОЛОНИЦКИЙ Б. Трагическая эротика. Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М. 2010, с. 95, 196 - 197, 225.
14. Там же, с. 11 - 12.
15. ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 343.
16. Любопытно, что подобные настроения были характерны и для французского общества накануне революции 1789 г., а в отношении к личности короля Людовика XVI действительно можно усмотреть параллели с положением российского императора Николая II. См., например: ПИМЕНОВА Л. А. Людовик XVI - французский король века Просвещения. Человек эпохи просвещения. М. 1999; ЕЕ ЖЕ. Осень Версаля глазами современников. Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. М. -СПб. 2001.
17. БАРИНОВА Е. П. Российское дворянство в начале XX века: экономический статус и социокультурный облик. М. 2008, с. 162 - 164.

 

/128/

 

18. Государственный архив Рязанской области (ГА РО), ф. 98, оп. 119, д. 12, л. 1 -1об.; он. 129, д. 35, л. 17, 19 - 19об.
19. Описание путешествия их императорских величеств государя императора и государыни императрицы по России и за границей. СПб. 1897, с. 23.
20. Российский государственный архив (РГИА), ф. 1282, оп. 2, д. 1379, л. 114.
21. Толстой И. И. (1858 - 1916) - граф, секретарь Императорского русского археологического общества, вице-президент Академии художеств (1893 - 1905), министр народного просвещения (1905 - 1906), выборный городской голова С. -Петербурга (1913 - 1916), автор капитальный трудов по русской и византийской нумизматике, а также древнерусскому искусству. Семья Толстого, в частности его отец, была близка к императору Александру II. Младшие дети императора воспитывались вместе с детьми графа. Толстой сохранил в последствии близкие отношения с великими князьями Георгием Михайловичем и Владимиром Александровичем.
22. ТОЛСТОЙ И. И. Запись в дневнике и письмо детям о приеме у Царя. Николай Второй. Воспоминания. Дневники. СПб. 1994, с. 104.
23. ФИРСОВ С. Л. Николай II. Пленник самодержавия. Т. 1. СПб. 2009, с. 44.
24. А. А. Половцов, чьи дневники уже давно активно используют исследователи для характеристики государственной и придворной жизни императорского Петербурга, помимо того, что сам принадлежал к старинному дворянскому роду, был связан родственными узами с рядом аристократических фамилий. Его жена, Надежда Михайловна - внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича и воспитанница барона А. Л. Штиглица. Дочери, Анна и Надежда, вышли замуж соответственно за князя Александра Дмитриевича Оболенского и графа Алексея Александровича Бобринского.
25. "Юный царь все более и более получает презрение к органам своей собственной власти и начинает верить в благотворную силу своего самодержавия, проявляя его спорадически, без предварительного обсуждения, без связи с общим ходом дел. Страшно сказать, но под впечатлением напечатанной на днях Шильдером книги начинает чувствоваться что-то, похожее на павловское время". ПОЛОВЦОВ А. А. Дневник. Красный архив. Т. 3. 1923, с. 99.
26. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 34, 53 - 54, 65.
27. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 126, т. 1, ед. хр. 11, л. 439об, 441.
28. Там же, л. 356 - 359.
29. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 2. М. 1966, с. 415.
30. Голицын Александр Дмитриевич (1874 - 1957), князь, общественный и политический деятель, харьковский уездный предводитель дворянства, один из создателей партии "Союз 17 октября", член Государственной думы от Харьковской губернии, член Государственного совета.
31. "Я стоял на площадке, окружающей красивую внутреннюю невидимую лестницу, в ожидании начала дивертисмента..., как вдруг увидел молодого полковника в форме Преображенского полка с черной небольшой бородою, скромно поднимающегося по лестнице... Как оказалось, это был Наследник престола, цесаревич Николай Александрович. Нечего и говорить, что моему счастью не было границ, когда я удостоился быть представленным ему... В нашей семье мы были воспитаны на принципе почти что обожествления Царя и всей его семьи. Поэтому возможность ощущать, впервые в моей жизни, близость свою к особе Царской семьи и к тому же самого Наследника престола казалась мне каким-то сном. Тем не менее, это наблюдение оставило во мне впечатление большой скромности в обращении Его, скажу даже, некоторой конфузливости и застенчивости, которые сказывались в его манере постоянно поправлять белые шведские перчатки...". ГОЛИЦЫН А. Д. Воспоминания. М. 2008, с. 109.
32. Васильчикова Софья Сергеевна (в замужестве княгиня Щербатова) (1879 - 1927), дочь князя Сергея Илларионовича Васильчикова (1849 - 1926), командира лейб-гвардии Гусарского полка, в 1902 - 1906 гг. командующего Гвардейским корпусом. По воспоминаниям брата княжны, князя И. С. Васильчикова, император Николай II прекрасно знал их семью и нередко бывал в их доме, поскольку еще наследником проходил службу именно в лейб-гвардии Гусарском полку. ВАСИЛЬЧИКОВ И. С. То, что мне вспомнилось... Воспоминания князя Иллариона Сергеевича Васильчикова. М. 2002, с. 98.
33. РГАДА, ф. 1289, оп. 2, ед. хр. 294, л. 16, 19об., 21.
34. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 75 - 76.
35. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 11, л. 461об. -462.
36. РГАДА, ф. 1289, оп. 2, ед. хр. 294, л. 59об. -60.
37. БОГДАНОВИЧ А. В. Три самодержца. Дневник генеральши Богданович. М. 2008, с. 151.
38. Гирс Николай Николаевич (род. 1853 г.) - советник российского посольства в Париже (1892 - 1897), сын Н. К. Гирса, министра иностранных дел России в 1882 - 1895 гг.
39. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 376.
40. Цит. по: Дневники императора Николая II (1894 - 1918). Т. 1. 1894 - 1904. М. 2011, с. 177.
41. ТЕНИШЕВА М. К. Впечатления моей жизни. М. 2006, с. 242 - 243.

 

/129/

 

42. О войне, любви и мире. Переписка мичмана князя Александра Щербатова со своей невестой княжной Софьей Васильчиковой 1904 - 1905 гг. М. 2008, с. 349.
43. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 12, л. 24 - 25, 123об.
44. ГОЛИЦЫН А. Д. Ук. соч., с. 168, 198, 199 - 200, 219.
45. Там же, с. 226, 309.
46. ЮСУПОВ Ф. Ф. Конец Распутина. М. 1990, с. 53 - 54.
47. КНЯЗЬ ФЕЛИКС ЮСУПОВ. Мемуары в двух книгах. М. 2004, с. 173 - 174.
48. ОЛСУФЬЕВ Ю. А. Из недавнего прошлого одной усадьбы. М. 2009, с. 157.
49. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 12, л. 97об. -98.
50. ПОЛОВЦОВ А. А. Дневник. - Красный архив, 1931, т. 3 (46), с. 121.
51. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1894 - 1909 гг.). СПб. 2009.
52. Бобринский Алексей Александрович (1852 - 1927), граф - старший из сыновей одного из крупнейших землевладельцев России графа Александра Алексеевича Бобринского, общественный и политический деятель, депутат III Государственной думы, с 1912 г. член Государственного Совета, в 1916 г. министр земледелия, обер-гофмейстер.
53. Дневник А. А. Бобринского. - Красный архив. 1928, т. 1 (XXVI), с. 129.
54. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Мои воспоминания. Т. 2. Родина. Быт и бытие. М. 2004, с. 73, 132, 174 - 175.
55. Голицын Михаил Владимирович, князь, сын генерал-губернатора Москвы (1887 - 1891) и московского городского головы (1897 - 1905) князя Владимира Михайловича Голицына; в 1897 - 1906 гг. епифанский уездный предводитель дворянства, земский деятель, гласный Московской городской думы; владелец имений в Звенигородском уезде Московской губ. и Епифанском уезде Тульской губ., дома на Покровке в Москве.
56. ГОЛИЦЫН М. В. кн. Мои воспоминания. 1873 - 1917. М. 2007, с. 125, 146, 168, 328, 343, 508.
57. PALEOLOGUE M. Russie des tsars pendant la Grande Guerre. V. 2. P. 1922, p. 276.
58. ЛАМЗДОРФ В .Н. Ук. соч., с. 357 - 358.
59. Оболенский-Нелединский-Мелецкий Валериан Сергеевич (1848 - 1907), князь, директор канцелярии Министерства иностранных дел Российской империи в 1886 - 1897 гг.
60. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 365.
61. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 12, л. 3.
62. Будущий король Англии Георг V.
63. КЛЕЙ К. Король, кайзер, царь. Три монарших кузена, которые привели мир к войне. М. 2009, с. 140.
64. Голицын Владимир Михайлович (1847 - 1931) - князь, чиновник особых поручений Московской дворцовой конторы, земский деятель, московский вице-губернатор (1883- 1887), московский губернатор (1887 - 1891), полтавский губернатор (1891 - 1892), московский городской голова (1897 - 1905), действительный статский советник, камергер.
65. ОР РГБ, ф. 75, оп. 1, ед. хр. 21. Дневник В. М. Голицына, л. 233.
66. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., с. 157.
67. Урусов Сергей Дмитриевич (1862 - 1937) - князь, в 1903 - 1905 гг. бессарабский, затем тверской губернатор, позднее депутат I Государственной думы и сторонник либеральной оппозиции.
68. УРУСОВ С. Д. Записки. Три года государственной службы. М. 2009, с. 344.
69. Там же, с. 498, 597.
70. ПОЛОВЦОВ А. А. Дневник. - Красный архив. 1923, т. 3, с. 76, 78.
71. ЕПАНЧИН Н. А. На службе трех Императоров. Воспоминания. М. 1996, с. 273 - 274.
72. PALEOLOGUE M. Op. cit, v. 1, p. 190.
73. ТОЛСТОЙ И. И. Дневник. Т. 1. 1906 - 1909. СПб. 2010, с. 72, 316, 608 - 609.
74. Нарышкин Александр Алексеевич (1839 - 1916), общественный и государственный деятель, действительный тайный советник, сенатор, с 1906 г. член Государственного совета.
75. "Мы все делали, чтобы поддержать... его дядю..., говорили, что мы не имеем никаких ценностей. Не спасается конкретный человек, он не представляет никакого интереса. Мы спасаем принцип". КИРЕЕВ А. А. Дневник. 1905 - 1910. М. 2010, с. 152.
76. ".., но мама против, чтобы я уволил Воронцова". Там же, с. 214.
77. Фредерикс Ядвига Алоизиевна (1838 - 1919), жена министра Двора В. Б. Фредерикса.
78. КИРЕЕВ А. А. Ук. соч., с. 204.
79. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., т. 2, с. 333.
80. Речь идет об Иване Петровиче Балашеве, обер-егермейстере императорского двора.
81. ГАРФ, ф. Р6501, оп. 1, д. 457, л. 3.
82. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., с. 639.
83. ГАРФ, ф. Р6501, оп. 1, д. 457, л. 3об.
84. Она должна взять с собой шитье и вязание, поскольку ей часто придется быть одной.
85. Она мне давно уже симпатична, и я чувствую это то, что мне нужно. Мы вместе занимались музыкой и живописью. Я рассчитываю, что она задаст тон другим девушкам, которые придут после.

 

/130/

 

86. О войне, любви и вере. Переписка мичмана, князя Александра Щербатова со своей невестой княгиней Софьей Васильчиковой 1904 - 1905 гг. М. 2008, с. 327 - 328, 333.
87. PALEOLOGUE M. Op. cit, v.l, p. 5.
88. ЗИМИН И. В. Царская работа. XIX - начало XX в. Повседневная жизнь Российского императорского двора. М. 2011, с. 117 - 118.
89. DUNLOP С. С. The Russian Court Chapel Choir 1796 - 1917. Amsterdam. 2000, p. 104.
90. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., т. 2, с. 157.
91. БАРЯТИНСКАЯ М. Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы. 1870- 1918. М. 2006, с. 38, 65.
92. КАМАРОВСКАЯ Е. Л., КОМАРОВСКИЙ Е. Ф. Воспоминания. М. 2003, с. 174.
93. ТОЛСТОЙ И. И. Дневник. Т. 2. 1910 - 1916. СПб. 2010, с. 129 - 130.
94. Дневник А. А. Бобринского, т. 1 (26), с. 139 - 140.
95. ТОЛСТОЙ И. И. Ук. соч., с. 384 - 385, 579.
96. ГОЛИЦЫН М. В. Ук. соч., с. 459.
97. PALEOLOGUE M. Op. cit., v. 1, p. 196.
98. БЬЮКЕНЕН Д. Моя миссия в России. Мемуары. М. 2006, с. 136 - 139.
99. Нарышкина Елизавета Алексеевна (1838 - 1928) - урожденная княжна Куракина, обергофмейстерина императрицы Александры Федоровны, статс - и кавалер-дама Высочайшего Двора.
100. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия накануне революции. М. 1991, с. 231 - 232.
101. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 508.
102. САВЕЛЬЕВ Ю. Р. Н. В. Султанов - архитектор З. Н. и Ф. Ф. Юсуповых. - Русская усадьба, вып. 9 (25), 2003, с. 334 - 356; ЮСУПОВ Ф. Перед изгнанием 1887 - 1919. М. 1993, с. 32 - 33.
103. РГАДА, ф. 1290, он. 2, ед. хр. 2607, л. 29об. -30.
104. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 509 - 511.
105. Дневник императора Николая II, т. 1, с. 712 - 713.
106. МОСОЛОВ А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб. 1992, с. 84.
107. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 511.
108. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884 - 1909 гг.). СПб. 2009, с. 375.
109. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 333.
110. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 12, л. 4об. (Дневник А. А. Киреева).
111. БАРЯТИНСКАЯ М. Ук. соч., с. 64.
112. УРУСОВ С. Д. Ук. соч., с. 344.
113. МОСОЛОВ А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб. 1992, с. 83 - 84.
114. Мемуары графа И. И. Толстого. М. 2002, с. 262 - 263.
115. Дневник А. А. Бобринского, с. 148.
116. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., т. 2, с. 161.
117. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 560.
118. Цит. по: КУДРИНА Ю. В. Мария Федоровна. М. 2009, с. 154 - 155.
119. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 494.
120. ПОЛОВЦОВ А. А. Ук. соч., т. 3, с. 151.
121. БУКСГЕВДЕН С. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы Всероссийской. М. 2010, с. 146.
122. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884 - 1909 гг.). СПб. 1909, с. 491 - 492.
123. Так, согласно расписанию дней торжеств и празднеств во время коронации с 6 по 26 мая 1896 г., религиозные церемонии (говение, освящение государственного знамени, само священное коронование, литургии, поездка в Троице-Сергиеву лавру) уступали в количестве и времени светским мероприятиям (торжественные выезды, прием послов, военные парады, выходы и обеды в Кремле, посещение "народного праздника", балы у московского генерал-губернатора и московского дворянства, приемы сословных представителей и большой бал в Кремле). ГАРФ, ф. 568, оп. 1, д. 234, л. 4.
124. В Петербурге все будет организованно традиционно: парад речных судов, молебен у домика Петра, шествие, литургия в Исаакиевском соборе, военный парад и прием царем различных делегаций. ГАРФ, ф. 601, оп. 1, д. 866, л. 1 - 8.
125. Царское пребывание в Москве в апреле 1900 г. СПб. 1900, с. 15 - 33, 53 - 55; УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 496 - 498.
126. БУКСГЕВДЕН С. Ук. соч., с. 147 - 148.
127. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II. Документы и материалы (1884 - 1909 гг.). СПб. 2009, с. 499, 501 - 503.
128. БУКСГЕВДЕН С. Ук. соч., с. 147.
129. ГАРФ, ф. 642, оп. 1, ед. хр. 2326, л. 56 - 57.
130. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II, с. 496 - 497.

 

/131/

 

131. Дневники императора Николая II (1894 - 1918), т. 1, с. 526 - 531.
132. Там же, с. 719 - 724.
133. Русский Царь с Царицею на поклонении московским святыням. М. 2000, с. 52 - 57 (отпечатано по изданию 1909 г. СПб.).
134. Там же, с. 44 - 45, 48 - 49, 109.
135. Шереметев Дмитрий Сергеевич (1869 - 1943), граф, флигель-адъютант, сын графа С. Д. Шереметева; Шереметева Ирина Илларионовна (1872 - 1959), урожденная Воронцова-Дашкова, жена Д. С. Шереметева.
136. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II, с. 501.
137. ОР РГБ, ф. 75, он. 1, ед. хр. 21, л. 248.
138. Волконский Сергей Михайлович (1860 - 1937) - князь, внук декабриста СТ. Волконского, камергер, директор императорских театров, историк культуры.
139. ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., т. 2, с. 67, 160.
140. О Е. В. Богдановиче см.: СТОГОВ Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX - начало XX века). СПб. 2007, с. 125 - 147. Князь Волконский характеризует генерала Е. В. Богдановича следующим образом: "Человек богомольный, можно сказать, лбом достучавшийся до заметного положения в кругах правительственных и чиновного духовенства. Богданович был одним из тех удивительных явлений, которыми довольно богато последнее двадцатилетие нашего императорского периода... Таковы: князь Мещерский, издатель "Гражданина", генерал Богданович, оккультист француз Папюс, заменивший его, чуть ли не парикмахер, Филипп... темный князь Андронников и, наконец - Распутин... Это, конечно, ступени, которыми самодержавие сходило в могилу...". ВОЛКОНСКИЙ С. М. Ук. соч., с. 66 - 67.
141. Там же, с. 67.
142. СОЛОВЬЁВ Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902 - 1907. Л. 1981, с. 75.
143. ФРИЗ Г. Церковь, религия и политическая культура на закате старого режима. Реформы или революция? Россия 1861 - 1917. Материалы международного коллоквиума историков. СПб. 1992, с. 33.
144. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. P. 1937, p. 25 - 26, 30 - 31.
145. МОСОЛОВ А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб. 1992, с. 177.
146. ФРИЗ Г. Ук. соч., с. 34 - 35.
147. УРУСОВ С. Д. Ук. соч., с. 324 - 325, 335 - 336.
148. А. А. Мосолов отмечает в своих воспоминаниях, что раку с мощами канонизированного Серафима три раза обносили вокруг собора При этом остальные несли по очереди, но "государь не сменялся". МОСОЛОВ А. А. Ук. соч., с. 178.
149. Дневники императора Николая II, с. 740 - 742.
150. УОРТМАН Р. С. Ук. соч., с. 524 - 525.
151. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II, с. 646.
152. ОР РГБ, ф. 126, т. 1, ед. хр. 13, л. 250.
153. ВЕЛЬЯМИНОВ Н. А. Поездка с Царем на богомолье в Саровскую пустынь летом 1903 г. Великая княгиня Елисавета Феодоровна и император Николай II, с. 647.
154. МОСОЛОВ А. А. Ук. соч., с. 179 - 180.
155. Историческое паломничество нашего царя в 1913 году. СПб. 1914, с. 12 - 144; ДЖУНКОВСКИЙ В. Ф. Воспомнания. Т. 2. М. 1997, с. 192 - 215; УОРТМАН Р. С. Ук. соч., т. 2, с. 630 - 647.
156. КИРЕЕВ А. А. Ук. соч., с. 55 - 56.
157. Филипп, Низьер Вашоль Филипп (1849 - 1905), француз, уроженец Лиона, спирит, предсказатель, врачеватель. Был близок к кругу императорской семьи.
158. КИРЕЕВ А. А. Ук. соч., с. 117.
159. ПОЛОВЦОВ А. А. Ук. соч., т. 3, с. 157.
160. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М. 1998, с. 224.
161. ТОЛСТОЙ И. И. Ук. соч., с. 485 - 486, 626.
162. Там же, с. 488.
163. ПОЛОВЦОВ А. А. Ук. соч., т. 4, с. 115.
164. Цит. по: Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны, с. 131, 133.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Воспоминания уральцев о восстаниях в Александровской тюрьме в 1919 году // Партийные архивы. Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. Екатеринбург, 2019. C. 136-160.
      By Военкомуезд
      Дмитрий Владимирович Кадочников, начальник отдела научно-справочного аппарата и учета архивных
      документов Центра документации общественных организаций Свердловской области
      г. Екатеринбург

      ВОСПОМИНАНИЯ УРАЛЬЦЕВ О ВОССТАНИЯХ В АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В 1919 ГОДУ

      Далеко в стране иркутской,
      Между двух огромных скал,
      Обнесен большим забором
      Александровский централ.
      На переднем на фасаде
      Больша вывеска висит,
      А на ей орел двуглавый
      Позолоченный блестит…

      2019 год проходит под знаком 100-летней годовщины Гражданской войны в России. Также можно отметить, что в настоящее время /136/ большой интерес уделяется так называемой истории повседневности, важным источником которой являются мемуары.

      Уральским Истпартом в 1920–1930-е гг. было собрано большое количество воспоминаний участников Гражданской войны. Среди них имеются не только мемуары, касающиеся хода боевых действий на Урале, но и те, что освещают события в других регионах. В частности, одним из событий, характеризующих период крушения власти адмирала А. В. Колчака в Сибири, являлись восстания в Александровской центральной каторжной тюрьме осенью и зимой 1919 года.

      Автором выявлены воспоминания восьмерых заключенных Александровской тюрьмы, бывших свидетелями данных восстаний:



      1. Бороздин Федор Лукич – председатель сельского совета с. Краснояр Первоуральского района, эвакуирован из Екатеринбургской тюрьмы № 1 перед отходом колчаковских войск, прошел по пешему этапу до Ново-Николаевска, оттуда на поезде до Иркутска и вновь пешим этапом до Александровской тюрьмы. Пережил декабрьское восстание. Воспоминания «Поминки Колчака (Белый Террор)» составлены в 1929 году [1].
      2. Бухарин Михаил – накануне чехословацкого восстания был служащим Челябинского отделения Государственного банка, участник челябинского подполья. Из Уфимской тюрьмы был отправлен в Сибирь 29 мая 1919 года в «эшелоне смерти». Прибыл в Александровскую тюрьму 25 июня 1919 года. Был свидетелем сентябрьского и декабрьского восстаний. Его воспоминания, которым он хотел дать заглавие «Выходец с того света», являются самыми ценными из тех, что посвящены восстанию в Александровской тюрьме. Они были составлены «по горячим следам» – осенью 1920 года – и примечательны своей красочностью и подробностью. В них также освещаются события чехословацкого наступления в окрестностях Челябинска, работа и провал Челябинского подполья и расправа над его участниками в Уфимской тюрьме [2].

      3. Вейберт А. был арестован в Екатеринбурге в 1918 г. за сочувствие к Советской власти. Доставлен в Александровскую тюрьму из Екатеринбурга по железной дороге в январе 1919 года. Был свидетелем обоих восстаний. Оставил воспоминания под заголовком «Уральцы в Александровском централе», год написания неизвестен [3].

      4. Давыдовский – челябинский коммунист, принимал участие в восстании в Тобольской тюрьме, оттуда был переведен в Александровскую. Здесь принимал участие в подготовке сентябрьского /137/ восстания, после которого был переведен в Троицко-Савскую тюрьму. Воспоминания Давыдовского «По Колчаковским тюрьмам», согласно записи на имеющемся в ЦДООСО документе, были опубликованы в газете «Советская Правда» (№ 152 за 1920 г.) [4].

      5. Морозов Дмитрий Андрианович – красногвардеец-железнодорожник, был взят в плен на станции Поклевская, не успев эвакуироваться с отступающими частями Красной Армии. Сидел в Ялуторовской тюрьме, откуда по этапу дошел до Омской тюрьмы, где симулировал заболевание тифом, затем по железной дороге был перевезен в Иркутскую тюрьму, а оттуда переведен в Александровскую.

      Принимал участие в декабрьском восстании, оказался в числе тех, кому удалось прорваться к партизанам Н. А. Каландаришвили. Воспоминания «В плену у белых» были написаны им в 1933 году [5].

      6. Панов Михаил Иванович был взят в плен в бою под станцией Кын. Сидел в Челябинской тюрьме, откуда был доставлен в Александровскую по железной дороге. Стал свидетелем сентябрьского восстания, после чего был переведен в лагерь военнопленных в г. Ново-Киевск, откуда был освобожден и участвовал в партизанском движении. Воспоминания «У белогвардейцев в плену» написаны в 1932 г. [6].

      7. Катаев, красноармеец, остался в Екатеринбурге после отступления красных (предположительно, был арестован за уголовное преступление) [7].

      8. Совков, красноармеец, был пленен при взятии войсками генерала Пепеляева г. Перми [8].

      Двое последних содержались в Екатеринбургской тюрьме № 1, откуда были эвакуированы при подходе войск Красной Армии и отправлены по этапу до Александровской тюрьмы, где стали свидетелями декабрьского восстания.

      Воспоминания Катаева и Совкова содержатся в стенограмме вечера воспоминаний при райсовете Верх-Исетского завода 3 июля 1929 года, однако события в Александровской тюрьме ими затрагиваются лишь мельком.

      Первым из упомянутых авторов в Александровском централе оказался Вейберт. Он прибыл в его пересыльную тюрьму в январе 1919 года:

      «8 января 1919 г. была отобрана партия в 105 человек, среди них попал и я, и ночью выведена из тюрьмы.

      Под сильным конвоем пришли мы к станции Екатеринбург І, где в абсолютной темноте нас посадили в какой-то поезд и отправили /138/ в Тюмень. Там оказалось, что Тобольск, вследствие вспыхнувшего в тюрьме тифа, нас не примет. Эшелон был отправлен по железной дороге дальше на восток.

      Мы ехали без особых треволнений около трех недель и были высажены на станции Усолье, не доезжая Иркутска. Здесь нас принял другой конвой и на лошадях доставил в село Александровское, в пересыльную тюрьму централа. Люди были одеты отчасти весьма легко, мороз же стоял около 40°. Некоторые сильно обморозились, но потом в тюрьме поправились.

      В тюрьме мы застали мертвенную тишину. Мы думали, что кроме нас там других арестованных и нет, так как ни в одном из остальных восьми корпусов жизни не было видно. После выяснилось, однако, что в одном корпусе есть заключенные – эвакуированные из Самарской и Сызранской тюрем, – но они лежали поголовно больные, очень многие с начисто отмороженными конечностями. Они гнили, мясо отваливалось, в помещении стоял смрад. А медицинской помощи никакой: ни доктора, ни врача, ни медикаментов.

      Это были остатки в числе, кажется, до 100 человек от большой партии арестованных. Их возили с Волги до Дальнего Востока и оттуда уже привезли наконец сюда. Волосы становились дыбом от рассказов их о претерпенных ими в течении многомесячной поездки страданиях» [9].

      Остальные авторы были доставлены в Александровский централ летом и осенью 1919 года.

      Еще перед отступлением колчаковских войск с Урала руководство мест заключения выражало свою озабоченность тем, что уральские тюрьмы страдают от переполнения, и в качестве меры по их разгрузке указывали на необходимость эвакуации заключенных в Сибирь. Однако данное мероприятие не представлялось возможным осуществить, поскольку дела подследственных (составлявших свыше 90% от числа заключенных) не были разобраны [10]. В результате эвакуация
      пленных красноармейцев и политических заключенных в тыл затягивалась и была произведена уже под угрозой освобождения их Красной Армией. Александровская центральная каторжная тюрьма стала одним из основных пунктов концентрации этих людей.

      При их перемещении, совершавшемся как железнодорожных и водным транспортом, так и пешим ходом, обращение с ними было самым безобразным, переходившим в кровавую расправу.

      Этапирование описывается авторами воспоминаний так:

      Ф. Л. Бороздин:

      «Нельзя обойти молчанием того, как мы были отправлены из Екатеринбурга, из тюрьмы № 1, так как я из наших односельчан по случаю заболевания тифом в Екатеринбурге остался один. И пред самым /139/ приходом Красной армии нас с 2-й партией политзаключенных отправили ровно в 12 часов ночи под строгим конвоем на восток, где мы сразу попали под проливной дождь.

      И с первых же дней нашего этапа начались расстрелы арестованных. Гнусные издевательства чинились белыми над женщинами, которых выводили из этапа в бани и т. п., после чего снова возвращали под конвой.

      Оставшиеся товарищи в живых сейчас помнят, как расстреливали арестованных за то, что не имел кто на себе креста, а про битых прикладами и шомполами нечего было и говорить, так как у нас, у политзаключенных создалась для этого натуральная привычка.

      В г. Ишиме к нам присоединили ишимских заключенных, и всего нас стало 1200 чел. И только за то, что мы просили хлеба, в первом же селе от Ишима, не помню название, 85 чел. выкликали первых по списку и с криком «Ура!» набросились на без защитных, и всех перекололи. И оставшихся арестованных гнали пешком до Ново-Николаевска, где уже захватила нас зима, и там погрузили в вагоны и отправили в Иркутск. И когда догнали до Александровского централа, то нас насчитывалось только около 250 чел., а остальных в пути перекололи» [11].

      Морозов:

      «Погнали из Ялуторовской тюрьмы человек 240 примерно. Впереди шли 4 лошади с пустыми телегами для больных и уставших в пути, сзади обоз местного Ялуторовского гарнизона и конвойной команды. Конвой у нас сильный был, больше 600 человек. О побеге и мечтать не приходилось.

      Вышли в знойный августовский день. Невыносимый жар, пыль забивала глаза, нос, рот, дышать было нечем, а шагать надо. И надо нести на спине свои вещи и хлеб для себя. Ежеминутно слышишь крик конвоиров: «Подтянись!», – ощущаешь шлепанье прикладов, как по своей спине, так и по спине своих товарищей.

      Первой жертвой белых палачей оказался красноармеец китаец, выбившийся из сил на первом километре за рекой Тоболом. Начал выбиваться из строя, стал отставать и, наконец, сел в пыль дороги. Услужливые лакеи буржуазии не замедлили освободиться от него. Вытащили его в сторону из партии и зарубили, труп оставив открыто среди дороги на растерзание воронью. Партия двинулась дальше.

      Шедшие впереди пустые телеги быстро стали наполняться уставшими и заболевшими арестантами. На первый раз насадили человек 20, лошадей свернули в сторону, пропустили мимо их партию и дали команду: «Шагать быстрей без оглядки». Ускорили шаг, и мы шли, не останавливаясь, но любопытство, что будет с теми, которые на телегах, брало свое, и всякий раз старались взглянуть назад. И что же? /140/ Всех, кто был на телегах, ссадили в сторону дороги и изрубили. Не прошло и полчаса, как телеги вновь нас обогнали и шли впереди пустыми, а сзади остались куски мяса борцов за дело свободы.

      […]

      Дошел до Омутинки, там ночевка. Нас загнали в сараи, свалились, как снопы, на пол повалкой, но отдохнуть не дали. Ночью открылась дверь, и в сарай въехал верхом на лошади фельдфебель, начальник Ялуторовской местной конвойной команды, который, не обращая внимания на то, что на полу лежат люди, стал ездить по сараю. На кого наступит лошадь, для него безразлично. Потом выгнали из сарая на улицу группу человек до 10, в том числе рядом лежащий со мной Уфимцев, которой мне сказал: «Если не вернусь, возьми мои вещи». И не вернулся. Их расстреляли, и расстреляли не просто так себе, а не пожалели и своего конвоира Уфимцева, родного брата того, который был выведен из сарая, и заставили его расстреливать своего брата. Конвоир Уфимцев отказался, тогда его тоже поставили и расстреляли обоих.

      Из вещей Уфимцева я взял ботинки, и наутро партия пошла дальше. В ботинках стало лучше, но все же шел на голом мясе, так как кожа с подошв и пальцев слезла, но шел, не садился на телеги, которые вновь стали быстро наполняться людьми, которым все равно надо падать на дорогу от истощения и устали. Выход один, и садились на телеги. Ряды нашей партии стали быстро редеть. Все меньше и меньше нас становилось, и в результате путь от Ялуторовской до Омской тюрьмы был устлан труппами пленных красногвардейцев и уголовников, которым пощады тоже не было.

      […]

      Вот с такими приключениями добрались до Омска. Когда в ограде Омской тюрьмы нас стали принимать, то оказалось, что из 240 человек осталось только 61 человек, а остальные не выдержали и были изрублены дорогой палачом поручиком Андреевым, начальником конвойной команды» [12].

      Совков:

      «В Камышлов мы вышли 11 числа, 13 в 4 часа утра уже были в Камышлове, прошли 135–140 верст. За этот путь положили 130 человек. До Камышлова, главным образом, принимал участие в расстрелах нашего этапа отряд Анненкова, казаки, которые сопровождали до Тюмени и щелкали направо и налево, кто подвернется под руку. Попадали не только люди, идущие за идеи, политические арестованные, но и люди, арестованные за уголовные дела.

      Всего в этапе до Ишима мы потеряли около 200 человек. Из Ишимской тюрьмы в нашу партию мы приняли 440 человек, из которых сейчас же 80 человек выдающихся ребят отделили и увели совершенно /141/ в другую сторону. С ними уехали две подводы, которые потом привезли воз одежды с тех товарищей, которые были уведены. Одним словом, расправлялись с ними, раздевали донага и привозили имущество.

      От Ишима опять продолжались такие же зверства, какие были до Камышлова. Затем дальше на Сибирском тракте был сделан привал около хлебохранилищ. 6 человек товарищей попрятались, чтобы не продолжать дальше путь, но их кто-то выдал, и с ними жестоко расправились штыками.

      […]

      Нам хлеба, кроме крестьян, никто не давал, до Тюмени никто не кормил. Идешь, видишь крестьян с хлебом, если успел схватить кусок, хорошо, а то тебе прикладом, чем угодно в зубы съездят» [13].

      Участь заключенных, перевозимых по железной дороге, была лишь немногим лучше, в связи с чем составы с ними получили кличку «эшелонов смерти». Воспоминания М. Бухарина дают представление о том, что дана она была не напрасно:

      « […] нас привели на вокзал и загнали всех кандальных в один вагон. Нар не было, навоз конский не убран, нам еще наставили один водонос бочек и два судна, так называемые по-тюремному параши. И вот когда нас загнали в этот вагон и приказали закрыть все люки у вагона, а двери уже были закрыты на замках, и вот какая сделалась духота, жара, что прямо никак нельзя выносить, а тут еще и навоз разопрел и поднял свой газ, что и было невыносимо. Мы стали стучать в стенки вагона, чтобы нам открыли хотя два люка или лучше пускай нас расстреляют, а то мы сами все подохнем. Нам позволили открыть два люка, но с условием, если только увидят чью либо голову, хотя и посредине вагона, через люк будут стрелять.

      […]

      На станции Томск мы стояли долго, четверо суток, где не получали не хлеба, ни воды, а жара была порядочная. И вот я как раз был старостой нашего вагона, хотел попросить воды, выглянул или вернее стал к окну и хотел просить у часового, чтобы нам дали воды, а тут как раз ходил начальник конвоя, следил, не глядит ли кто где из арестованных. И вот меня он увидел, тихо подкрался под вагоны и выскочил, взвел курок нагана, который таскал все время под мышкой, и прицелился прямо в меня. Я его сразу не заметил, но когда курок он взвел, я услышал и взглянул в ту сторону, и сразу отскочил, но уже было поздно. Я видел, как вылетел огонь из нагана ствола револьвера и раздался удар.

      […]

      Пуля попала в стенку вагона, проколола ее насквозь и ушла обратно. Сделала дырочку как раз против моей груди. Если бы она не дала /142/ рикошет, тогда могла бы убить. И вот поголодали мы тут четверо суток, повезли нас дальше в Сибирь.

      Долго мы ездили. Было очень неудобно. Я уже говорил, что нар нет, две параши, один водонос. Лежать было очень плохо. Ноги один другому клали на ноги, и вот если бы не было цепей, конечно, было бы не так больно, как с цепями. Они сильно бьют другому ноги» [14]

      Согласно воспоминаниям условия содержания заключенных в Александровской тюрьме были следующими:

      Бухарин:

      «Жили мы пока ничего, получали два фунта хлеба и обед, сваренный из какой-нибудь крупы, и кипяток, а потом с наступлением осени стало все хуже и хуже.

      […]

      Нам стала грозить зима, так как у нас была вся своя одежда снята еще в Уфимской тюрьме, а поэтому мы имеем только одни кальсоны и рубашку и еще некоторые тюремное одеяние, а другие холщовые (парусиновые) простыни. Вот все, что имелось для обороны. Холода зачинаются, октябрь месяц, я простыл и заболел тифом. Лежал я не помню сколько, говорили мои товарищи, что меня не было около четырех недель, я находился в тифозной камере. В этой камере уход был таков: приносили кипятку и обед, какой приносили здоровым, такой и больным, и мы сами не ходили на уборку, а у нас были уборные, вот какое отличие больных от здоровых.

      […]

      Тогда уже хлеба давали мало для всех заключенных, когда одну четверть, а когда и осьмую фунта. Со временем давали только картошки две или полторы штуки, т. е. один фунт или полфунта. Вот какое положение было» [15].

      Вейберт:

      «Особенно тяжело было отсутствие освещения – ни электричества, ни керосина, короткие зимние дни, длиннейшие вечера и ночи. Коротали время песнями…» [16].

      Морозов:

      «Сидеть в бараках было плохо. Охота поглядеть, что делается на улице, а нельзя: окна застыли, но любопытство брало свое. Как-то в полдень сидел я со своим товарищем на нарах и бил в своей шинели вшей механизированным путем по последнему слову тюремной техники. То есть шинель разостлал на гладкую доску нар и водил по ее рубцам донышком бутылки, сильно нажимая на нее, от чего вши трещали, как из пулемета, и гибли тысячами, швы шинели окрашивались в красный цвет. А товарищ сидел рядом со мной (Байдалин Мирон) и починял себе рубашку. Вдруг брызнула кровь мне в лицо, /143/ и обожгло руку в плече. Что такое? Промигался и вижу разорванный рукав у меня. Пощупал руку – ничего. Посмотрел на своего товарища – а он лежит на нарах и мозги рядом. А получилось вот что.

      Один из заключенных вздумал посмотреть в окно, для чего приложил губы на лед стекла и стал дуть. Образовалась дырочка, в которую ему можно было глядеть на улицу, чего заметил наружный часовой с вышки и выстрелил. Попал не в него, а пуля прошла мимо и прямо моему товарищу в правый бок черепа, вышибла кусок кости и мозги и прошла по моему рукаву под нары в пол. Этот инцидент никем из начальства во внимание принят не был, и часовой продолжал караулить, когда еще сделают ему мишень. С тех пор мы установили дежурство у окон и стали строго следить, чтобы кто не вздумал отдувать лед от стекол.

      Вскоре меня перевели в корпус централа и посадили в одиночную камеру номер пять. Кормили никуда не годно. В день давали 3 стакана кипятку и полфунта хлеба, а когда и этого не было. Изредка попадала горошница» [17].

      Тяжелые условия содержания заключенных, активные действия партизан в окрестностях Иркутска, наступление Красной Армии и разложение колчаковского тыла создавали в Александровской тюрьме обстановку, благоприятную для восстания. Политзаключенные, не утратившие воли к борьбе, не преминули ей воспользоваться.

      В Александровской тюрьме в 1919 году произошло два крупных восстания, имевших, однако, лишь частичный успех. В обоих случаях, согласно воспоминаниям, роковую роль в итоговой неудаче сыграло вмешательство чешского отряда, находившегося в составе войск, охранявших тюрьму.

      Первое восстание состоялось в сентябре 1919 г. В ходе него часть заключенных пересыльной тюрьмы при поддержке партизан отряда Н.А. Каландаришвили и сочувствующих солдат гарнизона сумела прорваться на свободу и присоединиться к повстанческому движению.

      По-видимому, Бухарин и Давыдовский принимали участие в подготовке данного восстания.

      Бухарин:

      «Осенью в сентябре месяце, как раз когда бывает праздник Александра Невского, кажется, 30 сентября мы до этого вели переговоры с пересыльной тюрьмой, чтобы сделать восстание и выйти обеим тюрьмам вместе, и идти в толпу [так в тексте; вероятно, имелось в виду – «в тайгу»], и там организовать партизанские отряды. И вот когда у нас было все готово, и мы решили сделать в тюрьмах в обоих сразу восстание, а поэтому назначили день и число, когда выходить, и кто что должен делать во время выхода. И вот наша тюрьма должна выйти первой /144/ и вместе с рабочей командой, которая находилась отдельно от тюрьмы, но и не такое было наблюдение, как раньше. И вот, значит, мы должны с ней выйти первые и разоружить чехов, которые находились в тюремной охране и помещались напротив тюрьмы.

      Но что же получилось? Пересыльная тюрьма не дождалась нашего выступления и выступила сама вперед нашей. И вот когда она выступила, то некоторые солдаты прибежали к нашей тюрьме и сообщили чехам, и у чехов было два пулемета и много патронов и были также бомбы и гранаты ручные. Когда из пересыльной вышли и разоружили гарнизон солдат, в это время чехи узнали и моментально поставили пулеметы на горе, и которая была выше тюрьмы и стали стрелять, когда те подходили к нашей тюрьме. И вот нам уже нельзя никак было выйти, потому что чехи хорошо устроили свою позицию. Их было сорок человек, и вот сколько ни бились наши товарищи, но никак нельзя было нас освободить, и мы остались, а они ушли. Их ушло около пятисот человек, остались только больные и кому лень было уходить. Нам после этого не давали прогулки, и мы сидели под строгим карцерным положении, на оправу выводили по два человека и за обедом тоже два, и вот так продолжалось недели две, а потом все стихло. После этого много поймали из них, которые разбрелись отдельно, и приводили в нашу тюрьму» [18].

      Вейберт:

      «В сентябре 19 года в нашей тюрьме было сделано восстание. Рано утром, чем свет, арестованные из І корпуса, выпущенные по обыкновению для работы в кухне, пекарне и т. д., зашли в надзирательскую как бы за ключами, но бросились на надзирателей, обезоружили их, захватили винтовки. А с улицы распропагандированная военная охрана тюрьмы со своим офицером подала арестованным помощь. Сбили с дверей корпусов замки, и арестованные вышли.

      Помню, я сидел в одиночке, спал. Вдруг страшный удар в дверь. Тяжелый замок спал, дверь кто то извне отворил и крикнул: «Вы свободны, товарищ». Быстро одевшись, выбежал я и другие несколько человек одиночников одиночного корпуса во двор и на улицу. Но уже трещали пулеметы запаса караульной роты, а вдали в горы, покрытые лесом, бежали наши товарищи из первых отворенных корпусов вместе с перешедшей на их сторону частью охраны. Успело уйти, кажется, человек 300, остальные 500–600 не успели…» [19].

      Давыдовский:

      «По прибытии в Александровскую центральную каторжную тюрьму опять стали думать об освобождении.

      Посредством библиотеки связались с товарищами, содержавшимися в Александровской пересыльной тюрьме, затем с местной Александровской, Инокентьевской, Усольской и Иркутской организациями. /145/ Была также связь и с дедушкой Карандашвили, который обещал в случае надобности укрыть бежавших в безопасное место.

      Вопрос о выступлении был решен окончательно, трудно было учесть, кому выступить выгоднее – центральной или пересыльной тюрьме.

      Центральной ночью не было возможности выступить, могли разве только днем, но тогда могла пострадать пересыльная тюрьма, при которой помещался местный батальон.

      В конце концов, товарищи пересыльной тюрьмы уведомили, что они выступят первыми.

      Был дан целый ряд указаний, и выступление должно было быть лишь в том случае, если они смогли бы освободить Централ.

      Ночью пересыльная тюрьма выступила. Восстание прошло бескровно. С рассветом вооруженные товарищи, рассыпавшись в цепь, двинулись на освобождение Централа. Но было уже поздно. Чехи были предупреждены и встретили наступавших товарищей ружейным и пулеметным огнем. Цепь остановилась, постояла на месте, дрогнула и повернула назад. Чехи преследовать их почему-то не решились, а предлагали тюремной администрации впустить их в Централ и позволить им переколоть большевиков.

      На другой день после ухода освободившихся товарищей из Иркутска был послан в погоню конный особый отряд, пехота с пулеметами, но все было напрасно. Товарищи ушли.

      Экстренно была назначена комиссия по расследованию дела, но ей ничего не удалось выяснить, и она только констатировала факт и с тем уехала обратно в Иркутск, переведя только начальника пересыльной тюрьмы на место освободившихся. Нужно отметить и то, что были такие «политические заключенные», которые не только не участвовали в самоосвобождении, но даже отказались уйти из тюрьмы, когда был уже свободный выход. Списки этих «верноподданных» иркутский губернатор Яковлев приказал представить в губернскую инспекцию. Вероятно, предполагалась амнистия или же какая-нибудь награда. Конечно, все это было в проекте, и осуществить не пришлось, так как не пожелавшие уйти просидели в тюрьме до тех пор, пока их не освободили большевики» [20].

      Панов:

      «Тюремная стража чувствовала себя в некоторой тревоге и опасности, имея на своем попечении около 5000 человек заключенных. Военная охрана, состоящая из молодых солдат, недавно прибывших из деревни, большой надежды на себя возлагать вызвала сомнение. Главной и прочной охраной в центре корпусов являлась кучка чехов в количестве 30–40 человек.

      […] /146/

      В конце августа военная часть, вызывавшая сомнение в охране тюрьмы, подтвердила это сомнение на деле. Гарнизон, состоявший из 150 человек солдат, утром рано рассыпался в цепь и повел наступление на тюрьму. Завязалась перестрелка между гарнизоном молодых солдат и остальной тюремной стражей. Затрещали пулеметы и ружейный залповый огонь.

      Вооруженная до зубов, опытная в военном деле кучка чехов отбила наступление. Гарнизон в полном составе, захватив некоторое количество военных припасов, ушел в тайгу.

      Тюремная администрация вся была на ногах. Целый день не открывались камеры. Охрана ходила в пределах тюрьмы с оружием наизготовку. На другой день из Иркутска прибыла новая военная часть для охраны гарнизона» [21].

      Второе восстание, состоявшееся 8–12 декабря 1919 года, оказалось куда менее удачным и имело для узников тяжелые последствия. Хотя части восставших и удалось вырваться на свободу, восстание было жестоко подавлено, в результате погибло не менее 200 его участников.

      Ф. Л. Бороздин:

      «Суровый режим Александровского централа и 1,5 фунта картошки в сутки не мог дальше держать существования заключенных, и лишь оставалось одно: жить или умирать.

      12 декабря 1919 г. заключенные, сговорившись предварительно с караулом, сделали попытку побега, но во время побега караул предательски открыл стрельбу, и заключенным ничего не оставалось, лишь возвратиться в корпус.

      На другой день на горке вблизи тюрьмы появилась прибывшая из Иркутска батарея, а неподалеку на колокольне были поставлены пулеметы.

      В течение 2-х суток била батарея по каменному корпусу, и трещали пулеметы. Каменные стены не выдерживали, и заключенные превращались в груду мяса.

      По истечении 3-х суток белогвардейцы под командованием чешского офицера вошли в корпус и перестреляли всех оставших[ся в] живых от бомбардировки. И в результате было перебито около 400 тов[арищей].

      Однако оставшиеся в живых, находящиеся в других корпусах тов[арищи] не могли рассчитывать на спасение жизни. Но тыл Колчака распался, и рабочие каменноугольных копей г. Черемхова сделали восстание, и благородный Колчак попал в руки пролетарского правосудия. И рано утром 1-го января 1920 г. еще до свету делегация от кр[естья]н с. Александровского объявила нам о переходе власти в руки советов, и жизнь наша была спасена. /147/

      Но к великому сожалению нас в Екатеринбург вернулось из 1200 чел[овек] около 100 тов[арищей]»22.

      М. Бухарин:

      «Когда я лежал в больной камере, то товарищи мне писали: «Скорее выписывайся, скорее, а то у нас есть важное для тебя сообщение, которое я тебе могу передать только устно». И вот я не мог выписаться, потому что меня не выписывали.

      И вот восьмого декабря утром, когда уборщики делали уборку, приходят в камеру и говорят: «Товарищи, второй корпус разоружил надзирателей и ушли все до одного». Мы, недоумевая, в чем дело, как там ушли, не может этого быть, чтобы они так скоро ушли, да они уже все во дворе, это дело другое. Камеры наши надзиратель закрыл и побежал. Вдруг загремел залп из караульного помещения, потом другой и третий. Мы просидели до обеда. К нам в окно прилетело несколько пуль, мы залезли под нары и там лежим, но пули все чаще и чаще стали нас посещать.

      После обеда, так приблизительно часа в три, начинают ходить по коридору и стучать по замкам. Это товарищи срывали замки с дверей камер. И заходит один уголовный с револьвером в руках и говорит:

      – Товарищи, вы и мы все свободны, оружие в наших руках и много патронов.

      Я спросил товарища уголовного:

      – А у кого находятся пулеметы?

      – А пулемет только один, другой сломан, они у них.

      Он ушел дальше. Я вышел в коридор и пошел во второй корпус в свою камеру, где я был здоровый. Тюрьма имела два этажа и два корпуса, эти корпуса соединялись коридорами. Значит, тюрьма такова – кругом здание, посредине двор и внизу подъезд. Когда я пошел туда, я увидел на коридоре своих товарищей, которые ходили с берданами и винтовками «гра».

      Я пришел в камеру, где и увидал остальных товарищей, много оказалось тоже больных. Я спросил, в чем дело. Мне сказал один товарищ, фамилия его Зенчук. Он говорит мне, что:

      – Товарищ, сколько мы ждали тебя и ни как не могли тебя дождаться, тов. Бухарин, советовали долго и пришли к тому заключению, что необходимо выходить, а то мы скоро все передохнем с голода и холода.

      Действительно, что холод и голод. Холод, потому что нет одежды, а главное тюрьма не отапливается.

      – И вот мы задумались выходить, а еще и потому, что Колчак издал приказ, чтобы во время отступления все тюрьмы взрывать. И вот вздумали уходить, пусть хотя из нас выйдет мало, но мы не все будем этой проклятой жертвой. /148/

      – Но так в чем же дело, почему вы не выходите? – спросил я их.

      Он говорит:

      – Мы кругом осаж [д] ены. Я взял у надзирателя ключи, мы стали открывать последнюю дверь к выходу на волю. Главных дверей их же я не мог открыть, потому что ключ не тот. В это время надзиратель, который ходил по ту сторону дверей, в это время получился залп из караульного помещения, но так как ворота были из железной решетки, поэтому и нельзя было оставаться тут, а также и уходить назад.

      Но я спросил:

      – А что вы будете теперь делать, почему Вы [затягиваете] время? Если придет к ним помощь, тогда вам будет плохо, я уже про себя не буду говорить.

      – Нам что будет, то мы увидим впереди, – он мне говорит, – что нам придет на помощь Дедушка, наверное, вечером, он стоит недалеко.

      Дедушка – это был один из [командиров] партизанских отрядов, фамилия его Карандашвили. Они были все наготове, чтобы выйти. Они пробовали товарища Зенчук, [так] как [он] знает военное дело хорошо, потому что он был старой армии офицер, но только не того духа, а духа революционного. И вот он сбил замок у боковых ворот со двора и вперед за ворота. Тогда солдаты [дали] моментально залп, но товарищ Зенчук поднял руку вверх и кричит солдатам: «Товарищи солдаты, вы в кого стреляете, и кто вами командует? Вы посмотрите назад, кто вами командует, вы хотите стрелять в своих братьев, которые вам хотят отвоевать свободу?» Скоро послышался снова залп, и Зенчук был ранен в правую руку, но не очень больно. Он забежал обратно во двор. Солдаты прибежали к воротам и стали бросать через забор ворот ручные гранаты. Тогда товарищам пришлось идти обратно в здание тюрьмы. И вот они дожидаются ночи, если дедушка не придет, то мы не пойдем через огонь, но все-таки пойдем.

      И вот, когда стало стемняться, они разбились по отделениям, и в каждом отделении был назначен отделенный, а тов. Зенчук был организатором и командиром всех. Я тоже попросил товарища Зенчука, чтобы они меня взяли с собой. Он был согласен, но с другой стороны было плохо, потому плохо, что я не мог никак идти без чужой помощи. И вот мне пришлось отказаться, и что лучше будет остаться тут в этих несчастных стенах. Я остался пока в этой камере. Тогда они сделали разведку и собрались уходить, и я с ними со всеми попрощался и пожелал им всего хорошего и счастливой дороги и пошел обратно в свою камеру больных. И вот, как видно, они стали выходить. Затрещал пулемет, и все стихло. Ночь была очень темная, и они ушли, и больше не звука. /149/

      Прошла ночь, стало светать, и тогда зачали снова стрелять по нашим окнам. Окны все постреляны, поднялся в камерах холод, прямо невыносимо терпеть. Кормить уже нас не стали. Камеры были открыты, но выйти нельзя было и в коридор, потому что против коридора как раз стоит церковь, и вот с этой колокольни и стреляли по коридору. Оправляться уже некуда, параши полны и все выливается на пол. Сильно больные стали скоро помирать, потому что за ними некогда было ухаживать, причем был еще сильный холод, и они замерзали и помирали с жажды. Вот какое ихнее было положение, потому что нельзя было принести даже снегу. И вот стало самое критическое положение, нельзя также и выносить мертвых, потому что вместе с ними могут еще другие помереть. Поэтому, товарищи, нам уже приходилось оставлять трупы в камерах до ночи, а уже ночью вытаскивали в коридор. Мы тоже известно какие здоровые, мы тоже ходим около стенки. Вот те и называются здоровыми, которые пять или шесть человек выносят трупы, которые весом не более как полтора пуда каждый, потому что самим можно догадаться, что там когда помирали, то уже не было мяса, а только кости, поэтому он мертвый и был такого веса. Не скажу, что легкий, потому что нам и это очень было тяжело.

      Когда пришел второй день, он был очень плох, но оказалось, что второй день был лучше третьего. Пришла вторая ночь, и что же мы увидели? С начала вечера приехала артиллерия, и начался бой. С кем, это пока еще неизвестно. И вот с того же вечера часов наверно так приблизительно с шести или семи привезли пулеметы, и эти пушки зачали стрелять по направлению от тюрьмы. Началась перестрелка, а потом зачался бой. Прибыло к тюрьме подкрепление, и пошла потасовка. Стреляли очень долго, летели пули и к нам в камеру тоже [нисколько] не меньше. Вот скоро пушку увезли назад и поставили где-то за тюрьмой и забрали пулеметы, и тоже повезли. Я как раз наблюдал в окно, хотя это и было рисково. Когда это все увезли, и скоро все стихло, и в улице не видно никого. Долго я сидел на окне и глядел, не понимая, что это такое бы все значило.

      Прошла вся ночь тихо, нигде ни одного выстрела нет. Тюрьма была кругом, ворота тюрьмы открыты, как ушли наши товарищи в первую ночь, так и они и остались. Читатель сразу поймет, в чем тут дело. Все было тихо, так же как и ночью. Мы просидели третьего дня до обеда. Хотя я пишу про обед, но мы его уже не видели третьи сутки, вот поэтому-то и стали скоро умирать, так что в каждой камере по три и по четыре стали вытаскивать в удобные моменты. И вот этот момент тоже, как на поле битвы после перестрелки убирали убитых, так и мы после этого всего вынесли всех умерших в коридор. После обеда, которого мы не видели, снова зачался бой, снова показались на улице /150/ солдаты и пулеметы. Начали опять с кем-то сражаться. Нам было
      очень плохо, но некоторые думали, что наверно на них наступает какой-нибудь партизанский отряд. И вот они [белые] стали наступать, и поднялся опять бой. Там тоже кто-то [стал] сильно отстреливаться.

      К вечеру картина стала все сильнее разыгрываться, и вот кто-то стал отгонять и теснить. Солдаты и чехи стали понемногу отступать. Издали все сильнее и сильнее стали сыпать пули в окна наших камер. Нам уже не приходится из-под нар и головы высовывать, но некоторые товарищи в камерах говорят, что это нас хотят освободить партизанские отряды. Но я еще спорил, также и спросили некоторые товарищи, что если бы были это партизаны то они и не стали бы стрелять по окнам тюрьмы, но с другой стороны опять не так. В конторе тюрьмы внизу, как раз под нашим или вернее в нашем корпусе, засели солдаты, и там пулемет гремит и гремит все время, как видно, били они по этому пулемету. Если бы мы находились в нижнем этаже, нас бы скоро убили, а то мы лежали под нарами, и нас пули не хватали.

      На третий день осады к вечеру стали уже в первый корпус бросать в окна гранаты, а по коридору тоже, как и по нашему, стреляли с колокольни тюремной церкви, так что оттуда стали все перебегатьв наши камеры, так как у нас еще спасаться было можно, потому что у нас еще гранаты и бомбы не кидали, а там у них уже засыпают ручными снарядами.

      Ночь почти всю также стреляли, дальше не отступали, а утром немножко стало потише, но это скоро прошло, и скоро поднялся уже ураган.

      Я еще скажу немножко про положение в камерах. Там уже известно, как люди мучаются, которые были. Камеры все заполняли тифозно-больными, они уже все умерли во время этой перестрелки, так каку них окна тоже были также выбиты, и они поэтому некоторые замерзли, а некоторые [погибли] с жажды. И вот все оказались смертными, а у нас тоже самая поднялась сильная жажда, потому что не было воды, и больные скоро умирали, потому что был сильный жар в каждом больном, и они умирали очень быстро.

      Четвертый день, товарищи, это самый жестокий день нашего переживания в этой Александровской каторжной тюрьме. Четвертый день это был самый кровавый день. Четвертый день это [т] был днем белого террора в Александровской тюрьме. На четвертый день они стали сильнее и сильнее стрелять по окнам и в третий корпус бросать бомбы и гранаты. Многие не хотели уходить из тех камер, где они были посажены. И вот в средине дня стрельба началась только по тюрьме, и открыли огонь из пушек, начали разбивать тюрьму, начиная со второго корпуса. Выпустили сорок снарядов из трехдюймовой пушки. /151/ Снаряды все пробили стенки и попали в камеры, так что вся тюрьма первого корпуса была пробита в громадные дыры. Я в это самое время как раз вышел в коридор, и уж пришлось забежать в другую камеру. Эта камера как раз была окнами в этот средний двор, камера № 22. И вот в ней ни одного стекла не побито, только и она одна и спаслась своими стеклами, которые дали некоторое тепло. Вот в эту камеру и еще забежало несколько человек. Когда я забежал в нее, в это самое время началась стрельба из пушки. Мы все легли под нары и успокоились, ожидая смерти. Я думал себе: «Вот первый корпус разобьют, а потом и наш возьмутся». И лежим и ждем, что кому прилетит. Бой сразу стих, но, думаю: «Значит, сейчас пушку поставят с другой стороны и зачнут понукать нас», – но случилось совсем не то.

      Солдаты забежали в коридоры тюрьмы и стали бросать гранаты в первый корпус, а затем закатили еще пулеметы со стороны улицы и выставили их в двери камеры и стали по ней стрелять. Когда по приказанию все камеры прошли с одной стороны, с другой стали выводить и выстраивать в коридоре. И вот когда выстроят человек 25 или 30, тогда уже открывают по ним огонь из пулемета и сразу всех уничтожают, а потом к нам в коридор забежали солдаты и моментально стали закрывать все камеры на засовы. «Ну, – думаю, – сейчас и нас зачнут сначала из пушки понужать, а для того, чтобы не убежали в другие камеры, так предварительно закрывали». Но оказалось не то, и почему-то солдат стоит с винтовкой в коридоре, которого видно в волчок двери.

      Потом после всего мы узнали, товарищи, следующее: что начальник, который взялся за это дело, он хотел уничтожить обе тюрьмы – Центральную каторжную и пересыльную, и вместе [с тем] больницу, в которой было около 700 больных тифом. Между прочим, наш первый корпус тоже считался все больные, а здоровые были с месяц тому назад переведены во второй корпус. (Я, кажется, смешал первый корпус, сказал на место второго первый, то прошу вас, товарищи, редакцию поправить, потому что был разбит второй корпус, а не первый). И вот когда этот самый храбрый командир хотел разбить обе тюрьмы и больницу, ему не удалось. Он бросил ручную гранату в окно, ему понравилось. Он взял другую, но оказалось, он взял ее для себя. Когда он хотел ее кинуть, подскользнулся и упал. В это время чешский офицер хотел взять и быстро отбросить ее, но она быстрее оказалась. Когда он ее схватил, то она моментально разарвалась и чешского офицера убила и этому герою откусила его геройские ножки.

      И вот в это время подъехала как раз тюремная комиссия и запретила расстреливать. Мы оказались первый корпус не расстрелян, как видно, по этому поводу, или быть может что-нибудь другое от нас задержало, задержало их. Вот тут начались допросы. Которые были /152/ здоровы, многих посадили в тюрьму в одиночку. В это же время вытаскивали трупы убитых товарищей во втором корпусе и раздетых совершенно наголо, вот какое было расправление на четвертый день этого погрома» [23].

      Вейберт:

      «Месяц-полтора спустя каторжная тюрьма тоже сделала попытку восстания, но неудачно вследствие измены. Никто не успел уйти, и заключенные заперлись в тюрьме и забаррикадировались. Тюрьма была обстреляна и взята, а над несчастными заключенными учинена страшная расправа. Около 200 человек было в тюрьме расстреляно и трупы их в виде поленницы сложены на тюремном дворе. Так они мерзлые и оставались там, еще когда мы в январе 20 г. все были из тюрьмы освобождены» [24].

      Морозов:

      «Числа 24 ноября ночью по коридору централа поднялся крик, шум, стук бегающих ног. «Что, – думаю, – такое? Не избивают ли арестованных белые? Наверно близко наши». Вдруг лязг у моих дверей. Я сел на койку и жду, чего будет, приготовился. Дверь открылась, и мне кричат: «Быстро выходи!» Я вышел, и в мою камеру толкнули коридорного надзирателя и закрыли. Тут я понял, что началось давно подготовляемое восстание арестованных. Настал час расплаты.

      Мы лавиной кинулись к воротам. Только открыли ворота, и вдруг: «Тра-та-та-та-та-та-та», – заработал пулемет фельдъегерьского баталиона, охранявшего централ. Кто-то и тут предупредил белых, и они уже были готовы нас встретить. Пало человек 20 наших. Мы кинулись обратно и закрыли ворота. Что делать? Куда не сунешься, там и пулемет. Закрылись в 1-м корпусе. Фельдъегеря повели наступление на корпус, но взять им не удалось, ибо мы в крепости, а они как на ладони за баркасом. Оружие было и у нас, поотобранное у надзирателей, и в охранном отделении тюрьмы были винтовки, наганы и прочее.

      Бились три дня. На четвертый день утром со стороны пересыльных бараков раздался пушечный выстрел, и снаряд попал в окно первой камеры, за ним второй снаряд в то же окно. И все, кто был в этой камере, были разорваны в куски и задушены газами от химических снарядов. Следующие снаряды полетели в другие камеры, и нам пришлось выбираться в коридор через груды тел и развалины нар и разной утвари, находящейся в камерах. Снаряды полетели в коридор, пришлось первый корпус оставить и выходить в корпус № 2. Чехи тогда направили снаряды в баркас, который пробили, и прежде чем им кинуться в разваленный баркас, мы решили сами вперед выйти и идти напролом. Так и сделали. Нас человек 200 вооруженных кинулись вперед и, невзирая на то, что нас бьют со всех сторон, кинулись бежать в тайгу. /153/

      Много погибло на пути, но все же часть нас ушла в тайгу, а там через ночь напали на след партизанского отряда дедушки Карандашвили, в котором я пробыл до января месяца 1920 года» [25].

      После подавления восстания снабжение тюрьмы было прекращено, и оставшиеся под охраной политические заключенные были обречены на голодную смерть. На уголовниках же, согласно воспоминаниям М. Бухарина, ужесточение режима не сказалось, и они активно торговали имевшимися у них продуктами, отбирая у политических последнее.

      В конце декабря 1919 года в селе Александровском была установлена Советская власть, после чего жители села взяли на себя дело снабжения тюрьмы, а политзаключенные были освобождены.

      Бухарин:

      «Там во втором корпусе еще оставались несколько камер живыми, и вот в этой камере столько было набито товарищей, что только было можно стоять. В этой камере помещалось 18 человек, а их, наверное, 115 человек, вот какая была масса сгружена. Конечно, я думаю, что тут должна быть болезнь, потому что они хотя и были сначала здоровыми, но такое время вести в таком положении, и то же самое – ни воды, ни хлеба, конечно, было нельзя. Затем ихние камеры стали переводить после этого четвертого дня, то есть в понедельник с обеда, которые оказались с отмороженными ногами, а которые ранены, и не было перевязки все время. Вот какое положение было во втором корпусе.

      Теперь я перейду к такому же положению, но только более подробному описанию корпуса. В первом корпусе, я уже говорил, товарищи, что там все сильно больные. И вот когда эта перестрелка и погром шел, окна были все выбиты. Многие больные не могли ворочаться на своей постели, лежали неподвижно. Пули визжали и летели по стенкам, сбивали штукатурку и заваливали больных пылью и кусками этой отбитой штукатурки. В таком положении они находились, и когда мне удалось перебежать в другую камеру, где уже я говорил, что та камера обстрелу не подвергалась, но все же там несчастье было почти одинаково. Там нас всех набралось в одну камеру 89 человек, а в нее всего входило 25 коек. И вот мы заняли все места под нарами, под столами и на столах и весь пол, который уже был покрыт грязью от параши, в которые мы оправлялись, с понедельника и до субботы не выносили из них. Вот какое создавалось положение. Поднялось сильное зловоние, но к этому скоро привыкли, а не привыкли к тому, что стала одолять сильная жажда. И многие товарищи не выносили этого и стали пить свою мочу, но вы уж сами знаете, какая у больного моча, как только он выпьет, так умирает. Тут же очень скоро и тихо [за] каких-нибудь самое большее пять-шесть часов, но и пришел конец, /154/ и мочи не стало. Тогда окна камеры замерзли, вот их и стали употреблять в дело. С них стали скоблить лед и класть на окна разные тряпки, чтобы достать как-нибудь воды. И вот что же вышло с этого льду? И набрали воды тряпкой, и пили воду, и ели лед, а вы тоже, я думаю, прекрасно знаете, что этот лед намерзал от испарения воздуха, и этот воздух мы сами надышали, и поэтому он тоже заразный и тем более холодный и сырой. Вот такое положение создалось у нас. По этому всему видно, сколько нас [должно было] умереть. И вот когда солдаты тюрьму заняли тюрьму, то разрешили выносить мертвых в коридор. И вот мы выносили каждый день по пять-шесть и более человек.

      Когда нам дали в пятницу суп, который был сварен в понедельник, то он такой был кислый, как самый крепкий уксус. Конечно, мы уже не смотрели, что там в нем есть живое существо или нет, мы за этим не смотрели. Получили мы этого супу по одной чайной кружке, а в субботу нам дали хлеба по полфунта, а воды не давали, и вот тут очень и очень было плохо. В воскресенье нам дали ушат воды три ведра и опять ничего

      Только в понедельник нам дали два ушата воды и полфунта хлеба, но воды нам далеко не хватило. Мы ее разом выпивали, а потом опять сутки ждали, когда привезут снова. Воду делили ложкой, чтобы было поровну. Затем наши параши тоже выносили очень редко. И вот в камере была ужасная сырость, все стены были водяные. Поднялась новая на нас армия, эта армия – вошь, которой столько было, что трудно сказать. Взять в руки иглу и ткнуть острым концом в пол, и вы попадете обязательно в спину этой кровожадной твари, вот как было много, разгуливаясь по полу, не говоря уже о своем теле.

      Вот стали нас выпускать во двор опознавать убитых, которых было навалено четыре громадных кучи, а остатки развалены по двору. И вот нас заставили опознавать. Я тоже ходил и смотрел своих товарищей и ни одного не мог узнать. Они так были изуродованы, что их нельзя узнать было, у кого нет черепа, у кого живота, у кого рук или ног. Словом, это было жестокое-ужасное.

      После этого всего нас стали выпускать самих за обедом, конечно, под наблюдением надзирателей. Но ходили очень мало, потому что были все босы и больны. Вот так мы жили после выступления наших товарищей с 8-го декабря и до 29-го декабря в таком несчастье.

      Я снова в это время заболел дизентерией и все время пролежал. Очень было трудно лежать, ухода абсолютно никакого. Каждый сам за собой ухаживал, а иначе никто. Зачем уже стали ухаживать [те], которые были поздоровее, но и тут несчастье. У нас, как я уже говорил, были все вместе уголовные и политические, и вот они драли сколько угодно за свой труд, а драли уже известно это хлебом и горячей пищей. /155/ И когда человек умирал, они его раздевали зачастую и забирали все себе, и вот так ухаживали. Когда надзиратель приходит, они ему продают, и он за это приносит хлеба, и чего они хотели: табаку, молока, рыбы, клюквы, словом, что угодно, а наше положение только давать им. Он за тебя выносит парашку – плати хлеб, которого получает полфунта, и его отдаешь ему.

      Пробыли мы до 29-го декабря в таком положении. А 29-го декабря утром приходит старший надзиратель и ораторствует в нашей камере, называет нас товарищами и говорит: «Товарищи, я хочу Вам сказать радостную весть. Товарищи, в городе Иркутске сделался переворот, там теперь управляет временное правительство, и вот оно хочет вас освободить. От него сюда приехали делегаты, для того чтобы просить крестьян поддерживать это правительство. Это правительство называется, так как оно выбрано исключительно из правых эсеров. И вот у них и правительство называется эсеровское правительство». Затем он говорит, что они скоро будут у вас, потому что крестьяне все, как Усолья, так и Александровского села, все согласны присоединиться к ним и взять тюрьму на себя, снабжать ее продовольствием. Это он нам сказал и ушел. Мы сразу поняли, что это снова ловушка, они хотят поймать этим правительством, и так ему ничего не сказали. Мы хотя знали, что должно быть скоро, мы и сами знали, с часу на час будет переворот, но когда он сказал, то мы ему не поверили. Но он опять пришел вечером и сказал, что к ним пришла комиссия по освобождению и уже ходит по камерам и высказывает речи.

      И вот этот представитель зашел и к нам, он сказал, что: «Иркутск [взят] восставшими рабочими и крестьянами, и что власть сейчас находится в руках самих рабочих крестьян. Я пришел к Вам, сообщить о том нашем положении, и вот теперь крестьяне взяли вас под свое покровительство, они вас хотят снабжать продовольствием продуктами. Пока у нас еще нет никакого правительства, и сейчас выбирайте из своей среды два человека в комиссию для рассматривания ваших дел». Когда он ушел, мы скоро выбрали двух человек и послали и их в канцелярию тюрьмы. Когда они вернулись обратно, рассказали нам, в чем дело, то мы узнали, что мы находится [так в тексте] гражданами села Александровского, а так как наши дела не рассмотрены, то мы пока будем находиться здесь, и мы выбраны в комиссию для рассмотрения этих дел, а крестьяне нас будут снабжать всеми продуктами. Завтра они нам привезут хлеба и других припасов, и мы завтра будем тоже начинать работать. Завтра же будут все камеры открыты, будет свободный ход по всем камерам.

      Вот легли мы спать, но нам не спится, никак не могут забыть, все говорят, никто не молчит. Пришло утро, все на ногах и ждут. Наших /156/ делегатов вызвали в канцелярию и скоро нам открыли камеры, и мы пошли узнавать, кто у нас жив, а кто убит и кто умер от голода и холода. Я узнал, что моих товарищей очень и очень мало осталось. Саковича я уже нашел умершим, это [с] прошлой ночи, а затем Черепова, который с нами ехал из Уфы, тоже сильно больным дизентерией, и который умер в следующую ночь. Очень много умирало, я сам наблюдал. Ляжешь спать с вечера, утром встанешь и видишь – рядом с тобой лежит уже мертвый. Будешь по другую сторону лежащему товарищу [говорить], что, мол, этот товарищ умер, и того так же не добудишься: он тоже, оказывается, умер. Много оказалось товарищей и убитых. Например, Кузнецов убит, который был присужден вместе со мной к смерти, и много тех мужиков крестьян, которые ехали вместе с нами, которые не дали нам убежать из вагона дорогой, и вот они оказались умершими и убитыми.

      Да, я стал говорить о свободном ходе по камерам. Когда я пошел по соседним камерам, и мы увидели в окно камеры, как приезжали крестьяне и привозили нам печеного хлеба, и мы очень были рады, рады были не хлебу, а сочувствию к нам крестьян. Мы видели, как они дают нам хлеба из своих саней, и такие радостные были у них лица, и вот почему и нам тоже стало весело» [26].

      Вейберт:

      «Репрессии увеличивались. Пища стала все хуже и хуже, недостаточней и скудней. Но в то же время чувствовалось, помимо скудно доходивших до нас слухов о неудачах и поражениях белых, что у администрации уже не стало такого гонора, что надзиратели стали к нам как-бы и заискивать… Во второй половине декабря 19 года нас уже почти совсем не кормили и помещения почти не отапливали… Средств у тюремной конторы не стало, так как их из Иркутска не давали.

      Но вот в последние дни декабря в одно прекрасное для нас утро мы увидели, что на караульных вышках не стало часовых… Спросили надзирателей. Говорят, что в эту ночь как охрана, так и полиция покинули Александровское.

      В тот же день новоиспеченный Комитет безопасности села объявил нам, что мы свободны, но просил нас эвакуировать тюрьму в организованном порядке. Так мы и сделали. Образовали Комиссию, которая в течение девяти дней при помощи жителей Александровского разгрузила тюрьму от политических заключенных, оставив в ней уголовных» [27].

      Катаев:

      «Когда в Централе расстреливали, мы стали проситься копать могилы. Я ходил могилы копать с целью попросить милостыню в Александровском селе, а потом оказалось, не пришлось этого сделать. /157/

      В декабре нас освободили, и мы пошли обратно, некоторые вступили в Красную Гвардию. Мы все, как спички, худые были, черные, вышли из Централа неузнаваемы» [28].

      Совков:

      «В декабре месяце сделалось восстание в Централе, в этот момент подоспели юнкера, поставили батарею, пулеметы и давай щелкать товарищей, громили стены, окна, двери и т. д. В результате этого погрома было убито 220 человек. После этого нас держали в пересыльной тюрьме рядом с Централом и совершенно не кормили. Товарищ Катаев немножко неправ, что мы были худы, как скелеты. Наоборот, мы были, как пузыри, от голода. Нас освободили не в декабре, а в январе. Тов. Катаев немножко забыл об этом [29].

      В заключение следует также отметить, что помимо вышеуказанных воспоминаний в документах Уралистпарта имеется список погибших во время восстания 8–11 декабря 1919 г. в Александровской центральной каторжной тюрьме, составленный упомянутой в воспоминаниях Комиссией по освобождению политических заключенных. В нем содержатся 82 фамилии и запись о 119 неопознанных трупах [30] (см. фото).

      1. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об.
      2. Там же. Д. 64. ЛЛ. 1–24.
      3. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–16.
      4. Там же. ЛЛ. 17–25.
      5. Там же. Д. 175. ЛЛ. 11–15 об.
      6. Там же. Д. 186. ЛЛ. 6–34.
      7. Там же. Д. 31. ЛЛ. 33–37.
      8. Там же. ЛЛ. 40–48.
      9. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–13.
      10. Там же. Оп. 1. Д. 122. ЛЛ. 234 об. – 236 об.
      11. Там же. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7 об. – 8.
      12. Там же. Д. 175. ЛЛ. 13–14.
      13. Там же. Д. 31. ЛЛ. 44–45.
      14. Там же. Д. 64. ЛЛ. 14–16.
      15. Там же. ЛЛ. 16–17.
      16. Там же. Д. 190. Л. 14.
      17. Там же. Д. 175. ЛЛ. 14 об. – 15.
      18. Там же. Д. 64. ЛЛ. 16–17.
      19. Там же. Д. 190. ЛЛ. 14–15.
      20. Там же. ЛЛ. 21–23.
      21. Там же. Д. 186. ЛЛ. 12–13.
      22. Там же. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об. /158/



      23. Там же. Д. 64. ЛЛ. 17–21.
      24. Там же. Д. 190. Л. 15.
      25. Там же. Д. 175. Л. 15.
      26. Там же. Д. 64. ЛЛ. 21–23.
      27. Там же. Д. 190. ЛЛ. 15–16.
      28. Там же. Д. 31. Л. 36.
      29. Там же. Л. 47.
      30. Там же. Д. 13. ЛЛ. 50–50 об. /160/
      Партийные архивы. Проблемы и перспективы развития: Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. – Екатеринбург: ООО Универсальная Типография Альфа-Принт, 2019. C. 136-160.
    • Стасевич В.А. Гвардейский экипаж в Февральской революции: три мемуара в свете документов // Новые исторические перспективы 2019, № 1 (14). С. 87-108.
      By Военкомуезд
      Гвардейский экипаж в Февральской революции: три мемуара в свете документов 

      Аннотация: В статье анализируются с обращением к архивным документам три мемуарных источника об участии Гвардейского экипажа в Февральской революции, написанных его чинами: воспоминания Федора Сорокина, великого князя Кирилла Владимировича и никогда целиком не издававшиеся и практически не введенные в научный оборот воспоминания Василия Дубровина. Критикуя существующую историографическую тенденцию, автор показывает низкую ценность всех трех источников для изучения истории Февральской революции и выражает сомнение в целесообразности обращения к мемуарным источникам прежде доступных документальных.

      Ключевые слова: Февральская революция, Гвардейский экипаж, мемуарные источники, документальные источники, Федор Сорокин, великий князь Кирилл Владимирович, Василий Дубровин. /87/

      Участие Гвардейского экипажа (далее — ГЭ) в Февральской революции событие, до сих пор не получившее удовлетворительного освещения в историографии, а некоторыми авторами отрицаемое. Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что главные методологические условия этого — некритический подход к мемуарным источникам по данной теме и известное пренебрежение документальными. В пристрастной полемике вокруг фигуры великого князя Кирилла Владимировича (далее — КВ) стороны используют в качестве источников преимущественно мемуары и публицистику, руководствуясь в их подборе и трактовке политическими предпочтениями, причем, когда речь идет об интересующих нас событиях, полемика ведется в основном о «красном банте» и «красном флаге» и почти игнорирует остальной состав Гвардейского экипажа, помимо командира (Закатов 1998, Назаров 2004). Некоторые авторы просто говорят о переходе ГЭ на сторону революции, как о факте, не вдаваясь в подробности и доказательства (Коршунов 1999: 81—90, Чернышев 2013: 38), а иные вообще избегают затрагивать этот вопрос (Таубе 1944; Малышев 2011). В историографии Февральской революции работы, уделяющие внимание роли ГЭ, немногочисленны, касаются ее бегло и в данной части имеют существенный общий недостаток — либо также опираются на воспоминания, либо компилируют сведения мемуаров и документов, не придавая значения разной степени достоверности этих двух родов источников. Это же относится, увы, и к хорошо фундированной истории Гвардейского экипажа, написанной В.Т. Поливановым и Г.И. Бякиным (Мартынов 1927: 122, 134; Бескровный 1969: 108; Hasegawa 1981: 364—365; Соболев 1985: 50—51, 54—55, 89; Мультатули 2002: 263— 265; Петрова, Битюков 2009: 170—172; Поливанов, Бякин 1996: 303—313). Единственное исключение составляет статья Д.М. Гузаирова, который опубликовал в ней важные документы о революционных событиях (о чем еще будет сказано далее), при этом, впрочем, избегая высказываться определенно о характере участия в них ГЭ и несколько неуклюже отрицая явку ГЭ к Таврическому дворцу (Гузаиров 2012).

      В предлагаемой вниманию читателя статье я стремлюсь частично восполнить историографическую лакуну, а также на наглядных примерах предостеречь добросовестных исследователей от опоры на воспоминания. Для этого я анализирую три известных мне мемуара, написанных чинами ГЭ и касающихся Февраля. Сведения каждого из этих источников подвергаются проверке по документам из главного соответствующего массива — фонда ГЭ в Российском государственном архиве Военно-морского флота (РГАВМФ, ф. 935). Кроме того, докумен-/88/-ты названного фонда привлекаются для уточнения биографии и социально-политической позиции двух из трех авторов воспоминаний. Сначала рассматриваются (в порядке первого опубликования) два изданных мемуара, затем — неизданный и практически не введенный научный оборот. Цель последовательной рекострукции событий по документам в настоящей статье не ставится.

      В 1932 г. в серии «Дешевая историко-революционная библиотека» (№ 2 (336)) издательства Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев вышла книжка «Гвардейский экипаж в февральские дни 1917 г.». На титульном листе был указан автор «Ф. Сорокин». Хотя полное имя и отчество автора в выходных данных отсутствуют, в тексте мемуара к автору обращаются по отчеству «Данилыч» (Сорокин 1932: 9—10). Единственное выявленное мной лицо, подходящее на роль автора — эсер Федор Данилович Сорокин (Сорокин-Ковалев, Ковалев), о котором в литературе указывается, что в Первую мировую войну он служил на военно-морском флоте. (Более того, для него это был второй период службы — как утверждается, прежде Сорокин успел побывать военным моряком в 1905—1907 гг.). Если эта идентификация верна, то ко времени выхода книги Сорокин был крайне уязвим и находился в отчаянном положении. Никогда явно не отрекшийся от партийности Сорокин в 1922 г. проходил по известному процессу правых эсеров, но, очевидно, был отпущен под предлогом амнистии до суда и сослан в Нижний Новгород. В 1923 г. Сорокин был вновь арестован по обвинению в побеге и подпольной деятельности, после чего провел в общей сложности (учитывая заключение по следующему приговору) 6 лет в тюрьмах и Соловецком лагере особого назначения. После освобождения в августе 1929 г. Сорокина сослали в Самарканд, а в 1931 г. — в Петропавловск (Казакская АССР). В январе 1932 г. Сорокин писал главе Помполита Е.П. Пешковой с просьбой спасти его сыновей, проживавших в селе Борисовка Мордовского района Центрально-Черноземной области, от раскулачивания. В письме говорится о надежде выручить какие-то средства для помощи сыновьям от публикации в журнале «Каторга и ссылка» (принадлежавшем тому же обществу, что и вышеупомянутое издательство). В 1939 г. Сорокин был вновь арестован в Алма-Ате, 7 июля 1941 г. приговорен ВКВС к расстрелу за контрреволюционную деятельность, 30 июля 1941 г. — расстрелян (Красильников 2002: 166, 879—880; Морозов 2005: 180; Голоса АрхипеЛАГа 2014: 242—244) [1]. О некоторых других фактах биографии Сорокина, выявленных при анализе источника, мы скажем ниже.

      1. Также автор использовал ресурс базы данных общества «Мемориал» — (Сорокин-Ковалев).

      Мемуар начинается с краткого экскурса об участии моряков ГЭ в Первой мировой войне на суше — то есть, собственно, о боевом пути т.н. Отдельных батальонов, в 1915 г. слитых в единый Отдельный батальон (далее — ОБ). Заметим, что о тех моряках ГЭ, которые в войну продолжали нести службу в Петрограде и на Балтике в целом, во всем тексте не говорится ничего. О своей службе автор скупо сообщает, что в Одессу, где произошло слияние батальонов, он «прибыл с первым /89/ из них» (Сорокин 1932: 5—6). В начале 1917 г. (точная дата не указана), когда ОБ, находящийся к тому времени в Измаиле, начинают перебрасывать в Петроград, автор по какой-то причине вновь оказывается в Одессе и там же встречается с основной массой сослуживцев при погрузке их в эшелоны. По словам Сорокина, к этому времени никто в ОБ не сомневается, что их вызывают в столицу для подавления нарастающей революции (Сорокин 1932: 8). Но 15 февраля батальон прибывает не в Петроград, а на ближайшую к Царскому Селу «станцию Александровку» (Александровскую), где часть ОБ расквартировывают, автора же в составе «команды подрывников и службы связи» размещают в деревне Редько-Кузьмине неподалеку (Сорокин 1932: 13—14) [2].

      Позволим себе воздержаться от дальнейшего пересказа мемуара, тем более что книга сейчас оцифрована и находится в открытом доступе благодаря ГПИБ (Сорокин 1932), и вместо этого охарактеризуем содержание в целом в ряде аспектов. Повествование, изрядно отдающее беллетристикой (особенно в эпизоде с неудавшейся интригой старшего лейтенанта Хвощинского), преимущественно касается событий в Царском Селе и его окрестностях. Рассказ о петроградских событиях ограничен, во-первых, описанием прибытия ОБ к Путиловскому заводу, где якобы без ведома моряков была подготовлена рабочими торжественная встреча; во-вторых, словами о шествии батальона к Таврическому дворцу «для предоставления себя в распоряжение Исполнительного комитета Государственной думы и Совета рабочих и солдатских депутатов» (Сорокин 1932: 47—49, 54). Кстати, слова о шествии с Кириллом Владимировичем во главе, цитируемые из мемуара Сорокина в книге А.Н. Закатова (Закатов 1998: 62), в исходном тексте вложены в уста «матросов-канцеляристов», позднее выдвигающих кандидатуру КВ на выборах нового командира экипажа (Сорокин 1932: 56). Притом, что выше при словах о шествии Сорокин уточняет («исключая разбежавшихся офицеров»), в его подаче апология КВ предстает ложной [3].

      2. До этого автор единожды походя дает понять о своей принадлежности к «минной команде» (с. 10). Неясно, имеется ли в виду та же команда, о которой идет речь позднее, или более специализированная.
      3. Это, к слову, делает бессмысленными упреки Сорокина во лжи о «пулеметах на крышах».

      Текст небогат хронологическими ориентирами. После приведенной даты прибытия следующей упоминается только 26 февраля. Бунт (сперва в виде пассивного неповиновения офицерам) начинается 27 февраля, основные события происходят 28 февраля, в ночь на 1 марта матросы ГЭ и присоединившиеся к ним армейские части выступают из Пулкова в сторону Петрограда. Явка к Таврическому дворцу происходит «после обеда» (Сорокин 1932: 54). Далее хронология вновь становится туманной. «По возвращении из Таврического дворца» (очевидно — в Царское Село, раз личный состав в Петрограде и местные казармы ГЭ автором игнорируются) матросы начали «осуществление на деле идеи выборности». «На следующий день» происходят выборы ротных командиров, «дальше» — выборы экипажного комитета и командира экипажа (Сорокин 1932: 54—55). В некий /90/ момент после этих выборов в экипаж является КВ, выступает перед общим собранием с просьбой оставить его в составе Экипажа, которую оставляют без удовлетворения (Сорокин 1932: 57—58). Помимо этого, «через два-три дня, по возвращении из Таврического дворца» (Сорокин 1932: 58) в Экипаже начинают появляться разбежавшиеся офицеры, некоторых из которых (включая бывшего командира ОБ капитана 1 ранга Мясоедова-Иванова) отправляют в карцер.

      Сам автор-рассказчик действует в мемуарах очень редко. Для этого приводится объяснение: он-де страдал сильной болью в ногах и поэтому редко выходил из дома-квартиры в Редько-Кузьмине (в котором, впрочем, собирались революционно настроенные сослуживцы). Один раз рассказчик выходит из дома для условленной встречи (Сорокин 1932: 17, 21). Тем не менее, большая часть повествования ведется от безучастного третьего лица. Как именно автор узнал о большинстве описанных событий (а они происходят за пределами дома и деревни) — не объясняется.

      Рассказчик, естественно, нигде не говорит о своей принадлежности к эсерам, но любопытнее, что политические партии не фигурируют в мемуаре вообще — восстание предстает совершенно стихийным. Это означает и то, что никакой роли не играют большевики.

      Хотя «беллетристический» эпизод сюжета выглядит сомнительным, а ряд элементов (роль автора в событиях, их ход после явки ГЭ в Таврический дворец) — умышленно затемненными, ничто в тексте не предстает явно ложным или нелепым, кроме одного — прибытия восставших к Путиловскому заводу. Двигаясь из Пулкова к центру Петрограда, было невозможно прибыть к заводу «по пути» — для этого понадобилось бы сделать большой «крюк» на северо-запад (скорее всего, от Средней Рогатки по Царскосельской ул. — совр. Краснопутиловской).

      Перейдем к документальной проверке. Сразу укажем: собственно революционные события в документах упомянутого фонда (как делопроизводства ОБ, так и по ГЭ в целом) отражены только косвенно, и то неполно. В вышеупомянутой статье Д.М. Гузаирова цитируются целиком два документа, составленные уже после революции и утверждающие, что ОБ покинул Царское село с революционными намерениями и что Хвощинский, а также командир третьей роты лейтенант Сольский безуспешно пытались помешать этому, причем первый угрожал морякам расстрелом (Гузаиров 2012: 173—174; РГАВМФ 1: 50, 53). Это — весьма достоверное частичное подтверждение рассказа Сорокина (без приключенческих подробностей), но в остальном документальные свидетельства скудны. Нам не удалось выявить в фонде собственно приказ о переброске ОБ в Петроград, хотя она и оставила иной след. Активность, которая может иметь к этому отношение, начинается еще в декабре 1916 г., когда ОБ находится в Измаиле: из ОБ в Петроград отправляются мичман Левякин[?] и лейтенант Воронов с предписанием явиться к командующему ГЭ или его заместителю. 28 января командир ОБ кап. 1 ранга Мясоедов-Иванов телеграфирует в Петроград Кириллу Владимировичу о том, что командирует к нему «первым транспортом» лейт. Крюера (РГАВМФ 2: 15—17, 18). На /91/ отрезке с 20 января по 9 февраля заведующий строевой частью ОБ старший лейтенант Родионов дважды командируется в Одессу, передавая обязанности ст. лейт. Хвощинскому и, возвращаясь, принимает их вновь (РГАВМФ 3: 72, 74об., 75об., 77). 9 февраля кап. 1 ранга Папафедоров доносит КВ из Одессы о том, что «батальон прибыл 5 февраля. Последний эшелон отбыл 7го нр. 259» (РГАВМФ 2: 19). Приказ по ОБ от 18.02.1917 фиксирует прибытие и расквартировку батальона на станции Александровской. Интересны два из следующих приказов, возможно, выражающие подготовку к подавлению революционных волнений. Приказом от 22.02 № 30 назначается сборный пункт для дежурных рот, пулеметных взводов и батальона на Волхонском шоссе против кают-кампании. Приказ от 26.02 № 32 предписывает заведующим оружием произвести в ротах и командах осмотр огнестрельного оружия (РГАВМФ 4: 67,77,79). Важнейшие революционные дни — с 27 февраля по 3 марта — в делах, на которые мы пока что ссылались, отмечены или лакунами, или малоценной или просто рутинной информацией.

      Не находит четкого решения и вопрос о том, каким образом сменилась власть в Экипаже — во всяком случае, описанные Сорокиным «выборы» непосредственно не отражены. Однако похоже, что выдвижение следующего командира ГЭ, кап. 1 ранга М.М. Лялина, началось еще при командовании КВ. В росписи командного состава на 6 марта Лялин уже значится пом. командира Экипажа (РГАВМФ 3: 78об., 79). Ей же подтверждается описанное Сорокиным отстранение от власти офицеров ОБ, предстающих у него наиболее одиозными: командира Мясоедова-Иванова, пом. командира по хозяйственной части ст. лейт. Кублицкого [4], командира 2 роты ст. лейт. Хвощинского — они заменены в этих должностях, соответственно, на лейт. Кузьмина (представлен у Сорокина участником восстания), инженер-механика кап. 1 ранга Грачева, поручика Панова. Правда, если ориентироваться на список «дореволюционного» командного состава ОБ, приведенный в сочинении Таубе, то сменились командиры всех четырех рот и начальник пулеметной команды (Таубе 1944: 216). К росписи мы еще вернемся далее.

      Под позднейшими датами содержатся записи о зачислении Мясоедова-Иванова (14.07) и Кублицкого (15.07) в резерв; вопреки утверждению Поливанова и Бякина, в переписке по поводу расформирования ОБ от 10—26 марта со стороны ГЭ участвовал не Мясоедов-Иванов, а Лялин (РГАВМФ 3: 89 об.; РГАВМФ 2: 32, 34, 36). В одном из дел отмечено, что новый командир 4 роты ОБ, прапорщик Златоустовский, был назначен в батальон непосредственно Государственной Думой (РГАВМФ 2: 30). Что касается командира всего ГЭ, то Лялин вступает в командование 8 марта. 10 марта датирована запись об утверждении Лялина в должности приказом по флоту и морскому ведомству от 09.03.1917 (РГАВМФ 3: 79 об.). Есть в фонде и другие документы, касающиеся ухода КВ с командования, но о них целесообразнее говорить в связи с этим автором.

      4. Сорокин неверно называет его «кавторангом»

      Мы проверили достоверность мемуара и с другой стороны: поиском в доку-/92/-ментах сведений о лицах, упоминаемых Сорокиным. Оказалось, что для них в большинстве случаев подтверждается не только служба в ГЭ, но и статус, причем это относится не только к офицерам (о которых еще можно было узнать понаслышке), но и к нижним чинам. Таковы, кроме уже названных офицеров, мичман Чигаев и подпоручик Бардаш (Сорокин 1932: 22 и др. РГАВМФ 3: 75 об., 77, 77 об., 85 об. РГАВМФ 5: 115—117, 122 об.), «минер Гриша Давыдов» (Сорокин 1932: 9 и др. РГАВМФ 5: 131. РГАВМФ 6: 11—12 об.), «подрывник Лызлов» (Сорокин 1932: 24. РГАВМФ 5: 132. РГАВМФ 7: 6 об.), «ординарцы А.В. Батурин и П.А. Хорошунов» (Сорокин 1932: 17; РГАВМФ 5: 301). Не удалось определить соответствия «матросу Яковлеву» (Сорокин 1932: 60) (по понятным причинам), а также «товарищу Сухачеву — мастеру по шорному делу» (Сорокин 1932: 21).

      Сложнее и интереснее обстоит дело с документами о самом авторе мемуара. Мы смогли выявить только одно упоминание о подрывнике Федоре Сорокине — это пункт в одном из приказов по ГЭ, согласно которому старший минер Федор Дмитриев (так!) Сорокин 1908 г. службы исключается с довольствия при экипаже с 1 марта 1917 г. (задним числом) ввиду отправки на излечение в Петроградский Адмиралтейский госпиталь Императора Петра Великого (РГАВМФ 5: Л. 219). В описи, содержащей биографические документы о нижних чинах (приемные формуляры, послужные листы и т.п.), человека с таким ФИО, а равно других подходящих на роль автора Федоров Сорокиных или Ковалевых, нет (РГАВМФ 8: 48; РГАВМФ 9: 14). Но наше внимание привлек минер Петр Сорокин 1908 г. сл., призванный из запаса и упоминаемый наряду с уже известным нам Лызловым в одном из дел ОБ (РГАВМФ 7). Из трех Петров Сорокиных, фигурирующих в документах из указанной описи, подходит по возрасту один — Петр Михайлович Сорокин. Для него сохранился т.н. послужной лист — документ, фиксирующий призыв из запаса и последующую службу, однако, что примечательно, не оригинал (как у многих других нижних чинов), а дубликат. Согласно этому дубликату, П.М. Сорокин имел срок службы с 1908 г. и некогда был зачислен в запас ГЭ. Как требует формуляр документа, вверху него значится соответствующий «алфавит уездного воинского начальника» — в данном случае, Симбирского. 30 июля 1914 г. П.М. Сорокин был принят из запаса на действительную службу на Особом сборном пункте запаса флота в Санкт-Петербурге (РГАВМФ 8: 100 — 101 об.; РГАВМФ 6: 11 — 12 об.). Нашлись в документе и иные биографические сведения, но нам было очевидно, что полнее в этом плане сведения из других источников: т.н. алфавитов нижних чинов - специфического вида документов ГЭ, содержащего в себе подобия офицерских послужных списков. Мы обратились к такому алфавиту, фиксирующему службу моряков, срок которой считался с 1908 г. Здесь обнаружились сразу две персоналии, предстающие «двойниками» не только друг другу, но и П.М. Сорокину — «Сорокин Федор Данилов» и «Сорокин Петр Михайлов» (РГАВМФ 10: 490 об. — 491, 518 об. — 519). Соотношение важнейших сведений обо всех трех «биографических близнецах» проще всего представить в виде таблицы: /93/



      Очевидно, что Федор-Петр Михайлович-Данилович Сорокин-Ковалев по крайней мере один раз фальсифицировал свою биографию, а не исключено, что и хотя бы частично присвоил себе биографию другого лица. Напрашиваются вопросы о том, не подготовился ли он заблаговременно к революционной деятельности в рядах ГЭ и не оказывал ли ему кто-то, имевший административно-бюрократические полномочия в Экипаже, поддержку в этих махинациях. /94/ От последнего подозрения особенно трудно отмахнуться, просматривая биографии пары «двойников», расположенные на близких страницах одной и той же учетной книги.

      Предпоследний командир Гвардейского Экипажа великий князь Кирилл Владимирович не нуждается в представлениях, чего нельзя сказать о его мемуаре. Оригинал этой книги вышел в Лондоне на английском языке в 1939 г. (Cyril 1939) — через год после смерти основного автора — с последней главой, написанной его сыном Владимиром Кирилловичем. Отечественному читателю обычно доступны только переводы мемуара на русский: во-первых, вышедший в 1996 г. (Кирилл Владимирович 1996), в котором опущена последняя глава; во-вторых, включающий ее, изданный в 2006 г. (Кирилл Владимирович 2006); наконец, интересующий нас фрагмент о событиях Февраля минимум один раз издан отдельно — в приложении к уже упоминавшейся книге Закатова (Закатов 1998). Мы сочли необходимым обратиться к оригиналу ([S.I.]: a Royalty Digest Reprint 1995). Читателю сразу бросается в глаза такое отличие от переводных изданий, как примечание на титульном листе о том, что первые восемь глав (т.е., собственно, все, написанные КВ) отредактированы барристером князем Леонидом Ливеном («H.S.H. Prince Leonid Lieven, B.A. (Oxon.), Barrister at Law of the Middle Temple») [5]. Об этой редактуре бегло говорится в конце предисловия к изданию перевода 1996 г. (Кирилл Владимирович 1996: 30), в издании же 2006 г. факт не обозначен никак. Считать его малозначительным нельзя: если книгу доверили редактировать профессиональному юристу британского права, это может означать целенаправленное устранение или переработку любых потенциально опасных или неудобных мест. Конечно, нельзя исключить участия в редактуре и Владимира Кирилловича, а равно и других лиц после смерти КВ, но делать выводы об этом было бы можно, только имея доступ к рукописи (рукописям). На этом перейдем к изданному тексту.

      5. Изданный реестр Миддл-Темпла указывает, что князь Леонид Павлович Ливен, имевший 21 год от роду, был принят на учебу при этой юридической корпорации 1 июля 1930 г.: (Register 1949, 923). Этому лицу может соответствовать только обозначенное номером 45 в справочнике: (Гребельский и др. 1995, 167). В рассматриваемом мемуаре говорится о том, как его автор гостил в имении Павла Павловича Ливена (очевидно, номер 32 на той же схеме, т.е. отец редактора) в 1910(?) г.: Cyril 1939, 187.

      Рассказ о революции, интересующий нас, завершает собой мемуар и представляет собой мелкий относительно его общего объема фрагмент: девять с половиной страниц (Cyril 1939: 204—213). Сразу после утверждения о том, как автор и его жена «встретились в столице в начале февраля», следуют слова: «Я получил командование Гвардейским экипажем от Императора…» («I had received the command of the Naval Guards from the Emperor…»). Это — не просто неудачная фраза: ранее автор говорит о предшествующем ходе Первой мировой войны так, как будто не командовал в это время ГЭ. В 1914 г. КВ, по его словам, «был назначен в морское подразделение адмирала Русина при штабе великого князя Николая, который был нашим главнокомандующим в начале войны» (Cyril 1939: 196). Действительно, 03.08.1914 г. КВ отпра-/96/-вился в Штаб Верховного главнокомандующего (РГАВМФ 11: 9. РГАВМФ 12: 88), но в остальном цитата состоит из путаницы. Адмирал А.И. Русин возглавлял т.н. Морской штаб Ставки, сформированный только в январе-феврале 1916 г., когда верховным главнокомандующим был уже сам царь; при верховенстве великого князя Николая Николаевича существовало т.н. Военно-морское управление при его штабе, возглавляемое контр-адмиралом А.В. Ненюковым (Назаренко 2011: 185— 186). Далее, если верить мемуару, только в 1916 г. рассказчик «был произведен в контр-адмиралы и получил командование военно-морским отрядом, который выполнял полезные саперные работы на наших реках и озерах» (Cyril 1939: 199). Согласно послужным спискам КВ, отложившимся не только в фонде Экипажа, но и в специальном фонде-коллекции, великий князь был назначен и.о. наблюдающего за морскими командами в действующей армии вместо заболевшего контр-адмирала графа Толстого 21.10.1914 г. (позднее назначение стало постоянным, а должность дважды переименовывалась). В контр-адмиралы КВ был произведен (с зачислением в Свиту) 23.02.1915 г., а менее чем через месяц (16.03) был назначен командиром ГЭ с сохранением прежней должности (РГАВМФ 11: 9. РГАВМФ 12: 88). Далее, не некий отряд, а Отдельные батальоны ГЭ действительно выполняли упомянутые в мемуаре работы — но только в конце 1914 — первой половине 1915 г. (Поливанов, Бякин 1996: 235— 261). Полностью умалчивая о боевом пути ОБ, автор избегает противоречия с той линией, которую проводит вплоть до конца мемуара — что фронтовые части якобы сплошь состояли из пылких монархистов, а «гидра революции» смогла поднять голову только в тылу. Само собой, это отчасти снимает с командира ответственность за позднейшие революционные настроения в ГЭ.

      Вернемся в 1917 г. Хронология излагаемых событий расплывчата, кое-где хромает: после экспрессивного описания беспорядков «во второй половине февраля» («during the later part of February») говорится, что «следом было получено сообщение о мятеже Балтийского флота в Гельсингфорсе» («Next the report of the mutiny of the Baltic Fleet at Helsingfors was received»). На самом деле, как известно, восстание в Гельсингфорсе началось только 3 марта [6]. Впрочем, ГЭ «до сих пор сохранял верность… и не был заражен тем, что происходило в тылу» (Cyril 1939: 204—205). Далее в некоторый момент, когда ситуация в столице стала критической, автор приказал «одному из своих батальонов Гвардейского экипажа, охранявших императорскую семью в Царском Селе» [7], отправиться в Петроград для соединения с остальным ГЭ — «почти единственной верной частью, на которую можно было бы положиться для поддержания порядка», причем сделано это было с согласия императрицы (Cyril 1939: 206). Позднее «однажды» («one day») к КВ является офицер Экипажа с сообще-/96/

      6. (Февральская революция 1927b: 35—36 и далее). Ранее, но все равно не «во второй половине февраля», а 1 марта, началось восстание в Кронштадте. (Февральская революция 1927a: 40 и далее).
      7. One of my Naval Guard battalions…». К тому времени единственным «батальоном» ГЭ был Отдельный — на остальные подразделения батальонная структура не распространялась.

      нием, что «матросы заперли офицеров» и «в казармах назревают серьезные неприятности». Командир отправляется в казармы и, обратившись к матросам, «восстанавливает порядок». При этом Экипаж «очень разозлен» («in an ugly temper»), но сохраняет личную преданность командиру (Cyril 1939: 207—208).

      «В последние дни февраля» «Правительство» (не уточняется — какое) ради поддержания порядка обращается ко всем войскам и их командующим с призывом явиться к Думе и заявить там о своей лояльности («the Government issued an appeal to all troops and their commanders to show their allegiance to the Government by marching to the Douma and declaring their loyalty»). Поколебавшись, хотя «Правительство» и «не было еще открыто или официально революционным», автор решает подчиниться воззванию — чтобы, опять-таки, спасти порядок и сохранить ГЭ под контролем от «революционной заразы» [8]. Когда КВ вновь является в казармы, матросы сами требуют, чтобы их вели к Думе, что он и делает, после обстрела по пути пешком пересев в автомобиль. В Думе автор якобы не делал ничего, пребывая «под охраной своих людей». Вечером автор возвращается назад уже на машине, поданной студентом Горного института («a mining student»).

      8. (Cyril 1939, 208—209). Из слов автора следует, что колебался он, сомневаясь не столько в законности самого правительства, сколько потому, что ему могло понадобиться «пожертвовать личной гордостью» («with the sacrice of my personal pride») — видимо, подчинившись тем, кто доселе не были его начальниками.

      Через еще несколько эмоциональных пассажей сообщается о том, что 3 марта наступила «развязка ужасной трагедии»: пришли вести об отречении Николая II. Едва узнав об этом («as soon as I heard what had happened»), КВ подает в отставку и отправляется в Экипаж для последнего обращения к бывшим подчиненным. КВ убеждает их сохранять дисциплину и верность стране и повиноваться начальству (т.е. уже новому). Экипаж якобы встречает новости об отречении «со слезами на глазах» и заявляет о личной преданности бывшему командиру, которая продолжает проявляться и после его отставки — до отъезда КВ из Петрограда в Финляндию в июне 1917 г. (Cyril 1939: 210-212).

      Рассказ о Феврале вызывает минимум четыре сомнения в правдивости и откровенности автора, на которые нельзя ответить ссылкой на изъяны памяти. Во-первых, слова об уводе матросов ГЭ из Царского Села прямо противоречат изданным письмам царицы Александры Федоровны к Николаю II от 2 марта, из которых явствует, что КВ не согласовывал с ней своих действий (Переписка 1927: 228, 230). Во-вторых, ничего достоверно не известно о таком февральском правительственном воззвании, о каком говорит автор. Самое близкое к этому — воззвание М.В. Родзянко от имени Временного Комитета членов Государственной Думы, которое опубликовано во втором выпуске т.н. «“Известий” революционной недели» от 28 февраля. Оно содержит только общие фразы о «взятии в свои руки восстановления государственного и общественного порядка» и об уверенности в помощи от населения и армии «в трудной задаче создания нового правительства» (Первые шаги 1917). Днем ранее было опубликовано воззвание к войскам с призывом присылать выборных представителей в здание /97/ Думы — но не от Временного Комитета, а от Совета рабочих депутатов (Воззвания совета 1917). Единственный современный событиям источник, говорящий о подобном воззвании — телеграмма, направленная в ночь на 1 марта из Ставки генералом Алексеевым в Царское Село и позднее дублированная для командующих и штабов всех фронтов (Февральская революция 1927a: 31). Оставляя в стороне вопрос о правдивости этой телеграммы, в обоснование которой Алексеев ссылался на некие «частные сведения», подчеркнем: адресатами ее были генералы в штабах фронтов и двигавшийся с отрядом из Ставки в Царское Село генерал Иванов, а не Кирилл Владимирович, который пребывал в гуще событий.

      В-третьих, странны слова о том, что «Правительство» (Временное — иначе понимать текст нельзя) в некоторый момент «еще не было революционным». В первом выпуске «Известий» от 27 числа было опубликовано постановление совета старейшин Государственной Думы, объявленное тем же Родзянко и начинающееся со слов: «Основным лозунгом момента является упразднение старой власти и замена ея новой» (Делегация 1917). Трудно не назвать эти слова революционными — а ведь они публиковались еще на пороге создания Временного правительства. В-четвертых, рассказчик умалчивает о ряде важных событий. Ничего не говорится ни о переписке, происходившей 1—2 марта между КВ и великим князем Павлом Александровичем, ни о подготовленном КВ еще в первой половине февраля проекте конституционной реформы — фактах, которые сейчас признаются и «кирилловцами» (Немирович-Данченко 2006: 16, 18—20; Переписка 1927). Ничего не сказано и о собственном «условном отречении» КВ по образцу отречения великого князя Михаила Александровича — документе, хранящемся в ГАРФ (Назаров 2004: 167).

      Для проверки слов Кирилла Владимировича по документам из фонда ГЭ ключевой является книга приказов по строевой части Экипажа за интересующее нас время (РГАВМФ 5). Все приказы в ней собственноручно подписаны командиром, т.е. являются собственно оригиналами приказов. Картина, восстанавливаемая на их основании, резко противоречит нарисованной в мемуарах.

      Первое отражение революционных событий появляется в приказе № 61 от 2 марта (РГАВМФ 5: 143об. — 144об.). Пункт 2 предписывает провозгласить в Экипаже приказы члена Временного комитета М. Караулова, по которым требуется арестовывать, среди прочих, «чинов наружной и тайной полиции и корпуса жандармов», а также «сановников и генералов, буде таковых придется задерживать». Из подписи КВ под собственно приказом по Экипажу исчезает присутствовавшее ранее свитское звание (слова «Свиты Его Величества…»).

      Приказ № 62 от 3 марта (РГАВМФ 5: 144об. — 147) также воспроизводит тексты, исходящие от думских властей. Во-первых, оглашается состав теперь уже Временного правительства. Во-вторых, воспроизводится воззвание последнего, содержащее фразы о достижении «успеха над темными силами старого режима», «полной и немедленной амнистии по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим /98/ покушениям военным восстаниям аграрным преступлениям и т.д.» [9], наконец, о неразоружении и невыводе из Петрограда «воинских частей, принимавших участие в революционном движении», что позволяет заключить, что ГЭ к этому времени воспринимался и воспринимал себя сам как часть революционная. Из прочих цитируемых текстов отметим воспроизводимый «задним числом» приказ Временного комитета от 2 марта, содержащий слова о «свержении старой власти».

      В начале приказа № 63 от 4 марта (РГАВМФ 5: 147—149об.) объявляется для оглашения телеграмма Николая II генералу Алексееву о назначении председателем совета министров князя Львова, а сразу за ней — манифест об отречении Николая II («переданный Командующим флотом Балтийского моря вице-адмиралом Непениным по юзограмме»), а также отречение в. кн. Михаила Александровича. В этом же приказе оглашается предписание Военной комиссии при Временном правительстве к Гвардейскому экипажу «состоять в полном распоряжении Петроградского Общественного Градоначальника, профессора Юревич [так — В.С.]» (от 2 марта за № 255). Из подписи Кирилла Владимировича исчезают и слова «великий князь» — вместо них и перед именем стоит росчерк, который можно понять, как монограмму «КВ».

      9. Пунктуация оригинала.

      Приказы № 64 от 5 марта и № 65 от 6 марта (РГАВМФ 5: 150—151об., 151об. — 153) подписаны уже просто «Контр-адмирал Кирилл Владимирович». Последний из них содержит объявление списка «офицеров и чиновников, несущих службу в Гвардейском экипаже» — совершенно совпадающего с тем, что мы встречали в книге перемены личного состава, анализируя мемуар Сорокина (РГАВМФ 3: 78об. — 79 об.).

      Как предыдущий, подписан и приказ № 66 от 7 марта (РГАВМФ 5: 153—155). Через небольшой промежуток после подписи, внизу того же листа, содержится дополнение к приказу от того же числа, содержащее заявление об уходе Кирилла Владимировича в отставку. Хотя основной текст дополнения явно написан рукой иного писаря, нежели предыдущие приказы, почерк новой подписи («Контр-адмирал Кирилл») ничем не позволяет усомниться в ее подлинности. Следующий приказ подписан уже новым командиром Гвардейского экипажа М.М. Лялиным (РГАВМФ 5: 158).

      Итак, Кирилл Владимирович принял революцию, свержение старой власти и новую власть Временного правительства. При его же командовании Гвардейский экипаж стал революционной частью, и Кирилл же не позднее 6 марта санкционировал свершившуюся смену офицеров на командных должностях. Новости об отречении Николая II, опубликованные в столице вечером 3 марта и объявленные в Экипаже на следующий день [10], не подтол-/99/

      10. В подшивке «Известий…», хранящейся в Библиотеке Российской академии наук, имеются №№ 6—7 «от 2—3 марта» (2 варианта верстки), № 7 (от 3 марта, 3 варианта) и № 8 (4 варианта, 3 — от 3 марта, один датирован 4 марта). Тексты отречений Николая II и Михаила Александровича напечатаны только в № 8. В записи беседы ген. Алексеева по прямому проводу с А.И. Гучковым, закончившейся около 18 ч. 30 мин. 3 марта, Гучков говорит, что «обнародование обоих манифестов произойдет в течение предстоящей ночи»: (Февральская революция 1927b: 37). В этой же публикации воспроизведены документы о том, как объявление манифестов в войсках задерживалось до 4 марта.

      кнули командира к уходу со своего поста. Отставка состоялась только 7 марта или, в крайнем случае (если допустить датировку задним числом), 8 марта. Единственное объяснение даты такого выбора — в том, что именно поздно вечером 7 марта на заседании Временного правительства было принято решение об аресте царской семьи (Додонов 2001: 49—50). Можно предположить, что крутые меры по отношению к царской семье повлекли за собой и давление на Кирилла — подобно тому, как чуть позднее был принужден к отставке великий князь Николай Николаевич (Февральская революция 1927b: 60—69). Но не менее вероятно, что Кирилл подал в отставку вполне добровольно — чтобы не выглядеть причастным к аресту. (Притом — достоверно никак публично не высказавшись против него). Не исключено, что его осведомили об этом действительно 7 марта — как только решение об аресте было принято или даже заранее.

      Мемуар В.В. Дубровина, до сих пор не опубликованный целиком, цитируется только в очень легковесной книге М.А. Столяренко (Столяренко 1969: 166) со ссылкой на Ленинградский партархив (ЛПА. Ф. 4000. Оп. 5. Св. 516. Е.х. 1433). В преемнике ЛПА — Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб) — эти воспоминания хранятся с почти не изменившимся шифром (ЦГАИПД 1). Текст мемуара, озаглавленный «НАКАНУНЕ», набран на машинке на лицевых сторонах 5 с половиной листов — от руки написана только подпись в конце, за которой следует полное имя («Вас. Вас. Дубровин») и адрес автора на тот момент («Ленинград, Красная ул. 51, кв. 16»). Текст не датирован. Явных признаков составления текста другим лицом нет, весьма безыскусный стиль, недостаток пунктуации и орфографические ошибки выглядят подходящими для сочинения простого матроса.

      Рассказ от безучастного третьего лица начинается с вводной характеристики ГЭ, в которой ничего не выглядит явно ложным или нуждающимся в проверке, кроме фразы про то, что «к началу империалистической войны он [ГЭ — В.С.] был на 300% «разбавлен» запасниками срока службы 1900 г. и моложе годов, т.е. людьми видевшими и даже активно участвовавшими в собраниях 1905-7 гг.» Следом высказывается мнение о нецелесообразности формирования сухопутных батальонов ГЭ, а равно — подобных им сухопутных полков из моряков («Беломорского и других») в Гражданскую войну.

      Большая часть остального рассказа посвящена событиям в Петрограде. Сперва автор сообщает о «предусмотрительном» (кавычки его) поступке «царских заправил» — формировании в конце 1915 в казармах ГЭ запасной роты. По словам автора, эта рота комплектовалась из специально отобранных солдат гвардейских полков петроградского — «сплошь сыновей деревенского кулачества». Далее описывается постепенное нарастание с конца 1916 г. революционных настроений и подготовка к восстанию «на случай начала революции». Указываются разнородные факторы: как внешние (листки с выдержками антиправительственных речей в Думе, «прокламации партий с-р и с-д», «землячки» с заводов и фабрик), так /100/ и внутренние (влияние «запасных товарищей», которые «виды видывали» в 1905 г. и позже). Уже в конце февраля на фоне волнений в городе в казармах становится известно, что прибывший в Царское Село ОБ (у автора — «батальоны») не пойдет против рабочих, а командиру экипажа «б. в. к.» Кириллу — «некогда, он тоже “за революцию”». 23 февраля к воротам казарм прибывает грузовик с рабочими Невского и Путиловского заводов, которые требуют открыть ворота. По известному восставшим плану, во дворе казарм выстраивается запасная рота во главе с кап. 2 ранга кн. Вадбольским, готовая открыть огонь по матросам, однако выстрелы с чердака рассеивают ее (Вадбольский скрывается). Матросы открывают ворота и, захватив оружие из арсенала, присоединяются к революции. Выстроившись, Экипаж под командованием «мичмана Кузмина» отправляется (очевидно, вместе с рабочими) к Крюковским казармам 2-го Балтийского флотского экипажа. Несмотря на попытку вооруженного отпора, устроенную «новобранцами по приказанию шкурья» [11], 2-й БФЭ в ответ на призывы рабочих и гвардейцев переходит на их сторону.

      10. Сверхсрочнослужащих.

      Тем временем в Царском Селе матросы отказываются охранять царицу и, после некоторых колебаний, направляются в Петроград на соединение с остальным ГЭ при самоустранении или бегстве офицеров. Засаду на Волхонском шоссе, возглавляемую ст. лейт. Хвощинским, «снимают без единого выстрела». Наконец, «1-го марта экипаж, под командой Кирилла, будучи обстрелянным с провокационной целью на Садовой улице, потеряв лишь одного убитого с несколькими раненными прибыл в Таврический дворец» [12].

      Из пока что пересказанного явно не соответствует действительности только датировка восстания в казармах 23 февраля — будь это правдой, Гвардейский экипаж обрел бы репутацию первой восставшей части в Петрограде [13]. Есть и детали, внушающие некоторое доверие: верно указаны звания ряда офицеров (кроме Вадбольского и Хвощинского, это контр-адмирал Зеленецкий [14] и кап. 1 ранга Папа-Федоров (ЦГАИПД 1: 3); в противоположность Сорокину, который почти отрицает наличие у ГЭ боевых судов (Сорокин 1932: 5), Дубровин верно называет таковые: (крейсер) «Олег», (эсминцы) «Войсковой» и «Украина» («Украйна») (ЦГАИПД 1: 4) [15]. Автор показывает, что верно знает план казарм ГЭ, их петроградский адрес (Екатерингофский пр., 22), маршрут от них до Крюковских казарм. Рассказ о событиях в Царском Селе по большей части укладывается в канву мемуара Сорокина за исключением того, что умалчивает о роли лейтенанта /101/

      12. Орфография и пунктуация оригинала.
      13. И современники, и историография единодушно датируют открытый мятеж войск 27 февраля, причем в качестве первого восставшего чаще всего указывается лейб-гвардии Волынский полк. В «“Известиях” революционной недели» от этой же даты наряду с ним «перешедшими на сторону народа» называются «Преображенский, Литовский, Кексгольмский и саперные полки».
      14. Верно сказано и о замещении им КВ в его отсутствие, и (в целом, хотя с неточностью) о том, что последний «командовал всеми морскими батальонами на фронте».
      15. Дубровин говорит о слухах, что корабли «будут вызваны из Ревеля». Единственный неназванный корабль — крейсер «Варяг» — со времени покупки у Японии и зачисления в ГЭ в 1916 г. никогда не появлялся в Балтийском море.

      Кузьмина — притом, впрочем, что в то же время в Петрограде действует «мичман Кузмин». Увы, поскольку мемуар Дубровина не датирован, невозможно быть уверенным, что его автор не черпал сведения о царскосельских событиях из книги Сорокина.

      Проверка по документам их фонда ГЭ снижает ценность рассмотренного мемуара как источника до исчезающе малой. Дело в том, что во время революционных событий их автор отсутствовал в Петрограде: не позднее 25 февраля член музыкантско-писарской команды матрос 2 статьи Василий Дубровин был отправлен в город Романов-на-Мурмане (совр. Мурманск) в распоряжение начальника Кольской базы (РГАВМФ 3: 169 об.). 14 марта на основании рапорта этого начальника вышестоящий — начальник Кольского района и отряда судов обороны Кольского залива контр-адмирал Бестужев-Рюмин — приказал вернуть Дубровину прежнее звание писаря 1 статьи «за хорошее поведение и усердие к службе» (РГАВМФ 5: 225об.). Точно такое же распоряжение появилось в приказе по ГЭ № 76 от 17 марта (РГАВМФ 5: 186 об.; РГАВМФ 14: 151 об.). По книге перемены нижних чинов (РГАВМФ 3) возвращение Дубровина из этой командировки не прослеживается вплоть до 8 октября.

      В том же фонде ЦГАИПД СПб находятся еще три дела с воспоминаниями Дубровина. Оказывается, в 1928 г. Дубровин написал мемуар, в котором признавал, что во время февральских событий находился в Мурманске (ЦГАИПД 2). Но мало и этого: Дубровин, который, судя по всем доступным биографическим сведениям (см. ниже), родился ок. 1892 г., умудрился в 1928 г. сочинить мемуар «о прохождении обучения на Обуховском заводе матросами Черноморского флота в 1902—1906 гг.», а в 1935 г. — о событиях «Кровавого воскресенья» (ЦГАИПД 3; ЦГАИПД 4) [16]. Если в более раннем из этих текстов еще выдерживается позиция безучастного рассказчика (которая, впрочем, ввиду дат не может «спасти» источник), то в позднейшем Дубровин представляет себя участником событий, причем, судя по всему, не подростком, а взрослым рабочим. Ознакомившись со всеми этими текстами, трудно не счесть их автора завзятым сказочником.

      16. Ко времени просмотра нами этих дел (декабрь 2016 г.) они были перепутаны обложками. В конце воспоминаний от 09.05.1928 г. указано, что одна из копий текста была направлена в редакцию журнала «Красный флот». Мы не обнаружили этого мемуара во всей подшивке журнала за этот год (последний год его выхода – не путать с одноименной позднейшей газетой). В воспоминаниях от 1935 г. присутствует обильная рукописная правка поверх машинописного текста, с записью о возможности публикации после доработки. Такая публикация нами не обнаружена.

      Биографические сведения о Дубровине, добытые поверхностным поиском, скудны, хотя интересны. В беглых упоминаниях о нем, найденных нами в документах из фонда ГЭ, фигурирует срок службы 1914 г., однако в соответствующем алфавите нижних чинов Дубровин отсутствует. Нет в фонде и приемного формуляра. В одном из фондов ЦГАИПД СПб имеется дело, содержащее два экземпляра личной карточки и партбилет Дубровина (ЦГАИПД 5). Из них мы узнаем, что мемуарист родился в 1892 г. (что соответствует сроку службы), происходил, очевидно, из Костромской губернии (Ветлужского уез-/102/-да, Николошанской волости) [17]. Строевое обучение прошел в Гвардейском экипаже. Через два года после уже известного нам членства в Мурманском совете в 1917 г., 20.10.1919 г., вступил в РКП(б) в Москве. Делая одновременно партийную и флотскую карьеру, к 1920 г. Дубровин стал комиссаром службы связи Штаморси Республики и начальником шифровально-телеграфной части Штаба. В 1921 г. — зав. шифротдела и заместитель (позднее — помощник) комиссара Штаба. В апреле того же года — комиссар штаба наморси Черного и Азовского морей, позднее (после, вероятно, кратковременного возвращения в Штаморси РСФСР) еще несколько месяцев — «в командировке на Юг Республики». Однако в ноябре этого же года Дубровин был исключен из РКП(б) «как дискредитирующий своими поступками советскую власть и коммунистическую партию».

      17. Указаны в графах о «хорошо известных местностях в России» наряду с Петроградом и Москвой.

      Рассмотренными источниками практически исчерпывается круг воспоминаний о роли Гвардейского экипажа в Февральской революции, написанных его же чинами. Единственное исключение составляют слова контр-адмирала Р.Д. Зеленецкого, приводимые «кирилловцами» в полемике о «красном банте» (Закатов 1998: 67—68). Но они, во-первых, и касаются только этого вопроса, а во-вторых, фигурируют в очень неаутентичном источнике: в пересказе третьего лица, опубликованном в 1939 г. — через 11 лет после смерти Зеленецкого (За Веру, Царя и Отечество 1939: 3; Волков 2004: 179; Волков 2009: 549). Поэтому данный «мемуар» никак нельзя отнести к значимым.

      Возвращаясь к трем проанализированным мемуарам, подведем итоги проверки. Один из них (воспоминания Кирилла Владимировича) оказывается в интересующей нас части очень ложным. Другой (воспоминания Сорокина) — в некоторых утверждениях правдив, в иных сомнителен и в целом скрытен касательно роли рассказчика. Третий (воспоминания Дубровина) — отчасти правдив (но только в том, о чем мог знать любой чин ГЭ), отчасти по-прежнему нуждается в проверке, будучи, в любом случае, крайне неаутентичным рассказом человека, явно лгавшего в других своих сочинениях. При этом ни один из них сам по себе не наводит нас путем проверки на такие нетривиальные сведения, которые не были бы с не меньшей скоростью получены обращением к документам с самого начала. Нетривиальны биографические данные Сорокина и Дубровина — но это результат проверки личностей мемуаристов, а не мемуаров как таковых. Рискнем предположить, что именно в проверке первого рода и заключается наиболее плодотворный подход к мемуарам, изучение непосредственного содержания которых историком может быть оправдано только особенными обстоятельствами и, в любом случае, всегда требует проверки по более надежным источникам. Так или иначе, историю многих аспектов Февральской революции еще только предстоит написать с последовательной опорой на документальные источники, о недостатке которых говорить не приходится. /103/

      Литература и источники:
      Бескровный 1969 — Бескровный Л.Г. и др. (ред. колл.) Борьба большевиков за армию в трех революциях. М., 1969.

      Воззвания совета 1917 — Воззвания совета рабочих депутатов // «Известия» революционной недели. № 1 (27 февраля).

      Волков 2004 — Волков С.В. Офицеры флота и морского ведомства: Опыт мартиролога. М., 2004.

      Волков 2009 — Волков С.В. Генералитет Российской империи: энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. Т. 1. М., 2009.

      Голоса АрхипеЛАГа 2014 — Голоса АрхипеЛАГа // Голос Эпохи. № 1 — 2014. С. 241—244. [Электронный ресурс] URL: http://golos.ruspole.info/node/5185. Дата обращения — 09.03.2019.

      Гузаиров 2012 — Гузаиров Д.М. К истории Гвардейского флотского экипажа в дни Февральской революции 1917 года // Труды II международных исторических чтений, посвященных памяти […] Николая Николаевича Головина (1875—1944). СПб., 2012. С. 167—175.

      Гребельский и др. 1995 — Гребельский П. и др. (авт.-сост.) Дворянские роды Российской империи. Т. 2: Князья. СПб., 1995.Делегация 1917 — Делегация революционных войск в Г. Думе // «Известия» революционной недели. № 1 (27 февраля).Додонов 2001 — Додонов Б.Ф. (отв. ред.) Журналы заседаний Временного правительства. Том 1. Март-апрель 1917 г. М., 2001.

      За Веру, Царя и Отечество 1939 — За Веру, Царя и Отечество. Однодневная газета по случаю пятнадцатилетия утверждения Корпуса Императорских Армии и Флота. Белград, 15/28 июля 1939 г.Закатов 1998 — Закатов А.Н. Император Кирилл I в февральские дни 1917 г. М., 1998. Кирилл Владимирович 1996 — Кирилл Владимирович, великий князь. Моя жизнь на службе России. М., 1996.

      Кирилл Владимирович 2006 — Кирилл Владимирович, великий князь. Воспоминания. М., 2006.

      Коршунов 1999 — Коршунов Ю.Л. Августейшие моряки. СПб., 1999.

      Красильников и др. 2002 — Красильников С.А. и др. (сост.) Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь-август 1922). Подготовка. Проведение. Итоги. Сборник документов. М., 2002.

      Малышев 2011 — Малышев Л.А. Морской Гвардейский экипаж. СПб., 2011.

      Малышев 2017 — Малышев Л.А. Морская лейб-гвардия России. 1690-1918 гг. СПб., 2017.

      Мартынов 1927 — Мартынов Е.И. Царская армия в февральском перевороте. Л., 1927.

      Морозов 2005 — Морозов К.Н. Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922—1926): этика и тактика противоборства. М., 2005.

      Мультатули 2002 — Мультатули П.В. «Господь да благословит решение мое…» Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2002.

      Назаренко 2011 — Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М., 2011.

      Назаров 2004 — Назаров М.В. Кто наследник Российского Престола? 3-е изд. М., 2004.

      Немирович-Данченко 2006 — Немирович-Данченко К.К. (ред.) Кирилл I Владимирович, государь император всероссийский в изгнании. 1876—1938. М., 2006.

      Первые шаги 1917 — Первые шаги Исполнительного комитета. II. // «Известия» революционной недели. № 2 (28 февраля).

      Переписка 1927 — Переписка Николая и Александры Романовых. Том V. М.;Л., 1927.

      Петрова, Битюков 2009 — Петрова Е.Е., Битюков К.О. Великокняжеская оппозиция в России 1915—1917гг. СПб., 2009. /104/

      Поливанов, Бякин 1996 — Поливанов В.Т., Бякин Г.И. Морской Гвардейский экипаж. СПб., 1996.

      РГАВМФ 1 — Российский государственный архив Военно-Морского Флота (далее — РГАВМФ). Ф. 935. Оп. 1. Д. 2207.

      РГАВМФ 2 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2124.

      РГАВМФ 3 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2166.

      РГАВМФ 4 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 3. Д. 203.

      РГАВМФ 5 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2193.

      РГАВМФ 6 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 182.

      РГАВМФ 7 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 3. Д. 188.

      РГАВМФ 8 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 350.

      РГАВМФ 9 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 231.

      РГАВМФ 10 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 1600.

      РГАВМФ 11 — РГАВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1766.

      РГАВМФ 12 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 35.

      РГАВМФ 13 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2196.

      РГАВМФ 14 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп.1. Д. 2202.

      Соболев 1985 — Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985.

      Сорокин 1932 — Сорокин Ф. Гвардейский экипаж в февральские дни 1917 г. М., 1932. [Электронный ресурс] URL: http://elib.shpl.ru/ru/nodes/33589 (дата обращения: 30.07.2017).

      Сорокин-Ковалев — Сорокин-Ковалев Федор Данилович // Жертвы политического террора в СССР [Электронный ресурс] URL: http://base.memo.ru/person/show/2655158 (дата обращения 10.11.2018).

      Столяренко 1969 — Столяренко М.А. Сыны партии — балтийцы. Л., 1969.

      Таубе 1944 — Таубе Г.Н. Описание действий Гвард. экипажа на суше и на море в войну 1914—17 гг. // Морские записки. Том II, № 3. Нью-Йорк, 1944. С. 195—216.

      Февральская революция 1927а — Февральская революция 1917 года // Красный Архив. Т. 2 (21). М.;Л., 1927.

      Февральская революция 1927б — Февральская революция 1917 года // Красный Архив. Т. 3 (22). М.;Л., 1927.

      ЦГАИПД 1 — (Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга, далее — ЦГАИПД СПб). Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 1433.ЦГАИПД 2 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 818.

      ЦГАИПД 3 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 230.

      ЦГАИПД 4 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 330.

      ЦГАИПД 5 — ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 696576.

      Чернышев 2013 — Чернышев А.А. Морская гвардия отечества. М., 2013.

      Cyril 1939 — Cyril, H.I.H. the Grand Duke. My Life in Russia’s Service — Then and Now. L., 1939.

      Hasegawa 1981 — Hasegawa T. The February revolution: Petrograd, 1917. Seattle, 1981.

      Register 1949 — Register of Admissions to the Honourable Society of the Middle Temple. Vol. III. L., 1949. /105/

      References:

      Beskrovny 1969 – Beskrovnyi L.G. i dr. (red. koll.) Bor’ba bol’shevikov za armiiu v trekh revoliutsiiakh. [The Bolsheviks’ struggle for the Army in the three revolutions]. Moscow, 1969 [in Russian] /105/

      Chernyshev 2013 – Chernyshev A.A. Morskaia gvardiia otechestva [The naval guard of the fatherland]. M., 2013.

      Cyril 1939 – Cyril H.I.H. the Grand Duke. My Life in Russia’s Service – Then and Now. L., 1939.

      Delegation 1917 – Delegatsiia revoliutsionnykh voisk v G. Dume. “Izvestiia” revoliutsionnoi nedeli. № 1 (27 fevralia) [The delegation of the revolutionary troops at the State Douma. “Izvestiia” of the Revolutionary week, no. 1 (27 February [1917])] [in Russian].

      Dodonov 2001 – Dodonov B.F. (otv. red.) Zhurnaly zasedanii Vremennogo pravitel’stva. Tom 1. Mart-aprel’ 1917 g. [The journals of the meetings of the Provisionary government, vol. 1, March-April 1917] Moscow, 2001 [in Russian].

      February Revolution 1927a – Fevral’skaia revoliutsiia 1917 goda [The February Revolution of 1917]. Krasnyi Arkhiv, vol. 2 (21). Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].February Revolution 1927b – Fevral’skaia revoliutsiia 1917 goda [The February Revolution of 1917]. Krasnyi Arkhiv, vol. 3 (22). Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].

      Golosa ArkhipeLAGa 2014 – Golosa ArkhipeLAGa [The voices of the ArkhipeLAG]. Golos Epokhi, no. 1, 2014, p. 241–244. Available at: http://golos.ruspole.info/node/5185 (accessed: 09.03.2019) [in Russian].

      Grebelsky 1995 – Grebel’skii, P. i dr. (avt.-sost.) Dvorianskie rody Rossiiskoi imperii. T. 2: Kniaz’ia. [The noble lineages of the Russian Empire. Vol. 2. The Princes.] St. Petersburg, 1995 [in Russian].

      Guzairov 2012 – Guzairov, D.M. K istorii Gvardeiskogo flotskogo ekipazha v dni Fevral’skoi revoliutsii 1917 goda. Trudy II mezhdunarodnykh istoricheskikh chtenii, posviashchennykh pamiati […] Nikolaia Nikolaevicha Golovina (1875–1944) [Concerning the history of the Naval Guard in the days of the February Revolution of 1917. Transactions of the II international historical conference dedicated to the memory of […] Nikolai Nikolaevich Golovin (1875–1944)]. St. Petersburg, 2012, p. 167–175. [in Russian].

      Hasegawa 1981 – Hasegawa, T. The February revolution: Petrograd, 1917. Seattle, 1981.

      Kirill Vladimirovich 1996 – Kirill Vladimirovich, velikii kniaz’. Moia zhizn’ na sluzhbe Rossii. [Cyril Vladimirovich, Grand Duke. My life in Russia’s service] Moscow, 1996 [in Russian].

      Kirill Vladimirovich 2006 – Kirill Vladimirovich, velikii kniaz’. Vospominaniia. [Grand Duke Cyril Vladimirovich, Grand Duke. The memoirs]. Moscow, 2006 [in Russian].

      Korshunov 1999 – Korshunov Iu.L. Avgusteishie moriaki. [The Most August seamen]. St. Petersburg, 1999 [in Russian].

      Krasilnikov 2002 – Krasil’nikov S.A. (ed.) Sudebnyi protsess nad sotsialistami-revoliutsionerami (iiun’-avgust 1922). Podgotovka. Provedenie. Itogi. Sbornik dokumentov. [The trial of Socialist Revolutionaries (June – August 1922). The preparation. The conduct. The outcome. A collection of documents.] Moscow, 2002 [in Russian].

      Malyshev 2011 – Malyshev L.A. Morskoi Gvardeiskii ekipazh [The Naval Guard]. St. Petersburg, 2011 [in Russian].

      Malyshev 2017 – Malyshev L.A. Morskaia leib-gvardiia Rossii. 1690–1918 gg. [The Naval Life Guards in Russia. 1690–1918]. St. Petersburg, 2017.Martynov 1927 – Martynov E.I. Tsarskaia armiia v fevral’skom perevorote [The Tsarist Army in the February coup d’état] Leningrad, 1927 [in Russian].

      Morozov 2005 – Morozov K.N. Sudebnyi protsess sotsialistov-revoliutsionerov i tiuremnoe protivostoianie (1922–1926): etika i taktika protivoborstva. [The trial of the Socialist Revolutionaries and the prison resistance (1922–1926): the ethics and tactics of the struggle]. Moscow, 2005 [in Russian]. /106/

      Multatili 2002 – Mul’tatuli P.V. «Gospod’ da blagoslovit reshenie moe…» Imperator Nikolai II vo glave deistvuiushchei armii i zagovor generalov. [“God bless my decision…” Emperor Nicholas II at the head of the acting Army and the conspiracy of the generals] St. Petersburg, 2002 [in Russian].

      Nazarenko 2011 – Nazarenko K.B. Flot, revoliutsiia i vlast’ v Rossii: 1917–1921. [The Navy, the revolution and the power in Russia: 1917–1921]. Moscow, 2011 [in Russian].

      Nazarov 2004 – Nazarov M.V. Kto naslednik Rossiiskogo Prestola? 3-e izd. [Who is the heir to the Russian throne? 3rd ed.] Moscow, 2004 [in Russian].

      Nemirovich-Danchenko 2006 — Nemirovich-Danchenko K.K. (ed.) Kirill I Vladimirovich, gosudar’ imperator vserossiiskii v izgnanii. 1876–1938. [Cyril I Vladimirovich, the Sovereign Emperor of All Russias in exile] Moscow, 2006 [in Russian].

      Perepiska 1927 – Perepiska Nikolaia i Aleksandry Romanovykh. Tom V. [The correspondence of Nicholas and Alexandra Romanov. Vol. V.] Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].

      Pervye shagi 1917 – Pervye shagi ispolnitel’nogo komiteta. II. «Izvestiia» revoliutsionnoi nedeli. № 2 (28 fevralia). [The first steps of the executive committee. II. “Izvestiia“ of the Revolutionary week, no. 2 (28 February [1917])] [in Russian]

      Petrova, Bitiukov 2009 – Petrova E.E., Bitiukov K.O. Velikokniazheskaia oppozitsiia v Rossii 1915–1917gg. [The Grand Dukes’ opposition in Russia, 1915–1917]. St. Petersburg, 2009 [in Russian].

      Polivanov, Biakin 1996 – Polivanov V.T., Biakin G.I. Morskoi Gvardeiskii ekipazh. [The Naval Guard]. St. Petersburg, 1996 [in Russian].

      Register 1949 – Register of Admissions to the Honourable Society of the Middle Temple. Vol. III. L., 1949.RGAVMF 1 – Rossiiskii gosudarstvennyi arkhiv Voenno-Morskogo flota [Russian State Naval Archives, henceforth RGAVMF]. Coll. 935, aids. 1, fol. 2207.

      RGAVMF 2 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2124.

      RGAVMF 3 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2166.

      RGAVMF 4 – RGAVMF. Coll. 935, aids 3, fol. 203.

      RGAVMF 5 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2193.

      RGAVMF 6 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 182.

      RGAVMF 7 – RGAVMF. Coll. 935, aids 3, fol. 188.

      RGAVMF 8 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 350.

      RGAVMF 9 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 231.

      RGAVMF 10 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 1600.

      RGAVMF 11 – RGAVMF. Coll. 406. aids 9, fol. 1766.

      RGAVMF 12 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 35.

      RGAVMF 13 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2196.

      RGAVMF 14 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2202.

      Sobolev 1985 – Sobolev G.L. Petrogradskii garnizon v bor’be za pobedu Oktiabria. [The Petrograd garrison in the struggle for the October victory]. Leningrad, 1985 [in Russian].

      Sorokin 1932 – Sorokin F. Gvardeiskii ekipazh v fevral’skie dni 1917 g. [The Naval Guard in the February days of 1917]. Moscow, 1932.

      Sorokin-Kovalev – Sorokin-Kovalev Fedor Danilovich. ZHertvy politicheskogo terrora v SSSR. Available at: http://base.memo.ru/person/show/2655158 (accessed: 10.11.2018) [in Russian]

      Stoliarenko 1969 – Stoliarenko M.A. Syny partii – baltiitsy. [The sons of the Party – the Baltic seamen] Leningrad, 1969 [in Russian].

      Taube 1944 – Taube G.N. Opisanie deistvii Gvard. Ekipazha na sushe i na more v voinu 1914– 17 gg. [The description of the actions of the Naval Guard on land and on sea in the war of 1914–17]. Morskie zapiski, vol. II, no. 3. New York, 1944, p. 195–216. /107/

      TsGAIPD 1 – Tsentral’nyi gosudarstvennyi arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga [Central State Archive of the historico-political documents of Saint Petersburg, henceforth – TsGAIPD SPb]. Coll. 4000, O. 5-1, fol. 1433.

      TsGAIPD 2 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 818.

      TsGAIPD 3 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 230.

      TsGAIPD 4 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 330.

      TsGAIPD 5 – TsGAIPD SPb. Coll. 1728, aids 1, fol. 696576.

      Volkov 2004 – Volkov S.V. Ofitsery flota i morskogo vedomstva: Opyt martirologa. [Officers of the Navy and the Naval department. A martyrology.] Moscow: 2004 [in Russian]

      Volkov 2009 – Volkov S.V. Generalitet Rossiiskoi imperii: entsiklopedicheskii slovar’ generalov i admiralov ot Petra I do Nikolaia II. vol. 1. [The generals of the Russian Empire: an encyclopedic dictionary of the generals and admirals from Peter I to Nicholas II. Vol. 1] Moscow, 2009 [in Russian].

      Vozzvaniia soveta 1917 — Vozzvaniia soveta rabochikh deputatov. “Izvestiia“ revoliutsionnoi nedeli. № 1 (27 fevralia) [The proclamations of the Soviet of the Workers’ Deputies. “Izvestiia“ of the Revolutionary week, no. 1 (27 February [1917])] [in Russian].

      Za Veru, Tsaria i Otechestvo 1939 — Za Veru, Tsaria i Otechestvo. Odnodnevnaia gazeta po sluchaiu piatnadtsatiletiia utverzhdeniia Korpusa Imperatorskikh Armii i Flota. Belgrad, 15/28 iiulia 1939 g. [For the Faith, Tsar and Fatherland. The one-day newspaper dedicated to the 15th anniversary of the establishment of the Corps of the Imperial Army and Navy. Belgrade, 15/28 July 1939] [in Russian].

      Zakatov 1998 — Zakatov A.N. Imperator Kirill I v fevral’skie dni 1917 g. [Emperor Cyril I in the February days of 1917] Moscow, 1998 [in Russian].

      Стасевич Владислав Александрович
      Кандидат исторических наук, научный сотрудник Библиотеки Российской академии наук.E-mail: vlad_stasevich@yahoo.com

      Stasevich Vladislav A.
      PhD (History), researcher of the Library of the Russian Academy of Sciences E-mail: vlad_stasevich@yahoo.com

      Новые исторические перспективы 2019, № 1 (14) 87. С. 87-108.
    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет. 
    • Интервенция в России
      By Чжан Гэда
      Итальянцы отметились у нас в Сибири - смотреть тут (на анг. яз.).
      Сюда можно нести все, кроме китайской интервенции - по ней валидного в нашей стране есть только моя статья. Остальное - в качестве историографического курьеза.
      По китайской интервенции если интересно - сделаем отдельную ветку.
    • Нефедов С. А. Реформы Ивана III и Ивана IV: османское влияние
      By Saygo
      Нефедов С. А. Реформы Ивана III и Ивана IV: османское влияние // Вопросы истории. - 2002. - № 11. - С. 30-53.
      Европейские послы и путешественники, приезжавшие в Россию в XVI-XVII веках считали "Московию" страной Востока. "Сравнения с турецкими султанами стали даже общим местом для иностранных писателей при характеристике московского государя", - отмечал В. О. Ключевский1. "Манеры столь близки турецким", - писал Дж. Турбервиль, а С. Герберштейн и де ла Невиль отмечали, сходство одежды русских, татар и турок2. "И поныне у них оказывается мало европейских черт, а преобладают азиатские", - отмечал в 1680 г. Я. Рейтенфельс. Тосканский посол писал о восточной пышности торжеств, об азиатских приемах управления государством и "всем строе жизни", так не похожем на европейский3.
      За сто лет до Рейтенфельса в России побывал посол королевы Елизаветы Дж. Флетчер. Ученый дипломат оставил описание страны, исполненное в лучших традициях просвещенной Англии. Флетчер не проводил детальных сопоставлений, но его общий вывод был категорическим: "Образ правления у них весьма похож на турецкий, которому они, по-видимому, пытаются подражать по положению своей страны и по мере своих способностей в делах политических"4. Что же конкретно имел в виду Флетчер?
      Р. Ченслор, открывший морской путь в Россию, оставил после себя мемуары о Московском царстве, в устройстве которого он выделил поместную систему. Благодаря этой системе, писал Ченслор, московский государь имеет великое множество храбрых воинов. "Если бы русские знали свою силу, никто не мог бы бороться с ними", - таков был вывод английского путешественника5.
      Поместная система была основой Российского государства. С. Б. Веселовский считал, что эта система появилась на Руси внезапно, в конце XV в., и сразу же получила широкое распространение. Воину за его службу давали от государя поместье с крестьянами, но это владение оставалось государственной собственностью; помещику причитались лишь платежи, зафиксированные в переписных листах. Поместье было небольшим, молодой воин - "новик" - получал не больше 150 десятин земли - около десяти крестьянских хозяйств. Помещики регулярно вызывались на смотры, и если воин вызывал недовольство командиров, то поместье могли отобрать; если же помещик проявил себя в бою, то "поместную дачу" увеличивали. Воинские командиры, бояре и воеводы, получали до 1500 десятин, но были обязаны приводить с собой дополнительных воинов - наемных слуг или боевых холопов - по одному человеку с каждых 150 десятин. Дворянин, получавший отставку по старости или из-за ран, имел право на часть поместья - "прожиток". Если сын помещика поступал в службу вместо умершего отца, то он мог наследовать отцовское поместье, но не все, а лишь в тех размерах, которые полагались "новику"6.
      Поместная система давала возможность Ивану Грозному содержать армию в 100 тысяч всадников - и на Западе не было ничего подобного этой системе. Единственным государством, где существовала такая же поместная система была Турция. В Турции поместье называлось тимаром, а помещик - тимариотом или сипахи. Размеры поместья исчислялись не в десятинах, как в России, а в денежном доходе; начальный тимар, предоставляемый молодому воину, назывался "кылыдж тимаром" ("сабельным тимаром") и обычно давал доход в 1000 акче. 1000 акче - это примерно 10 рублей; по расчетам историков, доходы русского "новика" составляли около 12 рублей7. Так же как в России, турецкие помещики регулярно вызывались на смотры, и если воин вызывал недовольство командиров, то тимар могли отнять; если сипахи проявил себя в бою, то тимар увеличивали за счет добавочных "долей", "хиссе". Сипахи, получавший отставку по старости или из-за ран, имел право на "пенсионную" часть поместья, "текайюд". Если сын поступал в службу вместо отца, то он наследовал не все отцовское поместье, а лишь "кылыдж тимар". Офицеры получали большие тимары с доходом до 20 тысяч акче, но при этом обязывались выставлять дополнительных воинов, "гулямов", из расчета один гулям на полторы-две тысячи акче дохода. Так же как поместье, тимар считался государственной собственностью, и воин имел право лишь на получение денежных сумм, указанных в поземельном реестре, "дефтере"8.
      На сходство русских помещиков и турецких тимариотов еще в XVII в. указывали Крижанич и Рейтенфельс; позднее на это сходство обращали внимание такие известные историки, как Р. Г. Виппер и Г. В. Вернадский9. Отмеченные выше детальные совпадения в организации поместной и тимарной систем не оставляют сомнения в том, что русское поместье является копией турецкого тимара, что поместная система была перенята у Османской империи. Когда, почему и при каких обстоятельствах это произошло? И не были ли при этом переняты другие общественные принципы и институты? Может быть, Флетчер имел в виду не только поместную систему?
      Ответ на эти вопросы лежит вне пределов традиционного курса русской истории; исследователю следует обратиться к истории Османской империи. Османская империя была построена по законам мусульманской государственности, и поэтому необходимо кратко остановиться на основных принципах этой государственности - прежде всего на принципе справедливости.
      В трудах мусульманских государственных деятелей, в том числе в "Книге правления" Низам ал-Мулька, справедливость выступает как основной принцип государственного управления. Великий визирь приводит в пример Хосрова Ануширвана - это был традиционный образ грозного восточного монарха, охраняющего справедливость с помощью суровых расправ. "Я буду охранять от волков овец и ягнят... - говорил Ануширван. - Я укорочу загребистые руки и сотру с лица земли зачинщиков разрухи, я благоустрою мир правдой, справедливостью и спокойствием, ибо призван для этой задачи"10. "Основа управления есть справедливость, - подчеркивал великий визирь Рашид ад-дин, - ибо, как говорят, доход государства бывает от войска - нет дохода султана, кроме как от войска, а войско можно собрать благодаря налогу - нет войска без налога, а налог получают от райата - нет налога, кроме как от райата, а райата можно сохранить благодаря справедливости - нет райата, если нет справедливости"11.
      Исламский принцип справедливости признавали даже ярые враги ислама: "Они соблюдают правосудие между собой, а так же ко всем своим подданным... - писал серб, вернувшийся из турецкого плена, - ибо султан хочет, чтоб бедные жили спокойно... над ними владычествуют по справедливости, не причиняя им вреда". "Не наживе, но справедливости служит занятие правосудием у этих безбожных язычников... - свидетельствует Михалон Литвин. - И знать, и вожди с народом равно и без различия предстают пред судом кадия". Характерно, что в понятие мусульманской справедливости входило не только равенство всех перед законом, но и справедливые налоги и справедливые цены на рынке12.
      Исламская государственная идея провозглашала господство государства над обществом и преобладание государственной собственности; в частной собственности могло находиться лишь имущество, созданное личным трудом. "Примеры, взятые из образа действий Пророка вместе с некоторыми местами Корана послужили основой странному учению, стремящемуся не больше не меньше как к полному отрицанию даже самого принципа личной частной собственности", - писал И. Г. Нофаль. Все земли, недра и другие источники богатства рассматривались как общее достояние мусульманской общины.
      Поскольку, как сказано в Коране; "все имущества принадлежат только Богу", то они могли быть в любой момент конфискованы властями. Поэтому богатые люди опасались выставлять на глаза свое состояние, золото и ценности прятали в землю, а дома старались строить так, "чтобы не вызвать зависти или подозрений - то есть делали их небольшими и неказистыми13.
      Османская империя унаследовала от своих предшественников великие принципы исламской справедливости. Первые турецкие султаны Орхан (1324-1362) и Мурад I (1362 - 1389), налаживая управление завоеванными территориями, перенимали при этом традиционные порядки мусульманского Востока. Со времен халифата там существовала традиция разделения военных, финансовых и судебных властей; причем духовные судьи, "кади", судили по законам шариата. Все земли разделялись на частные ("мульк"), церковные ("вакф"), государственные ("мири") и личные земли султана ("хассе"); соответственно этому казна разделялась на государственную казну и личную казну султана. Казна и земли султана, дворцовое хозяйство и гвардия составляли султанский двор и имели особое управление14.
      Завоеванные земли считались принадлежащими государству, поэтому прежние собственники этих земель теряли все права. Часть населения - прежде всего знать и многие горожане - выселялась с завоеванных земель в коренные османские области, это переселение называлось "сургун", что в современных словарях переводится как "изгнание". Затем производилась перепись населения и составлялся земельный реестр ("дефтер"), в котором указывалось число хозяйств в деревне и перечислялись полагающиеся с деревни платежи по налогам. Крепостные крестьяне сразу же получали свободу15.
      Все повинности, которые прежде несли крестьяне в пользу своих господ, заменялись одним небольшим денежным оброком, выплачиваемым государству. По окончании переписи утверждалось провинциальное "Канун-наме", сборник законов новой провинции, в котором, в частности, фиксировались налоги и правила землевладения. Некоторые деревни выделялись в тимар воинам-всадникам, и в дефтере (на основе законов) указывались платежи, следующие тимариоту-сипахи. Все действия тимариота контролировались государством, и если он пытался брать лишнее, то крестьяне могли пожаловаться судье-кади и тимар мог быть отнят. Крестьяне были свободными людьми, и их повинности были невелики; основной налог мусульман, "ашар", составлял десятину урожая; немусульмане платили еще "джизыо", которая считалась откупом от военной повинности; в целом налоги немусульман составляли примерно четверть урожая. До мусульманского завоевания в Боснии оброки составляли 3 / 5 - дохода крестьянина16.
      Султан Сулейман Законодатель (1520 - 1566) требовал от своих пашей "обращаться с нашими подданными так, чтобы крестьяне соседних княжений завидовали их судьбе"17. Сипахи и санджакбеи должны были следить за состоянием крестьянских хозяйств и, по возможности, обеспечивать их стандартными наделами земли, "чифтами". Многие турецкие историки считают, что сипахи и райаты в конечном счете одинаково работали на государство, а государство всемерно заботилось о своей "пастве". Лорд Кинросс называет реформы, проводившиеся османами на завоеванных землях, "социальной революцией". "Балканские крестьяне вскоре пришли к пониманию того, что мусульманское завоевание привело к его освобождению от феодальной власти христиан. - пишет Кинросс. - Османизация давала крестьянам невиданные ранее выгоды"18.
      Центральное управление империи осуществлялось "диваном" (советом), в который входили главы военной, финансовой и судебной администрации, и который возглавлял великий визирь. Все члены администрации были сменяемыми по воле султана, который сохранял за собой функции главнокомандующего, "меча правоверных" и хранителя справедливости. Османский суд был суровым и скорым; чиновники, обвиненные в вымогательствах, во взяточничестве или казнокрадстве безоговорочно предавались смерти. Во времена Сулеймана Законодателя ко двору ежедневно доставлялось 40 - 50 голов казненных за преступления такого рода; эти головы выставлялись для всеобщего обозрения у входа во дворец Топкапа. Обычным наказанием за мелкие преступления был кнут - "торговая казнь", осуществляемая в присутствии судьи в людном месте, чаще всего на базаре19.
      С помощью тимарной системы османы создали многочисленную и сильную кавалерию сипахи, однако секрет их военного могущества заключался не в кавалерии, а в пехоте и артиллерии. При султане Мураде I были созданы первые подразделения янычар. Это было дисциплинированное и обученное войско, получающее жалование из казны. В Европе еще не было подобных армий.
      В первой половине XV в. беи все еще владели дружинами и огромными мульками; они устраивали мятежи и разжигали распри между наследниками султанского престола. В 1402 г. бей изменили султану Баязиду I, и это едва не привело к гибели Османского государства - турки были разбиты Тамерланом, а Баязид попал в плен. Междоусобицы продолжались двадцать лет, и лишь в 1423 г. султану Мураду II (1421 - 1451) удалось подавить мятежи. В своей борьбе со знатью Мурад II опирался на корпус янычар, который в это время стали комплектовать путем набора мальчиков-рекрутов из среды немусульманского населения. Обращенные в ислам и воспитанные в казармах молодые люди назывались "государевы рабы", "капыкулу". Преданность "капыкулу" побудила султана назначать из их среды командиров и чиновников; новое окружение Мурада II состояло из специально обученных в дворцовой школе "государевых рабов". "Не меньшее значение имели обучение и упражнения во дворце... - писал польский посол князь К. Збаражский. - Через это проходили все должностные лица, как через школу, и были образцом для всей земли"20. Наивысшей наградой для чиновника-раба были почетные одежды - шуба с султанского плеча.
      Отсутствие потомственной знати и сословных привилегий вызывало удивление посещавших Турцию европейцев. "Во всем этом многочисленном обществе, - писал германский посол, - нет ни одного человека, обязанного своим саном чему-либо, кроме своих личных заслуг". "Там нет никакого боярства, - свидетельствовал Юрий Крижанич, - но смотрят только на искусность, на разум и на храбрость". Все были равны перед законом и всем открывались одинаковые возможности для продвижения по службе; многие крупные вельможи были принявшими ислам славянами, албанцами, греками. Большая часть армии говорила по-славянски. Воины - янычары и сипахи - сами выбирали своих командиров из числа самых отчаянных храбрецов21.
      Дисциплина, порядок и мужество янычар помогали им побеждать в сражениях, но настоящая слава пришла к ним тогда, когда в руках "новых солдат" оказалось новое оружие. При Мураде II янычары были вооружены аркебузами- "тюфенгами"; был создан мощный артиллерийский корпус, "топчу оджагы". На свет явилась регулярная армия, вооруженная огнестрельным оружием. Создание новой армии вызвало волну османских завоеваний. Турки овладели Сербией, Грецией, Албанией, Боснией, подчинили Валахию и Молдавию, на востоке окончательно покорили Малую Азию, а в 1514 г. в грандиозной битве на Чалдыранской равнине разгромили объединенные силы господствовавших над Ираном кочевников. Походы султана Селима Грозного (1512 - 1520) в Сирию и Египет превратились в триумфальное шествие османских армий. Простой народ повсюду приветствовал новые власти, которые отнимали богатства у знати, наделяли землей крестьян и снижали налоги - султан Селим называл себя "служителем бедняков". Горожане Каира подняли восстание и с оружием в руках сражались на стороне турок против своих правителей, мамелюков. После завоевания очередной страны Селим созывал "собор" из представителей всех слоев населения, переделял землю и устанавливал новые законы. Перед отъездом из Каира он опубликовал воззвание, в котором заявил, что отныне никому не дозволено притеснять феллаха или человека из простого народа22.
      Вскоре после взятия Константинополя находившийся в ореоле славы Мехмед II нанес решающий удар оппозиционной знати - ее глава визирь Халил-паша был обвинен в государственной измене и казнен. Вслед за этим были казнены многие бей, их владения были конфискованы; как и вакфы, созданные беями и приносившие им доход. В 1470-х годах Мехмед приказал провести по всей стране проверку всех дефтеров и прав владения землями; многие проверяемые документы признавались недействительными; мульки и вакфы отписывались в казну. После этих массовых конфискаций абсолютное большинство земель было отнесено к категории государственных ("мири"). Составление новых дефтеров завершилось утверждением нового свода законов "Канун-наме" (для всех провинций вводились единые налоги и условия землепользования23).
      Влиятельные турецкие беи не смирились с наступлением на свои права; в 1481 г. Мехмед II был отравлен своим сыном Баязидом, вступившим в союз с знатью. Баязид II вернул беям часть отнятых владений, но его сын Селим I вновь конфисковал вотчины знати. Селима называли Грозным - он выступал в традиционном образе восточного монарха, охраняющего справедливость с помощью жестоких казней. Наивысшего могущества Османская империя достигла в правление Сулеймана I Законодателя, который завоевал Венгрию и окончательно кодифицировал мусульманское законодательство; в частности, были установлены единые нормы податей и нормы военной службы. Возвеличение самодержавия достигло такой степени, что все приближенные называли себя "рабами" султана, и он одним мановением руки приказывал казнить вельмож, обвиненных в казнокрадстве или измене24.
      Могущество Османской Империи вызывало попытки подражания в соседних странах. В Иране в начале XVI в. получил распространение аналогичный тимару институт тиуля; сражаясь с турками, шах Аббас I (1587 - 1629) завел собственных янычар ("туфенгчиев") и артиллерийский корпус ("топханэ"). После окончания войны в 1590 г. Аббас провел реформы по турецкому образцу, разгромил непокорную знать, конфисковал ее земли и ввел справедливые налоги. В 1526 г. правитель Кабула Бабур, наняв турецких артиллеристов, одержал победу при Панипате и овладел Северной Индией; основанная его потомками Империя Великих Моголов имела многие характерные османские черты25.
      Молва о могуществе и справедливости турок распространилась и на Западе. Угнетаемые православные в Литве и Польше представляли жизнь в Турции, как райское блаженство. Когда в 1463 г. турки вступили в Боснию, крепостные крестьяне поднялись против своих господ. "Турки... льстят крестьянам и обещают свободу всякому из них, кто перейдет на их сторону", - писал боснийский король Стефан Томашевич26. Крестьяне ждали прихода турок и в других странах Европы. "Слышал я, что есть в немецких землях люди, желающие прихода и владычества турок, - говорил М. Лютер, - люди, которые хотят лучше быть под турками, чем под императором и князьями"27.
      Разыгрываемые на немецких ярмарках "масленичные пьесы" обещали народу, что турки накажут аристократов, введут правый суд и облегчат подати. Итальянские философы-утописты призывали к переустройству общества по османскому образцу. Т. Кампанелла пытался договориться с турками о помощи и поднять восстание. Османская империя XVI в. была символом справедливости и могущества не только для Азии, но и для Европы. Известные философы европейского Возрождения Ж. Воден и У. фон Гуттен находили в Османской империи образец для подражания. В те времена взоры многих были прикованы к Турции - и Россия не была исключением. Афанасий Никитин одним из первых открыл для Руси Восток, он горячо любил свою родину, но, познакомившись с порядками мусульман, признал, что на Руси нет справедливости. "Русская земля да будет Богом хранима! - писал Никитин тайнописью, по-тюркски. - На этом свете нет страны, подобной ей, хотя бояре Русской земли несправедливы. Да станет Русская земля благоустроенной, и да будет в ней справедливость!"28.
      В середине XV в. Русь едва начинала оправляться от долгих междоусобных войн, сопровождавшихся голодом, чумными эпидемиями и разрухой. Хотя Золотая Орда распалась, московские князья, чувствуя свою слабость, продолжали платить дань ее наследникам. Князья не имели ни армии, ни финансовых ресурсов; большая часть земель принадлежала церкви и боярам; их владельцы имели "жалованные грамоты" и пользовалась податными льготами - то есть ничего не платили в казну (или платили лишь малую часть налогов). Боярские и монастырские вотчины обладали также и судебным иммунитетом (кроме крупных преступлений); они были почти независимыми маленькими государствами в государстве. В обмен на льготы бояре и дети боярские были обязаны нести службу, но они плохо выполняли эти обязанности; никаких служебных норм не существовало, с тех, кто не явился на сбор, ничего не могли спросить. Войско великого князя представляло собой нестройное ополчение "всяких людей". К примеру, в 1469 г. Иван III послал на Казань "из Москвы сурожан и суконников и купчих людей и прочих всея Москвичей, кто пригожи, по силе"29. Необходимо было проведение военной реформы, создание сильного войска - и понятно, что советники великого князя искали образец для такой реформы.
      В политическом отношении Москва много позаимствовала у Золотой Орды; административная и налоговая системы были построены по восточным образцам. Среди центральных учреждений главные роли играли Казна, ("хазине") и великокняжеский Двор; на местах существовала система кормлений, и наместники собирали в свою пользу дополнительные подати, "корма". Однако, в отличие от восточных государств, великий князь не был самодержавным монархом; со времен Киевской Руси существовал а традиция: князь в важных делах должен был советоваться с боярами.
      История России была тесно связана с историей Византии - эти страны соединяли узы общей религии - православия. После падения Константинополя Россия стала последним оплотом греческой веры и сюда устремились беглецы с Балкан. В 1472 г. великий князь Иван III женился на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. Вместе с Софьей в Россию прибыло много греков, которые видели взятие Константинополя и многое могли рассказать. К. А. Неволин и В. Б. Ельяшевич считали, что Софья и окружавшие ее греки могли подсказать Ивану III мысль о введении поместий по образцу греческой прении. Г. В. Вернадский полагал, что ирония служила образцом как для поместья, так и для тимара. Однако прения не имела таких характерных черт поместья и тимара, как начальный тимар или пенсионный тимар, и относительно прении неизвестны какие-либо нормы снаряжения воинов. К XIV в. институт пронии полностью разложился; прония продавалась и покупалась, как частная собственность. Таким образом, прония не могла стать готовой моделью для создания поместной системы; очевидно, что такой моделью был именно тимар. Кроме того, исследования В. И. Саввы показали, что влияние Софьи преувеличивалось современниками; Софья долгое время находилась в немилости и не имела голоса при решении государственных дел30.
      В первый период правления Ивана III главной целью великого князя было присоединение Новгорода. Решающий шаг был сделан в 1478 г., когда Новгород признал Ивана III своим государем; после мятежа в 1479 году великий князь казнил несколько "великих бояр" из числа заговорщиков и конфисковал их земли. В 1485 г. Иван III овладел Тверью и "велел всех граждан к целованию привести". Великий князь милостиво относится к своим новым новгородским и тверским подданным - как и принято было до сих пор на Руси. Но зимой 1487 - 1488 года произошло нечто неожиданное: в ответ на некий (по-видимому, мнимый) "заговор" Иван III выселил всех зажиточных новгородцев и отправил в Москву 7 тысяч "житьих людей". Это событие летопись назвала "выводом" новгородцев. Практически все земли Новгорода - кроме немногочисленных крестьянских земель - были конфискованы; затем была проведена перепись и осуществлено первое массовое наделение воинов поместьями31.
      Эта небывалая до тех пор на Руси акция в точности соответствовала османским обычаям: из завоеванного города выселяется вся знать, ее земли конфискуются, составляется дефтер и конфискованные земли раздаются в тимары. Русское название этой процедуры "вывод" - не что иное как перевод турецкого термина - "сургун". Характерно, что, как и в Турции, поместья даются подчас людям низкого происхождения, "боевым холопам" (в Турции их называли гулямами). Совпадения отмечаются и в других деталях; например, схема описи в переписных листах и в дефтерах была очень схожей: название деревни, имена дворовладельцев, далее - платежи, следующие с деревни в целом (без разбивки по дворам): денежный оброк, количество поставляемой пшеницы, ржи, овса и т д. (по объему и в деньгах). При учете земли использовался аналогичный "чифту" стандартный земельный надел, "обжа", а земля, как и в Турции, мерялась через количество высеваемого зерна. Отработочные повинности в переписных листах не упоминались - по-видимому, как и в Турции, они были коммутированы в денежный оброк. На землях помещиков повинности почти не изменялись, на землях, отписанных на государя, оброки переводились на деньги и значительно уменьшались - великий князь, так же как султан, стремился показать, что новый порядок будет основан на справедливости32. В конце 1480-х годов перепись проводилась не только в Новгороде: переписывались земли бывшего Белозерского удела, недавно присоединенного к землям великого князя. Проводилась проверка владельческих грамот, и многие земли были конфискованы в казну. В 1490-х годах переписи распространяются на другие уезды; в течение двадцати лет княжеские дьяки описывают уезд за уездом - происходит сплошное описание земель великого княжества. В конце XV - начале XVI в. в России происходит нечто подобное турецкой переписи 70-х годов XV в.; вотчины, правда, не конфисковались, но большинство из них было лишено податных иммунитетов, вотчинники обязывались платить налоги в казну. Одновременно шло наступление на податные привилегии монастырей; более того, ставился вопрос о праве церкви владеть деревнями. Подобно Мехмеду II, Иван III собирался конфисковать церковные вотчины; уже были конфискованы церковные земли в Новгороде и в Перми. Только болезнь, воспринятая как проявление "божьего гнева", удержала великого князя от дальнейших действий33.
      Как и Мехмед II, который, проведя перепись, конфисковав мульки и вакфы, распорядился составить сборник законов "Канун-наме", так и Иван III, проведя переписи, распорядился составить Судебник 1497 года - первый российский законодательный кодекс. В Европе в то время не было законодательных кодексов, и вполне вероятно, что идея Судебника пришла из Турции. Судебник был обнародован во время коронации наследника престола Дмитрия Ивановича, и, по мнению Л. В. Черепнина, этим торжественным актом - провозглашалось начало правосудия на Руси. Во время коронации митрополит и великий князь дважды обращались к наследнику, повторяя одну ту же фразу: "Люби правду и милость и суд правой и имей попечение от всего сердца о всем православном христианстве". Слово "правда" тогда и позже, вплоть до XIX века, понималось как "справедливость"; таким образом, великий князь провозглашал введение законов, направленных на охранение справедливости34. Как тут не вспомнить Афанасия Никитина, который писал, что до тех пор на Руси не было справедливости!
      В чем же выражалась "правда" Ивана III? В том же, в чем выражалась "правда" османских султанов. Прежде всего, это равенство всех перед законом: Судебник 1497 года не дает никаких привилегий богатым и знатным. Ничего подобного не было в тогдашней Европе; хорошо известно, что равенство перед законом - это завоевание Великой Французской революции. Далее: Судебник обеспечивает участие представителей общины в суде. Статья 38 гласит: "А без дворского, без старосты и без лутчших людей суда наместникам и волостелем не судити". Чтобы сделать суд доступным для простых людей, пошлины были снижены в пять раз. Категорически запрещаются "посулы" (то есть взятки). Судьям давался строгий наказ быть внимательным к жалобщикам: "А каков жалобник к боярину приидет и ему жалобников от себе не отсылати, а давати всемь жалобником управа"35. Понятно, что крестьяне больше всего страдали от произвола богатых и сильных, от требований исполнять барщину и платить оброки сверх законных норм.
      Таким образом, Судебник Ивана III воспринял основную идею восточного права - идею защиты справедливости. Но еще более удивительно, что Судебник воспринял восточные методы защиты справедливости. "Русская правда" киевских времен не знала столь характерных для Востока жестоких казней и телесных наказаний. В Судебнике Ивана III такие наказания полагаются за многие преступления - специалисты в один голос говорят, что эта практика позаимствована с Востока. Таким образом, Иван III вполне усвоил основной принцип восточной монархии: зашита справедливости требует суровых наказаний. "Без таковыя грозы не мочно в царство правды ввести", - писал полвека спустя Иван Пересветов36.
      "Современники заметили, что Иоанн... явился грозным государем на московском великокняжеском столе... - писал С. М. Соловьев, - он первый получил название Грозного, потому что явился для князей и дружины монархом, требующим беспрекословного повиновения и строго карающим за ослушание". После 1485 г. Иоанн называет себя "государем всея Руси", а бояре именуют себя "государевыми холопами" - подобно "государевым рабам" в Турции. Летописи больше не сообщают о совещаниях царя с боярами, подобных тому, что имело место в 1471 г. перед походом на Новгород. На коронации Дмитрия-внука в 1497 г. великого князя называют уже не иначе как "самодержцем", а на наследника престола возлагают "шапку Мономаха". Подобно византийскому императору (и турецкому султану) великий князь стремится выступать в роли самодержавного монарха37.
      Итак, можно прийти к выводу, что в конце XV в. в России частично перенималились османские порядки: поместная система, переписи, судебные установления. По-видимому, можно говорить о попытке преобразования России по османскому образцу. Эти преобразования в определенной степени можно сравнить с реформами Петра I - в том и в другом случае за образец для реформ бралась наиболее могущественная держава того времени. Чтобы ни у кого не было сомнений, кому следует подражать, Петр I приказал носить европейскую одежду - распоряжение с виду совершенно ненужное, но вполне выявляющее суть событий. Среди законов Ивана III есть подобное с виду совершенно ненужное распоряжение - но оно не оставляет сомнений, кому подражал великий князь. "По свидетельству Иосафата Барбаро, - пишет С. М. Соловьев, - при Иоанне III право варить мед и пиво, употреблять хмель, сделалось исключительной собственностью казны". Простому народу запрещалось употреблять пиво и мед, "исключая самых главных праздников"38.
      Однако остается неясным, кто рассказал великому князю о турецких порядках, о поместной системе, о "великой правде" и обо всем остальном, кто подвиг его на реформы. Это не могла быть Софья или ее спутники: от прибытия Софьи в Москву до начала реформ прошло пятнадцать лет. Необходимо присмотреться к событиям, происходившим накануне реформ - в 1483 - 1487 годах. В январе 1483 г. состоялась свадьба наследника престола Ивана Молодого с молдавской княжной Еленой. Молдавия была последним православным княжеством на юге Европы; она вела отчаянную борьбу с турками, и господарь Стефан III пытался заключить союз с Россией. Послы, доставившие Елену, конечно, рассказали Ивану III о положении в Молдавии, о том, что сражаясь с турками, Стефан III заимствовал их тимарную систему. Недостаток источников не позволяет осветить подробности этих реформ, однако известно, что молдавский господарь конфисковал земли многих бояр и раздал их воинам-"витязям". Румынский историк Н. Стойческу прямо указывает на сходство реформ Стефана III и Ивана III39, и можно предположить, что идею введения поместной системы подсказал Ивану III один из послов, побывавших в Молдавии. Среди этих послов обращает на себя внимание дьяк Федор Курицын, возглавлявший 1482 - 1484 годах посольство в Венгрию и Молдавию. Курицын привез из этой поездки "Повесть о Дракуле", переработанное и переведенное им на русский язык сказание о волошском господаре Владе Цепеше. "Повесть о Дракуле" известна тем, что здесь впервые в русской литературе появляется образ восточного монарха, поддерживающего справедливость посредством жестоких расправ. "И толико ненавидя во своей земли зла, яко кто учинит кое зло, татьбу или разбой, или кую лжу, или неправду, той никако не будет жив", - говорится в повести о порядках, установленных Владом Цепешем40, т.е. о порядках, заимствованных из Турции. Параллели между этими порядками и Судебником 1497 года позволяют специалистам утверждать, что именно Курицын был инициатором введения в Судебник суровых восточных наказаний. Курицына считают одним из руководителей московского правительства тех времен: "Того бо державный во всем послушаше (ибо его князь во всем слушался)", - писал о Курицыне Иосиф Волоцкий 41. Именно Курицын зачитал в 1488 г. имперскому послу Поппелю знаменитую декларацию московского самодержавия: "Мы божьею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от бога..."42.
      Возвращаясь в 1484 г. из Венгрии в Россию, Курицын был задержан турками в Белгороде на Днестре. Белгород был молдавским городом, и как раз перед этим он захвачен турками. Московский посол оставался в Белгороде довольно долго и должен был увидеть все последствия завоевания: вывод населения, проведение дефтера и испомещение сипахи. В 1485 г. Курицын вернулся в Москву, а зимой 1487 - 1488 г. неожиданно последовал вывод населения из Новгорода и началась поместная реформа43.
      Конечно, идея реформы могла принадлежать разным людям. Федор Курицын принадлежал к "молодому двору", придворной группировке, сложившейся вокруг наследника, Ивана Молодого, и его жены - Елены Волошанки. В эту группировку входили также князья Семен Ряполовский, Иван и Василий Патрикеевы и многие вельможи меньшего ранга. Все эти люди могли узнать об османских порядках непосредственно от княжны Елены - фактом является лишь то, что именно "молодой двор" оказывал на политику Ивана III решающее влияние. Другой, враждебной "молодому двору" группировкой, было окружение Софьи и ее сына Василия; к этому окружению примыкали церковные круги во главе с новгородским епископом Геннадием и игуменом Волоколамского монастыря Иосифом Волоцким. Святые отцы были встревожены тем, что от "молодого двора" исходили проекты конфискаций, затрагивающие и церковные земли. Пострадавший от этих конфискаций епископ Геннадий обвинил Курицына в ереси, в сношениях с обнаруженными в Новгороде "еретиками". Однако Иван III не обращал внимания на эти обвинения; в противовес копившим богатства иосифлянам он стал поддерживать "нестяжателей", старцев из заволжских монастырей, утверждавших, что монахи должны кормиться от трудов своих44.
      В 1490 г. умер Иван Молодой - по-видимому, он был отравлен слугами Софьи: великий князь наложил опалу на свою жену, потому что "к ней приходиша бабы с зелием". Наследником престола стал сын Ивана Молодого Дмитрий, который в 1497 г. был коронован в качестве соправителя. Два года спустя началась война с Литвой, и Василий (бывший тогда наместником в Новгороде) поднял мятеж против своего отца. Василий угрожал перейти к литовцам и требовал, чтобы его назначили наследником вместо Дмитрия. Иван III был вынужден согласиться; Дмитрий и Елена были заключены в тюрьму, а "еретики" подверглись гонениям. Дело было, конечно, не в "ереси": Василий хотел под любым предлогом расправиться со сторонниками Дмитрия и Елены. Иван III не мог спасти своих верных сподвижников: с ним случился удар, у него "отняло руку и ногу и глаз"; ему твердили, что это "кара господня" за поддержку "еретиков" и попытки отнять земли у церкви. В Москве и в Новгороде запылали костры; брат Курицына Иван был сожжен в деревянной клетке; о судьбе Федора не сохранилось известий45.
      Василий III отправил на костер своих врагов, хотя не был принципиальным противником их идей. Уже вскоре после восшествия на престол он попытался примириться с теми из них, кто остался в живых, и приблизил к себе Василия Патрикеева, во времена гонений насильно постриженного в монахи - теперь его звали старцем Вассианом. Вассиан яростно обличал "сребролюбие" "святых отцов" и Василий рассчитывал с его помощью осуществить замысел своего отца - конфисковать и раздать в поместья земли церкви. Война с Литвой требовала увеличения армии, и московское правительство производило новые поместные раздачи. При присоединении Пскова, Смоленска, Рязани Василий III следовал методу, опробованному при овладении Новгородом: "вывод" знати и конфискация земель, а затем испомещение московских дворян. Отбирая земли у бояр, он ссылался на справедливость, говорил, что было "насилье велико черным и мелким людям от посадников псковских и бояр"46.
      Приближенные великого князя" временами высказывали те же мысли, что и казненные "еретики". Преемник Курицына, глава ведомства внешних сношений Федор Карпов, писал, что самодержец должен править "грозою правды и закона" и в подтверждение своих мыслей ссылался на Аристотеля. Однако было ясно, что дело не в Аристотеле: боярский сын Берсень прямо ставил в пример Турцию. Он говорил Максиму Греку: "Хотя у вас цари злочестивые, а ходят так, ино у вас еще бог есть"47.
      Василий III продолжал политику своего отца и, подобно Мехмеду II, пытался лишить знать ее привилегий. По восточному обычаю после смерти государя все жалованные грамоты должны подтверждаться его наследником48 - такой обычай существовал и на Руси. Василий III не подтвердил очень многие жалованные грамоты. После переписей Ивана III это был второй удар по вотчинным привилегиям; после этого податные иммунитеты сохранились лишь у сравнительно немногих монастырей, бояр и князей. Иммунитетные привилегии в свое время были пожалованы вотчинникам за их службу, теперь они отнимались - но обязанность служить при этом не отменялась, все вотчинники (кроме мельчайших) были обязаны военной службой. С. Герберштейн свидетельствует, что дети боярские были занесены в списки по областям и едва ли не каждый год призывались на службу. Перед походом нуждающимся выплачивалось жалование, но те, кто обладал достаточными вотчинами, были обязаны снаряжаться за свой счет. Принцип "нет земли без службы", был, по-видимому, заимствован из Турции вместе с поместной системой. В Турции все беи, владевшие землями на правах собственности ("маликяне"), были обязаны выставлять всадников, а те, кто не выставлял воинов, платили деньги. Как свидетельствуют источники середины XVI в., возможность замены службы выплатой денег существовала и в России49.
      Ко времени правления Василия III относятся сведения о том, что сроки пребывания на должности наместников и волостелей ограничивались одним годом. Практика назначения наместников на короткие сроки была характерной чертой османской системы управления - наместники-бейлербеи назначались обычно на три года, а судьи-кади - на один год. Эта практика было обычной в мусульманском мире; она описана в "Книге правления" Низам ал-мулька. Обращает на себя внимание еще одно мероприятие, проведенное вскоре после смерти Василия III - очевидно во исполнение замыслов великого князя. В 1533 - 1534 годах была проведена монетная реформа, уменьшившая вес русской копейки с 0,79 до 0,68 грамма. Таким образом, копейка было приравнена по весу к турецкому акче50.
      После смерти Василия III преобразование России по османскому образцу на время приостановилось - начался период боярского правления. Реформы возобновились лишь в 50-х годах XVI в. при Иване Грозном.
      Мрачная, но вместе с тем исполненная величия фигура Ивана IV уже не одно столетие приковывает к себе внимание историков. Одни называют царя "тираном", "деспотом", "сумасшедшим", другие утверждают, что это был мудрый политик, любимый народом. Многие пишут о "непонятной", "загадочной" политике Грозного. Еще А. Курбский в начале своего "Сказания" недоумевал: отчего изменился характер государя51. Почему царь обрушился на своих верных бояр, зачем он ввел опричнину? "Учреждение это всегда казалось очень странным, как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал", - писал Ключевский. "За последние сто лет ситуация в науке мало изменилась", - добавляет в этой связи Кобрин, опричнина остается загадкой для историков. Веселовский замечал: "Созревание исторической науки движется так медленно, что может поколебать нашу веру в силу человеческого разума вообще, а не только в вопросе о царе Иване и его времени"52.
      Между тем, по мнению некоторых историков, источник нововведений Ивана Грозного, в общем, достаточно известен53. Известно, что царь в целом следовал проекту преобразований, который предложил Иван Пересветов. Пересветов был русским дворянином из Литвы, многоопытным воином, служившим Яну Запольяи и Петру Рарешу, вассалам султана Сулеймана Законодателя; он хорошо знал турецкие порядки, и советовал царю брать пример с Турции. 8 сентября 1549 г. в церкви Рождества Богородицы Пересветов вручил царю челобитную; эта челобитная содержала "Сказание о Магмете-салтане", в котором рассказывалось, как тот "великую правду в царстве своем ввел"54.
      "В 6961 (1453) году турецкий царь Магмет-салтан повелел со всего царства все доходы себе в казну собирать, - говорит "Сказание", - а никого из вельмож своих ни в один город наместником не поставил, чтобы не прельстились они на мзду и неправедно не судили, а наделял вельмож своих из казны царской, каждому по заслугам. И назначил он судей во все царство, а судебные пошлины повелел взимать себе в казну, чтоб судьи не искушались и неправедно бы не судили... А через некоторое время спустя проверил царь Магмет судей своих, как они судят, и доложили царю про их лихоимство, что они за взятки судят. Тогда царь обвинять их не стал, а только повелел с живых кожу ободрать... А кожи их велел выделать и ватой велел их набить, и написать повелел на кожах их: "Без таковой грозы невозможно в царстве правду ввести". Правда - богу сердечная радость, поэтому следует в царстве своем правду крепить. А ввести царю правду в царстве своем - это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным. Невозможно царю без грозы править, как если бы конь под царем был без узды, так и царство без грозы"55.
      "Великая правда" - это было то, что турки называли "адалет", "справедливость", это была идея, лежавшая в основании исламского учения о государстве. Султан выступал в "Сказании" как охранитель справедливости: он выдал судьям книги судебные, чтоб судили всех одинаково, установил налоги и послал сборщиков - "а после сборщиков проверял, по приказу ли его царскому собирают". Воинов царь "наделил царским жалованием из казны своей, каждому по заслугам". "Если у царя кто против недруга крепко стоит... будь он и незнатного рода, то он его возвысит и имя ему знатное даст". "Еще мудро устроил царь турецкий: каждый день 40 тысяч янычар при себе держит, умелых стрельцов из пищалей, и жалование им дает и довольствие на каждый день56. Пересветов не просто рассказывал о порядках Османской империи - он предлагал брать с них пример. Главное в его проекте преобразований - призыв к утверждению самодержавия, призванного охранять "правду" с помощью "грозы". Конкретные меры - это ликвидация наместнических судов и системы кормлений, создание справедливого суда и нового свода законов, сбор судебных пошлин в казну, наделение служилых людей постоянным жалованием, особый, суд для военных, запрещение закабалять свободных людей. Четыре наиболее настоятельных совета Пересветова - это утверждение самодержавия, установление "великой правды", возвышение воинов по заслугам и создание приближенного к царю стрелецкого корпуса, подобного корпусу "умелых стрельцов"-янычар.
      Сочинение Пересветова пришлось по душе царю: об этом говорит то, что оно было внесено в Никоновскую летопись и в Хронограф второй редакции57. Но все-таки для православного человека было негоже подражать безбожным туркам, и, уловив настроение сановных читателей, Пересветов посчитал нужным сменить тон. Вскоре после первой челобитной он подал вторую, в которой те же самые мысли высказывались в более осторожной форме и уже не от имени автора, а от имени молдавского "воеводы" Петра. "Воевода" Петр - это был господарь Петр Рареш (1527 - 1546), знаменитый правитель Молдавии, известный тем, что отнимал вотчины у своих бояр, чтобы раздать их в поместья служилым людям. Очевидно по примеру султанских земель "хассе", Рареш выделял государственные земли каждого уезда в самостоятельные "околы", на которых создавалась особая администрация. Конфискации вызвали конфликт с боярами, которые перешли на сторону османов, и Рарешу пришлось бежать из Молдавии. Однако через некоторое время господарь пришел к соглашению с турками и стал вассалом султана; вернувшись на престол, он жестоко расправился с изменниками-боярами58. Таким образом, само упоминание имени Петра Рареша содержало в себе определенную программу действий, и то, что "воевода" Петр выступал в роли советчика Ивана IV было достаточно символично.
      Русские цари уже давно подражали османским султанам в управлении государством, но об этом нельзя было говорить вслух. Хваливший османского султана вольнодумец Берсень окончил жизнь на плахе, а друживший с османским послом Максим Грек был заключен в темницу. Призыв Пересветова брать пример с османов был настолько смелым, что никто более не смог его повторить; на эту тему был наложен запрет. Однако в более общей форме мысли Пересветова так часто повторялись в посланиях советников царя Адашева и Сильвестра, что это породило сомнения историков. Возникли предположения, что Пересветова вообще не существовало на свете, что Адашев (тоже бывавший в Турции) использовал псевдоним, чтобы высказать то, о чем не осмеливался сказать открыто. Предполагали и что автором второй челобитной мог быть сам царь. Однако А. А. Зимин, досконально исследовавший этот вопрос, не сомневался в существовании "воинника Иванца Пересветова". Почти все исследователи признают: царь во многом следовал предложениям Пересветова. Н. Ю. Розалиева и А. Айкут отмечают, что методы, предлагавшиеся Пересветовым для утверждения самодержавия и использованные царем, были навеяны примером Мехмеда II59. Однако основной совет Пересветова - брать пример с Турции - носил общий характер. Таким образом, остается рассмотреть вопрос, как далеко зашел царь в исполнении этого совета, как реализовывалась на практике идея подражания султанам. Необходимо шаг за шагом проанализировать нововведения Ивана Грозного, сравнить их как с тем, что предлагал Пересветов, так и с османскими порядками тех времен.
      Главной составляющей реформ Ивана Грозного были военные реформы, в первую очередь - создание сильной армии. Первые мероприятия царя в точности следовали проекту Пересветова. Летом 1550 г. был создан корпус "выборных стрельцов" в 3 тысячи человек; стрельцы получали по 4 рубля в год и жили в Воробьевой слободе под Москвой. Характерно, что на Руси использовали фитильные ружья турецкой конструкции ("мултух"), они отличались от европейских устройством фитильного затвора, который назывался "жагрой" (перс, "жегор" - раскаленный уголь, "жар"). Капитан Маржерет писал позднее, что стрельцы были лучшим войском царя, что никто, кроме стрельцов, не мог противостоять татарской коннице. "Главная сила русских заключается в пехоте, - отмечал Я. Рейтенфельс, - которая совершенно справедливо может быть уподоблена турецким янычарам". Х. Ф. Манштейн, видевший стрельцов в начале XVIII в., отмечал: "их больше всего можно сравнить с янычарами, они держались одинакового с ними порядка в сражениях и имели почти одинаковые с ними преимущества". Ф. Тьеполо во времена Ивана Грозного также сравнивал стрельцов с янычарами. Действительно, стрельцы сражались, как янычары, действовали под прикрытием полевых укреплений, образующих лагерь, "кош" (тюрк, "кош" - стоянка, лагерь, "кошун" - войско). Однако тактика янычар была усовершенствована русскими: они стали делать укрепления из сборных деревянных щитов - эти укрепления назывались "гуляй-городом" или "обозом". Рейтенфельс пишет, что укрепления из деревянных щитов раньше использовали персы. Тактика действия из-за укрытий объясняется тем, что стрельцы, как и янычары, не имели в своем составе воинов-копейщиков (пикинеров). В европейских армиях пикинеры и мушкетеры строились в колонны-баталии, которые могли сражаться с конницей в открытом поле60.
      Пересветов не упоминает о турецком артиллерийском корпусе "топчу оджагы", однако на Руси хорошо знали о турецких артиллеристах, которые имели такую же регулярную организацию, как и янычары. Созданный Иваном IV корпус пушкарей был организован подобно подразделениям стрельцов. Характерно, что легкие пушки на Руси называли "тюфяками" (то есть "тюфенгами"), а пушкари носили специальный нагрудный знак "алам" (перс, "алам" - знак отличия на одежде)61.
      Известно, что наряду с гвардейской пехотой ("ени чери оджагы") у турок была и конная гвардия ("алты булук халкы"). Одновременно со стрельцами и пушкарями царь попытался создать конную гвардию - он выбрал тысячу лучших воинов и хотел дать им поместья под Москвой. Однако, из-за нехватки земель для испомещения проект создания конной гвардии остался неосуществленным; он был реализован позже - это была знаменитая опричная "тысяча" 62. Впрочем, "выборные стрельцы" также не сразу стали личной гвардией царя, поначалу они использовались как обычное воинское подразделение.
      Начиная с 1550 г. проводятся мероприятия по приведению в порядок поместной системы, пришедшей в упадок в период боярского правления. В 1555 г. состоялся "приговор царский о кормлениях и службе". В "приговоре" указывались нормы службы: со 150 десятин доброй земли выставлялся человек на коне и в доспехе, "а в дальней поход о дву конь". Поместья предполагалось измерить и уравнять соответственно "достоинству)63. В Турции существовали четкие нормы службы, но землю при этом не меряли: норма службы устанавливалась, исходя из дохода поместья. Разница не имела принципиального значения, в любом случае введение нормы службы было кардинальной мерой, завершившей становление поместной системы. Особенно большое значение это нововведение имело в организации службы вотчинников: хотя, в принципе, они были обязаны военной службой, служебных норм не существовало, и бояре выводили со своих огромных владений лишь малое число всадников. Теперь был организован учет, по уездам были составлены нарядные списки и отныне никто не мог уклониться от службы. "И свезли государю спискы изо всех мест и государь сметил множество воинства своего, - говорит летопись, - еще прежде сего не бысть так, многие бо крышася, от службы избываше". Эта реформа намного увеличила московское войско. Венецианский посол Фоскарино свидетельствует, что прежде войско было немногочисленным, но преобразования "императора Ивана Васильевича" увеличили его до огромных размеров: он сам будто бы видел две армии по 100 тысяч человек каждая. По более надежным сведениям Флетчера, "число всадников, находящихся всегда в готовности", достигало 80 тысяч человек, но в случае необходимости каждый дворянин мог привести с собой одного или двух "боевых холопов"64. Великий визирь Мухаммед Соколлу говорил послам Стефана Батория, что царь силен, что с ним может померяться силами только султан65. Таким образом, военные реформы Ивана Грозного достигли своей цели - была создана мощная армия, которая позволила России намного расширить свою территорию, стать великой державой того времени.
      Многие авторы66 отмечают, что идея приведения в порядок поместной системы никак не отражена в проекте Пересветова - он вообще ничего не говорил о помещиках и сипахи, предлагая содержать воинов на жалованье (как содержались янычары). Однако отсюда не вытекает (как считает А. Г. Бахтин), что Пересветов предлагал отказаться от поместной системы - просто "воинник" обошел стороной этот вопрос. Поместная система уже существовала, и Пересветов нигде не утверждал, что ее нужно упразднить; он предлагал завести новое стрелецкое войско не взамен, а в дополнение к поместному ополчению.
      Один из наиболее настоятельных советов Пересветова - выдвигать служилых людей по заслугам, а не по знатности. В Османской империи, действительно, "не было никакого боярства, но смотрели только на искусность, на разум, на храбрость". Иван IV старался поддерживать идею вознаграждения по заслугам. Штаден отмечал, что если воин был ранен в бою спереди, то он получал придачу к поместью, если же он был ранен в спину, то поместье убавляли67. Однако обычай местничества не допускал назначения неродовитых служак на высокие посты. В 1550 г. царь отменил местничество в полках во время военных походов, но большего он сделать не смог. Частичная отмена местничества вызвала резкое недовольство знати. В тайной беседе с литовским послом боярин Ростовский жаловался: "Их всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к себе молодых людей"68. Ростовский стал одним из организаторов заговора 1553 года.
      Одновременно с военными проводились и гражданские реформы. В июне 1550 г. появился новый Судебник. Основной целью введения нового свода законов было установление "великой правды" - справедливости. Это была главная идея Пересветова, которая, как уже отмечалось, являлась идеологической основой ("адалет") Османской империи. Заимствование этой идеи началось еще при Иване III, поэтому его внуку не пришлось много менять в старых законах. Тем не менее, Иван IV счел нужным увековечить свое правление новым Судебником - подобно своему современнику султану Сулейману Законодателю, увековечившему себя новым "Канун-наме". Следует отметить, что среди нововведений Судебника 1550 года было запрещение "холопить" детей боярских, что совпадало с проектом Пересветов69.
      Современники единодушно свидетельствуют: Иван IV искренне стремился утвердить на Руси правосудие и справедливость. Фоскарино и Горсей говорят о том, что царь установил правосудие с помощью простых и мудрых законов70. Штаден также отдает должное Ивану Грозному: "Он хотел искоренить неправду правителей и приказных страны... - свидетельствует Штаден. - Он хотел устроить так, чтобы правители, которых он посадит, судили бы по судебникам без подарков, дач и приносов". Иногда царь демонстративно принимал облик восточного монарха, поддерживающего справедливость с помощью жестоких расправ. Флетчер рассказывает: когда один дьяк принял взятку в виде нашпигованного деньгами гуся, царь приказал своим палачам разделать дьяка, "как разделывают гусей". По словам Барберини, царь приказывал сечь уличенных во взятках чиновников - и даже знатнейших из бояр; среди чиновников не было ни одного, которого ни разу бы не высекли71.
      Одним из главных пунктов программы Пересветова была ликвидация наместничеств и сбор "кормов" в казну. Мероприятия в этом направлении проводились постепенно, начиная с 1550 года. В "приговоре" 1555 г. царь обвинял наместников в том, что они были для своих городов гонителями и разорителями; отныне наместники заменялись губными старостами, выбираемыми местным населением; этим старостам особо предписывалось, чтобы у них "насильства християном от силных людей не было"72. Псковская летопись отмечает, что в результате этой реформы "бысть крестьянам радость и льгота велика"73. Корма, которые, прежде собирали наместники, теперь шли в казну. "Приговор" был не законом немедленного действия, а скорее программой преобразований. Проведение "губной реформы" наталкивалось на сопротивление знати, не желавшей расставаться со своими кормлениями, поэтому реформа растянулась на десятилетия; в пограничных областях наместничества так и не были ликвидированы74>.
      Важная сторона губной реформы заключалась в том, что она передавала судебную власть в руки выборных местных властей - то есть вводила местное самоуправление. Пересветов пишет в "Сказании", что, отстранив наместников, Магмет-салтан "назначил судей" во все царство. Московские реформаторы не назначали судей, а предоставили право выбирать их общинам. Это решение как будто противоречит проекту Пересветова, но в Турции существовала и другая судебная система. На славянских землях самоуправляемые общины и округа сами выбирали своих старост ("кнезов"), которые одновременно были и судьями. Вероятно, московские реформаторы предпочли образец более близкий православному славянскому миру. Однако компетенция местных судей была ограниченной: Пересветов упоминает, что в Турции воины-сипахи судились своими воинскими судьями ("кадиаскерами"). В России помещики также исключались из сферы действия местных судей, они подлежали компетенции судей Разрядного приказа75.
      Отмена наместничеств и сбор кормов в казну означали реформу налоговой системы, которая, как и установление служебных норм, упиралась в проблему измерения земель: служба и налоги шли с земли. В прежние времена землю клали в податные единицы - "сохи" - в значительной мере произвольно, теперь была введена стандартная "соха", зависевшая от качества земли. Был проведен кадастр: все поля, луга, леса были измерены и соответственно качеству земли поделены на "сохи"; каждой "сохе" был присвоен номер. Измерение земель было чисто русской новацией: в Турции землю не меряли (точнее, размер полей оценивался по объему высева). Проведение кадастра было достижением русских писцов; подобным достижением могли бы похвалиться только китайские чиновники и в более ранние времена - византийцы. П. Н. Милюков считал, что русская податная система сложилась под византийским влиянием76.
      В связи с измерением земель были введены государственные стандарты мер и весов. Это обстоятельство также удивляло многих иностранцев: в те времена государственный стандарт мер существовал только в Османской империи и в Китае. Русская система мер (как и монетная система) была привязана к турецкой; простая сажень была приравнена к 2 турецким аршинам, косая сажень - к 3 аршинам. Вес измерялся в пудах и контарях, русский контарь составлял 0,7 турецкого контаря; в таком же соотношении находились русский пуд и турецкий батман77. (Разница объясняется, по-видимому, тем, что в одну и ту же емкость наливали воду и насыпали зерно: русский контарь - вес зерна, турецкий - воды.)
      Налоговая реформа не ограничивалась передачей наместничьих кормов в казну; она привела к полной перестройке податной системы. Пересветов не затрагивает этой темы, однако известно, что турецкая налоговая практика включала коммутацию отработочных повинностей; это была характерная черта османской податной системы. Начиная с 1551 г. московское правительство также осуществляет коммутацию отработочных повинностей. Ямская повинность, военная служба "с сох" и прочие повинности заменяются выплатой денег; отныне крестьяне платят в 4 раза больше, чем прежде. Трудно сказать, насколько эквивалентной была эта замена, однако даже после четырехкратного увеличения денежных выплат государственные налоги не превышали 9% крестьянского дохода. С государственной точки зрения коммутация была вполне оправданной: набиравшиеся "с сох" крестьяне-ополченцы были практически непригодны для войны, по своим воинским качествам они не шли в сравнение с поместной конницей. Вместо крестьянской службы реформа давала правительству деньги, которые пошли на финансирование нового войска. Налоговая реформа (в сочетании с поместной реформой) обеспечила создание огромной армии Ивана Грозного. В связи с налоговой реформой упомянем и о сдаче косвенных налогов (тамги) на откуп крупным купцам (сдача таможенных и рыночных сборов на откуп была характерна для налоговой практики Османской империи)78.
      Московское правительство пыталось провести еще одну реформу, не затронутую в проекте Пересветова. Речь идет о попытке конфискации монастырских земель с целью наделения воинов поместьями. Владения церкви составляли примерно треть земель государства, при этом в силу тарханных грамот многие из них были освобождены от налогов. Как отмечалось, первую попытку конфискации монастырских земель предпринял еще Иван III (вероятно, по примеру Мехмеда II). Иван IV собирался повторить эту попытку. По совету Сильвестра царь обратился к патриарху и церковному собору с вопросом, достойно ли монастырям приобретать земли и копить богатства. В ответ иерархи церкви объявили вероотступником всякого, кто покушается на ее богатства. Иван IV был вынужден отступить. Но правительство нашло способ перераспределения церковных доходов в свою пользу. Церковь была лишена прежних налоговых привилегий (тарханов), и монастыри были обязаны платить налоги по ставке, лишь немного уступавшей ставке налога с государственных ("черных") земель79.
      Еще одно направление реформ было связано с организацией центральных ведомств, "приказов". Налоговая и поместная реформа, земельный кадастр, нарядные книги - все это требовало учета и контроля, создания новых специализированных ведомств, приказов. Над каждым приказом начальствовал думный боярин, но бояре плохо разбирались в делопроизвоххстве и в действительности главой приказа был опытный и грамотный дьяк. Дьяки обычно были незнатными людьми, но тем не менее, были включены в состав думы и стали "думными дьками". Это выдвижение худородных чиновников вызывало негодование у родовитых бояр. Курбский говорил, что писарям русским царь "зело верит, а избирает их не от шляхетского роду, ни от благородства, но паче от поповичей или от простого всенародства, а от ненавидячи творит вельмож своих"80.
      Выдвижение на первые места неродовитых чиновников относится к началу 60-х годов. К этому времени в правительстве произошли большие перемены, Адашев и Сильвестр попали в опалу; первыми советниками царя теперь были знаменитый воевода Алексей Басманов, царский шурин Михаил Черкасский и дьяк Иван Висковатый. Последний принадлежал именно к тем писарям из "всенародства", возвышение которых вызывало ярость бояр. Он руководил Посольским приказом, а затем вошел в состав думы и стал "печатником". Характерно, что Г. Штаден считал И. Висковатого туркофил ом. Как бы то ни было, опала Адашева и Сильвестра мало что изменила, реформы не закончились, как полагают некоторые историки; они продолжались в том же направлении. В 1562 г. появился указ, запрещавший продажу родовых княжеских вотчин; в случае отсутствия прямого наследника вотчины отбирались в казну. Вслед за отменой кормлений, обязательством платить налоги и выставлять воинов, этот указ был новым шагом, ущемляющим интересы знати. Фактически речь шла о частичной конфискации боярских земель (выморочных вотчин)81.
      Здесь необходимо сделать небольшое отступление, объясняющее суть конфликта. По переписям 40-х годов примерно треть земли в центральных уездах принадлежала церкви, треть составляли вотчины (преимущественно боярские) и треть принадлежала государству82. Лишь эта последняя треть могла быть роздана (что и было сделано) в поместья воинам-дворянам, а между тем военная необходимость требовала испомещения новых всадников. Церковь не выставляла воинов и неоднократные попытки конфискации ее земель завершились неудачей. Бояре должны были выставлять всадников со своих земель, но они противились этому. Между тем, перед глазами царя был пример конфискации мульков Мехмедом II; в Турции не было огромных княжеских вотчин и княжеских дружин. В начале 60-х годов царь начинает выказывать недовольство сложившимся положением, в письме к Курбскому он говорит о том, что в свое время Иван III отнял у бояр вотчины, а потом их "беззаконно" вернули знати83. Таким образом, новое направление царской политики подразумевало частичную конфискацию боярских вотчин и испомещение на этих землях верных царю дворян. Указ о конфискации выморочных вотчин был свидетельством начавшегося наступления на боярское землевладение. Естественно, он не мог не вызвать противодействия знати. Есть известие, что при обсуждении указа "князь Михаиле (Воротынский) царю погрубил"84.
      Одним из пунктов программы Пересветова было завоевание Казанского ханства. Взятие Казани стало первой победой новой армии Ивана IV; пушки разрушили стены крепости, а при штурме особо отличился корпус стрельцов. Подобно взятию Константинополя Мехмедом II, эта победа имела огромное значение. При встрече царя в Москве Ивану IV были оказаны необычные почести. "И архиепископ Макарий со всем собором и со всем христианским народом перед царем на землю падают и от радости сердечныя слезы изливающе", - говорит летопись. После взятия Казани произошло то же, что и после овладения Новгородом, Псковом, Рязанью и другими городами: по обычаю, заимствованному из Турции, был организован "вывод" ("сургун"): местная знать была выселена из завоеванных земель в центральные районы государства. В Казанской земле была произведена опись, и новые земли были розданы в поместья русским воинам85.
      Так же как османские султаны, Иван Грозный наделил переселенных иноплеменников - бывших врагов! - поместьями, и они верно служили своему новому повелителю. Как и султан, царь проявлял терпимость в вопросах веры; мусульмане могли строить мечети, имели своих судей-кади. После взятия Казани в подданство могущественному московскому государю добровольно перешли бывшие союзники и вассалы казанских татар - татары сибирские, черкесы и ногайцы. Русская армия пополнилась многочисленным мусульманским воинством, а татарские и черкесские князья заняли почетное положение среди ее командиров. В первом походе на Ливонию русскими войсками командовал казанский хан Шейх-Али, а командиром передового полка был царевич Тохтамыш; о соотношении численности русских и мусульманских контингентов можно судить по тому, что в походе 1578 г. участвовало 10 тысяч урусских и 7 тысяч татарских всадников (но было еще 15 тысяч русской пехоты86.)
      Включение в состав Московского царства многочисленных мусульманских народов привело к усилению влияния исламской культуры. Именно это обстоятельство, по мнению Я. Пеленского, привело к перениманию Москвой тюрко-мусульманских социально политических институтов. Завоевание обширных областей всегда сопровождается частичным перениманием обычаев и порядков покоренных народов. Этот процесс хорошо известен историкам, Е. Аштор в фундаментальном труде о истории Ближнего Востока назвал его "симбиозом". Однако в данном случае перенимание началось гораздо раньше - завоевание Казани было лишь одним из факторов, способствовавших этому. Тем не менее, появление при царском дворе большой группы татарских и черкесских князей, безусловно, сыграло свою роль. В 1558 г. черкесский князь Темрюк прислал в Москву - вероятно в качестве заложников - своих сыновей Булгоруко и Салтанкула. Молодой Салтанкул понравился царю, Иван дал ему имя Михаила, велел его крестить и учить русской грамоте, а затем женил на дочери знатного боярина Василия Михайловича Юрьева, племянника царицы Анастасии. После смерти Анастасии ее родня, чтобы не утратить влияния, постаралась найти царю "свою" невесту и договорилась с Михаилом Черкасским женить царя на одной из его сестер. Летом 1561 г. Михаил привез царю княжну Марию, которая настолько очаровала Ивана, что он без промедления сыграл свадьбу. Таким образом, князь Михаил Черкасский породнился с царем и стал одним из его ближайших советников. Бояре с самого начала ненавидели Марию и ее брата - они опасались их влияния на царя. Как мы увидим, эти опасения были не напрасными87.
      Ко времени появления Марии при царском дворе отношения Ивана Грозного и бояр были уже напряженными до крайности. Князь Д. Вишневецкий "отъехал" в Литву, глава думы князь Иван Вельский был уличен, что собирается последовать его примеру. Однако дума не позволила царю судить изменника - в этом и в других столкновениях проявилось реальное соотношение сил: царь не мог настоять на исполнении своей воли. Число перебежчиков увеличивалось, измена среди военного руководства привела к разгрому русской армии на реке Улле88.
      В этой ситуации Иван Грозный сделал решительный шаг: в декабре 1564 г. он покинул Москву и, угрожая отречением от престола, предъявил ультиматум Боярской думе. Он снова обвинил бояр, что они делали "многие убытки" народу, не только не радели о православном народе, но и чинили насилия "крестиянам", что "в его государские несовершенные лета" они "земли его государьские себе разоимали, и другом своим и племенником его государьские земли раздавали", в результате чего держат за собой "поместья и вотчины великие". Царь говорил и об изменах, жаловался, что ничего не может поделать с изменниками: едва он захочет "понаказать" боярина, как в защиту того выступает дума и митрополит. Одновременно царь писал московским посадским людям, объясняя, что его гнев обращен против изменников-бояр, а на них, посадских людей гнева и опалы нет. Послание царя вызвало в Москве народные волнения - может быть, правильнее сказать, восстание. Возбужденные толпы горожан окружили митрополичий двор, где собралась Боярская дума. Представители народа, допущенные к боярам, заявили, что они будут просить царя, чтобы тот "государства не оставлял и их на разхишение волком не давал, наипаче же от рук сильных избавлял". Таким образом, народ встал на сторону царя. Митрополит и бояре были вынуждены просить милости у царя; они согласились предоставить монарху неограниченные полномочия и выдать "изменников"89.
      Царь стремился предстать в образе защитника справедливости - и ему это удалось". При поддержке народа Иван IV стал самодержцем. Это было исполнение заветов "воинника Иванца Пересветова". Но дальше начинается нечто странное. Царь вводит "опричнину", делит государство на две части с разным управлением. Только что ставший самодержцем, он зачем-то передает управление "земщиной" (основной частью государства) Боярской думе, которая становится земской думой, в опричнине же появляется своя - опричная - дума, своя казна и свое маленькое войско - тысяча конных опричников и 500 стрельцов.
      "В этих действиях царя историки справедливо усматривали нечто загадочное и непонятное,... - писал В. И. Корецкий. - Все попытки осмыслить загадочные действия Ивана IV... носят весьма приблизительный характер; главное в них то, что они ведут нас в сторону Востока". Действительно, в истории создания опричнины с самого начала просматривается "восточный след". Опричник Штаден в своих записках утверждал, что царь учредил опричнину по совету своей жены Марии-черкешенки. Князь Курбский также отмечал, что перемена в поведении русских князей произошла от влияния "злых жен-чародеиц". По другим сведениям, совет ввести опричнину исходил от боярина В. М. Юрьева, тестя Михаила Черкасского. Известно, что после введения опричнины царь оставил свой дворец в Кремле и переехал на подворье князя Михаила, который стал одним из командиров опричного корпуса. Таким образом, говоря об инициаторах опричнины, источники указывают на один круг людей - черкесскую родню царя90.
      Московские летописи переводят старое слово "опричнина" как "особый двор"; позже, когда это слово было запрещено, опричнину именовали просто - "двором". Черкесы хорошо знали, что такое "двор" - двор османских султанов - это было государство в государстве со своей казной и маленькой армией, составленной из гвардейских частей. Земли, выделенные в обеспечение двора, именовались "хассе". Как в Турции, так и в других мусульманских странах, государство делилось на две части, "хассе" и "дивани". "Это разделение аналогично разделению России на "земщину" и "опричнину"... - писал известный востоковед И. П. Петрушевский. - Слово "опричнина", и есть, в сущности, хороший русский перевод слова "хассе"91.
      Таким образом, секрет "странного учреждения" в действительности хорошо известен специалистам-востоковедам. В Персии "земская дума" называлась "диван ал-мамалик", а "опричная дума" - "диван-и хассе". Разделение государства на "опричнину" и "земщину", было характерно и для зависевших от Турции православных балканских княжеств; вспомним, что "советчик" Ивана Грозного господарь Петр Рареш выделил во всех уездах опричные "околы". На Руси земли "хассе" под названием "дворцовых земель" в большом количестве появились еще при Иване III - и уже тогда эти земли находились под особым управлением92. Именно "дворцовые земли" в первую очередь брались в опричнину и, по-видимому, они составили основной массив опричной территории. Таким образом, Иван Грозный не был создателем "опричнины"- "хассе", он лишь придал этому учреждению завершенные формы.
      Современники видели засилье татар и черкесов в окружении царя, и некоторые понимали смысл советов, которые давали Грозному его приближенные. Это видно из ключевого эпизода ссоры, разгоревшейся между царем и митрополитом Филиппом. Однажды Филипп заметил, что в церкви рядом с царем стоял опричник в мусульманской шапке, "тафье", - митрополит не удержался и воскликнул: "Се ли подобает благочестивому царю агарьянский закон держати?"93 то есть фактически обвинил царя в перенимании мусульманских порядков. Царь, прежде терпеливо сносивший обличения Филиппа, на этот раз пришел в ярость и распорядился свести митрополита с кафедры.
      По османской традиции султан не вмешивался в управление "земщиной", если он посещал заседания дивана, то наблюдал за его работой из-за занавески. Тем не менее, монарх мог в любой момент приказать казнить любого из членов дивана. За государственные преступления сажали на кол, при этом истреблялись все родственники преступника. Такие наказания не применялись на Руси в прежние времена, но с опричниной начинается время наводивших ужас восточных казней. Царь распорядился казнить многих "изменников", но настоящая цель его политики заключалась, конечно, не в казнях. Хорошо известно, что делали султаны с завоеванными областями и что сделал Иван III с Новгородом - теперь Иван IV делает это со всей Россией. Начинается грандиозный "вывод", "сургун". "Представители знатных родов, - пишут И. Таубе и Э. Крузе, - были изгнаны безжалостным образом из старинных, унаследованных от праотцев имений, так что не могли... взять с собой даже движимое имущество... Они были переведены на новые места, где им были указаны поместья. Их жены и дети были также изгнаны и должны были идти пешком к своим мужьям и отцам, питаясь по пути подаянием". Р. Г. Скрынников установил, что свыше 150 представителей высшей знати были "выведены" в Казанскую землю; едва ли не большинство этих ссыльных имело княжеские титулы94.
      "Великий вывод" нанес решающий удар княжеской и боярской знати. Хотя через некоторое время сосланным было дозволено вернуться в Москву, мало кто из них получил назад свои земли. Флетчер так писал об изменении положения бояр при Иване IV: "Сначала они были только обязаны служить царю во время войны, выставляя известное число конных, но покойный царь Иван Васильевич... человек высокого ума и тонкий политик в своем роде, начал постепенно лишать их прежнего величия и прежней власти, пока наконец, не сделал их не только своими подчиненными, но даже холопами... Овладев всем их наследственным имением и землями, лишив их почти всех прав... он дал им другие земли на праве поместном... владение коими зависит от произвола царя... почему теперь знатнейшие дворяне (называемые удельными князьями) сравнялись с прочими..."95.
      Конфискация огромных боярских вотчин и торжество принципа "нет земли без службы" означали фактическое огосударствление земельной собственности. Отсутствие частной собственности на землю было "ключом к восточному небу", той чертой, которая отличала Запад от Востока; это было главное, чем отличались европейские феодальные монархии от восточных империй. Но движимая собственность тоже принадлежит Богу: "Все имущества принадлежат только Богу". "Все подданные царя открыто признают, что все они целиком и все их имущество принадлежат Богу и царю, - свидетельствовал Рейтенфельс, - и прячут все, что есть у них дорогого, в сундуки или подземелья, дабы другие, увидев, не позавидовали бы... И это одна из главных причин тому, что Москва до сих пор... не отличается красотой своих зданий"96.
      Было что-то символическое в том, что русская знать была выведена в Казань - еще недавно казанская знать была выведена в Россию, теперь все было наоборот - как будто победителями в конечном счете были татары. Как обычно, при "выводе" земли изгнанной знати отписывались в казну и тут же раздавались в поместья новым дворянам. В этом и состоял смысл опричных мероприятий - конфискация боярских земель была необходима для увеличения армии в решающий момент Ливонской войны. Война была тяжелой: события обернулись так, что России пришлось сражаться одновременно с ливонцами, Швецией, Литвой и Крымом. Борьба за Поволжье не окончилась со взятием Казани, теперь она вступила в новый этап. Весной 1571 г. хан Девлет-Гирей объявил "священную войну" против Руси, и мусульманские подданные царя Ивана сразу же перешли на сторону крымцев. Все Поволжье было охвачено грандиозным восстанием. В походе на Москву принимала участие Ногайская орда и черкесы во главе с тестем царя ханом Темрюком. Царица Мария Темрюковна к тому времени уже умерла (царь говорил, что ее отравили), но брат Марии Михаил Черкасский командовал передовым полком русской армии. Мстя за измену отца, царь приказал убить Михаила; черкесы и татары исчезли из свиты царя - и вместе с ними исчезла "опричнина". Царь запретил произносить это слово, корпус опричников был переформирован - но в действительности он сохранился в виде гвардейского полка "стремянных стрельцов"; сохранились и дворцовые земли97.
      Подводя итоги, можно сделать вывод, что реформы Ивана IV были направлены на преобразование России по образцу самой могущественной державы того времени - Османской империи. Проект Пересветова содержал лишь идею этих реформ, он был черновым наброском - возможно, одним из многих предложений в этом духе. Сама идея витала в воздухе достаточно давно, и первые шаги к ее воплощению были предприняты еще Иваном III. Разумеется, реформы не сводились к простому перениманию турецких порядков; в ходе их имели место инновации и отступления от образца, как было, к примеру, с измерением земель. С другой стороны, некоторые преобразования натолкнулись на противодействие, прежде всего со стороны бояр, и остались незавершенными. В конечном счете реформы приняли характер сложного социального синтеза, "симбиоза"; порядки, заимствованные извне, синтезировались с местными порядками и трансформировались в новое социальное единство.
      Примечания
      1. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М. 1991, с. 58.
      2. ГОРСЕЙ Дж. Записки о России XVI - начала XVII века. М. 1990, с. 258; ГЕРБЕРШТЕЙН С. Записки о Московии. М. 1990, с. 117; НЕВИЛЬ, де ла. Любопытные и новые известия о Московии. - Россия XV-XVII веков глазами иностранцев. Л. 1986, с. 518.
      3. РЕЙТЕНФЕЛЬС Я. Сказание о Московии. - Утверждение династии. М. 1997, с. 350.
      4. ФЛЕТЧЕР Д. О государстве Русском. СПб. 1906, с. 25.
      5. Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М. 1937, с. 61.
      6. ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. I. М. 1947, с. 281, 306 - 312.
      7. Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV - начало XVI века. Л. 1971, с. 336.
      8. Аграрный строй Османской империи в XV-XVII веках. Документы и материалы. М. 1968, с. 22 - 23, 101, 111.
      9. РЕЙТЕНФЕЛЬС Я. ук. соч., с. 332; КРИЖАНИЧ Ю. Политика. М. 1997, с. 124; ВИППЕР Р. Г. Иван Грозный. М. 1944, с. 9; VERNADSKY G. On Some Parallel Trends in Russian and Turkish History. - Transactions of Connecticut Academy of Arts an Sciences. 1945. Vol. XXXVI, p. 24 - 36; См. также: БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. М. 1992, с. 456; КАМЕНСКИЙ А. Б. От Петра I до Павла I. M. 1999, с. 149.
      10. Сиасет-наме. Книга о правлении визира XI столетия Низам ал-Мулка. М. -Л. 1949, с. 14, 16, 25, 41.
      11. Цит. по: ПЕТРУШЕВСКИЙ И. П. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII-XIV веков. М. 1960, с. 56.
      12. Записки янычара. М. 1978, с. 44, 112; Михалон ЛИТВИН. О нравах татар, литовцев и москвитян. М. 1994, с. 69; ГАСРАТЯН М. А., ОРЕШКОВА С. Ф., ПЕТРОСЯН Ю. А. Очерки истории Турции. М. 1983, с. 52.
      13. НОФАЛЬ И. Г. Курс мусульманского права. О собственности. СПб. 1886, с. 4, 7; Сура "ат-Тауба". Коран. IX. 34 - 35; ИВАНОВ Н. А. О некоторых социально-экономических аспектах традиционного ислама. - Ислам в странах Ближнего и Среднего Востока. М. 1982, с. 54- 55.
      14. An Economic and Social History of Ottoman Empire. 1300 - 1914. Cambridge. 1994, p. 11 - 23.
      15. ТВЕРИТИНОВА А. С. К вопросу о крестьянском землепользовании в Османской империи (XV-XVI вв.). - Ученые записки Института востоковедения. Т. 17. М. 1959, с. 9; ОРЕШКОВА С. Ф. Государственная власть и некоторые проблемы формирования социальной структуры османского общества. - Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы. М. 1986, с. 12.
      16. ФРЕЙДЕНБЕРГ М. М. Крестьянство в Балкано-Карпатских землях (Сербия, Хорватия, Болгария, Дунайские княжества) в XV-XVI вв. - История крестьянства в Европе. Т. 2. М. 1986, с. 463 - 465; ГАСРАТЯН М. А., ОРЕШКОВА С. Ф., ПЕТРОСЯН Ю. А. ук. соч., с. 43; ЕРЕМЕЕВ Д. Е., МЕЙЕР М. С. История Турции в средние века и повое время. М. 1990, с. 104.
      17. Цит. по: ИВАНОВ Н. А. Османское завоевание арабских стран. 1516 - 1574. М. 1984, с. 207.
      18. МЕЙЕР М. С. Вопросы аграрных отношений в Османском государстве XIV- XV вв. в современной советской и зарубежной историографии. - Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. М. 1988, с. 36 - 37; Лорд КИНРОСС. Расцвет и упадок Османской империи. М. 1995, с. 50.
      19. ИВАНОВ Н. А. О типологических особенностях арабо-османского феодализма. - Народы Азии и Африки, 1976, N 3, с. 65.
      20. ЕРЕМЕЕВ Д. Е., МЕЙЕР М. С. ук. соч., с. 120; ЗБАРАЖСКИЙ К. О состоянии Османской империи и ее войска. - Османская империя в первой четверти XVII века. М. 1984, с. 150- 151.
      21. Цит. по: ИВАНОВ Н. А. О типологических особенностях, с. 63, 64; КРИЖАНИЧ Ю. Русское государство в половине XVII века. Ч. 1. М. 1859, с. 87.
      22. ИВАНОВ Н. А. Османское завоевание, с. 18 - 20, 38 - 39; КАМЕНЕВ Ю. А. К истории реформ в османской армии. - Тюркологический сборник, 1978. М. 1984, с. 140 - 142.
      23. ГРАДЕВА Р. О некоторых проблемах формирования османской системы управления. - Османская империя. Государственная власть и социально- политическая структура. М. 1990, с. 46, 47, 49; РАНСИМЕН С. Падение Константинополя в 1453 году. М. 1983, с. 150.
      24. ГАСРАТЯН М. А, ОРЕШКОВА С. Ф., ПЕТРОСЯН Ю. А. ук. соч., с. 51; САЛИМЗЯНОВА Ф. А. Люфти-паша и его трактат "Асаф-наме". - Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования. 1974. М. 1981, с. 103; Аграрный строй Османской империи, с. 22.
      25. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. и др. История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века. Л. 1958, с. 256, 273, 276, 280; История Индии в средние века. М. 1968, с. 36, 382.
      26. Цит. по: История Югославии. Т. I. М. 1963, с. 136; О "туркофильстве" Европы и Московской Руси в XVII веке см.: КРЫМСКИЙ А. История Турции и ее литературы. М. 1910, с. 155.
      27. Цит. по: ЕГОРОВ Д. Н. Идея "турецкой реформации". - Русская мысль, 1907, N 7, отд. II, с. 6.
      28. Цит. по: ЛУРЬЕ Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV - начала XVI века. М. -Л. 1960, с. 394; ИВАНОВ Н. А. Османское завоевание, с. 18.
      29. ПСРЛ. Т. 12, с. 121.
      30. НЕВОЛИН К. А. История российских гражданских законов. Т. П. СПб. 1851, с. 195; ЕЛЬЯШЕВИЧ В. Б. История права поземельной собственности в России. Т. I. Париж. 1948, с. 369; VERNADSKY G. Op. cit, р. 34; КАЖДАН А. П. Аграрные отношения в Византии XIII- XIV веков. М. 1952, с. 219; САВВА В. Московские цари и византийские василевсы. Харьков. 1901.
      31. ПСРЛ. Т. 12, с. 218, 220; Т. 13, с. 220 - 221.
      32. Аграрный строй Османской империи, с. 158; Новгородские писцовые книги, изданные Археографической комиссией. Т. 1 - 6. СПб. 1895 - 1915; Аграрная история Северо-Запада России, с. 143, 173, 373. На Руси четверть земли - это участок, на который высевается четверть зерна, в Турции мудлик - это участок, на который высевается мудд зерна.
      33. АЛЕКСЕЕВ Ю. Г. У кормила Российского государства. СПб. 1998, с. 132 - 149; ЗИМИН А. А. Россия на рубеже XV-XVI столетий. М. 1982, с. 208, 259; КАШТАНОВ С. М. Социально-политическая история России конца XV - начала XVI века. М. 1967, с. 189 - 190; ФЛОРЯ Б. Н. Эволюция податного иммунитета светских феодалов России во второй половине XV - первой половине XVI века. - История СССР, 1972, N 1, с. 56 - 59.
      34. ЧЕРЕПНИН Л. В. Русские феодальные архивы XIV-XV веков. Ч. 2. М. 1951, с. 325; ПСРЛ. Т. 12, с. 248; ЮРГАНОВ А. Л. Идеи Пересветова в контексте мировой истории и культуры. - Вопросы истории, 1996, N 2, с. 20.
      35. Цит. по: ЧЕРЕПНИН Л. В. ук. соч., с. 285, 282; ЛУРЬЕ Я. С. Русские современники Возрождения. Л. 1988, с. 128.
      36. См.: например: ВЛАДИМИРСКИЙ-БУДАНОВ М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону. 1995, с. 358; Сочинения И. Пересветова. М. -Л. 1956, с. 153.
      37. СОЛОВЬЕВ С. М. Сочинения. Кн. III. М. 1989, с. 56; КОБРИН В. Б., ЮРГАНОВ А. Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси. - История СССР, 1991, N 4, с. 59 - 60.
      38. Исключения делались лишь для больших праздников. Позже в соответствии с мусульманскими обычаями были запрещены так же азартные игры и игра на музыкальных инструментах. См: СОЛОВЬЕВ С. М. Сочинения. Кн. Ill, с. 146, 336.
      39. STOICESCU N. Curteni si slujitori. Bucuresti. 1968, p. 24.
      40. Повесть о Дракуле. М. -Л. 1964, с. 118.
      41. Цит. по: ЛУРЬЕ Я. С. Русские современники, с. 123; ЧЕРЕПНИН Л. В. ук. соч., с. 311 - 314.
      42. Цит. по: СОЛОВЬЕВ С. М. ук. соч. Кн. III, с. 132; ЗИМИН А. А. Россия на рубеже, с. 214.
      43. ЛУРЬЕ Я. С. Русские современники, с. 96 - 97.
      44. ЗИМИН А. А. Россия на рубеже, с. 176, 199.
      45. Там же, с. 186, 215, 226; ПСРЛ. Т. 6, с. 279; БОРИСОВ Н. С. Иван III. М. 2000, с. 613; ЗИМИН А. А. Россия на пороге Нового времени. М. 1972, с. 62.
      46. Цит. по: ЗИМИН А. А. Россия на пороге, с. 118; СКРЫННИКОВ Р. Г. История Российская IX-XVII вв. М. 1997, с. 229 - 230.
      47. Цит. по: ЗИМИН А. А. Россия на пороге, с. 286; Послание Федора Карпова митрополиту Даниилу. - Летопись занятий Императорской археографической комиссии за 1908 г. Вып. 21. СПб. 1909, с. 110.
      48. An Economic and Social History of Ottoman Empire, p. 138.
      49. КАШТАНОВ С. М. ук. соч., с. 25, 273; ФЛОРЯ Б. Н. ук. соч., с. 59; КОБРИН В. Б. Становление поместной системы. - Исторические записки. 1980. Т. 105, с. 157; его же. Власть и собственность в средневековой России (XV-XVI вв.). М. 1985, с. 101; ГЕРБЕРШТЕЙН С. ук. соч., с. 113; Аграрный строй Османской империи, с. 99 - 101; Памятники русского права (ПРП). Вып. 4. М. 1956, с. 586.
      50. ГЕРБЕРШТЕЙН С. ук. соч., с. 73; Михалон ЛИТВИН. О нравах татар, литовцев и московитян, с. 94; История Востока. Т. 3. М. 1999, с. 79; ЗИМИН А. А. Наместническое управление в Русском государстве. - Исторические записки. Т. 94. 1974, с. 292 - 293; Сиасет-наме, с. 43; Очерки истории русской культуры XVI века. Ч. I. M. 1977, с. 225; An Economic and Social History of Ottoman Empire, p. 987.
      51. Сказания князя Курбского. М. 1842, с. 3.
      52. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Боярская дума древней Руси. М. 1902, с. 331; КОБРИН В. Б. Иван Грозный. М. 1989, с. 63; ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследования по истории опричнины. М. 1963, с. 35.
      53. АЛЬШИЦ Д. Н. Начало самодержавия в России. Л. 1988, с. 74.
      54. ЗИМИН А. А. И. С. Пересветов и его современники. М. 1958, с. 312, 313, 331.
      55. Сочинения И. Переспетова. М. -Л. 1956, с. 151 - 154.
      56. Там же, с. 156.
      57. КРЫМСКИЙ А. ук. соч., с. 161.
      58. ДОЦЕНКО С. И. Развитие феодализма и государственная модель молдавского княжества в трудах русского публициста Ивана Пересветова. - Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. М. 1988, с. 308; МОХОВ И. А. Молдавия эпохи феодализма. Кишинев, 1984, с. 201.
      59. ИЛОВАЙСКИЙ Д. И. Отец Петра Великого. М. 1996, с. 147; АЛЬШИЦ Д. Н. ук. соч., с. 73 - 83; РОЗАЛИЕВА Н. Ю. Османские реалии и российские проблемы в "Сказании о Магмет-салтане" и других сочинениях И. С. Пересветова. - Османская империя. Государственная власть и социально- политическая структура. М. 1990, с. 215; AYKUT A. Ivan Peresvetov ve "Sultan Mahmet Menkibesi". - Belleten. T. 46. Ancara. 1983, s. 861 - 873.
      60. ЧЕРНОВ А. В. Образование стрелецкого войска. - Исторические записки. Т. 38. 1951, с. 285: его же. Вооруженные силы Русского государства в XV - XVII вв. М. 1954, с. 50; МАРКЕВИЧ В. Е. Ручное огнестрельное оружие. СПб. 1994, с. 69; Очерки русской культуры XVI века. М. 1977, с. 307; Россия XV - XVII вв. глазами иностранцев. Л. 1986, с. 253, 256; РЕЙТЕНФЕЛЬС Я. ук. соч., с. 332, 334; Записки Манштейна о России. СПБ. 1875, с. 309; Иностранцы о древней Москве. М. 1991, с. 63; МАРГОЛИН С. П. Вооружение стрелецкого войска - Военно-исторический сборник. Труды Государственного исторического музея. Вып. XV. 1949, с. 93; БРАНДЕНБУРГ Н. О влиянии монгольского владычества на древнее русское вооружение - Оружейный сборник, 1871, N 4, с. 81; VERNADSKY G. Op. cit., p. 32.
      61. ФЕДОРОВ В. Г. К вопросу о дате появления артиллерии на Руси. М. 1949, с. 76; Очерки русской культуры XVI века, с. 357 - 358.
      62. ЗИМИН А. А. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, с. 371.
      63. ПРП. Вып. 4, с. 577, 584 - 586.
      64. ПСРЛ. Т. 13, с. 271; Иностранцы о древней Москве, с. 55 - 57; ФЛЕТЧЕР Д. ук. соч., с. 75, 76.
      65. Цит. по: ВАЛИШЕВСКИЙ К. Иван Грозный. М. 1912, с. 326.
      66. РОЗАЛИЕВА Н. Ю. ук. соч., с. 216; ЗИМИН А. А. Комментарии. - Сочинения И. Пересветова. М. 1958, с. 287; БАХТИН А. Г. Причины присоединения Поволжья и Приуралья к России. - Вопросы истории, 2001, N 5, с. 55.
      67. ШТАДЕН Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. М. 1925, с. 112.
      68. Цит. по: СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь Иоан Васильевич Грозный. Т. 1. Смоленск. 1996, с. 191.
      69. ПРП. Вып. 4, с. 233 - 261.
      70. Цит. по: ВАЛИШЕВСКИЙ К. ук. соч., с. 194; ГОРСЕЙ Дж. ук. соч., с. 91.
      71. ШТАДЕН Г. ук. соч., с. ПО; ФЛЕТЧЕР Д. ук. соч., с. 49; Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году. - Иностранцы о древней Москве, с. 66 - 67.
      72. ПРП. Вып. 4, с. 367, 584 - 586.
      73. Цит. по: КОПАНЕВ А. И., МАНЬКОВ А. Г., НОСОВ Н. Б. Очерки истории СССР. Конец XV - начало XVII вв. Л. 1957, с. 55.
      74. СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь, с. 162.
      75. История Югославии. Т. 1, с. 200; История крестьянства в Европе. Т. 3. М. 1986, с. 387; Сочинения И. Пересветова, с. 154, 286.
      76. КАМЕНЦЕВА Е. И., УСТЮГОВ Н. В. Русская метрология. М. 1965, с. 95 - 96; ШТАДЕН Г. ук. соч., с. 99; МИЛЮКОВ П. Спорные вопросы финансовой истории Московского государства. СПб. 1892, с. 66 - 68.
      77. ШТАДЕН Г. ук. соч., с. 113; КАМЕНЦЕВА Е. И., УСТЮГОВ Н. В. ук. соч., с. 86, 142; An Economic and Social History of Ottoman Empire, p. 987.
      78. An Economic and Social History of Ottoman Empire, p. 65 - 66, 146 - 150; АБРАМОВИЧ Г. В. Государственные повинности частновладельческих крестьян северо-западной Руси в XVI - первой четверти XVII века. - История СССР, 1972, N 3, с. 79 (табл. 5); ШАПИРО А. Л. Русское крестьянство перед закрепощением (XIV-XVI вв.). Л. 1987, с. 104; ЗИМИН А. А. Реформы Ивана Грозного, с. 394
      79. Там же, с. 379 - 392.
      80. Цит. по: СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь, с. 265.
      81. Там же, с. 265 - 266; ШТАДЕН Г. ук. соч., с. 85.
      82. ЗИМИН А. А. Реформы Ивана Грозного, с. 76 - 78
      83. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М. 1993, с. 141.
      84. Цит. по: СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь, с. 273.
      85. ПСРЛ. Т. 13, с. 227; КОПАНЕВ А. И. Население Русского государства в XVI в. - Исторические записки. Т. 64. 1959, с. 250 - 251.
      86. ПСРЛ. Т. 13, с. 259, 285, 287; ВАЛИШЕВСКИЙ К. ук. соч., с. 182.
      87. PELENSKY J. State and Society in Muscovite Russia and the Mongol-Turkic System in the Sixteenth Century. - Forschungen zur osteuropaische Geschichte. 1980. Bd. 27; ASHTOR E. A Social and Economic History of the Near East in the Middle Ages. Lnd. 1976, p. 20 - 22; ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследования по истории опричнины, с. 296 - 297; ЗИМИН А. А. Опричнина Ивана Грозного. М. 1964, с. 86, 90.
      88. СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь, с. 271, 282, 320.
      89. ПСРЛ. Т. 13, с. 392 - 393.
      90. КОРЕЦКИЙ В. И. Земский собор 1575 года и частичное возрождение опричнины - Вопросы истории, 1967, N 5, с. 38; ШТАДЕН Г. ук. соч., с. 85; Сказания князя Курбского, с. 4 (С. М. Соловьев считал, что Курбский имел в виду Софью, но множественное число, очевидно, указывает и на Марию Темрюковну); ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследования по истории опричнины, с. 41; КОБРИН В. Б. Иван Грозный, с. 69.
      91. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. и др. ук. соч., с. 294; КЛЮЧЕВСКИЙ В. Курс русской истории. Т. II. М. 1937, с. 189, 190. Сходство опричнины и двора османских султанов отмечал также VERNADSKY G. Op. cit, p. 32.
      92. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. и др. ук. соч., с. 294; ЗИМИН А. А. Россия на рубеже XV-XV1 столетий, с. 248.
      93. Цит. по: ЗИМИН А. А. Опричнина Ивана Грозного, с. 254.
      94. ГЕРБЕРШТЕЙН С. ук. соч., с. 118; в кн.: ВИППЕР Р. Ю. Иван Грозный. ПЛАТОНОВ С. Ф. Иван Грозный. М. 1998, с. 79; Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. - Русский исторический журнал, 1922, Кн. 8, с. 36; СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь, с. 388 - 390, 402.
      95. ФЛЕТЧЕР Д. ук. соч., с. 30, 41.
      96. СКРЫННИКОВ Р. Г. История Российская, с. 414; ПАЙПС Р. Россия при старом режиме. М. 1993, с. 127; РЕЙТЕНФЕЛЬС Я. ук. соч., с. 312. См. также: ЛУКИН П. В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М. 2000, с. 28.
      97. СКРЫННИКОВ Р. Г. Великий государь Иоан Васильевич Грозный, т. 2, с. 47, 144; ШТАДЕН Г. ук. соч., с. 110.