Богданов А. П. Княгиня Ольга

   (0 отзывов)

Saygo

Древнейшее сказание открывает княгиней Ольгой историю Руси. Византийский император Константин VII Багрянородный описал ее прием в Константинополе. Хроника германского императора Оттона I знает ее как королеву. Русской православной церковью она канонизирована как равноапостольная. Ольга осталась в памяти не только местью за мужа, устроением государства и обращением в христианство. Понимание ее исторической роли зависит от контекста, до сих пор ускользающего от историков.

О деятельности Ольги знают все, читавшие хотя бы школьный учебник. Вернее думают, что знают. Все русские и иностранные источники о ней введены в научный оборот и цитируются уже двести лет. Но оценка личности и роли княгини в истории неудовлетворительна как в научном, так и в нравственном смысле, что в определенной мере одно и то же.

Великие историки XIX в., начиная с Н. М. Карамзина и С. М. Соловьева, писали о деятельности древнерусских князей, упоминая Ольгу лишь в качестве верной жены князя Игоря и заботливой матери князя Святослава, а не правительницы построенного ею Древнерусского государства. Писали так, будто не знали Софийской I летописи или Степенной книги, где киноварью выделены главы: "Княжение Ольгино". Так, как будто хотели перечеркнуть прошлое столетие великих императриц и поставить женщину на место, которое полагали "природным". Традиция принижения роли женщины в истории сохранялась и в работах советского времени. Не останавливаясь на анализе этого любопытного феномена европейской историографии XIX-XX вв., попробуем понять, что же именно исследователи не смогли или не захотели увидеть в источниках об Ольге.

Все необходимые материалы для оценки государственной роли княгини историки могли почерпнуть даже в Повести временных лет (ПВЛ), составленной в начале XII в., минимум через 165 лет после начала "устроения" Руси Ольгой1. Великие историки, во многом сформировавшие наше представление о "начале Руси", не могли опираться на Начальный свод (НС) конца XI века. Его текст лишь в конце XIX в. установил2 и научно издал академик А. А. Шахматов3. Он доказывал, что Начальному своду предшествовал Древнейший свод конца 1030-х гг.4, представления о котором углубили к середине XX в. еще трое академиков.

Л. В. Черепнин отнес создание Древнейшего свода к 997 году5. Д. С. Лихачев, не сомневаясь в датировке произведения 2-й четвертью XI в., утверждал, что это было еще не летописное, не разбитое по годам сказание6. М. Н. Тихомиров примирил обе точки зрения7, изучив состав и содержание не разделенного на годы "Сказания о русских князьях X в.": наиболее раннего русского источника летописания. Этот "древнейший памятник славянской историографии", который мы назовем Древнейшим сказанием (ДС), был написан, когда была свежа память о временах княгини Ольги (после ее смерти прошло от 11 до 48 лет).

Построение Тихомирова, завершившее в древней части принятую в фундаментальной науке концепцию Шахматова8, основано на столь твердом материале, что доселе не вызывает возражений. В отличие от гипотетических летописей и сводов (играющих роль в системе летописеведения) ДС имеет для историков практический интерес, поскольку текст его известен. С примитивной, кое-где грубо разрывающей текст вставкой годов, заглавий и незначительными дополнениями он вошел в летописание как его самая стабильная часть. Тихомиров поразился, насколько ДС от княжения Игоря до вокняжения в Киеве его внука Владимира однотемно, менее всего легендарно и компилятивно по сравнению с предшествующим и (что особенно показательно) последующим текстом.

Рассказ о княгине Ольге входит в ДС как его начальная, наиболее драматическая и захватывающая часть. Но если ДС почти не различается в редакциях летописей, логичен вопрос: что нового дает историкам знание, добытое летописеведами? Очень многое, если обратить внимание, чего нет в окружающем Ольгу историческом контексте в ДС. Например, там нет разбивки по годам от Сотворения мира и попытки "натянуть" их на византийскую хронологию. В результате княгиня Ольга не вынуждена рожать своего единственного сына Святослава через 40 лет после выхода замуж за Игоря, подгадав момент, когда мужу исполнилось не менее 66 лет.

Еще интереснее узнать, в какой последовательности вокруг Ольги формировался привычный нам исторический контекст. Примерно в конце X в. было составлено ДС о строительстве Русского государства княгиней Ольгой, подвигах ее сына Святослава и приходе к власти внука - Владимира. Из предшествующей княжению Ольги истории ДС включало только рассказ об убитом древлянами князе Игоре. Оставшаяся без мужа и дружины, но с маленьким сыном княгиня подавила восстание древлян, установила в стране единые законы, ввела налоги, устроила пути сообщения, съездила в Царьград, приняла христианство и наладила отношения с Византией, перехитрив императора. Несоответствие этих достижений ничтожным средствам, которыми располагала княгиня Ольга, потрясло автора ДС. Сказитель не ограничился рассказом об образцовой мести Ольги за мужа и не просто описал ее подвиги - он начал с них саму историю Русского государства.

Краткий рассказ ДС о князе Игоре, "сидевшем" в Киеве, пока его воевода Свенельд безуспешно "примучивал" уличей (которые попросту ушли), а затем брал себе дань с древлян, вполне анекдотичен. Его суть в том, что дружина ленивого мужа Ольги осталась без "портов", а двинувшись за данью - потеряла князя, назидательно казненного древлянами. И мы могли бы, посмеявшись над Игорем, счесть рассказ о нем лишь удачным зачином дружинного сказания о мести Ольги, если бы в таком же точно контексте князя не упомянул Лев Дьякон, византийский историк второй половины X века.

Здесь уместно вспомнить, что не Игорь, а его жена Ольга была первой из русских правителей, чье имя с уважением упоминалось за рубежом. Константин VII Багрянородный в книге "О церемониях византийского двора" описал беспрецедентно почетные приемы в своем дворце "Эльги, архонтиссы России", о ее муже и крещении не упоминая9. В XI в. византийский хронист Иоанн Скилица поправил оба "упущения" лично принимавшего Ольгу императора: "Супруга государя Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, по смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись... она была почтена по достоинству"10.

Бурно обсуждаемая в литературе проблема крещения Ольги нас в данном случае не волнует: описанное в ДС крещение в Константинополе от императора все же подтверждено византийцами11. Важно, что Константин не счел нужным упоминать о муже княгини, хотя знал о существовании его в прошлом. В принятом им посольстве с Ольгой были представители ее сына Святослава, а образ жизни русских "архонтов", описанный Константином в трактате "Об управлении империей", соответствует рассказу ДС о княжении Игоря12.

В Византии эти "архонты" торговали или пытались грабить. О таком грабеже и вспомнил в 971 г. император Иоанн Цимисхий, воюя на Дунае с подросшим сыном Ольги и Игоря Святославом. "Полагаю, - написал он князю (согласно "Истории" Льва Дьякона), - что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его жалкой судьбе, - продолжал злобствовать напуганный Святославом император, - когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое"13.

Плачевно окончившийся поход Игоря на Византию в 941 г. был известен грекам очень хорошо14. Имя вождя варваров-россов, который заключил и нарушил с империей "клятвенный договор", упоминалось в Константинополе (хотя хазары, описавшие политическую подоплеку похода, были убеждены, что флотом в 941 г. командовал Хлгу - Олег, который в 943 - 944 г. ходил в Закавказье и там умер15). Но императоров имена росских вождей не интересовали до тех пор, пока в Константинополь не явилась Ольга, а затем не понадобилось урезонивать неудачливостью Игоря его буйного сына Святослава.

Иоанн Цимисхий не случайно ошибся, назвав казнивших Игоря древлян "германцами". В германской хронике освещены отношения с Русью, начавшиеся в 959 г. прибытием к королю Оттону I (первому императору Священной Римской империи с 962 г.) "послов Елены, королевы ругов, которая при Романе, императоре Константинопольском, крестилась в Константинополе"16. Ольга, в крещении Елена, обращалась к Оттону с просьбой "поставить епископа и пресвитеров" на Русь, так что византийцы, следившие за политической и миссионерской деятельностью германцев и заинтересованные в собственной христианизации Руси, должны были об этом посольстве знать. Цимисхию не мешало напомнить Святославу, какие враги эти германцы!

Итак, в середине X в. княгиня Ольга-Елена была первым правителем Руси ("архонтессой" или "королевой"), имя которой считали достойным упоминать при дворах византийского и германского императоров. Во второй половине X в. вместе с ее вскоре потерпевшим поражение сыном Святославом в Византии припомнили бесславный конец Игоря, потопление флота которого автор ДС в конце века предпочел не упоминать (если в дружинной среде о нем рассказывали).

С точки зрения распространенных сегодня представлений, что Ольга после смерти мужа спасала могучее Русское государство, ситуация на конец X в. сложилась обидная. Где, спрашиваем мы, героические князья, "призываемые" на Русь истомившимся по "порядку" народом, объединяющие племена восточных славян и финно-угров, прибивающие щит на врата Цареграда и "отмщающие неразумным хазарам"? Примерно такой вопрос задавали себе наши предки после Крещения Руси Владимиром в 988 г. и особенно в связи с ее просвещением при Ярославе Мудром (1019 - 1054). Приобщение Руси к культуре христианского мира в новых школах, храмах и монастырях поставило перед русскими вопрос о национальном самоопределении.

В обращенном к Ярославу "Слове о законе и благодати" первый родом русский митрополит Илларион в середине XI в. прославил князя Владимира, предки которого "не в худой и не в неведомой земле владычествовали, но в Русской, которая ведома и слышима есть всеми четырьмя концами земли". Крестив Русь, князь не сделал ее младшим братом Византии, как полагали приехавшие просвещать ее верой ромеи, но открыл новую страницу истории, на которой русские выступают как избранный Богом народ17. Национальная историческая концепция Иллариона легла в основу зародившегося при Ярославе летописания: подобного хроникам рассказа о событиях по годам-летам.

В 1073 - 1093 гг. иноками Киево-Печерской обители был создан Начальный свод. Помимо ДС и продолживших его киевских и новгородских летописей в НС вошли предания о племенах восточных славян и их соседях с V в., в том числе по византийской хронике, причем летописец старался привести историю Руси в соответствие с мировой хронологией. Созданию государства Ольгой он предпослал легенды об основателях Киева Кие, Щеке, Хориве и сестре их Лыбеди, объединении племен призванной из-за моря династией Рюриковичей, князьях Аскольде и Дире, воинских подвигах князей Олега и Игоря. Включив сказание о крещении Владимира в Корсуни, а не в Киеве, он представил принятие христианства как завоевание веры у Византии18.

НС был сохранен и продолжен новыми записями в Новгородской I летописи XII-XV вв., а в начале XII в. переработан в Повести временных лет. Составитель ПВЛ хорошо знал жития святых и византийские хроники, смело использовал фольклор. Он прекрасно разбирался в географии, гораздо подробнее, чем в НС, рассказал о происхождении и обычаях восточных славян, их внутренних и международных отношениях V-IX веков. В ПВЛ была усилена легенда о призвании князей, изменено описание походов на Византию, приведены договоры Руси с греками. Просвещение Руси было поставлено в ряд со строительством государства и утверждением православия. Включившая огромный круг знаний, написанная ярко и увлекательно, ПВЛ стала начальной частью почти всех летописных сводов.

Летописи создавались для князей, которых авторы прославляли и наставляли служить Русской земле, бояр и дружинников, именитых горожан и деятелей Русской церкви. Повествование рождало в них чувство гордости за древнюю историю славян и Руси. Отвергать рассказы НС и ПВЛ только потому, что они появились много позже событий, никто не собирается. Но в интересах объективной характеристики нашей героини полезно оценить сравнительную достоверность рассказов о княгине Ольге и предшествовавших ей князьях-разбойниках.

Подвиги князей, совершавших лихие набеги на христианскую империю, описаны с воодушевлением и являются литературным достижением летописцев. Однако рассказы о них имеют два недостатка: в ПВЛ они изложены иначе, чем в НС, при этом оба летописных свода повествуют о набегах, как правило, оставшихся незамеченными их цивилизованными жертвами.

Когда за сто лет до князя Игоря окрестности Константинополя грабили северные варвары (в которых легко видеть объединенные воинства варягов, восточных славян и финно-угров), византийцы о них с должным ужасом писали. А когда (по НС) гавань Царьграда в 920 г. выжег Игорь, в империи его не заметили. По тому же НС в 922 г. Олег ходил вокруг Константинополя посуху под парусами, взял огромную дань, прибил на врата свой щит, но его все равно не увидели. В ПВЛ этот поход Олега датирован 907 годом. В результате вековых усилий подтвердить такую дату полюбившие летописных князей-разбойников в версии ПВЛ историки нашли, что, возможно, появление россов под Константинополем упоминалось в несохранившемся фрагменте одной из версий хроники Симеона Логофета под 905 или 906 годами19. То есть, как набеги болгар - все зафиксировано, а как "подвиги" россов - так нет.

Арабы о переменных успехах росских грабежей на Каспии как раз во времена Игоря рассказали20, хотя более близкие к Руси хазары были убеждены, что в начале 940-х годов россов водил в набеги Олег. По хронологической раскладке НС Олег скончался до 923 г., когда после победоносного похода на Царьград в 922 г. "пошел... к Новгороду, а оттуда в Ладогу. Другие же говорят, будто пошел он за море, и укусила змея в ногу, и оттого умер; есть могила его в Ладоге". Согласно ПВЛ, поведавшей нам знаменитую историю с любимым конем и волхвом, Олег умер еще в 912 г. и был похоронен в Киеве "на горе, называемой Щековицей. Есть могила его и доныне, зовется могилой Олеговой", - уверил читателя самый поздний из разбираемых летописцев.

Легко понять, почему научный вывод о последовательности создания рассказов НС и ПВЛ не вызывает восторга у историков, которые не видят в сравнении их текстов ничего хорошего. В НС Олег - "мудрый и храбрый" воевода Игоря, который сам "храбр и мудр". В ПВЛ "умер Рюрик и, передав княжение свое Олегу, родичу своему, отдал ему на руки сына Игоря, ибо тот был еще мал". В НС Игорь с Олегом пошел вниз по Днепру и обманом убил неведомых Аскольда и Дира. В ПВЛ Аскольд и Дир были "боярами" Рюрика, прославились походом на Царьград в 866 г., а в 882 г. были убиты Олегом, который действовал один: Игорь был так мал, что его носили на руках. В НС ставил города и платил дань варягам Игорь, в ПВЛ - Олег, и т. д.

Очевидно, что даже в рассказах об Олеге и Игоре, не говоря о совсем уж мифическом Рюрике, мы имеем дело с весьма вольной интерпретацией легенд с лишком через столетие после смерти княгини Ольги, в более древнем рассказе о которой с датами и с фактами нет противоречий. Единственный случай, когда добавленный в ПВЛ рассказ о походе Игоря на Византию в 941 г. совпал с византийской хроникой, текстологи объяснили давно: летописец его у греков и переписал21. А вот победоносного похода Игоря к рубежам империи в 944 г. у имперских авторов (как и в НС) нет. Да и откуда взяться, если якобы заставившая греков платить выкуп дружина в летописи уже осенью говорит князю, что не имеет портов? (Тут НС и ПВЛ полностью совпадают, поскольку с этого момента передают текст ДС.)

Тенденцией ПВЛ относительно НС является удревнение хронологии легендарных князей-рюриковичей, больно затронувшее Ольгу. В НС Игорь сам "привел себе жену от Плескова, именем Ольгу, и была мудра и смыслена, от нее же родился сын Святослав". В ПВЛ этот текст без даты помещен под 903 г. и переделан в пользу введенного в рассказ княжения Олега: "Игорь вырос и собирал дань за Олегом, и слушались его, и привели ему жену из Пскова именем Ольгу..." (а "княжить" он начал через 10 лет, в 913 г.). Однако монах-летописец в ПВЛ не подумал изменить текст НС о том, что в 945 г. Святослав был "детеск" и в 946 г. едва смог перекинуть копье между ушами коня.

То, что летописца не трогали страдания княгини, вынужденной по его воле рожать в преклонном возрасте от старичка-мужа, понять можно. Он сам объяснил, что руководствовался в хронологии высшими соображениями, ведя отсчет от 852 г, когда "стала называться Русская земля. Узнали мы об этом потому, - рассказывает ПВЛ, - что при этом царе (Михаиле) приходила русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом. Вот почему с этой поры начнем и числа положим". Хронологические идеи составителей ПВЛ и НС подробно рассмотрены летописеведами.

Важнее их политическая составляющая: острое стремление притянуть жившего в X в. Игоря, попавшего в ДС как муж Ольги, и легендарного Олега, судя по Кембриджскому документу действовавшего в начале 940-х годов, к героическим походам руссов на Царьград в IX веке. Растянув жизнь Игоря и женив невинного младенца в 903 г., уморив удревненного Олега еще в 912 г., ПВЛ убеждала неискушенного читателя, что Рюриковичи появились на Руси аж в 862-м.

Однако в мировой хронологии "почти" не считается. Переделав канву НС, ПВЛ все же "не попала" подвигами Рюриковичей в годы реальных походов руссов IX в. на Царьград: последний из них описан в византийских и латинских текстах под 860 г. (он по греческому источнику22 отнесен в НС просто к "Руси", а в ПВЛ под 866 г. произвольно приписан Аскольду и Диру).

При этом удревнял события еще и составитель НС. Описанный им неудачный поход Игоря на Царьград в 920-м г., когда патрикий Феофан пожег его флот греческим огнем, датирован в византийской хронике и по ней в ПВЛ 941 годом. То есть составитель ПВЛ растягивал хронологию, уже растянутую НС, и героизировал князей, слава которых и до него была "несколько преувеличена". Отсюда возникли все неприятности историков, вынужденных выдумывать 2 - 3-х Олегов и 2-х Игорей (или одного в стиле несгибаемых библейских старцев; проблемы рожавшей от него Ольги никого не волнуют).

Объективно затея составителей НС и особенно ПВЛ показать, что в Царьград с успехом ходила не только Ольга, провалилась. Но в период формирования российской науки сомневаться в родословной легенде Рюриковичей было неудобно, а в XX в. каждое слово ПВЛ превратилось в священное писание. Историкам до сих пор проще писать тома в полемике о происхождения Рюрика, чем усомниться в существовании этой "священной коровы", ни имя, ни сомнительная дата появления которого на Руси для истории строительства государства не важны23. С этой позиции огорчительно, что летописцы XI-XII вв. не углубили легенду еще немного, в первое 40-летие IX в., когда "Русский каганат" проявил максимальную военно-политическую активность, а смутность датировок европейских и восточных источников не позволила бы сомневаться в подвигах князей-разбойников24.

В XXI в. логично задать вопрос: почему летописцы вообще не вычеркнули Ольгу? Они не были столь циничны и верили в убедительность своей легенды, к тому же рассказ о княгине решал проблему государственного строительства, не столь важную на фоне дружинных подвигов и самую туманную в деяниях князей-разбойников.

В НС "Игорь начал города ставить и установил дань давать" - но не князю, а варягам, чтобы не грабили! После этого он просто "сидел в Клеве, княжа и воюя с древлянами и уличами". При этом уличей не покорил, а дань с древлян отдал воеводе Свенельду. В ПВЛ "Олег начал строить города и установил дани" аналогично. Добавлено, что он "властвовал над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал". Те, кто не платил варягам, давали ему дань, "как раньше хазарам давали". Дань эту не возили в Киев, просто некоторые из союзов племен не сопротивлялись, когда зимой князь приезжал в их земли брать дань ("полюдье"), охотиться ("ловы деять") и кормиться ("гощение"). Но могли и отказаться. Так, радимичи, которых по ПВЛ Олег заставил платить себе, а не хазарам, Игорю и Святославу уже не платили (их покорил Владимир).

Какие города строили Игорь или Олег - неведомо. Армии, налогов, законов и путей сообщения их "государство" не имело. Историков это не волнует, летописцев тоже больше трогала военная добыча и торговые договоры, но они-то жили в государстве, где все это уже было создано! Выбросить из истории Ольгу значило заново сочинять, откуда эти блага цивилизации взялись. Думаю, и сегодня многие предпочли бы столь полезную женщину из текста не выбрасывать.

С точки зрения летописеведа смысл переделок и значительного расширения рассказов о ранней истории Руси в XI-XII вв. совершенно ясен. Первоначально история начиналась Ольгой. Год ее прихода к власти - первый в собственно русской истории, соответствующий мировой хронологии. Она - первый правитель Руси, названный по имени при византийском и германском дворах. В конце X в. автор ДС описал жадность и смерть Игоря, чтобы показать, в каких условиях начала действовать Ольга. Только в конце XI в. в НС попали князья Аскольд и Дир, Рюрик и Олег. Подвиги Игоря и особенно произведенного в князья Вещего Олега были ярко расписаны ПВЛ в начале XII века. Ольга была оттеснена на второй план, но из истории государства не вычеркнута; более того, живописные рассказы о князьях и их грубо вставленные в текст договоры с греками были прямым откликом на совершенное Ольгой в Царьграде, явной попыткой уподобить легендарных князей разбойников реальной великой правительнице.

Древнейшее сказание конца X в. начинало историю Руси с Ольги не потому, что его составитель не слыхал легенд о более древних правителях. И не только потому, что был потрясен ее образцовой местью за мужа. Прародитель русской историографии рассказывал историю государства, а в ней он, подобно писавшим затем мниху Иакову25 и митрополиту Иллариону, просто не видел иного "начала Руси", кроме мести Ольги за непутевого, но законного мужа Игоря.

В этом контексте важно, что статья НС о замужестве Ольги оставлена без даты: этот рассказ определенно был в ДС. Можно себе представить, что ДС начиналось фразой, что "Игорь сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и с уличами". Но по законам жанра сказания абсолютно невероятно, чтобы главная героиня вводилась фразой "А Ольга была в Киеве с сыном своим малым", без указания, откуда она взялась и в каких отношениях была с Игорем. Причем фраза эта в самом деле должна была открывать сказание: возможно, после предварительных генеалогических сведений о князе.

Это открывает путь к размышлениям, что о роде Игоря могло говориться уже в ДС: ключевой момент в анализе родовой легенды Рюриковичей (столь волнующей историков), если решать вопрос в научной текстологической парадигме. Нам легенда представляется любопытной лишь историографически. Гораздо важнее, что сделанное наблюдение позволяет восстановить истину о замужестве женщины, реально, а не на страницах книг, построившей Русское государство.

Вырывать фразу о женитьбе из контекста нельзя, поэтому скажем с прямотой НС: "И седе Игорь, княжа в Кыеве, и беша у него варязи мужи словене, и оттоле прочий прозвашася Русью... И пакы приведе себе жену от Плескова именем Олгу, и бе мудра и смыслена, от нея же родися сын Святослав". Эта необходимая в сказании фраза, без которой невозможно дальнейшее действие, в НС расположена прямо перед первой датированной статьей о Рюриковичах - 920 год. Под 920 г. в НС описан неудачный поход Игоря на Царьград, когда патрикий Феофан сжег русский флот греческим огнем. Этот поход достоверно датирован 941 г. в переведенной на Руси византийской Хронике Георгия Амартола, продолженной в X в. (до 948 г.) Симеоном Логофетом26. Опираясь на нее, составитель ПВЛ поправил предшественника и перенес рассказ о походе Игоря в 941 год. С таким уточнением (941 вместо заведомо ошибочного 920 г.) свадьба Игоря и Ольги перед походом на Византию гармонирует с рождением у них наследника, который в 945 г. был "велми детеск". То, что составитель ПВЛ оставил статью о свадьбе Игоря и Ольги в начале повествования (да еще датировал 903 г.), объясняется его соображениями о лучшем обустройстве "княжения" Олега, и наших суждений о замужестве Ольги никак не затрагивает. В деторождение после 40 лет брака можно верить, как в историю об Аврааме и Саре, но использовать эту веру в исторических построениях не следует.

Очевидно, что мудрая девица из Пскова вышла замуж за Игоря перед его походом на Царьград в 941 г., а в 945 г. осталась во враждебном мире одна с маленьким сыном. Теперь, опираясь на ДС (с учетом его незначительных изменений в летописи) и привлекая все известные источники, посмотрим, что и в каких условиях совершила сама княгиня.

Весной 945 г. к берегу Днепра под Биричевым взвозом пристала средних размеров ладья. Княгиня хлопотала по хозяйству на своем дворе вне укреплений града Киева. Она сразу послала слуг узнать, кто пожаловал: ведь мужа Игоря дома не было. Ей сказали, что пришли древляне - 20 лучших мужей соседнего союза племен, с которого Игорь собирал дань. Вероятно, княгиня догадалась, что случилось неладное. Ратники воеводы Свенельда, которому Игорь отдал право брать дань с древлян, вернулись еще осенью27. Именно тогда дружина заявила князю: "Дал ты одному мужу много; отроки Свенельда изоделись оружием и портами, а мы наги; пойди княже, с нами на дань, и ты добудешь, и мы". Но и эта дружина уже вернулась в Киев, добыв себе "порты" и похваляясь сотворенным древлянам насилием.

А от князя вестей не было. Дружина рассказывала, что на обратном пути в Киев он "размышлял". В полюдье по землям союзных славянских племен, где киевские дружины могли "кормиться" с ноября по апрель, Игорь выезжал редко и далеко от дома старался не забираться28. Раз уж вышел за владения племенного союза полян на среднем Днепре и забрался по снежному пути в леса на западе, то решил вернуться с малой дружиной и взять побольше. С тех пор его только и видели. Ольга с тревогой ожидала, что скажут приглашенные ею в каменный терем29 древляне. "Добрые пришли гости, - сказала она. - Говорите, чего ради пришли". "Послала нас Деревская земля, - сказали послы, - передать: мужа твоего убили, потому что он, как волк, расхищал и грабил. А наши князья добры, расплодили землю нашу. Пойди замуж за князя нашего Мала".

Древнейший киевский сказитель был весьма осведомлен о судьбе князя и его малой дружины в земле древлян. Полагать, что из компании "волка" кто-то спасся, нет никаких оснований. Скорее всего, описание гибели Игоря восходит к речи, которую добрые древляне сказали потрясенной вдове. Послушаем их. "Услыхав, что Игорь идет опять, советовались древляне с князем своим Малом: "Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, коли не убьют его. Так и этот, если не убьем, всех нас погубит!". Решив так, древляне послали людей навстречу Игорю: "Почто идешь опять? Взял уже всю дань!". Князь не послушал увещаний и двинулся дальше. Когда он достиг их столицы Коростеня, древляне вышли за стены, убили Игоря и дружину его и там же около города погребли.

Маловероятно, что степенные послы сообщили княгине детали расправы над "волком". Византийский император Иоанн Цимисхий говорил позже сыну Игоря и Ольги князю Святославу, что отец его "был взят в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое". Подобная расправа над серыми хищниками, идущая от языческих времен, была распространена среди крестьян и много веков спустя.

Все летописцы были восхищены тем, что Ольга никак не выдала своего горя. Справившись с внезапным и страшным потрясением, она мгновенно приняла единственно верное решение, последствия которого мы ощущаем через тысячелетие. "Люба мне речь ваша, - сказала княгиня. - Уже мне мужа моего не воскресить. Но хочу вас почтить наутро перед людьми моими. А ныне идите в ладью свою и ложитесь в ладье, величаясь. Я утром пошлю за вами, вы же, величаясь, скажите: не пойдем на конях, ни пешими не пойдем, но несите нас в ладье, - и понесут вас в ладье". "И отпустила их в ладью", - говорит ДС.

О происшедшем далее все знают, поэтому самое время задуматься, в каком положении оказалась княгиня. При жизни князя она была не только хозяйкой его двора, но и первой дамой Руси. Если судить по договору Руси с греками 944 г.30, посол Ольги в Цареграде занимал третье место после послов ее мужа и сына, выше послов от игоревых племянников, еще от некоей Предславы и "жены Улеба"31. С любой точки зрения в этом не было ничего удивительного. У славян женщина почиталась исконно и Родина до сих пор остается Матерью. У скандинавов, к которым ряд историков относит Игоря и Ольгу (по бытованию на севере Европы имен Ингвар и Хельга), женщина имела довольно много прав, а матерая (детная) вдова, как и на Руси, была полноправна. В Византии, в отличие от полудикой тогда Западной Европы, императрица даже венчалась на царство перед тем, как выйти замуж за императора, и в случае его смерти определяла судьбу трона32.

Ольга имела право, хотя и не была обязана, отомстить за мужа и удержать власть, чтобы передать ее сыну Святославу. На это летописец обращает особое внимание: "Вот, убили князя русского, - говорят между собой древляне, отправляя послов в Киев, - возьмем жену его Ольгу за князя своего Мала, и Святослава возьмем, и сотворим ему, что захотим". То есть Ольга выступала носителем власти в отсутствие мужа (в точной аналогии с Византией), а Святослав - законным наследником княжения Русского.

Ребенка Ольги могли убить. Что бы мать ни сделала желавшим такого, это было и всегда будет ее святым правом. Списывать поступок Ольги с послами древлян на историческую "жестокость нравов" не только неправильно, - это вредно для истины. Я придерживаюсь прямых указаний летописи, что Святослав был еще ребенком ("бе бо вельми детеск"), хотя мог достичь 5-летнего возраста, поскольку находился в руках "кормильца" Асмунда, а не "мамок". Если бы Святослав был взрослым, как полагают некоторые историки, авторам еще 1000 лет назад пришлось бы отвечать, что поделывал отважный воин, чьи подвиги ими тщательно описаны, когда мать осталась одна против всего мира.

Где же были мужи рода Игоря, которым полагалось мстить? По договору с греками, у него были племянники Игорь и Акун, был некий Улеб и еще немалый список "мужей". Они или полегли с князем, или потеряли лицо и справедливо не упоминаются в летописи. Важно, что боеспособной дружины Ольга не имела. Недавно "беспорточные" младшие дружинники могли оставить Игоря с "малой дружиной" родичей и советников лишь в том случае, если не присягали собственно князю, а объединялись под его началом в походах.

В этом и была суть системы "призванной" власти: князь приходил "на стол" (кормление) в город со своей воинской "шайкой" (по выражению С. М. Соловьева), как третейский судья обеспечивал местному союзу племен внутренний мир, а профессиональной полиэтничной группе его воинов33 поживу от зимнего полюдья по землям княжеских "пактиатов", то есть союзников по договору. "Пакт" дружинно-княжеской верхушки союзов племен ильменских словен, кривичей, дреговичей и северян с князем в Киеве преследовал две цели: обеспечить безопасность важнейшего торгового пути "из варяг в греки" и временами объединять силы для большого грабительского похода.

Но победительные воинства не собирались со всего "пути из варяг в греки" уже столетие; поход Игоря в 941 г. провалился, а в 944 г. не состоялся; обеспеченная договорами торговля лучше окупалась. Профессиональные дружины были, но Ольге они не подчинялись. Игорь личную дружину потерял, а вернувшиеся домой киевляне не были надежной опорой даже его кровным родичам (если они остались живы), не то, что вдове-псковитянке, из союза племен кривичей.

О родных Ольги из Пскова мы ничего не знаем, хотя уже ДС связывает ее с этим городом, а НС указывает на него настойчиво. Взятая оттуда в жены Игорем (по ПВЛ - приведенная ему), она могла получить прозвание в знак вступления в род, где имя Ольги было наследственным. Возможно и обратное: составитель НС, отнеся княжескую династию к "варягам", произвел имя Вещего Олега от Ольги. Как бы то ни было, в кривичском роде основательницы Русского государства сомневаться не приходится: сына она назвала Святославом, а внуков - Ярополком, Олегом и Владимиром34.

Для полян, державших Игоря на "столе" в Киеве, после его смерти она была никем. Воевода Свенельд, чьи подвиги при Игоре были расписаны позже в летописях, согласно этим рассказам везде брал дань себе, то есть не подчинялся князю, а действовал как его союзник. Силы у него были, но за Игоря он не мстил и Ольге не помогал. Сын ее Святослав, если верить условной датировке сообщения Константина Багрянородного, в 944 г. номинально княжил в Новгороде (как это делал ребенок, мы знаем по детству внука Ольги Владимира). Но новгородцы, по признанию летописей, давали во времена Олега и Игоря дань варягам (300 гривен серебра в год!). В числе всех северных племен - словен, варягов, кривичей и мери - они платили "ради мира": предпочитали откупаться, а не держать на те же деньги собственное войско (оно действительно бывало опаснее врага) и тем более не платить князю из чужого города.

У Ольги оставалась единственная сила - собственный ум (не даром НС делает ей необычный комплимент: еще выходя за Игоря она "была мудра и смыслена"). Решение, мотивы которого мы объясняли столь долго, она приняла мгновенно, во время рассказа послов о смерти мужа. Хорошо приняв гостей и отправив их почивать, она велела оставшимся с хозяйкой верным слугам вырыть посреди княжьего двора большую и глубокую яму. Летописец дважды подчеркивает, что ее каменный терем стоял "вне города", и яма была выкопана "на дворе теремном вне города". Киевляне из города Ольге не помогли.

Наутро Ольга, сидя в тереме, послала за гостями: "Зовет вас Ольга на честь великую". "Не пойдем ни на конях, ни на возах, - сказали послы, - но несите нас в ладье". "Неволя нам, - ответили слуги, - князь наш был убит, а княгиня наша хочет за вашего князя". И понесли их в ладье. Древляне сидели и гордились. Их принесли на двор Ольги и скинули в яму прямо с ладьей. Ольга, сойдя к ним из терема и наклонившись, сказала: "Вы послы Деревской земли и пришли к нам от своего князя Мала. Добра ли вам честь?" - "Хуже нам Игоревой смерти"! Княгиня велела засыпать их живых. Их тут и засыпали.

Тогда же Ольга послала к древлянам сказать: "Если меня правда просите, то пришлите мужей нарочитых, да с великой честью пойду за вашего князя, потому что ведь так не пустят меня люди киевские". Знавшим о мести намек был ясен. Ольга напомнила киевлянам, что древляне - их старинные враги, и она сражается за Киев не хуже получившего "стол" князя. Древляне же, не зная о мести, прислали людей нарочитых, которые держали Деревскую землю, то есть уже не просто знать, а правителей племен. Ольга приняла их с честью и велела натопить баню: "Вымывшись, придите ко мне". Баню заперли, причем предусмотрительная Ольга велела зажечь ее от дверей. Сгорели все.

Просто схватить и перебить небольшое посольство у княгини сил не было. Но двойная месть очень подняла ее в глазах дружинников. Недаром сказитель с восторгом описал ее действия, а летописцы были настолько ими довольны, что ничего в тексте не меняли. Когда Ольга пошла в Деревскую землю, "мало дружины" у нее появилось.

"Вот уже иду к вам, - послала гонца Ольга, - приготовьте мне много меда у города, где убили моего мужа, да поплачу над гробом его и сотворю тризну". Древляне свезли и сварили меда "зело много". Если бы просочился слух о судьбе двух посольств, Ольга была обречена. Она пришла налегке и великим плачем плакала над могилой. По ее приказу "люди" насыпали большой холм и справили тризну. Во время пира, когда отроки Ольги обносили древлян питьем, кто-то спросил в последнем проблеске трезвости: "Где дружина наша, которую послали за тобой"? "Идут за мной с дружиной мужа моего", - ответила Ольга. Как видим, киевской дружины Игоря при ней не было. Когда древляне упились, княгиня отдала странный приказ: "велела отрокам пить за них". Она отошла в сторону, а дружинники перерезали пьяных. Их число достигло в глазах сказителя 5 тысяч, но важно не количество: это были знатнейшие люди, способные поднять землю против князя в Киеве. Приказ Ольги объясняется тем, что она с кучкой людей находилась в сердце вражеских владений, у столицы, где был убит и похоронен ее муж. Изображая "продолжение банкета", она оттянула начало преследования и добралась в Киев живой.

Ольга выполнила все то, что должен был сделать преемник русского князя, если бы титул был тогда не номинальным. Показав дружинникам, что умная и решительная женщина может вполне обойтись без них, Ольга на следующий год "с сыном своим Святославом собрала воинов многих и храбрых". Дружинники, ходившие прежде с Игорем, воины Свенельда и, видимо, разнообразные удальцы, были привлечены Ольгиной "удачей", но пойти на службу непосредственно к женщине не помышляли. Матери пришлось взять с собой сына, которому дружине уместно было служить, и рисковать им на поле брани. Она не могла иначе покончить с древлянской опасностью, хотя подвергала себя новой: после победоносного похода старшая дружина и воеводы, вроде Свенельда, непременно захотели бы взять власть от имени юного князя.

Против вторгшегося в Деревскую землю сборного войска вышли дезорганизованные потерей военной верхушки древляне. Святослав сидел на коне, символично зажатый с двух сторон Асмундом и Свенельдом, который с этих пор не выпускал князя из-под своего влияния. Мальчик метнул копье, и оно пролетело только между ушей коня, ведь он был очень мал. "Князь уже потрудился! - крикнули кормилец и воевода. - Потягнем, дружина, и мы по князе"! Древлян победили и возложили на них тяжкую дань, причем две ее части шли в Киев, а одна в Вышгород Ольге: "был ведь Вышгород Ольгин град", уточняют летописцы. Княжеский двор у стен Киева, раз Святослав смог начать битву, матери его уже не принадлежал. Распределение дани отражало представление дружины о вкладе в победу: оценка роли княгини в треть была очень высока. Но наивны были те, кто полагал, что Ольга удовлетворится состоянием страны, ставящим дань в зависимость от лихости воинов.

Уже в походе на древлян выяснилось, что власть разбойных князей и дружинников Ольгу не устраивает. После распределения дани "пошла Ольга по Деревской земле с сыном своим и дружиной своей", - своими, а не киевскими. Она устанавливала уставы и уроки, устраивала становища и ловища, которые и ныне есть, подчеркнул древний сказитель и много позже повторили летописцы. Уставы - это единые княжеские законы, о которых Русь до той поры не ведала. Уроки - ставки налогов и повинностей, отменяющие произвол дружинного грабежа. Становища - опорные пункты княжеской власти, в которых население получало, наконец, княжий суд и могло заплатить налоги. Ловища - устраивавшиеся тогда по всей Европе заповедники, знакомые нам по Шервудскому лесу в Англии.

Сакраментальная фраза "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, пойдите к нам княжить и владеть нами", напрасно была обращена летописцами XI-XII вв. к варягам. Ни о каком "порядке" на Руси до Ольги речи не было. Составителю НС минимум через 128 лет после начала трудов княгини очень хотелось связать установленный ей "порядок" с призванием вовсе не упомянутых в ДС князей.

Еще позже составитель ПВЛ добавил в рассказ о походе 946 г. на древлян безобидную, на первый взгляд, легенду о долгой осаде Коростеня, сожженного хитроумной княгиней с помощью птиц. Смысл перелицовки старой притчи о птицах, возвращающихся на свои гнезда, под события на Руси раскрывался в финале: город был уничтожен, старейшин Ольга забрала в плен, "а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных заставила платить дань". Летописец начала XII в. хотел видеть итогом похода погром и военную добычу, Ольга же - установление мира и правовой системы, в которой основную роль должна играть впервые создаваемая ею княжеская администрация. Мы еще могли бы поверить версии ПВЛ, если бы княгиня ограничилась устройством своего рода оккупационной власти в Деревской земле. Но административно-правовая деятельность княгини охватила все подвластные ей земли Руси.

%D0%9A%D0%BD%D1%8F%D0%B3%D0%B8%D0%BD%D1%8F_%D0%9E%D0%BB%D1%8C%D0%B3%D0%B0.jpg?uselang=ru

%D0%9C%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%8C_%D0%BA%D0%BD%D1%8F%D0%B3%D0%B8%D0%BD%D0%B8_%D0%9E%D0%BB%D1%8C%D0%B3%D0%B8.jpg

Radzivill_Olga-Avenge-to-Drevlians.jpg

Возмездие древлянам

Radzivill_Olga_in_Konstantinopol.jpg

Крещение Ольги

С чисто женским стремлением начать с главных беспорядков в "доме", Ольга двинулась на фактически бесконтрольный Север, плативший при Игоре (по ПВЛ и при Олеге) дань варягам. С. М. Соловьев очень точно объяснил общий для летописания краткий текст о многолетнем землеустроительном походе княгини: "По всей Земле везде встречаются следы ее пребывания, места, которые от нее получили свое имя, погосты, ею утвержденные". Первым делом она привела в порядок Новгород, затем ходила на Мету, Ловать, во Псков, по Днепру и Десне. Фактически независимый Новгород и неопределенной принадлежности Псков представляли, видимо, большие проблемы с точки зрения их отношений с центральной властью и разбойниками-варягами. Мета со своими берегами составляла крайний северо-восток владений княгини, Луга - северо-запад, Десна - запад, русский бассейн Днепра тянулся на юг до порогов35.

Везде Ольга строила "места" и "погосты": пункты, где чиновники судили и собирали твердо установленные дани - то есть уже налоги. Местное население обеспечивало их деятельность оброками: фиксация их размера была принципиальна для спокойствия государства. Разбросанные по всей стране села Ольги - первые устроенные государством населенные пункты. Не меньшее значение имели "перевесища": речные переправы, без устройства которых было невозможно сухопутное сообщение. Русь была связана исключительно водными путями, годными для сезонной торговли или набега на крупные города, но не для обеспечения постоянной защиты и порядка в государстве. Задачей Ольги было так расставить погосты с проложенными к ним мощеными дорогами от крупных водных путей, чтобы они были в любое время доступны для чиновников и военных36.

В лаконичном летописном рассказе о строительстве Ольгой государства на месте прежней деятельности князей-разбойников и варягов есть очень любопытный момент: при всей любви авторов к дружинным подвигам, они вскоре после событий не помнили, а позже не придумали никаких вооруженных конфликтов! Установить единую княжескую власть и рассадить своих тиунов на огромной территории так, чтобы народ потом с гордостью указывал на сохранившиеся сани Ольги во Пскове или село Олжино на Десне - не просто подвиг. Ольга совершила невозможное, сформировав гражданскую администрацию и сохранив за ней ту треть доходов, которую ее резиденция - Вышгород получал уже не только с древлян, но со всей Руси.

Сказитель и летописцы особо восторгаются дипломатическими способностями Ольги. Мирно установить власть и порядок по всей стране она могла, только убедив влиятельных лиц на местах в выгодности такой организации. Наиболее очевидной выгодой для тех, кого не удовлетворяли плоды натурального хозяйства, было удобство внешней торговли, а самым привлекательным партнером - легко доступная по воде Византия. Туда Ольга и направилась.

Русский рассказ о ее посольстве в Константинополь подтвержден византийскими источниками. Принятая на уровне мелких варварских правителей, княгиня покорно заняла свое место - и осталась стоять, когда все они пали ниц перед императрицей Еленой. Описавший прием в своем трактате "О церемониях" император Константин понял ошибку, лично принял Ольгу и усадил за стол со своим семейством. На парадном обеде лучшие церковные певчие "исполняли императорские гимны, также были играны и всякие театральные игры". Император скрупулезно записал расходы на содержание русского посольства, по которым мы точно знаем относительное значение его участников. Младшими были люди Святослава, получившие по 5 серебряных монет. Прибывший с Ольгой священник Григорий и восемнадцать ее служанок получили по 8, два переводчика, сорок три стряпчих (от разных городов и корпораций) и двадцать послов русских князей - по 12 монет, переводчик самой княгини - 15, ее люди (в том числе "родственницы") - по 20, племянник - 30.

Все они обедали в отдельной зале. Княгиня сидела за столом с Константином, Еленой и их порфирородными детьми (видимо, будущим императором Романом и его молодой женой Феофано, впоследствии определявшей судьбу трона). Она получила "на золотом украшенном каменьями блюде" 500 монет. Для греков ситуация была очевидной: княгиня единовластно правила Русью, ее люди были выше послов всех тамошних князей, которые оценивались на одном уровне с городскими стряпчими; Святослав был лишь сыном своей матери, вряд ли дееспособным. Константинополь вел активную торговлю с Русью, так что внимательный к церемониям император, долго наводивший справки перед приемом Ольги, оценивал сравнительный вес русских властей не на глазок.

Такая расстановка сил объясняет, почему сказитель, весьма польщенный вниманием императора к Ольге, основал описание ее посольства на довольно ехидной дружинной байке, популярной в кругу буйных богатырей князя Владимира. Автор знал, что Ольга долго ждала приема у императора и обсуждала с ним серьезные военные и экономические темы, но удержаться просто не мог. Цесарь, по его словам, сразу позвал Ольгу к себе, а она "пошла к нему, немало не медля". "И увидел ее цесарь весьма красивую лицом и смыслящую в премудрости. Удивился цесарь разуму ее" и после краткой беседы распалился настолько, что предложил выйти за него замуж. Ольга его намерения "уразумела" и потребовала, чтобы он лично ее крестил. Цесарь выступил восприемником княгини, крещенной патриархом Полиевктом под именем Елена37. И немедля продолжил свои домогательства: "Хочу взять тебя в жены". - "Как ты хочешь взять меня, - заметила Ольга, - окрестив меня сам и назвав своей дочерью? У христиан нет такого закона". Придя в себя, цесарь сказал вельможам: "Перемудрила меня Ольга словами своими!" И богато одарив княгиню, отпустил восвояси, назвав дочерью.

Ольга обманула императора в Царьграде, а вернувшись в Киев не выполнила обещаний о посылке военной помощи, рабов, меда и воска. Княгиня якобы сказала византийскому послу, что император получит все, когда простоит на Почайне столько, сколько она ждала приема в Золотом Роге. Византия желала видеть Русь своим вассалом, обязанным службой и данью, считая распространение своей веры надежным рычагом воздействия на "варваров". Ольга намекнула послам, что это не так. Летописи не упоминают что, отказав в вассальной службе императору Византии, "русская королева Елена" отправила послов к германскому королю Отгону I с просьбой прислать своего епископа. Позже она его не приняла, но самостоятельность Руси на международной арене, в том числе в вопросах веры, Ольга продемонстрировала ясно.

ДС, однако, сводит всю историю отношений княгини с императором к женской хитрости. Сказаний о страшной силе женского владения словом немало было на Руси38. Сказитель вполне этот ужас разделял, и, хотя украсил рассказ массой благочестивых рассуждений, суть его сохранил. Общий же смысл байки прост и доселе актуален. "Знаем де, чем баба его взяла!" Такое объяснение особенно устраивало язычников, с которыми по возвращению на Русь у крещеной княгини возник конфликт. В ДС он описан как спор матери со Святославом, который в ответ на христианские увещания отвечал: "Как захочу иной закон принять один? Дружина смеяться начнет!" "Если крестишься, все то же сотворят", - мудро говорила мать. Но князь, выросший среди буйных ратников, ее советы презрел. Дружина еще долго не принимала христианства. Сказитель предпочел забыть, что с христианством Ольга была хорошо знакома до поездки в Царьград. Несмотря на красивые слова о вере, фактически он продолжал отрицать, что княгиня крестилась по убеждению, а не для спасения от сластолюбия цесаря (в жизни - на редкость примерного семьянина).

Как бы то ни было, отношения Руси с Византией были успешно налажены княгиней, а христианство получило существенную государственную поддержку. Видимо, к совершеннолетию Святослава созданная Ольгой гражданская администрация и в вере разошлась с военщиной, получавшей две трети умноженных княгиней доходов.

На Руси, как и на всем пространстве Евразии и Северной Африки, в те времена торжествовала сила. Редкие островки права и разума захлестывались ею; всюду господство принадлежало грубым мужам с мечами у пояса. Ольга ничего не могла сделать против дружинной среды, отнявшей у нее сына. Саму княгиню терпели лишь постольку, поскольку ее многолетняя деятельность по "устроению Руси" была удобна дружинникам. Они богатели, сбор налогов больше не напоминал военные операции. Зимой можно было пировать, а не искать себе "порты" в полюдье. Выгодный сбыт "за морем" собранной дани позволял лучше вооружаться и расширять число воинов. Выросший среди них Святослав стал настоящим барсом, а собранные матерью средства позволили ему сформировать большую высокопрофессиональную дружину. Это были уже не "шайки" самозваных князей, кормившиеся разбоем и служившие ядром ополчений всей Ильменско-Днепровской водной системы для "масштабного грабежа" на Черном и Каспийском морях. Святослав получил мобильную армию, способную самостоятельно решать стратегические задачи. Потеряв сына как единомышленника и продолжателя своего дела, Ольга по крайней мере могла под его командой направить дружинную энергию на благие цели. Как государственный деятель она просто вынуждена была использовать сына в качестве барса. Дружина должна была воевать против внешних врагов, иначе стала бы искать "чести и славы" на Руси.

До Ольги князей-разбойников не волновало, что значительная часть восточных славян (в том числе регион нынешней Москвы) не входит в их сферу влияния. Жившие по Оке до самой Волги вятичи подчинялись Хазарскому каганату. Ходить туда в полюдье было неудобно, да и ссориться с хазарами, державшими выход на ценный для грабежа Каспий, князьям было не с руки. С хазарами они договаривались39.

Государственная система Ольги делала присоединение земли вятичей выгодным, тем более что выше по Волге славяне успешно колонизировали земли союзных им племен муромы и мери со столицами в Муроме и Ростове. Еще выше по Шексне и Мологе лежали владения новгородских словен, через которые проходил водный путь в Балтику. Весь север, как мы помним, князей-разбойников тоже не интересовал: он был отдан на откуп варягам, хорошо понимавшим значение великого Волжского пути с точки зрения грабежа. Княгиню этот путь интересовал с точки зрения транзитной торговли, едва ли не более выгодной, чем вывоз товаров в Византию. Увы, для мирных караванов он был перекрыт трижды. В среднем течении великой реки Волжская Булгария требовала с купцов пошлины, а часто их грабила. В Поволжье и Донских степях гнездился Хазарский каганат. В Прикаспии, помимо старых воинственных племен, появились всадники под зеленым знаменем Пророка.

Сказитель показал, насколько Святослав и его дружинники были далеки от проблем геополитики. "Возмужав", князь попросту рассылал вызовы "в страны, говоря так: "Хочу на вас идти". Желающих помериться силами не нашлось, но князь не уныл. Придя в 964 г. на Оку и Волгу, он "нашел вятичей". И сказал вятичам: "Кому дань даете"? "Хазарам дань даем, по шелягу от рала", - ответили вятичи. Святослав вернулся домой и в следующем году пошел на хазар. Каган со своей прославленной конницей вышел против князя, и на этом история Хазарии кончилась. Святослав взял построенную для кагана византийским инженером крепость Саркел на Дону и сделал русской Белой Вежей. Заодно победил союзных хазарам ясов и касогов "и привел в Киев" славных кавказских богатырей. А на другой год "победил вятичей и дань на них возложил".

Летописи пропустили, но восточные авторы отметили, что в 968 г. руссы на 500 ладьях взяли и сожгли столицу Волжской Булгарии, победили мордву, спустились по Волге и взяли хазарские города Итиль и Хазаран, а заодно - мусульманский Семендер. К этому времени относится подчинение русскому князю Германассы (Тмутаракани) на Таманском полуострове и взятие Керчи. Возможно, в это время в Русское государство вошли радимичи, жившие вдоль Сожа - левого притока Днепра: предполагают, что они заключили со Святославом союз40. То, что их г. Любеч у Днепра не входил во владения князей-разбойников, еще раз говорит нам, что никакого "единого Русского государства" при них не было.

А теперь у княгини Ольги оно было. Причем твердо владело двумя мировыми водными путями, и еще региональными: 1) по Онеге в Белое море и Сухоне до Северной Двины, а там и Печоры; 2) по Северскому Донцу и Дону в Азовское море и через Керченский пролив в Черное, с донским волоком в Волгу; 3) по Западной Двине в Балтику; 4) по древлянской Припяти к Бугу.

Объединение под единым управлением такой территории и господство над такими путями сообщения позволило бы величайшему в мире государю почивать на лаврах.

Тут Ольгу и настигло в общем-то предвиденное несчастье. Святослав возомнил себя стратегом и был обманом вовлечен византийцами в войну на Дунае. Раздираемых распрями болгар он одолел, но решил, что центр земли его здесь. "Здесь середина земли моей, - говорил князь, - сюда стекаются все блага: из Греческой земли - золото, драгоценные камни, вина и разные плоды; из Чехии и Венгрии - серебро и кони; с Руси же - меха и воск, мед и рабы". Для дружинника на Дунае было раздолье; значительно большая даже в торговом отношении ценность Руси Святослава не волновала.

Ольга понимала, что закрепления ее сына на Дунае Византия не сможет допустить, но ничего поделать не могла. Подкупленные греками кочевники-печенеги осадили княгиню в оставленном без войск Киеве. Воевода Претич с малой дружиной спешил к столице, чтобы спасти княгиню и ее внуков; к счастью, печенеги приняли его за передовой отряд Святослава и заключили мир. Пристыженный старой матерью барс вернулся в Киев, разогнал кочевников, доделал работу на Волге и рвался обратно на Дунай. "Не любо мне сидеть в Киеве", - твердил он. "Видишь, я больна, куда хочешь уйти от меня"? - говорила мать. Святослав не унимался. Ольге становилось все хуже. "Погреби меня и иди, куда захочешь", - сказала она, и скончалась три дня спустя, 11 июля 969 года.

У гроба ее плакали сын и три внука: Ярополк, Олег и Владимир, рожденный ключницей княгини Малушей из Любеча. Похоронив мать по христианскому обычаю, князь-язычник разделил созданное Ольгой единое государство между сыновьями, заложив основу будущих усобиц. Они начались сразу после смерти славного воина в 972 г., но разодрать созданное Ольгой государство на уделы князьям не удавалось 100 лет. Память о ее единой Руси осталась на века.

Примечания

1. ПВЛ вошла начальной частью в большинство летописных сводов, но обычно читается по Лаврентьевской и Ипатьевской летописям (ПСРЛ. Т. 1. Вып. 1. Л. 1926; Т. 2. СПб. 1908; воспроизв. М. 1962). Текст с переводом Д. С. Лихачева печатается по Лаврентьевскому списку: Повесть временных лет, М. -Л. 1950.

2. На основе Новгородской I летописи: ПСРЛ. Т. III. M. 2000 (ранее: Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М. -Л. 1950). М. Н. Тихомиров (см. ниже) привлек к реконструкции протографа еще и Устюжский летописный свод. М. -Л. 1950.

3. ШАХМАТОВ А. А. Повесть временных лет. Т. 1. Пг. 1916. Текст НС выделен шрифтом. Его перевод: Начальная летопись / С. В. АЛЕКСЕЕВ. М. 1999.

4. ШАХМАТОВ А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб. 1908; его же. Обозрение русских летописных сводов XIV-XVI вв. М. -Л. 1938 (обе переизд.: ШАХМАТОВ А. А. Разыскания о русских летописях. М. 2001).

5. ЧЕРЕПНИН Л. В. "Повесть временных лет", ее редакции и предшествующие ее летописные своды. - Исторические записки. Т. 25. М. 1949, с. 293 - 333.

6. ЛИХАЧЕВ Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. -Л. 1947, с. 35 - 172; его же. Великое наследие; Классические произведения литературы древней Руси. 2-е изд. М. 1979, с. 46 - 140 и др.

7. ТИХОМИРОВ М. Н. Русское летописание. М. 1979, с. 57 - 66 (ранее: Вопросы истории, 1960, N 5).

8. В текстологической парадигме Шахматова работали крупнейшие летописеведы: М. Д. Приселков, Д. С. Лихачев, Л. В. Черепнин, М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков, А. Н. Насонов, М. Х. Алешковский, О. В. Творогов, Я. С. Лурье, Б. М. Клосс и др. Сомнения в существовании Начального свода как предшествующего ПВЛ высказывали В. М. Истрин в 1920-х и А. Г. Кузьмин в 1960 - 1970-х гг., причем последний отверг метод системного анализа сводов, честно поставив во главу угла принцип удобства историка (которым пользуются многие).

9. Текст: ЛИТАВРИН Г. Г. Путешествие русской княгини Ольги в Константинополь. Проблема источников. - Византийский временник. Т. 42. 1981, с. 42 - 44.

10. НАЗАРЕНКО А. В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков: Тексты, перевод, комментарий. М. 1993, с. 114. Это сообщение повторил в XII в. хронист Иоанн Зонара: БИБИКОВ М. В. Византийские источники. - Древняя Русь в свете зарубежных источников. М. 2000, с. 118 и сл.

11. Исчерпывающе: САХАРОВ А. Н. Дипломатия Древней Руси: IX - первая половина X в. М. 1980, с. 260 - 292.

12. "Когда наступает ноябрь месяц, - рассказывает знавший толк в поборах император, - тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия (греч. буквами по славянски), что именуется кружением, а именно: в Словении вервианов, друго-витов (дреговичей), кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиатами росов (союзниками по договору). Кормясь там в течение всей зимы, они снова начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киев. Потом, взяв свои моноксилы (лодки-однодеревки), они оснащают (их) и отправляются в Романию". - Константин Багрянородный об управлении империей. М. 1991, с. 44 - 45 (текст и перевод).

13. ЛЕВ ДЬЯКОН. История. М. 1988, с. 57.

14. САХАРОВ А. Н. Ук. соч., с. 210 - 231.

15. ГОЛБ Н., ПРИЦАК О. Хазарско-еврейские документы X века. М. Иерусалим. 1997, с. 134- 142 (текст Кембриджского документа).

16. Сообщение Хроники продолжателя Регинона повторили многие хронисты X-XI вв., причем уже Титмар Мерзебургский исправил "ругов" на "Русь". См.: САХАРОВ А. Н. Ук. соч., с. 261. НАЗАРЕНКО А. В. Ук. соч., с. 107 - 109. Взошедший к этому времени на престол император Роман царевичем присутствовал за столом на приеме Ольги своим отцом Константином.

17. Обзор изданий и исследований см.: Словарь книжников и книжности Древней Руси, Вып. I (XI - первая половина XIV в.). Л. 1987, с. 202 - 204.

18. Помимо указанных, суждения и литературу об НС, ПВЛ и их предполагаемых составителях см. там же, с. 210, 274 - 281, 337 - 343, 390 - 391.

19. ЛЕВЧЕНКО М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956. Возможные упоминания набега начала X в. видят и в трудах императора Льва VI по военному делу: БИБИКОВ М. В. Ук. соч., с. 114 - 115.

20. КОНОВАЛОВА И. Г. Восточные источники. - Древняя Русь в свете зарубежных источников, с. 221 - 225.

21. Обычно ссылаются на Житие Василия Нового (ВИЛИНСКИЙ С. Житие св. Василия Нового в русской литературе. Одесса. 1913. Ч. 1 - 2. Исследование и тексты), датируя по использованию в статье 941 г. ПВЛ его первый русский перевод. Это удобное для филологов построение источниковедчески излишне, т.к. все характерные детали (200 русских кораблей, "малем избегошим от беды" и т п.) приведены Симеоном Логофетом в "Русском Амартоле".

22. См. Хронику Георгия Амартола, продолженную в X в. (до 948 г.) Симеоном Логофетом: ИСТРИН В. М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе. Текст, исслед. и словарь. Т. 1 - 3. Пг. 1920 - 1930 (с греч. оригиналом). Подробно: САХАРОВ А. Н. Ук. соч., с. 48 - 59.

23. САХАРОВ А. Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности. - Сборник Русского исторического общества. М. 2003. N 8 (156), с. 17.

24. См.: НОВОСЕЛЬЦЕВ А. П. Восточные источники о славянах и Руси в VI-IX вв. - Древнерусское государство и его международное значение. М. 1965; РЫБАКОВ Б. А. Киевская Русь и русские княжества XI-XIII вв. М. 1982, с. 284 - 294.

25. "Память и похвала мниха Иакова": СРЕЗНЕВСКИЙ В. Мусин-Пушкинский сборник 1414 года. СПб. 1893.

26. ИСТРИН В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе. Т. 1 - 3. Пг. 1920 - 1930.

27. Возможно, в этот сезон Игорь и не пустил Свенельда в полюдье к древлянам. Но рассказ ДС о том, что воевода "брал", а дружина Игоря заявила: "дал ты одному мужу много", прямо продолжался словами, что "отроки Свенельда изоделись оружием и портами, а мы наги" в статье о походе Игоря под 945 г.: разрыв вставкой "лет" был учинен в НС (ТИХОМИРОВ М. Н. Ук. соч., с. 57).

28. Представление о регулярности "кружения", идущее от трактата Константина Багрянородного, отражает византийский государственный, а не княжеский разбойный подход, хорошо показанный в ДС.

29. "А сперва так был вне города двор другой, - сообщает НС, - был ведь тут терем каменный... И Ольга же повелела выкопать яму... на дворе теремном вне города... И... сидя в тереме, послала за гостями". "Над горою был теремной двор - был там каменный терем", - добавляет ПВЛ.

30. Заключение договоров Руси с греками, по ромейской дипломатической практике, не вызывает сомнений: о них говорят многие византийские авторы. Однако по их данным заключались не одни помещенные в ПВЛ договоры, и, как отметил А. Н. Сахаров, их нельзя связывать только с военными походами.

31. Повесть временных лет, с. 34 - 35.

32. ДИЛЬ Ш. Византийские портреты. М. 1994.

33. СЕДОВ В. В. Славяне: Историко-археологическое исследование. М. 2002, с. 551 - 563.

34. Одно предположительно скандинавское имя из 4-х после двух столетий общения Руси с заезжими удальцами - немного даже для приднепровского села, а с точки зрения "норманской теории" - ничтожно для семейства первых настоящих князей Руси. Трудно не заметить, что "норманисты" опираются на удревненные данные ПВЛ о Рюриковичах, которые усердно защищал от натиска научной текстологии "антинорманист" А. Г. Кузьмин. Похоже, что за кулисами балагана актеры аплодируют друг другу. Какая для науки разница, кем были князья-разбойники, никто пока не объяснил.

35. СОЛОВЬЕВ С. М. Сочинения. Кн. I. М. 1988, с. 148 и ел., прим. 212. Интересно отметить, что автор привлек и почти все известные сегодня иностранные источники.

36. Чтение одной из летописей - "помосты" (дорожное покрытие) - было отмечено еще Соловьевым, но не изучено, хотя уже в Правде Ярослава появился "Урок мостникам" - древнейший государственный тариф дорожным строителям, профессии которых на Руси скоро исполнится 1000 лет,

37. В честь матери Константина Великого, о чем прямо говорит ДС. См.: САХАРОВ А. Н. Ук. соч., с. 279.

38. О выраженном в них ужасе мужчин перед женской мудростью см.: ДЕМИН А. С. Ужасное и саркастическое. Женские загадки в русской литературе XI-XIV вв. - Чтения по истории русской культуры. М. 2002, с. 83 - 89.

39. КОНОВАЛОВА И. Г. Ук. соч.; ГОЛБ Н., ПРИЦАК О. Ук. соч.

40. Подробно: САХАРОВ А. Н. Дипломатия Святослава. М. 1982 (изд. 2-е. М. 1991).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.