Никитин А. Л. Биармия и Древняя Русь

   (0 отзывов)

Saygo

Никитин А. Л. Биармия и Древняя Русь // Вопросы истории. - 1976. - № 7. - С. 56-69.

После исследования К. Ф. Тиандера1, казалось бы, исчерпавшего данную тему, вопрос о местоположении Биармии и плаваниях древних скандинавов в Белое море уже не обсуждался в литературе. Все исследователи, так или иначе касавшиеся этого предмета, или повторяли его выводы2, или развивали и дополняли их3. Так сложилось устойчивое представление о существовании в VIII—X вв. на правом берегу Северной Двины (по Тиандеру) или более широко — на землях, примыкавших с юга к побережью Белого моря, — загадочной страны Биармии (Biarmaland норвежских саг), населенной биармийцами, поклонявшимися богу Йомала и вступавшими в торговые контакты с посещавшими их часто норвежскими викингами4. Между тем внимательное ознакомление с работой Тиандера приводит к заключению, что выводы ее далеко не бесспорны, а частный, казалось бы, вопрос — посещали ли в IX—X вв. норвежские мореходы берега Белого моря? — оказывается весьма существенным, едва только мы выходим за пределы истории собственно географических открытий.

Определение действительного положения Биармии является вопросом первостепенной важности для начального этапа русской истории. Согласно сагам, биармийцы были не только ближайшими соседями Руси, но и активно участвовали в некоторых событиях внутри Русского государства, не получивших еще достаточного объяснения5. В то же время летописи и документы IX—XI вв. не знают ни Биармии, ни биармийцев. Ничего схожего с этим народом не встречает в северном Подвинье ни новгородская, ни московская колонизация. Более того, многочисленные, насчитывающие уже около 100 лет археологические исследования бассейна Северной Двины и берегов Белого моря до сих пор не обнаружили ни одного предмета или явления, указывающих на какие бы то ни было (торговые, военные, культурные) контакты этого района со скандинавскими странами в IX—XI веках.

Наконец, существует еще один аспект проблемы, ни разу не поднимавшийся до сих пор, хотя он имеет принципиальное значение для истории всего североевропейского и атлантического региона. Так, если вслед за Тиандером признать открытие северного морского пути из Норвегии в Белое море и Подвинье в середине IX в., то чем объяснить исключительно западное — в Атлантику, к Исландии и Гренландии,— а не восточное направление норвежской эмиграции, возникающей в то же самое время, когда, гораздо ближе на востоке, на пути в страну биармийцев, глазам викингов должны были открыться богатые, обильные зверем, рыбой и лесом «пустынные земли»?! Насколько земли русского Севера — все Беломорье по Зимнему, Летнему, Карельскому и Терскому берегам — были готовы для беспрепятственной колонизации даже два-три века спустя, можно видеть на примере новгородцев, быстро и безболезненно закрепивших за собой обширную территорию и лишь в начале XIII в. встретивших к северу от Ботнического залива шведских сборщиков дани6.

Orosius.thumb.jpg.49a7436b43c8ce2fe80742

Ottars_reise.jpg.2073d5a4d33f5149797e079

Bjarmaland.thumb.jpg.3899bac3b94c9cf9f5e

Внимательное изучение труда Тиандера, в котором собран и обработан обширный фактический материал, приводит к выводу, что с самого начала исследователь допустил три ошибки, которые предопределили как его подход к источникам, так и конечный результат их анализа: 1) объяснение известий о Севере исключительно сквозь призму «царства мертвых», 2) этимологический анализ личных имен, топонимов и этнонимов в русле «мифологической школы», 3) убеждение, что первым норвежцем, открывшим северный морской путь в Белое море и Биармию, был Отер англосаксонского перевода книги Павла Орозия «De miseria mundi». В результате внимание Тиандера оказалось обращено не на морфологический анализ скандинавских саг (позволяющий вычленить из общей ткани повествования фрагменты, непосредственно относящиеся к Биармии, для последующего исторического, географического и реального разбора содержащейся в них информации), а на происхождение и взаимовлияние самих сюжетов. Точно так же его этимологические изыскания, доказывающие тождество и взаимосвязь имен (Гандвик и Кандалакша, Биармия и Пермь), от рассмотрения лишь возможности незаметно переходят в утверждение [58—78]. В результате Биармия и биармийцы получают имя от заезжих скандинавов, усваивают его, искажают, передают финнам, через которых оно попадает к русским колонистам, приспосабливающим его для собственных нужд [68—69]. Естественно, все это лежит вне научной критики.

Для современного исследователя первые две ошибки Тиандера очевидны a priori. Сложнее дело с «рассказом Отера» [52—58], являющимся одним из двух аргументов в пользу «северного пути» и беломорского расположения Биармии. Из этого текста7 Тиандер заключает, что Отер жил около 65° северной широты на западном побережье Норвегии (примерно здесь известен остров Оттер-О), Отплыл на север и за 15 дней плавания, то есть делая по 70 морских миль в сутки, обогнул Нордкап, Святой Нос, Кольский полуостров и достиг устья Северной Двины, где обитали биармийцы. Утверждения эти являются большей фантастикой, чём приключения «лживых саг» и поездок в «страну мертвых», хотя бы потому, что вычисленная Тиандером скорость Отера превышает возможную в пять (!) раз [54]. Полное отсутствие в отрывке топонимов делает невозможным хоть как-то конкретизировать маршрут Отера. Но главное возражение заключается в самом тексте.

Внимательное чтение «рассказа Отера» обнаруживает присутствие в нем двух повествований, механически соединенных. Первый отрывок обрывается на словак «в другие три дня». Второй текст стилистически отличен от первого, Начинается с «Тут берег...» И продолжается до слов «по одной cтоpoнe реки». После обрыва первый текст продолжается словами «Всё же время...» до «открытое море». Фразу, разрывающую два эти отрывка — «Это была первая населенная страна, которую они нашли с тех пор, как оставили свои собственные дома»,— можно считать глоссой писца или составителя, в которой неожиданно множественное число «Они». Затем следует второй текст «Страна биармийцев...» до «поехать туда», а также фраза «Много вещей..» до «...не видал», на которой он заканчивается. Все остальное принадлежит первому тексту, за исключением фразы «Фины, казалось ему, и биармийцы говорят почти на одном и том же языке», Представляющейся второй глоссой. Таким образом, перед нами искусственное соединение двух рассказов — о северной поездке Отера и о биармийцах — вот почему последние появляются так неожиданно, нарушая логику повествования и удивляя переводчика.

Насколько такое объяснение правомочно? Тиандер считает приведенный текст собственноручной записью Альфреда Великого беседы с Отером [52]. Однако перед нами не беседа и даже не ответы Отера, а лишь их содержание в изложении писца. Но Тиандер забывает о другом. Во-первых, король беседовал не с одним Отером, а с Отером и другим путешественником, Вульфстаном, что отразило множественное число глоссы; во-вторых, дополнения короля Альфреда к сочинению П. Орозия касаются Сведений не только о Севере, но и о Балтийском море [53], О плавании по которому рассказывал Вульфстан. Выделенные курсивом фразы в тексте Отера относятся, по-видимому, к этому второму рассказу, состоявшему из таких же ответов на вопросы, как и первый. Альфред расспрашивал Отера и Вульфстана одновременно, поэтому не приходится удивляться чередующимся ответам, внесшим путаницу в работу писца. Апелляция Тиандера к авторитету предшествующих издателей и комментаторов не спасает положения, поскольку факт путешествия Отера в Белое море не подтверждается содержащимися в его рассказе реалиями, а сведения о стране биармийцев относятся к иному источнику, как можно думать, связанному с географией Балтики8.

Итак, основные положения Тиандера не выдерживают критики, оставляя нас в неведении относительно действительного местонахождения Биармии. Поэтому обратимся к источникам, которыми он пользовался. Наличие литературы, специально посвященной сагам 9, равно как и переводы саг 10 освобождают от необходимости объяснять здесь их место в сокровищнице мировой культуры. Автор настоящей статьи считает, что дошедшие до нас в записях XIII—XV вв. саги, повествуя о событиях «героической эпохи» IX — начала XI в., сохранили в своей ткани географические, этнографические и исторические свидетельства, входящие в «золотой фонд» истории Северной Европы. Такое определение расходится с концепцией Б. Торстейнссона, рассматривающего исландские родовые саги почти исключительно в качестве художественных произведений11, и распространяет достоверность их известий на значительно более раннюю эпоху, чем время их написания12. Общий анализ саг убеждает в трезвом и расчетливом реализме авторов и их героев, чуждом фантастики, религиозности, уважения к мертвым, что может рассматриваться в качестве специфики той эпохи 13.

Первое, что бросается в глаза при знакомстве с соответствующими местами саг, содержащих известия о Биармии,— сочетание «i austrveg urn Biarmaland», то есть «на восточном пути вокруг Биармии» [278, 295], порою заменяемое просто указанием «i austrveg». «На восточный путь» с неизбежностью попадает всякий, кто отправляется в Биармию. На «восточный путь» встают Одд, Гиерлейф, Боси, Гальдфдан, Гаук Ястреб, Карли и Торир Собака; «с восточного пути», как нечто разумеющееся, совершает набег на Биармию Арнгрим, отец шведских берсерков, участников «самсейского боя» [278]. Исключением является лишь поездка Эгиля Скаллагримссона и Торольва, которые вместо Биармии оказываются почему-то в Курляндии14. Все это доказывает, что перед нами не просто указание на страну света («на восток»), а, исходя из специфики скандинавской терминологии, именно «путь», столь же определенный и ясный маршрут, как «путь из варяг в греки». Отсутствие в сагах описания этого «восточного пути» служит лишь наглядным подтверждением его популярности, не требующим объяснений. На «восточном пути», рядом с Биармией и Кириалботном (Финский залив), находятся города Альдейгиюборг (Старая Ладога) и Алаборг [284—285], а в Эймундовой саге этот путь ведет и в Холмгард15. Последнее свидетельство приводит «восточный путь» с неопределенных просторов Северного и Балтийского морей на территорию Восточной Прибалтики и России. Но и здесь ему еще нет конца. Сказание о Торстейне Бьярмагне продолжает его и дальше, в Balagardssida [359], что является, по-видимому, не чем иным, как Волжской Болгарией. Таким образом, загадочный «восточный путь», порой толкуемый Тиандером как вариант «северного пути» или пути в «царство мертвых» [21, 86, 345], оказывается широко известным транзитным путем раннего средневековья, соединявшим страны Средней Азии и Прикаспия с торговыми центрами Балтики и Северной Европы.

Рассмотрим теперь последний аргумент Тиандера и его сторонников в пользу северного морского пути. Речь идет о Финмарке. Саги знают два Финмарка. Первый — реальный, населенный финами (лапландцами), куда ежегодно отправляются зимой для торговли, сбора дани и грабежа. Другой Финмарк — фантастический, населенный великанами, двергами, колдунами, чудовищами, заключающий в себе пресловутое «царство мертвых». В рассказах о поездках в Биархмию присутствует только второй Финмарк, фантастический, разрывая повествование и вклиниваясь между отправной точкой путешествия и прибытием в Биармию. Ни с одним сюжетом такая «новелла» (цепь новелл) не связана. Некоторые герои этот Финмарк не знают и благополучно обходятся без него; другие попадают туда лишь однажды — или на пути в Биармию, или возвращаясь домой. Наконец, из двух сообщений об одном и том же походе в Биармию (Эйрик Кровавая Секира) одно посылает героя в Финмарк на обратном пути (за Гуннгильдой) [390], другое же о Финмарке ничего не говорит16. В ряде случаев можно заметить, что автор саги, отправляя действующих лиц в Финмарк, чувствует неловкость, так как, объявив их вступление на «острвег», он тут же сообщает, что они «поплыли на север» и «достигли Финмарка»17.

Исходя из положения современного Финмарка на севере Скандинавии Тиандер видел в посещении его героями (не замечая разницу между Финмарком фантастическим и Финмарком реальным) один из важных аргументов в пользу северного пути, а плавания в Биармию по Балтийскому морю (датчан и шведов) считал «выдумкой» Саксона Грамматика, которому «был неизвестен» «более короткий путь в Биармию» через Северный Ледовитый океан [339—340].

Появление в сагах фантастического Финмарка объясняется полным забвением географии «героической эпохи», в том числе «восточного пути» и положения Биармии, ко времени их записи. Вот почему герои большинства норвежских (исландских) саг отправляются в путешествие с западного побережья, а Швеция порой как бы вообще не существует или занимает незначительный клочок земли к востоку от Вика.

К XII—XIII вв. забытая, исчезнувшая Биармия становится, как фантастический Финхмарк, своего рода «землей незнаемой» для исландцев, равно как и вся балтийская география. Вот почему Снорри Стурлуссон псшещает в сагу об Эгиле любопытный географический отрывок, помогающий читателям того времени (а кстати и нам) ориентироваться в приключениях героя: «Финмарк— обширная страна. На западе, на севере и всюду на востоке от нее лежит море (то есть «конец света».— А. Н.), и от него идут большие фиорды. На юге же находится Норвегия, и Финмарк тянется с внутренней стороны почти так же далеко на юг, как Халогаланд по берегу. А восточнее Наумудаля лежит Ямталанд, затем’ Хельсингяланд, потом страна квенов, потом страна карелов (современная Финляндия — А. Я.). Финмарк же лежит севернее всех этих земель. Далеко на север по Финмарку идут стойбища, одни в горах, другие в долинах, а некоторые у озер. В Финмарке есть удивительно большие озера, а вокруг них — большие леса, и из конца в конец через всю страну тянется цепь высоких гор. Ее называют Квелир»18.

Лишь ощущая себя в Исландии норвежцем, можно было написать столь проникнутые чувством восторга и красоты строки! Для нас же важно, что Финмарк оказывается глубоко континентальной горной страной (как и Ямталанд), лежащей на восток от узкой береговой полосы, какой была в то время Западная Норвегия. Это же позволяет понять появление в Финмарке колбягов19, пришедших с «востока», то есть со стороны Ботнического залива. Обходя эти географические препятствия, Снорри вынужден отправить Карли (который выехал в Биармию из Сарпсборга, Вик, где находился король Олаф, и прибыл «восточным путем» в Упланд) через горы (!) в Нидаросс на западный берег Норвегии только для того, чтобы он мог, встретившись с Ториром Собакой, «поехать на север» [407]. Наиболее ярко искусственность и условность «страны чудес» проявляется в саге о Торстейне Бьярмагне, когда тот, отправившись опять-таки «восточным путем», выходит на берег... в Ямталанде [361], вообще не имеющем выхода к морю! Все это убеждает, что и Финмарк, и Ямталанд, возникающие на «восточном пути» некоторых героев саг, являются не географическим, а условно-литературным понятием, приемом, позволяющим вводить в реалистическое повествование бесконечные фантастические приключения и фантомы, не имеющие никакого отношения к действительному пути в историческую Биармию. Такой вывод окончательно снимает вопрос о возможности северного морского пути в Белое море для указанного времени, а вместе с ним и о причинах, обусловивших исключительно западное направление норвежской эмиграции в IX—X веках.

Иначе обстоит дело с самой Биармией. Определение «острвега» в качестве пути, огибающего Биармию или проходящего рядом с ней, ведущего из Северного моря в Восточную Прибалтику и далее, в Волжскую Болгарию, значительно облегчает задачу наших поисков. Устойчиво и многократно связываемое с Биармией имя главной (единственной?) ее реки — Двина (Vinu) — и многочисленные от нее производные — Двинское устье (Vinumynni), холмы Двины (Vinubakka), Двинский лес (Vinuskogr).— обращают наше внимание на Западную Двину и Рижский залив, на берегах которого, кстати сказать, сохранился топоним «Юрмала», созвучный имени биармийского святилища «Йомала» или «Юмала». Кстати, Двина северных саг, имеющая в их описаниях столь четкие и характерные признаки — впадение в море одним устьем без развитой дельты, холмистые берега, густой и высокий смешанный лес, отсутствие приливно-отливных циклов,— полностью соответствует природе Западной Двины (Даугавы), но абсолютно ничего общего не имеет с бесчисленными мелями и протоками дельты Северной Двины, ее низкими болотистыми равнинами, поросшими кустарником и угнетенным северным редколесьем. Действительно, по мере того, как мы сводим воедино описания саг, последние сомнения исчезают.

Сага об Олафе Святом, сохранившая начало пути Карли в Биармию, совершенно правильно отправила его из Вика в Упланд, ибо именно так, по свидетельству самого Тиандера, до недавнего времени проходил морской путь из Дании в Финский залив [18]. Бьерн Бласида, отправляясь в Биармию из озера Меларн (Бирка), выходит в Балтийское море и поворачивает на север [431], к Аландским островам, от которых маршрут вел к Турку (в переводе — «торг»), а оттуда уже на восток, в Кйриалботн (Финский залив)20. Обычно герои, стремящиеся в Биармию для торговли, грабежа и воинских подвигов, оказываются сразу «в устье Двины» (Vinumynni). Так попадает в Биармию Стурлауг, Боси с побратимом Герраудом, Одд, Торир Собака, Гаральд Серый Плащ и его отец Эйрик Кровавая Секира, о котором скальд Глум сообщает у Саксона Грамматика: «На восточном пути я видел, как красноречивейший из князей опустошал пламенем деревни, напав с северной стороны, и видел, как бежали ополчения биармийцев; громкую славу приобрел на берегах Двины миротворец народов...» [394—395]. Единственное исключение составляет поездка Эгиля и Торольва, оказавшихся вместо Биармии в Курляндии, то есть к юго-западу от Рижского залива. Впрочем, «исключение» далеко не случайно. Саксон Грамматик рассказывает о походе Регнера на биармийцев сухим путем прямо из Дании, в результате которого на первых порах Регнер потерпел поражение и был вынужден отступить из Биармии «в землю куров и сембов» [338].

Если в саге об Эгиле можно было лишь предполагать соседство Биармии и Курляндии (Куронии)21, то из маршрута Регнера видно с несомненностью, что страна биармийцев находится к северу и северо-востоку от земель куронов и семигалов, непосредственно с ними соприкасаясь. С другой стороны, в Биармии живут «фины», с которыми биармийцы объединяются против шведов и датчан [320, 335]. На востоке за Биармией лежит Россия, откуда через биармийцев возвращается в Швецию Старкад [337]. Как уже говорилось, недалеко от Биармии находятся города Альдейгиюборг и Алаборг (то есть владения этих городов) и Финский залив [284—285]. Таким образом, указания на местоположение Биармии, совпадающей с территорией современных Латвии и Эстонии, настолько точны, что не приходится сомневаться, какую именно Двину имели в виду саги.

Очерчиваемую территорию следует также распространить к югу и западу от Рижского залива. Основанием для этого служит любопытное место Босасаги. Во время ограбления святилища Йомалы Боси освобождает из заключения Лейду, называющую себя сестрой Годмунда, правителя соседней с Биармией страны Glaesisvellir [298], находящейся от Биармии к югу. Последнее вытекает из сообщения саги, что Glaesisvellir — следующая за Биармией страна (от Норвегии) [229], что соответствует географии «острвега», идущего, как мы выяснили, из Норвегии через Упланд к Аландским островам, затем мимо Турку в Финский залив. После Турку происходит разделение: один путь идет на восток, к устью Невы, а другой, в полном соответствии с вычленяемой нами частью рассказа Отера,— прямо на юг, к Биармии22. Странное название страны Glaesisvellir в сочетании с именем Годмунда прослеживается в некоторых фантастических сюжетах исключительно в связи с Биармией23, что служит достаточной гарантией его неслучайности. В отличие от Тиандера, увидевшего в слове «Glaesisvellir» параллель к «стеклянной горе» немецких народных сказок, а несколько позднее — к «льду» в «царстве мертвых» [355], что позволило ему представить Годмунда мифическим хранителем «полей бессмертных» саги о путешественнике Эйрике [379, 383], этому слову есть иное объяснение. Возможно, под Glaesisvellir норвежских саг скрывается первоначальное название Куронии (если не вообще Биармии), восходящее к столь же древнему местному названию янтаря — «глез»24 — которое приводит Тацит в рассказе об «эстиях»25. Кто эти «эстии» — сами биармийцы или их соседи? —сказать пока трудно, но общий вывод подтверждается сагой о Торстейце Бьярмагне, напоминающем о биармийцах своим прозвищем — «Большой Бьярм». В странствиях «на восточном пути» (до этого Торстейн побывал в Болгарах) он встречает того же Годмунда, который сообщает викингу, что теперь Glaesisvellir подчиняется правителям Risaland [362]. Предыдущие исследователи, в том числе и Тиандер, видели в этом названии только сказочную «страну великанов» (нем, Riese — великан), подобную «стране йотунов», куда совершал свои поездки эддический Тор. На самом же деле этноним Risa является латинизированной формой готского названия «Русь» (Ryza)26, Он прослеживается в ряде саг и может служить надежным индикатором готского происхождения того или иного сюжета. Таким образом, во властителях Risaland с наибольшим вероятием можно видеть полоцких князей, чьи притязания на земли куронов, ливов, леттов и семигалов признавались Рижским епископом и Орденом еще в начале XIII века27.

Итак, согласно сагам, биармийцы населяли угол, образуемый морем и правым берегом Двины. Их поселения уходят вверх по реке в глубь страны. На. левом берегу Двины лежит «пустыня» [311], которую знает Отер, иногда определяемая как «безлесая и плоская равнина» [308]. В ней можно видеть «нейтральную территорию», разделяющую владения куронов и биармийцев, которые в таком случае будут соответствовать ливам на карте Фр. фон Кейсслера28. В этой «пустыне» терпит поражение Регнер, а Стурлаугсага приводит любопытное объяснение ее появления. По словам саги, биармийцы во время большого голода начали приносить жертвы зверю Urr. Ему бросали в пасть золото и серебро и этим вскормили так, что зверь этот стал злейшим и страшнейшим. Он пожирал людей (человеческие жертвоприношения?) и скот и опустошил таким образом всю область к западу от Двины [311].

О быте и хозяйстве биармийцев больше всего мы узнаем из саги об Эгиле, где находится удивительный по реалистичности текст о поездке Торольва и Эгиля «восточным путем», перенесенный Снорри Стурлуссоном, как можно думать, из более древней саги. Упоминание «Курляндии» не должно смущать, поскольку топография убеждает, что перед нами традиционное устье Двины с Двинским лесом в отдалении. За лесом находятся обширные поля, обнесенные изгородями (от леса и пастбищ); среди полей — хутора, состоящие из домов и различных хозяйственных строений29. Наряду с животноводством и земледелием биармийцы занимаются охотой (беличьи, бобровые и собольи — куньи? — меха) и торговлей, имеют довольно сложную социальную структуру (ополчение, военачальники, «короли», жречество, рабы), имеют святилища (священные рощи, «храмы») и какое-то храмовое хозяйство(?). У них есть общественные дома, куда они собираются на пиршество, а после торговли с викингами и последующей попойки (тризна?) устраивают на лугу пляску [118—119].

Описания святилища Немалы, аналоги которому пытались отыскать у финно-угорских народов Севера, Сибири и Среднего Поволжья, сохранились в нескольких сагах. Из них наиболее подробны рассказы Босасаги [295—297] и саги о Торире Собаке [408—410]. Свидетельства эти особенно важны для нас потому, что позволяют поставить вопрос об этнической принадлежности биармийцев. Согласно сагам, святилище Йомала (Йормала?), напоминающее топоним «Юрмала»30 на южном берегу Рижского залива, неподалеку от устья Двины, находилось в некотором отдалении от морского берега, на поляне в лесу, как можно понять «вычищенное место». Святилище окружал забор (частокол?) с воротами. В некоторых фантастических сагах (например, о плавании короля Горма), сохранивших реминисценции о биармийских святилищах в виде «страны мертвых», указывается, что на колья ограды надеты человеческие головы [347]; Стурлаугсага рассказывает, что «храм» стоял на «западном берегу реки, на равнине» (то есть в стороне современной Юрмалы) и весь был «янтарносверкающий», как можно перевести слово «allglaesiligt» [308]. Если последнее указание снова возвращает нас в Glaesisvellir Годмунда, в котором мы узнаем древнюю Куронию, то вражеские головы на кольях ограды находят параллель в рассказе Генриха Латвийского о семигалах, которые в сражении отрезали головы у убитых ими литовцев, сложили их на одни сани «и повезли их в Семигалию»31.

Внутри ограды святилища Босасага помещает священного быка (которого Тиандер отождествляет со зверем Urr Стурлаугсаги [312]), и таинственную птицу «гамм», или «гахммр». Там же находится жилище жрицы (60 жриц Стурлаугсаги [308]). Известия Торира Собаки таких подробностей не знают, но в дальнейшем оба источника единодушны, помещая в центре святилища «истукана», на коленях которого стоит серебряный котел («чаша, которую не смогли бы осушить четыре человека»), наполненный золотом и серебром. Что это именно котел, а не «чаша», убеждает поведение Торира Собаки, «надевшего» его ушками на руку (то есть просунув руку сквозь обе ручки) и так его унесшего. На «истукане» надета «золотая корона» и висит драгоценная гривна («монисто» — торквес), которую Карли сбивает ударом топора. От этого удара у «истукана» падает «голова», как будто она не составляла одного целого с фигурой, «чему все удивились». Здесь же расположен главный объект вожделений викингов — куча земли с драгоценностями, «курган». Другие саги знают только один этот курган. Об его происхождении мы узнаем со слов Торира Собаки: «Когда у биармийцев умирает богатый человек, то деньги его делятся так, что наследникам достается только часть, а мертвому половина, третья часть или меньше; доля мертвого выносится в лес, иногда прячется в кургане или земле; иногда устраивают особые хранилища» [408]. В саге об Одде виночерпий сообщает несколько иную версию: за каждого, кто умирает, и за каждого, кто рождается, несут туда горсть земли и горсть серебра [119].

Я уже говорил о трудности определения этнической природы биармийцев, учитывая мозаику племен Восточной Прибалтики. Сложность увеличивается от нахождения среди них норвежцев (Орвароддсага, виночерпий, выступающий против своих соплеменников [119]), шведов (стоящий во главе биармийского ополчения швед Тунинг [331]), данов (Аки с сыновьями32). И все же такую попытку сделать можно. Бесхитростное описание святилища биармийцев удивительным образом совпадает с тем, что нам известно о святилищах кельтских племен, начиная с их местоположения (священные рощи, священный лес), устройства, роли жриц, культа мертвых голов, обязательных атрибутов кельтских божеств (священный котел, гривна — торквес33), и вплоть до такой специфической черты, как металлическая (набивная) личина божества, крепившаяся к дереву и упавшая от удара Карли по «истукану»34. Переживание сходных с кельтскими погребальных обрядов на этой территории в XIII в. отмечает «Хроника» Генриха Латвийского (сожжение)35. Поразительное совпадение находим и в пресловутом «кургане драгоценностей», представляющем храмовое сокровище. Вот что пишет о культовых кельтских сокровищах Я. Филип: «Известно, что кельты совершали большие жертвоприношения перед битвами и после их победного конца, а на священных местах оставляли часть военных трофеев. Об этом упоминают Цезарь и Посидоний, а Страбон говорит о больших вотивных кладах вольков-тектосагов в священных местах и заводях у Толозы (Тулуза). Там был якобы большой клад необработанного золота и серебра, который римляне захватили в 106 г. до н. э. Согласно Диодору, золото как жертвоприношение богам было обычным явлением в кельтских священных местах и «храмах», которых было очень много, и никто из местных жителей не осмеливался до него дотронуться»36.

Можем ли мы поставить знак равенства между кельтами и биармийцами? Спешить не следует, но учитывать такую возможность необходимо. В пользу подобного предположения свидетельствует не только святилище Йомалы, но и любопытное замечание Тацита об «эстиях», «обычаи и облик которых такие же, как у свевов, а язык ближе к британскому»37, то есть к кельтскому языку бриттов. Свидетельство Саксона Грамматика и норвежских саг, одинаково помещавших Годмунда с его Glaesisvellir в Биармию, позволяет распространить замечание Тацита более широко на биармийцев вообще, поскольку остается неизвестным, кого именно из восточнобалтийских народов подразумевал римский писатель под именем «эстиев».

Наконец, в нашем распоряжении имеется еще один источник сведений — личные имена. Так, у короля биармийцев Гарека есть дочь Эдда и два сына — Сиггейр и Ререк (Hraerekr); у Годмунда, владельца (или держателя?) Glaesisvellir — сестра Лейда и дочь Ингибиорг [301, 297 371] — имена, хорошо известные в балтийском Поморье и даже на Руси. Это заставляет вспомнить работы А. Г. Кузьмина об этнической природе варягов и их восточнобалтийском происхождении38. Выводом из них является гипотеза о существовании обширного кельтского массива на территории Восточной Европы, частью своей выходившего на юго-восточное побережье Балтики в 1 тыс. н. э. Все вышеизложенное эту гипотезу подтверждает.

Последнее упоминание имени «бьярмов» — бежавших от татар, крестившихся в Норвегии (перекрещивавшихся?) и поселенных в фьорде Малангр,— содержится в саге о короле Хаконе Хаконссоне39 (середина XIII в.). Кто эти «бьярмы» — сказать трудно. Равным образом они могут быть жителями Владимиро-Суздальской земли, бежавшими вместе с Андреем Ярославичем от войск Неврюя40, и жителями Прибалтийских земель, против которых Александр Ярославич (Невский) употребил вспомогательный корпус татарской конницы. С большой долей вероятия можно утверждать, что появление в саге о Хаконе давно забытого имени биармийцев обязано трудам Снорри Стурлуссона, главы «исландского Возрождения», чья «Хеймскрингла», сохранившая и возродившая память о Биармии, попав в поле зрения английских географов XVI в., как можно думать, послужила стимулом к поиску северного морского пути на восток. В том, что именно древние саги в значительной мере определили маршрут экспедиции 1553 г. X. Уиллоуби, а не книга Павла Иовия41, убеждает появление Биармии на известной карте А. Дженкинсона 1562 г.42, так как ни С. Герберштейн, ни П. Иовий и его информатор Дм. Герасимов43 никакой Биармии не знают.

Что до имени, под которым в сагах упоминаются жители Биармии (бьярмы, беормы, биармы), то оно могло быть и самоназванием племени, подобно «бойям», давшим имя стране, и именем нарицательным, которое Тиандер выводит из германского «berm», означающего «берег» [67] — то есть «береговые жители».

Результаты, полученные при решении двух первых вопросов — существования в IX—XI вв. северного морского пути и местонахождения Биармии скандинавских саг,— дают возможность подойти к рассмотрению третьего: о значении Биармии и известий о ней для периода ранней русской истории. Поэтому обратимся снова к сагам. Рассматривая их, можно заметить, что ряд саг, действие которых происходит на Руси (Гардарики), в Новгороде (Холмгард?), уже ничего не знают о Биармии и биармийцах, а земли, входившие в бывший биармийский регион, обозначают старым термином «острвег», полностью позабыв о его первоначальном значении (Сага Олафа Тригвассона). Другая часть саг знает и Гардарики, и Биармию, и «острвег», однако их сведения представляются несколько странными при сравнении с известиями русских летописей (Эймундова сага, Босасага). Наконец, существует третья группа саг, в которых ярко и точно описывается Биармия, хорошо известен «острвег», но решительно ничего не говорится о Руси (сага об Эгиле), или ее местоположение указывается где-то в отдалении, на юге (Орвароддсага, сага о Гальфдане Эйстейнссоне). Возникает впечатление, что в сагах отражены три хронологических периода в изменяющейся этнической (и политической) карте Восточной Европы. Так, для первого, древнейшего пласта, который можно датировать началом эпохи викингов (VIII в.), находим уже существующим большой балтийско-волжский путь в Хазарию (острвег), проходящий по землям биармийцев и не встречающий нигде на своем пути никаких славян. Саги второго периода отмечают картину, которую историки до сих пор могли только конструировать: наличие первых славянских государственных образований на юге и постепенное проникновение славян в Приильменье (IX—X вв.) с поглощением биармийцев и Биармии. Сама она в это время уже перестает быть легким и желанным объектом грабежа для викингов. Третий период (конец X — начало XI вв.) характеризуется окончательным сложением земель, входящих в состав Киевской Руси, подчинением прежних биармийцев и установлением нового торгового маршрута — «пути из варяг в греки».

Такая классификация позволяет внимательнее отнестись не только к известиям саг, но и к известиям Начальной летописи, в которых можно обнаружить сюжеты, находящие соответствия и параллели в сагах. Так, повесть об Олеге, воспитателе Игоря (Рюриковича),— по другой версии, князе Олеге,— его походах и смерти на родине от черепа любимого коня, полностью отвечает определенной части Орвароддсаги [206—210, 217— 221], причем обстоятельства не оставляют сомнений в зависимости летописного рассказа от саги, а не наоборот. Другой пример. После выяснения реального содержания понятия «биармийцы» приходится совершенно по-иному, чем прежде, отнестись к сообщениям Эймундовой саги о борьбе Бурислейфа с Ярислейфом, в котором мы привыкли видеть Ярослава I (Владимировича?)44. Расхождение — и значительное! — саги с известиями русских летописей позволяет думать, что в Эймундовой саге отразились какие-то более ранние события, позднее контаминированные с событиями времен Ярослава I, обстоятельства княжения которого в Новгороде (Великом?) отчасти напоминают позднейшую легенду, использующую существование в Северной Руси какого-то иного Ярослава (не «Рюриковича»?). Наконец, следует обратить внимание на постоянное упоминание сагами Полоцка и полоцких властителей, представляющих столь большой интерес и загадку одновременно для ранней русской истории, как и история Старой Ладоги и окружающих ее земель.

«Открытие» Биармии, в значительной степени подтверждающее предположение А. Г. Кузьмина о кельтском массиве, предшествующем славянской колонизации, а для района Новгорода, Белого озера и Приладожья — еще и колонизации скандинавской, позволяет по-новому оценить сообщения новгородских летописей не только о призвании варяжских князей, но и о возникновении самого Новгорода. Путаная история с «хождением» словен новгородских, наименованием озера Ильмень (Ильмер), легенда о Волхове, равно, как и остальная «легендарная часть» новгородских летописей XVII в.45, восходящая (?) к Иоакимовской летописи В. Н. Татищева, могут быть искаженным отражением действительного обитания на этой территории кельтских племен46, оказавшихся посредниками как между аборигенами и пришедшими сюда не позже середины X в. славянами, так и между славянами и скандинавами, начавшими «оседать» на «восточном пути» несколько раньше, во всяком случае, уже в середине IX в.47. Этот кельтский промежуточный пласт, подстилающий пласт славянский, растворившийся в нем быстро и без остатка вместе с исконным населением на всем пространстве северо-восточной Руси — от Волго-окского междуречья (меря, весь) до Белоозера (весь) и Приладожья (чудь)48, — начинает прослеживаться по археологическим памятникам, наиболее отчетливо проступающим в землях новгородских и на соседящих с ними более западных территориях49.

Отложился этот пласт и в Повести временных лет. Так, для языческих жрецов, по-видимому, в полном соответствии с устной и письменной традицией, летопись сохранила этноним, под которым известны именно кельты: «волхвы», «волохи», гидроним — «Волх(о)в». Более того, рассказывая под 6579 (1071) годом об антикняжеском (антикиевском?) выступлении в Ростово-Белозерской земле, именно там, где можно ожидать кельтические влияния и сохранение древних традиций, летопись использует терминологию кельтских жрецов, извлекающих «гобино» из спины жертвы,— иными словами, рисует жрецов, приносящих человеческие жертвы для спасения от голода и возвращения изобилия50. Столь же не случайно «повозники», которым Ян Вышатич отдает на расправу волхвов, вешают их тела на священном дереве кельтов — на дубе,— что специально оговаривает летопись51. Такое «отмьстье» мертвым предполагает повешение за ноги. Поскольку, надо думать, с волхвами было сделано то же самое, что они исполняли над жертвами, на память приходит Гиерлейф из Гальфсаги, подвешенный в Биармии (?) за ноги между двумя огнями [281], и сцены человеческих жертвоприношений на одном из культовых кельтских котлов52.

Приведенные примеры, взятые, что называется, с поверхности, убеждают не только в плодотворности и перспективности исследования саг и столь же нетронутого кельтического пласта в русской истории, этнографии и археологии, заставляя по-новому взглянуть на, казалось бы, давно известные и понятые факты. Анализ сведений о Биармии позволил, говоря образно, расширить пространство нашей самой ранней, «предлетописной» истории, отодвинул вглубь на два-три века сведения письменных источников, не находившие подтверждения в поздних интерполяциях. Отказ от традиционных представлений о многочисленных плаваниях скандинавов в Белое море, перенесение Биармии в Восточную Прибалтику, локализация святилища Йомалы в районе Динамюде, в свою очередь, позволили шире поставить вопрос о значении кельтического элемента в истории Балтики I тыс. н. э., более отчетливо показали время существования «восточного пути», одновременного расцвету Биармии на территории позднейших эстов, ливов и куронов и предшествующего началу славянской колонизации Приильменья.

Очень возможно, что именно появление славян, ассимилировавших кельтское население, положило конец существованию и Биармии, исчезающей из поздних саг, и «пути на восток», взамен которого возникает и упрочивается днепровский путь «из варяг в греки». В этой переориентации (в полном согласии с первоначальным значением слова) действует много причин: распад Хазарского каганата, новый натиск степных народов (печенеги), перерезавших в низовьях Волги торговый путь из мусульманских стран, формирование на Средней Волге нового Болгарского царства. Но главной причиной забвения «острвега», очерчивающего для нас северные и восточные53 границы территории, занятой восточно-кельтическим населением, послужило возникновение четырех центров нового славяно-русского государства (Полоцк, Новгород, Смоленск, Киев), перекрывших на севере транзитный «путь на восток» в пользу нового и более важного «пути из варяг в греки», соединившего славяно-русские центры Прибалтики с русско-славянскими центрами лесостепи, Причерноморья и Константинополем. На смену неопределенной Биармии, охватившей весь северо-восток от Балтийского моря до Белоозера и Верхней Волги, пришла консолидирующаяся вокруг новых своих центров Русь, отодвинувшая возникающей государственностью в далекое прошлое «героическую эпоху» язычества и набегов норманнов.

Примечания

1. К. Тиандер. Поездки скандинавов на Белое море. СПБ. 1906. В дальнейшем ссылки на это издание даны в тексте с указанием страниц в квадратных скобках (например: [301] — то есть К. Тиандер. Указ, соч., стр. 301).

2. А. Н. Насонов. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М. 1951, стр. 80.

3. И. П. Шаскольский. Экономические связи России с Данией и Норвегией в IX—XVII вв. «Исторические связи Скандинавии и России». Л. 1970, стр. 44—46, и до.

4. «Биармия». «Советская историческая энциклопедия». Т. 2. М. 1962, стр. 396. (Ср.: «Биармия». «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона». Т. IV. СПБ. 1891. стр. 26—27). Обзор мнений предшественников Тиандера дан в работе С. К. Кузнецова «К вопросу о Биармии» («Этнографическое обозрение». Кн. LXV—LXVI. М. 1905). К сожалению, в перечне наиболее авторитетных противников размещения Биармии на Белом море С. К. Кузнецов не указал В. Крестинина, первого, кто всесторонне исследовал этот вопрос на месте и с категоричностью писал, что следует «изключить из истории города Холмогор все чужестранные торги, присвоенные прежде 16 века сему месту, которое никогда столицею в Биармии не бывало и которому также чуждо имя города Ункрада» (В. Крестинин. Начертание истории города Холмогор. СПБ. 1790, стр. 29).

5. Н. Н. Ильин. Летописная статья 6523 года и ее источник. М. 1957, стр. 71 —169.

6. Е. А. Рыдзевская. Сведения по истории Руси XIII в. в саге о короле Хаконе. «Исторические связи Скандинавии и России», стр. 325—326.

7. Привожу отрывок в переводе К. Тиандера, более точном, чем перевод С. К. Кузнецова. Курсивом выделен текст, относящийся к Биармии, разрядкой — глоссы. «Отер рассказывал своему государю, королю Альфреду, что он живет севернее всех норманнов. Он прибавил, что живет в стране, расположенной на севере от Западного моря. Он, однако, говорил, что эта страна оттуда еще простирается очень далеко на север, но она вся пустынна, и только на немногих местах поселились здесь и там фины, занимаясь зимой охотою, а летом рыбным промыслом на море. Он рассказывал, что однажды хотел испытать, далеко ли эта земля простирается на север и живет ли кто на севере от этой пустыни. Тогда он поехал на север вдоль берега: все время в течение трех дней на правой стороне у него оставалась пустынная страна, а открытое море по левой. Тогда он достиг северной высоты, дальше которой китоловы никогда не ездят. Он же продолжал путь на север, на сколько еще мог проехать в другие три дня. Тут берег сворачивал на восток или же море врезалось в страну; известно ему было только то, что ему пришлось там ждать попутного ветра с запада и отчасти с севера, а потом он поплыл вдоль берега на восток, сколько мог проехать в четыре дня. Тогда он принужден был ждать прямого северного ветра, потому что берег здесь сворачивал на юг или же море врезалось в страну, — этого он не знал. Тогда он плыл отсюда к югу вдоль берега, сколько мог проехать в пять дней. Там большая река вела во внутрь страны. Тогда они уже в самой реке повернули обратно, потому что не смели подняться вверх по самой реке, боясь враждебного нападения; эта страна была заселена по одной стороне реки. Это была первая населенная страна, которую они нашли с тех пор, как оставили свои собственные дома. Все же время по правой руке их была пустынная страна, исключая поселения рыбаков, птицеловов и охотников, которые все были фины; по левой же их руке было открытое море. Страна биармийцев была весьма хорошо населена, но они не посмели поехать туда. Но земля терфинов была совсем пустынная, кроме отдельных местечек, где жили рыбаки, охотникй и птицеловы. Много вещей ему рассказывали биармийцы, как об их собственной стране, так и о странах, лежащих кругом; но он не мог проверить их достоверность, потому что сам он их не видал. Фины, казалось ему, и биармийцы говорят почти на одном и том же языке. Вскоре он опять поехал туда, Интересуясь природой этой страны, и также и из-за моржей, потому что иx зубы представляли собою весьма драгоценную кость — несколько таких зубов он преподнес королю, а их кожа была в высшей степени пригодна для корабельных канатов. Киты же там гораздо меньше обыкновенных; они в длину не больше семи локтей. В его собственной стране, правда, наилучшая ловля китов; там они длиной в 48 локтей, самые большие же в 50...» [стр. 53—56].

8. См. Дж. Бейкер. История географических открытий и исследований. М. U950, стр. 43.

9. М. И. Стеблин-Каменский. Снорри Стурлуссон и его «Эдда». «Младшая Эдда». Л. 1970, стр. 101—117; его же. Мир саги. Л. 1971; А. Я. Гуревич. История и сага. М. 1972, и др.

10. «Древне-северные саги и песни скальдов в переводах русских писателей». «Русская классная библиотека под ред. А. Н. Чудинова». Вып. XXV. СПБ. 1903; «Сага о Вольсунгах». М.-Л. 1934; «Исландские саги». Редакция, вступительная статья и примечания М. И. Стеблин-Каменского. М. 1956.

11. «Каждый, кто хочет выяснить себе сущность исландских саг, причины их появления и оригинальность, должен понять, что они являются реалистической литературой определенного общественного строя... Они выдуманы, но повествование держится в тех рамках, которые не извращают представлений того времени о героической эпохе» (Б. Торстейнссон. Исландские саги и историческая действительность. «Скандинавский сборник». III. Таллин. 1958, стр. 213).

12. Сходным образом относится к родовой саге А. Я. Гуревич (А. Я. Гуревич. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М. 1967, стр. 8—9; его же. История и сага).

13. Также специфической чертой скандинавской литературы, выделяющей саги из литературного творчества других народов Северной и Восточной Европы, является вера в вещие сны и в прорицания. Для поздних саг обычны многочисленные интерполяции, слияния (контаминации) двух и более сюжетов, их удвоение и утроение, когда происходит возрастание фантастического элемента под влиянием кельтической (британской и ирландской) литературы, мифологического фольклора самой Скандинавии (эддические реминисценции, «колдовство» лапландцев) и проникновения с Востока и из Центральной Европы «бродячих» сказочных сюжетов. С одной стороны, это усложняет анализ саг, уводя в сторону, как то произошло с Тиандером; с другой стороны, облегчает задачу, обнажая структуру сюжета, его морфологический «каркас» известий о Биармии, каким служит направление поездки, описание и приметы пути, топография Биармии и сведения о самих биармийцах,— все то, что отвечает определенному литературному «этикету».

14. Сага об Эгиле. «Исландские саги», стр. 141.

15. Эймундова сага. «Древне-северные саги...», стр. 36.

16. Сага об Эгиле. «Исландские саги», сгр. 127.

17. Орвароддсага [116]. В Стурлаугсаге «восточный путь» превращается в «Восточный залив» (Austrvik) на севере за Финмарком [303].

18. Сага об Эгиле. «Исландские саги», стр 85.

19. Там же, стр. 79. Колбяги — жители балтийского Поморья, а не «скандинавы» (там же, стр. 765), давшие имя польскому городу Колобжегу, где в XII в. находилась епископская кафедра.

20. Здесь следует указать еще одну возможность объяснения упорного возврата саг к «фантастическому» Финмарку: его отождествление с Аландскими островами, которых саги, наоборот, совершенно не знают. Такой взгляд подтверждается кое-где сохранившимися указаниями саг на «островной» характер этого фантастического Финмарка (поездка Одда в Биармию). Если принять эту версию, то после Упланда «острвег» действительно ведет на север.

21. Сага об Эгиле. «Исландские саги», стр. 141.

22. Глум в песне об Эйрике Кровавая Секира отмечает направление набега Эйрика: «напав с северной стороны» [394].

23. Сказание о Торкиле Адальфари, Стурлаугсага, Босасага.

24. А. Стриннгольм. Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов. Ч. 1. М. 1861, стр. 241.

25. К. Тацит. Сочинения в двух томах. Т. 1. Л. 1969, стр. 372.

26. В «Гутасаге», не вызывающей сомнения в ее готском происхождении, следующим образом описывается маршрут эмигрантов с острова Готланда, в конце странствия достигших эллинистического Причерноморья: (после равнины Даго они) «поехали вверх по воде, что зовется Дюна (Dyna — Двина) и вверх через Рюсаландию (Ryzaland — Русь); так далеко ехали они, что прибыли в Грикландию (Grikland)... Так поселились они там и еще живут, и еще сохранили нечто от нашей речи» («Сага Гутов». Перевод и примечания С. Н. Сыромятникова. «Живая старина», СПБ, 1892, вып. 1, стр. 42).

27. Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938, стр. 59.

28. Там же, карта.

29. «Исландские саги», стр. 142—144.

30. Из повествования саг неясно, что означает «йомала» — имя божества или название местности (топоним), где находилось святилище («святилище в Йомале»). Последнее более вероятно, поскольку викинги вряд ли могли знать имена биармийских божеств, доступ к которым им был воспрещен, а имя табуировано. (Ср. «Юмала». «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона». Т. XLI. СПБ. 1904, стр. 371—372, где Юмала, согласно Финской мифологии, — бог молнии и грома, то есть Перун.)

31. Генрих Латвийский. Указ, соч., стр. 79.

32. «Исландские саги», стр 143.

33. Я. Филип. Кельтская цивилизация и ее наследие. Прага. 1961, стр. 151—153, 164, 168 и сл.

34. Там же, стр. 160—161; ср. описание Перуна русской летописи: «постави... Перуна древяна, а главу его сребрену, а усъ златъ» (ПВЛ. Ч. 1. М.-Л. 1950, стр. 56).

35. Генрих Латвийский. Указ, соч., стр. 120.

36. Я. Филип. Указ соч., стр. 166.

37. К. Тацит. Указ, соч., стр. 372.

38. А. Г. Кузьмин. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море. «Вопросы истории», 1970, № 10; его же. Об этнической природе варягов. «Вопросы истории», 1974, № 11.

39. Е. А. Рыдзевская. Указ, соч., стр. 328.

40. ПСРЛ. Т. 1, вып. 2, стр. 473.

41. Дж. Бейкер. Указ, соч., стр. 144—145.

42. Последняя публикация: Б. А. Рыбаков. Русские карты Московии XV — начала XVI века. М. 1974.

43. С. Герберштейн. Записки о московитских делах. П. Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПБ. 1908.

44. Н. Н. Ильин. Указ, соч.; М. X. Алешковский. Повесть временных лет. М. 1971, стр. 83—93, 129—131.

45. С. Н. Азбелев. Новгородские летописи XVII века. Новгород. 1960, стр. 47— 53. Появление «легендарных» статей в летописях и хронографах середины и второй половины XVII в., которые А. Н. Попов рассматривал как «довольно оригинальную русскую попытку по образцу польских хроник, но независимо от них сочинить первобытную историю русских словян» (А. Попов. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М. 1869, стр. 204), может быть объяснено двояко. С одной стороны, они могут быть следствием притока литературы из юго-западных областей (Украины, Молдовалахии, Сербии) в Россию, а с другой — знакомством с памятниками древне-северной литературы (саги). Последнее могло иметь место именно в Новгороде как во время шведской оккупации города в 1611—1617 гг., так и позднее, в результате постоянных дипломатических и торговых контактов с Данией, где именно в это время возник активный интерес к документам прошлого, выразившийся в вывозе из Исландии древних рукописей (см. Г. И. Анохин. Общинные традиции норвежского крестьянства. М. 1971, стр. 14—15).

46. Не касаясь состава, происхождения и структуры отрывков так называемой Иоакимовской летописи (В. Н. Татищев. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, стр. 108—113), отмечу лишь, что это единственный исторический документ (сочинение?) на русском языке, знающее «Бярмию» (стр. 108), которую В. Н. Татищев локализовал на Карельском перешейке («Бярмы град, у русских Корела, у финов Кексгольм» — стр. 114) — то есть современный Приозерск. На знакомство автора Иоакимовской летописи с северными сагами указывал и Б. А. Рыбаков (Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. М. 1963, стр. 37). Это подтверждается формой «Бярмы», восходящей непосредственно к норвежско-исландскому источнику XIII века.

47. Л. С. Клейн. Г С. Лебедев, В. А. Назаренко. Норманские древности Киевской Руси на современном этапе археологического изучения. «Исторические связи Скандинавии и России»; Г. Ф. Корзухина. О некоторых ошибочных положениях в интерпретации материалов Старой Ладоги. «Скандинавский сборник». XVI. Таллии. 1971, стр. 123—131.

48. Автор считает, что перечисленные в легенде о призвании варягов (ПВЛ. Т. I, стр. 18) племена, на которые распространилась власть Рюрика и его «мужей», не финно-угорские. Они являются остатком древнего индоевропейского массива, сдерживавшего натиск финно-угров с востока, начиная с I тыс. до н. э. В этом убеждает археологический материал ранних периодов данной территории и мирное течение славянской колонизации в противоположность областям с укрепившимся финно-угорским населением (Нижняя Ока, Среднее Поволжье). (А. Л. Никитин. Эпоха бронзы на Плещеевом озере. «Советская археология», 1976, № 1, стр. 85; см. также: Б. А. Серебренников. Волго-окская топонимика на территории Европейской части СССР. «Вопросы языкознания», 1955, № 6; П. Н. Третьяков. Волго-окская топонимика и некоторые вопросы этногенеза финно-угорских народов Поволжья. «Советская этнография», 1958, № 4; А. Я. Брюсов. К вопросу об индоевропейской проблеме. «Советская археология», 1958, № 3).

49. На этой же территории мне известны специфические каменные идолы, поразительно напоминающие ранние кельтские образцы, но до сих пор не привлекшие внимания исследователей (два — в Себежском музее, один — в Новгородском музее). Не менее любопытны и каменные фаллические идолы, описанные А. Н. Лявданским на территории бывшей Смоленской губернии.

50. ПВЛ. Т. 1, стр. 117—118; «В Ирландии магический котелок был символом изобилия и бессмертия и часто помещался на священном месте или в здании. При торжествах, известных под названием гобония, в котле варилось магическое пиво («жито» текста ПВЛ.— А. Н.) для питания и подкрепления божеств» (Я. Филип. Указ, соч., стр. 171). А. Преображенский считает «гобино» русской летописи заимствованным из готского «gabeins» — «богатство», хотя и указывает на «исконное родство с ирландским «gabim» (А. Преображенский. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М. 1910—1914, стр. 134). То же повторяет и М. Фасмер (М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка Т. 1. М. 1964, стр. 423), не догадываясь о восточно-кельтской основе данного слова, заимствованного и готами и славянами.

51. ПВЛ. Т. 1, стр. 119; Я. Филип. Указ, соч., стр. 164.

52. Я. Филип. Указ, соч., стр. 168.

53. По р. Неве, Ладожскому озеру, р. Свири, южному берегу Онежского озера, р. Вытегре, волокам современной Мариинской системы, Белому озеру, ярославскому и костромскому течению р. Волги, не достигая низовьев р. Оки, занятых уже финно-угорскими племенами.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      И где же я был против вагрии ? Давайте выводите лингвисты вагристы . Убедительные Вы не мои . Да только сольетесь заведомо ясно . Уже и с Видукинда слились и в варинов нырнули . А5 же заранее ясно почему. Те хоть мутные но хоть бы что то.
    • Трудности перевода
      Спасибо!  "savaklı", в теории, может быть и опечаткой от "savatlı", текст Челеби арабицей оцифрован - но там я точно ничего не найду...
    • Трудности перевода
      Садаклы - с саадаком, саватлы - в броне. Эти слова очень широко распространены в тюркских языках. Фидаи - совершеннейший иранизм. Так называли еще боевиков Старца Горы. Сейчас так могут назвать громилу или вышибалу. Заслужили. Садаклы - от "са(г)адак" - саадак (обладающий саадаком). Саватлы - от "савыт/сауыт" - броня (обладающий броней). Куш кол - птицекрылый (куш - птица, кол - рука, тут - в смысле, что у них руки - как крылья птиц). Атлы - верховой (ат - конь, атлы - с конем, атсыз - безлошадный). Зорлы - иранизм, от слова "зор" (сила) - "зорлы" - "обладающий силой". Получаем на выходе: "Фидаи, с саадаками и в латах, птицекрылые, могучие". Ну и про "Кырым аскерлериле атланип хазир олдулар" - "они (все эти "птицекрылые фидаи") были готовы выступить с крымскими воинами".  Снова: Садаклы - см. выше. Шафаклы - ???, слова "саваклы" нет, а "шафаклы" - рассветный". М.б. "блистающие, как рассвет" от того, что в доспехах? Силахлы - вооруженный (от "силах" - оружие). Силихтар - категория военного вассала в Османской империи. Кубелы - в доспехах (очень старое слово - "куба", от него происходит название аула "Кубачи" - букв. "Бронники", в иранской кальке - "Зирихгеран"). Зирхлы - в кольчугах (от иранского "зирх" - кольчуга). Т.е. "имел (сахиптерлер) 20 тысяч доблестных, с саадаками, "блистающих, как рассвет" (???), вооруженных и в бронях, т.е. в кольчугах, отъявленных головорезов (зорбалар)". До 20 тысяч воинов, надев (бюрюнюп) кольчуги (зирх), луки (яй), стрелы (ок), латы (кобе) и одежды (донлара) пришли к хану. Донлара - это восточное турецкое слово. Сейчас сохранилось только в восточных областях в деревенском "каба тюркче" и в Азербайджане - "одежды, платья". Вообще, должно быть что-то теплое, т.к. "дон" - это по-турецки "мороз", "донлар" - "заморозок". Скорее всего, что-то, что надевают в холодное время года - стеганка или тулуп. В переводе все это не отражено.  
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Оставив в покое достоверность оного сообщения, просто отметим его, как ещё одно свидетельство, что и средневековые немцы понятия не имели о какой-либо "скандинавистости" Рюрика. Как и поляки(о чём был разбор ранее в теме).   
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Для любителей фантазий и бородатых легенд: Славянское царство. Происхождение славян и распространение их господства. Мавро Орбини (версия XVI века)
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Recueil des historiens des croisades
      Автор: hoplit
      Recueil des historiens des croisades.
      Assises de Jérusalem
      1. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome premier.
      2. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome II.
       
      Historiens occidentaux.
      1. Historiens occidentaux I-1
      2. Historiens occidentaux I-2
      3. Historiens occidentaux II
      4. Historiens occidentaux III
      5. Historiens occidentaux IV
      6. Historiens occidentaux V
       
      Historiens orientaux
      1. Historiens orientaux I
      2. Historiens orientaux II-1
      3. Historiens orientaux II-2
      4. Historiens orientaux III
      5. Historiens orientaux IV
      6. Historiens orientaux V
       
      Historiens grecs
      1. Historiens grecs I
      2. Historiens grecs II
       
      Documents arméniens
      1. Documents arméniens I
      2. Documents arméniens II
    • Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries.
      Автор: hoplit
      Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries
      Haythono. Liber historiarum partium Orientis.
    • Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды
      Автор: Saygo
      Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды // История, экономика и культура средневековых тюрко-татарских государств Западной Сибири. - Курган: Изд-во гос. ун-та, 2017. - С.3-9.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.