Сорокин Ю. А. Павел I

   (0 отзывов)

Saygo

Генерал Я. И. Санглен, много поживший и много повидавший на своем веку человек, писал: "Павел навсегда останется психологической задачей. С сердцем добрым, чувствительным, душою возвышенною, умом просвещенным, пламенной любовью к справедливости, духом рыцаря времен прошедших, он был предметом ужаса для подданных своих". Бывший начальник тайной полиции при Александре I оказался прав. Сложную, противоречивую натуру Павла I не смогли до конца понять ни его современники, ни последующие поколения историков.

Лица, близко стоявшие к императору, непосредственно принимавшие участие в его мероприятиях, даже не сочувствуя Павлу, относятся к нему мягче тех, кто видел его мимолетно, в главной правительственной работе не участвовал и писал о нем по случайным, чисто внешним впечатлением или даже по рассказам других. Интересно, что представители сановного дворянства отзывались гораздо благожелательнее, чем выходцы из более скромных дворянских фамилий. Мемуарные традиции в оценках Павла I оказались весьма живучи и повлияли на специальные исследования.

Официально-охранительная историография на протяжении XIX - начала XX в. претерпела серьезные изменения в своих выводах: начав с восторгов, она к концу XIX в. оценивает Павла I более трезво, затем дает однозначно- негативные характеристики (Н. К. Шильдер), а в годы первой российской революции вновь пытается вернуться к апологетическим (Е. С. Шумигорский)1. Буржуазная историография, начав с утверждения о сумасшествии Павла и нигилистических его оценок (В. О. Ключевский), дает ему затем все более резкие характеристики, особенно в годы первой российской революции2. Но затем первая мировая война и революционный кризис кардинально изменили эти оценки. В книге либерального историка М. В. Клочкова воспроизведена официально-охранительная концепция: Павел - человек вполне умный, с огневой натурой, с высокими и разумно обоснованными принципами; достоин причисления к сонму русских святых3.

Советская историография никогда не испытывала заметного интереса ни к времени Павла I, ни к его личности. В оценках его внутренней и внешней политики советские историки в целом пошли дальше дореволюционных, но в оценках его личности не превзошли уровня работ М. Н. Покровского, написанных еще до революции4. Исключением, лишь подтверждающим правило, стали работы С. Б. Окуня и Н. Я. Эйдельмана5. Их выводы сами по себе не новы, они уже встречались в литературе (если принимать во внимание общую оценку личности Павла I, но сюжет о нем вовсе не главный для этих авторов; дело лишь в том, чтобы уяснить особенности социально-политического развития России конца XVIII - начала XIX в., и только. Специальных работ о Павле I советскими историками пока еще не создано.

Родители будущего самодержца, цесаревич и великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна (впоследствии император Петр III и императрица Екатерина II), оставались бездетными более девяти лет. С нетерпением ожидала появления наследника его бабка, Елизавета Петровна. Рождение мальчика обеспечивало престолонаследие по линии Петра I и давало известную стабильность правящей династии. Петр Федорович воспринял рождение наследника равнодушно, проведя в этот день, 20 сентября 1754 г., в покоях у жены лишь несколько минут, да и то в ухаживаниях за фрейлиной Е. В. Воронцовой. Рождение великого князя Павла Петровича пышно праздновалось: при дворе давались балы, маскарады, фейерверки, спектакли. Екатерине за рождение сына императрица пожаловала 100 тыс. рублей. Торжества продолжались около года.

Правда, ко всему этому примешивались слухи, что Петр Федорович не мог иметь детей в силу хронического алкоголизма и Елизавета Петровна, заинтересованная в рождении наследника, закрывала глаза на близость своей невестки вначале с Чоглоковым, а затем и с камергером великокняжеского двора Салтыковым. Ряд историков считают отцовство С. В. Салтыкова фактом несомненным. Позднее утверждали даже, что Павел не является и сыном Екатерины. В "Материалах для биографии императора Павла I" (Лейпциг, 1874) сообщается, что якобы от Салтыкова родилось мертвое дитя и его подменили чухонским мальчиком, то есть Павел Петрович не только не сын своих родителей, но даже не русский. При этом подразумевалось, что обладать таким характером, проводить такую политику и теми методами, какими действовал будущий император, русский решительно не может, следовательно, династия Романовых прорвалась, и император Александр II, как и его отец и дед, не имеет никаких прав на российский престол.

Юный великий князь был совершенно удален от своих родителей и воспитывался в старозаветных традициях, то есть его сдали на руки целому штату нянюшек и мамушек, совершенно невежественных и не умевших присматривать за малышом. Это были те самые женщины, которые чесали императрице пятки на ночь, развлекали ее страшными сказками о привидениях и домовых, молчаливо сносили ее пощечины. Неудивительно, что Павел уже на второй день жизни чуть не умер от молочницы, его роняли из колыбели на пол, а в дальнейшем настолько запугали россказнями, что он прятался под стол от одного звука хлопнувшей двери. Четырех лет от роду Павла начали учить русской грамматике и счету, но настоящим воспитанием и обучением занялись лишь с лета 1760 г., когда главным его воспитателем был назначен граф Н. И. Панин, один из крупнейших государственных деятелей России второй половины XVIII века. В учителя к наследнику престола приглашены были известные европейские ученые. Екатерина вела переговоры даже с д'Аламбером, но он отказался приехать.

Замечательным источником о воспитании Павла являются записки его "кавалера" С. А. Порошина. Все, что касалось цесаревича, он заносил в свой дневник ежедневно, с завидной аккуратностью. Павла учили закону божьему, русскому, французскому и немецкому языкам, истории, географии, физике, но особое внимание уделяли французской литературе, заставляли читать Корнеля, Вольтера, Руссо и др. Павел посещал дворцовые спектакли, где давали французские комедии и балеты. Обучение великого князя не было небрежным, скорее оно велось бессистемно. Он мог получить глубокие знания в одной области и весьма поверхностные в другой: все зависело от учителя. В целом же его воспитание имело "французский" характер, со всеми его достоинствами и недостатками. Учился Павел легко, проявляя и остроту ума и основательность, но, конечно, не прочь был прогулять занятия, сказавшись больным. Чтобы поощрить его, при дворе издавали рукописную газету, уверяя Павла, что она распространяется по всей России.

Наибольших успехов цесаревич достиг в законе божьем. Его законоучитель, иеромонах Платон, заставлял Павла писать сочинения на заданные темы. Приходится только удивляться уму и осведомленности 10-летнего ребенка, написавшего, например: "Правда, что приступ к наукам несколько труден и неприманчив. Но терпение и прилежание, употребленное на преодоление первых трудностей, награждаются вскоре неизобразимым удовольствием и очевидною пользою. По собственному своему искусству сие я ведаю. Признаться должен, что при начале учений моих не без скуки мне было, но последуя доброхотным советам, преодолевал оную и вижу, что она ничто в рассуждении последующего за нею удовольствия"6. Порошин приметил и описал те личные качества Павла, которые разовьются в нем в дальнейшем. Отмечая недюжинный ум и способности великого князя, Порошин сетует, что "он совсем в дело не входит и о мельчайших безделицах между тем помышляет". Павел непременно желал настоять на своем, даже если его желания вовсе "неблагоразумны". Записки свидетельствуют о чрезвычайно развитом воображении цесаревича: то он мечтает командовать отрядом дворян и совершать подвиги, то дослужиться от капрала до ротмистра. "Веселится тогда, подпрыгивает и откидывает по привычке своей руки назад беспрестанно". Павел всегда очень спешил, опоздание обеда или отхода ко сну всего на несколько минут доводило его до слез. По утрам он не залеживался в постели. Впрочем, по словам Порошина, великий князь вполне осознавал свои недостатки (резвость, отсутствие терпения, непостоянство) и честно пытался исправиться. Эти его качества отметят в дальнейшем все авторы.

Сызмальства Павел воспитывался как будущий государь: он давал аудиенции иностранным послам, обедали за его столом крупнейшие сановники елизаветинского времени с тем, чтобы он прислушивался к их разговорам и осваивал трудную науку - царствовать. Панину дан был строгий наказ: Павлу к "мелочам отнюдь вкусу не давать, а стараться приучать его к делам генеральным"7. Лишь очень редко, по праздникам, мальчику позволяли играть со сверстниками. Наиболее дружен он был с А. Куракиным (племянником Панина) и А. Разумовским.

Екатерина сообщает, что в последний год своей жизни Елизавета Петровна всерьез намеревалась передать престол не племяннику, а внуку. Сама Екатерина вынашивала честолюбивые мечты стать императрицей, добиваясь перехода короны не сыну, а мужу - в противном случае трон был бы для нее потерян навсегда. Елизавета скончалась, взяв с Петра III обещание любить сына. Тем не менее, став императором, тот долгое время не желал признавать Павла своим наследником: по крайней мере в манифесте о восшествии Петра III на престол Павел не упоминается, и лишь в форме церковного возношения ему давался титул "цесаревича".

В свержении Петра III, по общему мнению, ведущая роль принадлежала Панину. Но он желал воцарения своего воспитанника; в таком случае мать его до совершеннолетия Павла становилась регентом. Екатерину такая программа не то чтобы не устраивала, она желала большего, поэтому и отнеслась к панинским проектам сдержанно. В ночь переворота, 27 июня 1762 г., семилетний Павел под охраной отряда солдат переведен был вместе с Паниным в Зимний дворец и рано утром следующего дня в Казанском соборе принес присягу на верность новой императрице и вновь был объявлен наследником. События эти вызвали у него первое сильное потрясение, начались болезненные припадки. Врачи опасались даже за его жизнь.

Воспитанный вдали от матери, среди взрослых людей, да еще и "государственных мужей", Павел видел в матери прежде всего императрицу; входил к ней всегда церемонно, в сопровождении воспитателя. Екатерина была холодна с сыном, главным образом потому, что вокруг его имени группировалась оппозиция ее царствованию, да и утверждение, что престол по праву принадлежит Павлу, не лишено было оснований. Однако жизнь цесаревича изменилась мало. Между тем ему исполнилось 14 лет; по программе Панина, Павла следовало уже обучать "прямой государственной науке" - политике. Преподавать ее пригласили сенатора Теплова, который нагонял на подростка ужасную скуку. Собственно, все обучение сводилось к разбору дел, принесенных из Сената. Как следствие, Павел увлекся со всем пылом военным делом, стремясь изучить его до мелочей, до тонкостей, чем очень огорчал и Порошина, и Панина. Последний пригласил своего брата, генерала П. И. Панина, преподавать наследнику военное искусство, и под его руководством Павел получил порядочную военную подготовку.

20 сентября 1772 г. Павлу исполнилось 18 лет, он достиг совершеннолетия. Дипломатический корпус, да и некоторые русские сановники (прежде всего Н. И. Панин) ожидали, что цесаревич по крайней мере разделит с матерью "бремя власти". Но Екатерина II позволила сыну вступить лишь в обязанности генерал- адмирала русского флота и полковника кирасирскго полка - в должности, пожалованные ему еще в 1762 году. Панин оставлен был при Павле обер-гофмейстером, то есть продолжал играть роль воспитателя. Великий князь отнесся к своим новым обязанностям с большим прилежанием. Он прекрасно знал положение дел во флоте. В его повелении Адмиралтейств-коллегий 22 октября 1774 г. указывалось: "В Кронверкскую гавань определили отставного лейтенанта Полянского, с дурными рекомендациями и пьяницу. Впредь остерегаться и подобных мне представлений не чинить"8. По источникам не видно, чтобы Павел тяготился своей незавидной участью. (Зато очень негодовал Панин. Он плетет сеть тонких интриг, направленных на возвышение воспитанника.) По договорам от 21 мая и 14 июля 1773 г. Павел отказался от герцогства Шлезвиг-Голштейн (наследства отца), сохранив за собой лишь титул и право награждать голштинским орденом св. Анны.

Шумигорский сообщает, что в августе 1773 г. Панин вместе с доверенными секретарями Фонвизиным и Бакуниным составил план, по которому в руках Павла должно было сосредоточиться все управление государством, но Бакунин донес об этом фавориту Екатерины графу Г. Г. Орлову. Между императрицей и цесаревичем произошла бурная сцена, в ходе которой Павел подал матери списки участников интриги. Екатерина не глядя бросила их в огонь (фамилии уже были ей известны от Бакунина). Следствием этого объяснения явились робкие и не вполне успешные попытки Павла сблизиться с матерью.

Между тем полным ходом, шли переговоры о женитьбе Павла. Еще в 1768 г, Екатерина поручила датскому посланнику в России Ассебургу присмотреться к германским принцессам. Пропрусски настроенный Панин, добившийся уже сближения Павла с прусским принцем Генрихом, дал своему другу Ассебургу соответствующие рекомендации. Король Пруссии Фридрих II со своей стороны принял живейшее участие в матримониальных хлопотах. Выбор Екатерины пал на принцессу Гессен-Дармштадтскую Вильгельмину. 29 сентября 1773 г. состоялось бракосочетание Павла с нею (в православии она приняла имя Натальи Алексеевны). Папин, осыпанный милостями, получил отставку от должности влияние, сохранив, однако, свое влияние на Павла.

Великокняжеская чета, не имевшая собственного двора, начала часто появляться при дворе Екатерины. Внимательные наблюдатели, близко знавшие Павла в ту пору его жизни, заметили в нем и крайнюю порывистость, и непостоянство, и мнительность, и, наконец, неспособность противостоять чужому влиянию, вследствие чего им обычно кто-то руководил, направлял все его действия. Искренне желая сблизиться с матерью, он де стеснялся ей наушничать даже на своего воспитателя, охотно передавал все придворные сплетни, следствием чего были отставки, удаления от двора и проч. Так, граф Матюшкин намекнул Павлу, что Н. И. Салтыков приставлен наблюдать за его поведением, цесаревич рассказал об этом матери, и Матюшкин вынужден был оставить службу.

Пугачевщина произвела на Павла огромное, но двойственное впечатление. Всей душой ненавидел он "народное непостоянство", испытал чувство страха перед восстанием, потрясшим империю. По свидетельству Н. А. Саблукова, образ Пугачева на коне с обнаженной саблей в руке во главе толпы всю жизнь преследовал Павла. Но ведь Пугачев выступал под именем Петра III, а своего отца цесаревич боготворил, тем паче что почти не знал и не помнил его. По непроверенным сведениям, он даже собирался бежать к мнимому Петру Федоровичу. Достоверно известно, что, став императором, Павел послал сенатора Рунича на Урал, где содержались оставшиеся в живых пугачевцы, с изъявлением им царских милостей.

В 1774 г. Павел много работает над проектом "Рассуждение о государстве вообще", который он и подал Екатерине. Обдумывая его, цесаревич советуется с братьями Паниными, они направляют его, обсуждают детали, частности. Этот труд Павла чрезвычайно важен для понимания его политических симпатий и антипатий, а также уяснения его отношения к политике Екатерины II, готовившейся в это время ввести в действ еде "Учреждение о губерниях".

Для того чтобы сохранить "счастливое расположение" России, Павел предлагал отказаться от наступательных войн и готовиться лишь к войнам оборонительным. Для этого сосредоточить на границах империи четыре армии: против Швеции, против Пруссии и Австрии, против Турции, а четвертую - в Сибири. Все прочие полки расквартировать внутри страны в постоянных местах дислокации, получая рекрутов и продовольственное содержание от местных жителей. Со временем от рекрутских на боров предполагалось отказаться, дополняя армию солдатскими детьми. Полки получают одинаковое штаты, четкие уставы и инструкции, где оговариваются права и обязанности всех военнослужащих - от фельдмаршала до рядового, "Рассуждение" намечало строгую регламентацию военной жизни, начиная с "мундирных вещей" и кончая строем. Вводились железная дисциплина и персональная ответственность, Павел полагал, что солдаты "будут несравненно довольнее и охотнее к службе, потому что не будут страдать и видеть себя подчиненными прихотям и неистовствам частных командиров, которые всем сим оскверняют службу и вместо приохочивания удаляют всех от нее".

Многие историки склонны рассматривать этот документ как; политическое кредо Павла, более того, "Рассуждение" пытаются трактовать как своеобразную политическую программу, которой он руководствовался, став императором. Для столь принципиально важных выводов недостает, однако, аргументов. Но несомненно стремление Павла насадить в русской армии большую дисциплину, вплоть до мелочной регламентации, в противовес бесконтрольности екатеринских командиров полков, зачастую рассматривавших вверенные им формирования как источник дополнительных доходов. С идеей о постоянном местопребывании полков и замене рекрутов солдатскими детьми согласуется политика "военных поселений" Александра I (связанная с А. А. Аракчеевым, который был любимцем В Павла, и Александра. Но в конкретной политике Павла I можно найти лишь слабые отзвуки его "Рассуждения".

Екатерина II встретила сочинение сына более чем сдержанно, ведь оно содержало завуалированную критику ее политики. Может быть, вследствие этого Павел не получил места ни в Сенате, ни в Императорском совете. Фактически од был отстранен от дел и постоянно чувствовал противостояние Г. А. Потемкина. 21 апреля, в день своего рождения, императрица подарила Павлу недорогие часы, а фавориту - 50 тысяч рублей. Цесаревич был уязвлен. В Потемкине он видел не просто любимца матери, но своего политического соперника, занявшего то место в государстве, которое он считал принадлежавшим себе по праву. Так началась многолетняя и тяжелая вражда между Павлом и Потемкиным, во всех случаях поддерживаемым Екатериной II.

Павел получил жестокий удар, усугубившийся семейным разладом. Наталья Алексеевна вопреки расчетам Екатерины оказалась женщиной гордой, сильной, с твердым характером. Она полностью подчинила своему влиянию нервного, впечатлительного мужа. Друг детства цесаревича Разумовский в это время был близок к великокняжескому семейству. Вкупе с Натальей Алексеевной он постарался нейтрализовать влияние на Павла как Екатерины II, так и П. И. Панина. Отчасти им это удалось. В одном из писем Разумовскому Павел признавался; "Дружба ваша произвела во мне чудо; я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности. Но вы ведете борьбу против десятилетней привычки и побораете то, что боязливость и обычное стеснение вкоренили во мне. Теперь я поставил, себе за правило жить как можно согласнее со всеми. Прочь химеры, прочь тревожные заботы! Поведение ровное и согласованное с обстоятельствами - вот мой план, Д сдерживаю, насколько могу, свою живость: ежедневно выбираю предметы, дабы заставить работать свой ум и развивать мои мысли и черпаю понемногу из книг".

Пропрусские симпатии цесаревича сменились профранцузскими. Но ему намекнули та особую близость его жены с Разумовским (по одной версии, это сделала Екатерина, по другой - принц Генрих Прусский). Наталья Алексеевна смогла убедить мужа, что ее и Разумовского оклеветали но политическим соображениям. Павел замкнулся в себе, еще более натянутыми стали его отношения с матерью. Но до открытого столкновения между свекровью и невесткой дело не дошло, а 15 апреля 1776 г. Наталья Алексеевна скончалась при родах. Павел был убит горем.

Екатерина II, чтобы "излечить" сына и показать, насколько покойная не стоит его слез, передала ему любовную переписку жены с Разумовским, к тому времени уже удаленным от двора. Одновременно начались хлопоты о браке цесаревича с 17-летней принцессой Виртембергской Софией-Доротеей. Душевная драма оставила глубокий отпечаток: от прежней веселости не осталось и следа, характер Павла сделался мрачным и замкнутым.

13 июня 1776 г. цесаревич выехал в Берлин для знакомства с будущей женой. Фридрих II попытался использовать представившуюся возможность, чтобы наладить дружеские связи с Павлом. Его встречали с тяжеловатой прусской помпезностью. Ему были оказаны самые торжественные почести, которых он почти лишен был на родине. Прусский король развлекал великого князя разнообразными празднествами, маневрами, парадами, спектаклями. Павел был очарован Фридрихом, своей невестой, Пруссией. Фридриху он пытался подражать в одежде, походке, даже манере ездить на лошади. Прусская государственная система в целом, и прусская армия в частности, понравилась ему порядком, основанным на централизации, регламентации и железной дисциплине. Вдобавок ко всему, он влюбился в свою невесту. Словом, секретарь французского посольства в Петербурге шевалье де Корберон имел основания записать в своем дневнике, что Павел доволен Берлином, где недовольны его скупостью. Смотрителю Летнего дворца принца Генриха он подарил 40 червонцев, как лакею, страже - вообще ничего9. Но это едва ли не единственный упрек в скупости: вполне вероятно, что у Павла просто не было денег - великий князь вообще часто не имел их.

Екатерина приняла невесту сына ласково, но без особой сердечности, о чем та вспоминала даже в старости. 26 сентября 1776 г. была отпразднована свадьба. Новая великая княгиня, нареченная при крещении Марией Федоровной, получила в германском захолустье строгое воспитание, казалась сдержанной, простой, стремилась быстрее освоиться в России. С редким единодушием и современники, и дореволюционные историки оценивали ее как "ангела во плоти".

477px-Paul_i_russia.jpg

473px-Rokotov_paul_1_as_child.JPG

Pulman_after_Batoni02.jpeg

640px-Natalia_Alexeievna_of_Russia2.jpg

Августа-Вильгельмина-Луиза Гессен-Дармштадтская

640px-Maria_Fedorovna_by_Voille_(1790s%2C_Russian_museum).jpg

София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, она же Мария Федоровна

489px-Sofia_stepanovna_ushakova.jpeg

Софья Ушакова, первая женщина Павла, мать его сына Семена

Nelidova_(from_Tsarskoe_selo).jpg

Екатерина Нелидова

Princess_Anna_Gagarina_(1777-1805)_by_Jean-Louis_Voille.jpg

Анна Лопухина

Прусские симпатии цесаревича, укрепившиеся за время его жизни в Берлине, встретили понимание и сочувствие как со стороны жены, так и со стороны Панина. Именно с позиций своих пруссофильских настроений Павел не стеснялся резко критиковать политику матери. Сохранилось его письмо бывшему кавалеру К. И. Сакену: "Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиной тому небрежение и личные виды. Я желал лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое"10.

При дворе к наследнику относились подчеркнуто равнодушно и даже с презрением, откровенно пренебрегая его титулом. Наметившийся разрыв с матерью усугубился тем, что его первенец, Александр, а затем и второй сын, Константин, были Екатериной взяты на свое попечение. Она рассматривала их как "собственность государства" и хотела воспитывать их сама. Павел не мог скрыть свое унижение и, случалось, довольно резко отзывался и о фаворитах, и о политике матери. В этом разрыве трудно отделить личное от политического. Павел критиковал самую суть екатерининской политики.

Эти идеи развивались им в частных письмах, прежде всего к Паниным. По его мнению, правительству следовало сосредоточиться не на присоединении новых территорий, а на улучшении внутреннего устройства государства: развивать торговлю и промышленность, дать новое законодательство, обязательное для всех, создать администрацию, ответственную перед законом, и т. п. Главная же задача - реорганизовать армию так, чтобы точно определить права и обязанности дворянского сословия в империи. По мнению Павла, дворянство отвращено от службы из-за того, что, во-первых, нет ничего непоколебимого, следовательно, все зависит от временного расположения власть имущих, все это порождает злоупотребления; во-вторых, свобода от обязательной службы не подкреплена необходимым воспитанием; в- третьих, "начальникам частным" дана власть переменять по службе старое и заводить новое, а также производить в чин и давать награды не по очереди, а по прихоти11.

Павел считал принципиально важным сосредоточить всю законодательную инициативу в руках монарха, так что дворянское сословие лишь служило бы, получая за это щедрое вознаграждение. Как заметен резкий контраст этих проектов с мероприятиями Екатерины II! Эйдельман предполагает (впрочем, бездоказательно), что Павел не просто находился под влиянием Паниных, но даже разделял их конституционные проекты вплоть до 1789 года.

Конфликт в царской семье не получил, однако, выхода: Екатерина II предложила сыну с женой совершить "инкогнито" путешествие по Европе. 19 сентября 1781 г. Павел с женой под именем графа и графини Северных отправились в путешествие, длившееся 14 месяцев. Они посетили Австрию, Италию, Францию, Нидерланды, Швейцарию и южную Германию. Результаты путешествия для Екатерины были несколько неожиданны: Павла в Европе встречали как наследника российского престола, везде он сумел понравиться. Мемуарист описывает толпы людей у отеля Леви, где была резиденция великокняжеской четы. Павел гулял по Парижу запросто, в сопровождении лишь одного человека из своей свиты. Он посетил Дом Инвалидов, Академию наук, больницы, везде держась просто и с достоинством. "Он милостив, предупредителен с достоинством... и нельзя было ему не успеть в стране, где прежде всего ценят любезность. Он говорит мало, но речь его всегда уместна, проста, и все, что он скажет лестного, не кажется чем-нибудь придуманным"12. Более того, Павел сумел добиться при европейских дворах сочувствия к его двойственному положению в России. Австрийский император Иосиф II в знак особого расположения познакомил Павла с секретным договором между Россией и Австрией, о котором цесаревич не имел ни малейшего представления. Именно в Европе он получил прозвище "российский Гамлет", подхваченное затем русскими мемуаристами и историками.

Екатерина II была довольна политическими итогами его путешествия (прежде всего укреплением союза с Австрией), но отношения ее с сыном не улучшились. Обласканный в Европе, Павел все откровеннее претендовал на участие в управлении страной. Екатерина же ограничилась разрешением ему присутствовать дважды в неделю на докладах, да по воскресеньям обедать у нее. Н. И. Панин, подвергнутый опале, 31 марта 1783 г. умер. Павел, рискуя вызвать недовольство матери, присутствовал при его кончине и закрыл своему наставнику глаза.

После этого цесаревич не проявлял неудовлетворенности своим положением. Английский посол Джеймс Гаррис отметил: "Поведение великого князя и великой княгини... более благоразумно, чем это можно было ожидать. Они живут почти совершенно одни, они исключили из своего общества прежних своих фаворитов и говорят, что они желают отныне руководствоваться только желаниями императрицы"13. Такое поведение привело к ответному шагу Екатерины II. 12 мая 1783 г. она (впервые!) обсуждала с Павлом важные внешнеполитические проблемы - польские дела и вопрос об аннексии Крыма. Произошел, видимо, откровенный обмен мнениями, закончившийся окончательным разрывом, ибо выявилось совершенное несходство взглядов. Именно к этому времени относятся первые слухи о возможной передаче престола не Павлу, а его старшему сыну Александру. Последнего, по общему мнению, Екатерина боготворила.

6 августа 1783 г. Павел получил в подарок мызу Гатчина, ранее принадлежавшую Г. Орлову. С этого времени в его жизни начинается качественно иной этап. Иллюзии о возможности участвовать в управлений империей или хотя бы влиять на Политику правительства канули в Лету, и Павел замыкается в кругу гатчинских интересов: в этом малом мирке он все устраивает по своему желанию. Цесаревич Павел имел теперь свой собственный двор, который состоял из лиц, принимаемых и Екатериной. Поэтому в Петербурге были осведомлены о "чудачествах" великого князя и не стеснялись жестоко высмеивать их. Более того, лиц, пользовавшихся особым расположением Павла, двор императрицы откровенно третировал.

Содержание великокняжеского двора было более чем скромным: Павел постоянно испытывал недостаток денег и либо через третьих лиц просил их у матери, либо занимал на стороне (обычно у немецкой родии своей жены). В семействе Вадковских хранились записки Марии Федоровны, в которых она просила ссудить ее 25 и 50 рублями на насущные расходы14. Между тем один из экс-фаворитов Екатерины II, Завадовский, получил единовременно 50 тыс. руб., 5 тыс. руб. в год пожизненной пенсии, 40 тыс. руб. на уплату долгов и 4 тыс. душ на Украине - да еще и рвал волосы от досады, что получил так мало.

Как генерал-адмирал русского флота, Павел выхлопотал право иметь в Гатчине три батальона, которые и обучал на собственный вкус. По спискам на 1796 г. гатчинские войска состояли из 2399 человек, из них в пехоте - 1675 (74 офицера), в кавалерии - 624 (40 офицеров), в артиллерии - 228 (14 офицеров). Они были одеты в мундиры, чрезвычайно напоминающие прусские, и, подобно подразделениям Фридриха II бесконечно занимались вахт-парадами, смотрами и т. п. Командовал этим сам Павел, не пропустивший ни одного развода. В Гатчине Павел написал новые воинские уставы для строевой, гарнизонной и лагерной службы. Его перу принадлежали также многочисленные инструкций должностным лицам, новые положения для хозяйственного обеспечения войск. Но особое внимание уделил он усовершенствованию артиллерий. По планам, разработанным цесаревичем, проходили учения с пушечной и ружейной пальбой, со штурмом крепости.

Нередко на этих учениях присутствовала Мария Федоровна, Великие князья Александр и Константин также участвовали в этих маневрах, командуя батальонами. Они очень гордились своими гатчинскими мундирами. А. Чарторыский сообщает о желании Александра навсегда поселиться с отцом в Гатчине. Обычно же сыновья приезжали туда в пятницу, в субботу проходили маневры, а в воскресенье возвращались в Петербург.

Военный быт Гатчины подвергался всеобщему осмеянию. Даже такой вдумчивый и трезвый наблюдатель, как полковник Саблуков, позволял себе зло иронизировать: "Мы, офицеры, часто смеялись между собой над гатчинцами, Что за офицеры! Какие странные лица! Какие манеры! И как странно они говорили! Все новые порядки и новые мундиры подверглись свободному разбору и почти всеобщему осуждению"15. Офицерами в гатчинских войсках служили преимущественно неродовитые бедные дворяне, дли которых карьера в гвардий была практически невозможна; они безропотно сносили необычайную требовательность Павла и готовы были на все, чтобы выслужиться. Аракчеев вспоминал впоследствий, что в ту пору у него были единственные белые лосины, которые он с вечера стирал, а утром надевал еще сырыми.

Свободным нравам екатерининских гвардейских полков в Гатчине не было места, Требуя железной дисциплины, великий князь вполне в духе Фридриха II не терпел "умников", но зато и заботился о подчиненных. Он хорошо знал семейное положение каждого, ходатайствовал за них перед Петербургом, мог дать приданое дочери и т. п.

В Гатчине сложился тесный кружок лиц, близких Павлу; такие гатчинские офицеры, как Аракчеев, Обольянинов, Кологривов, Линденер, Каннабих и др., стали затем, в его царствование, вельможами. С близкими людьми Павел оставлял свою чопорность, становился веселым и обаятельным. Не чурался игр в жмурки, в волан, много и охотно танцевал" Но главные его занятия были скрыты от посторонних глаз.

Павел вовсе не был бездеятельным наблюдателем екатерининских реформ, а пытался выработать свое понимание путей разрешения проблем, стоявших перед страной. 4 января 1788 г., готовясь участвовать в войне со Швецией, он пишет три письма жене, письмо старшим сыновьям, завещание и особый наказ, или, по его выражению, "предписание" о порядке управления империей. Из бумаг этих видно, что он вполне трезво определяет место, занимаемое им в государственной иерархии, и не считает нужным приукрашивать свое положение. "Богу угодно было на свет меня произвесть, - пишет Павел жене, - для того Состояния, которого я хотя и не достиг, но не менее во всю жизнь свою тщился сделаться достойным"16. Не случайно и завещание, адресованное Екатерине II, Павел подписывает не как цесаревич и наследник престола, а лишь как великий князь. Но особенно интересен его "Наказ".

Как и Екатерина II, Павел считал, что нет лучшей формы правления, чем самодержавие, ибо оно "соединяет в себе силу законов и скорость власти одного". Империя нуждается в законах, главнейший из них - о престолонаследии, гарантирующий стабильность и порядок. Других новых законов не надо принимать, требуется лишь соотнести старые с нынешним "государственным внутренним положением", то есть дать свод всех действующих законов, снять противоречия между ними, не считать указы законами и т. п. Рассматривая дворянство как "подпору государства и государя", Павел в отличие от матери желал бы не допускать в привилегированное сословие "лишних членов или недостойных". О промышленности и промышленниках "пещись отменно, а особливо у нас, где сия часть запущена". Особое внимание Павел уделяет финансовой системе. Начав с утверждения, что "доходы государственные - Государства, а не Государя" (Екатерина частенько их путала), Павел осуждает начавшуюся эмиссию бумажных денег, обесценение монеты17.

Перед нами конкретная, развернутая, основанная на идеях "Рассуждения" программа развития России, пусть и очень лаконично сформулированная. Часть ее из 38 пунктов реализовал сам Павел, став императором, часть - его сыновья Александр I и Николай I. Таким образом, справедливо высказанное еще в прошлом веке мнение о наличии у Павла своеобразной программы будущей его деятельности в качестве императора (А. Чарторыский, Н. А. Саблуков, Д. А. Милютин, М. Й. Семевский, М. В. Клочков).

Долго живя в Гатчине, Павел существенно изменил ее. Там были построены больница и школа, четыре церкви: православная, лютеранская, католическая и финская (будучи очень набожным, Павел был весьма терпим в вопросах веры). Гатчинская библиотека насчитывала 36 тыс. томов. Поставленные на его средства фарфоровая и стеклоделательная мануфактуры, сукновальня, мастерская по производству шляп выглядели более прусскими, чем российскими. Герцогиня Саксен-Кобургская, наведываясь с дочерьми в Петербург, в 1795 г. так описала Гатчину: "Как только въезжаешь в его владения, так появляются трехцветные (черные, красные, белые) шлагбаумы, с часовыми, которые на прусский манер окликают проезжающих. Всего хуже то, что эти солдаты - русские, обращенные в пруссаков, и одеты по старинной форме Фридриха II"18.

Разумеется, долгое и вынужденное удаление от дел сказалось на характере цесаревича. Вне Гатчины он был строг, угрюм, неразговорчив, язвителен и умел, как говорится, не терять своего лица. С достоинством сносил он насмешки фаворитов, доходившие до неприличия (однажды Платон Зубов заметил цесаревичу публично: "Разве я сказал какую-нибудь глупость, что вы со мной согласились?"). Лишь иногда он намекал, что у него пока связаны руки, но по воцарении он поступит иначе. Внешне оказывая глубокое почтение матери, вряд ли Павел испытывал к ней искренние чувства. Но у себя в Гатчине он был страшен в минуты гнева. Офицеры, виновные в опоздании на развод, падали замертво, как майор Фрейганг, от выговоров Павла. Любые его прихоти немедленно исполнялись.

Никто, даже Мария Федоровна и дети, не смел нарушить раз и навсегда установленный порядок. Вместе с тем он был отходчив: признавая свои ошибки, извинялся и просил прощения, стремился быть справедливым и щедрым. Ему был чужд разврат екатерининского двора. Он увлекался, конечно, женщинами (например, Е. И. Нелидовой), но, по отзыву Саблукова, "не был человеком безнравственным", "ненавидел распутство и очень был привязан к своей супруге"19. Трения между Марией Федоровной и ее фрейлиной вскоре уступили место долголетней их дружбе. Многие полагали, что любовь Павла к Нелидовой была платонической.

Все мемуаристы признают, что Екатерина II несправедливо относилась к Павлу и именно это портило его характер. В 1784 г. цесаревич писал П. А. Румянцеву: "Мне вот уже тридцать лет, а я ничем не занят... Спокойствие мое, уверяю вас, вовсе не зависит от окружающей меня обстановки, но оно покоится на чистой моей совести, на осознании, что существуют блага, не подлежащие действию никакого земного могущества, и к ним-то и должно стремиться. Это служит мне утешением во многих неприятностях и ставит меня выше их; это приучает меня к терпению, которое многие считают за признак угрюмости в моем характере. Что касается до моего поведения, то вы знаете, что я стремлюсь согласовать его с нравственными моими понятиями и что я ничего не могу делать, противного моей совести".

Раздражение и даже озлобление, далеко не всегда прорываясь наружу, все более разъедали душу цесаревича. Заметно повлияло на него и общение с французскими эмигрантами. Один из них, граф Эстергази, усиленно проповедовал "железную лозу" как верное средство от всяких революций и встретил понимание и отклик у Павла. Принимая мнение ряда историков об ухудшении его характера в результате гатчинского затворничества и других факторов, подчеркнем, что какого-то резкого перелома не было, происходила лишь медленная эволюция личности Павла.

В последние годы царствования Екатерина II замышляла передать престол не сыну, а внуку, своему любимцу Александру. Но в конце 1795 - начале 1796 г. он очень сблизился с отцом. Императрица потребовала от Марии Федоровны содействия своим планам: нужно было убедить Павла отречься в пользу сына и подписать соответствующие бумаги. Но Мария Федоровна ответила отказом, как это сделали до нее Салтыков и Лагарп. 16 сентября 1796 г. императрица объяснялась по этому поводу с Александром. Тот, видимо, привыкнув уже маневрировать между отцом и бабкой, на словах дал согласие на отстранение Павла, но одновременно написал несколько писем (одно из них - Аракчееву, любимцу отца), в которых по отношению к Павлу употребил титул "величество", то есть признавал его законным наследником. Тем не менее при дворе и в Петербурге прошел слух, что готовится манифест о престолонаследии, по которому Павел будет посажен под арест в отдаленном замке Лоде, а наследником станет Александр.

Однако ожиданиям этим не суждено было исполниться. 5 ноября 1796 г. Екатерину II постиг апоплексический удар, после которого она прожила еще 22 часа, фактически не приходя в сознание. Немедленно в Гатчину разными лицами было послано 5 - 6 курьеров. Первым успел брат последнего фаворита Екатерины Николай Зубов. Павел с женой ужинали на мельнице, построенной в Гатчине по его приказу. Зубов, забыв этикет, почти вбежал, пал на колени и сообщил о безнадежном состоянии императрицы. Павел побагровел, из глаз хлынули слезы, он велел немедленно запрягать, сердился, что долго не подают лошадей. Он очень возбужден, лихорадочно обнимает жену, Зубова. Наконец, около 5 часов пополудни, цесаревич выехал. По дороге он встретил большое число курьеров (до 25 человек), спешивших в Гатчину с одним и тем же известием, в том числе графа Ф. В. Ростопчина, гатчинца, посланного Александром.

Около 8 часов вечера Павел вошел в Зимний дворец, где его встретили уже как императора. Прежде всего он посетил умирающую. Графиня В. И. Головина, облагодетельствованная Екатериной и поэтому недолюбливавшая Павла, была поражена искренностью и глубиной его чувств: он плакал, целовал руки матери, одним словом, вел себя, как почтительный сын. На ночь он расположился в "угловом" кабинете, рядом с комнатой, где лежала Екатерина. Всю ночь мимо постели умирающей ходили люди, которым Павел желал отдать какие-либо приказания. Злые языки немедленно обвинили его в оскорблении матери.

6 ноября в 9 часов 45 минут Екатерина скончалась. Павел потребовал бумаги покойной. Санглен сообщает, что Платон Зубов провел Павла в кабинет императрицы, где передал ему четыре пакета. В двух первых были запечатаны бумаги об отречении его от престола и ссылке в замок Лоде, в третьем - указ о передаче графу А. А. Безбородко имения Г. Орлова, в четвертом - духовное завещание Екатерины II. Первые два пакета Павел якобы разорвал, а завещание, не читая, положил в карман. Такое изложение событий содержится лишь у Санглена. Это, а также дальнейшие взаимоотношения Павла с Зубовым заставляют усомниться в правдивости этого рассказа мемуариста.

Ростопчин сообщает, что Павел в присутствии сыновей Александра и Константина, а также Безбородко и генерал-прокурора Самойлова собственноручно сложил все бумаги в заранее приготовленную скатерть и камердинер запечатал ее императорской печатью. Однако большинство мемуаристов утверждают, что о существовании завещания в пользу Александра Павлу донес Безбородко, после чего они заперлись в кабинете императрицы и долго жгли бумаги в камине. Последнее кажется наиболее вероятным и косвенно подтверждается милостями, которыми Павел осыпал Безбородко (в частности, пожаловал до 30 тыс. душ, не считая других подарков). Историки сходятся во мнении, что документ о передаче престола Александру действительно существовал, но во время агонии Екатерины был уничтожен Павлом.

В 12 часов ночи на 6 ноября 1796 г. высшее духовенство и двор принесли присягу на верность новому императору и его наследнику, великому князю Александру. Россия в тот момент стояла перед многими трудноразрешимыми проблемами. После Крестьянской войны под руководством Пугачева, а затем ввиду революции во Франции правительство Екатерины последовательно проводило курс на жестокие меры борьбы с "революционной заразой" и "народным непостоянством". Финансы империи пришли в расстройство, продолжалась эмиссия (бумажный рубль стоил 66 коп. серебром). Казнокрадство и лихоимство достигли невиданных масштабов и фактически были узаконены. "Никогда еще преступления не были так наглы, как ныне, - писал Ростопчин графу С. Р. Воронцову, - Безнаказанность и дерзость дошли до крайнего предела. Один Рибас ворует более 500 тысяч рублей в год"20. "Государственная сволочь" (по выражению К. Масона) манкировала службой. В Сенате скопилось до 12 тысяч не разобранных дел.

Coronation_of_Paul_I_by_M.F.Kvadal_(1799%2C_Saratov_museum).jpg

737px-Borovikovskiy_PtPavla1GRM.jpg

1024px-Family_of_Paul_I_of_Russia.jpg

Семья императора

Paul_I_by_Salvatore_Tonci.jpeg

Но особенно тяжелым было положение армии. Из 400-тысячного списочного состава ей не хватало по меньшей мере 50 тыс. солдат, чье содержание разворовали полковые командиры; 3/4 офицерского корпуса существовало лишь на бумаге. Производство в офицеры или представление к очередному чину происходило только по протекции. Многие получали чины вообще не служа. Дезертирство было массовым явлением. Только в шведской армии на службе было до 2 тысяч русских перебежчиков21. При численности екатерининского мушкетерского полка в 1726 человек на плац редко выводилось более 800. В Петербурге при генерале находилось до сотни офицеров, в полках же ротами командовали прапорщики. Армейские боевые офицеры по 15 лет служили в одном чине, а им в качестве командиров навязывали неучей-гвардейцев, переходивших в армейские полки с двойным повышением в чине. Срок службы одного ружья фактически доходил до 40 лет, флот был вооружен пушками еще петровского литья22.

Между тем в Европе разваливалась антифранцузская коалиция. Екатерина II собиралась поддержать ее русскими штыками. С этой целью готовился 60-тысячный корпус, хотя средств на ведение войны не было. Новый император попытался разрешить наиболее острые, злободневные вопросы. Уже второй указ, им подписанный, отменял рекрутский набор 10 тыс. человек для войны с Францией, а вскоре последовало распоряжение о прекращении выпуска очередной партии бумажных денег. Новый монарх нуждался в надежных людях; таковыми могли быть прежде всего гатчинцы. 10 ноября гатчинские батальоны были влиты в гвардию, что вызвало недовольство старых гвардейских офицеров.

Все мемуаристы признают известную целесообразность первых шагов императора, но понимают их по-разному. Так, Чарторыский считал полезным "запрет служить в армии кое-как, по-любительски", а также обязанность молодых придворных выбирать себе какой-нибудь род службы. Один из наиболее великодушных поступков Павла он видит в освобождении польских узников (Т. Костюшко, И. Потоцкого и др.). С точки зрения семеновского офицера М. Леонтьева, действительное благо павловского правления заключалось в. учреждении Заемного банка, изданий "банкротского устава" и освобождении семьи Ломоносова от подушного оклада. Саблуков благословлял широкие пожалования имений, практиковавшиеся Павлом I. А. Т. Болотов подробно описывает почести" отданные покойной императрице, и хвалит Павла за то, "что он сделал тотчас обоих сыновей своих соучастниками дел своих". Э. Дюмон утверждает, что истинное добро нового царствования состоит в укреплении армейской дисциплины, росте усердия офицеров и пр., а также в том, что "в судах правосудие менее подкупно".

Однако современники едины в одном: истинный двигатель всех нововведений Павла - желание поступить вопреки политике Екатерины II. Г. Р. Державин сравнил Петербург после перевода сюда гатчинских батальонов с завоеванным городом. "Никогда еще по сигналу свистка не бывало такой быстрой смены всех декораций, как это произошло при восшествии на престол Павла. Все изменилось быстрее, чем в один день - костюмы, прически, наружность, манеры, занятия", - писал Чарторыский23. Именно этой "метаморфозы", "коверканья" екатерининской системы не могли простить Павлу I современники, да и историки, которые в своих работах зачастую лишь воспроизводят оценки мемуаристов.

Несмотря на лавинообразный характер появления новых указов, распоряжений и узаконении, последовавших в первые месяцы царствования Павда, в них есть своя система. Наибольшее внимание его привлекли армия и гвардия, что естественно, учитывая их печальное состояние к концу правления Екатерины II. Уже 29 ноября 1796 г. появились уставы о конной и пехотной службе, а 25 февраля 1797 г. - морской устав. Гвардия в армейские полки получили новый мундир по прусскому образцу, парни с буклями и косой и проч. Павел участвовал во всех разводах и вахт-парадах гвардии, мельчайшие стороны армейского быта были в центре его внимания. Улучшалось содержание солдат, вводились строгие правила продвижения по службе, все вооруженные силы для удобства управления делились на 11 округов и 7 инспекций.

Разительно изменилось положение гвардии. "Образ жизни наш, офицерский, совершенно переменился, - писал адъютант Измайловского полка Е. В. Комаровский. - При императрице мы думали только о том, чтобы ездить в театры, общества, ходили во фраках, а теперь с утра до вечера сидели на полковом дворе и учили нас всех, как рекрутов"24. Непривычные тяготы службы вызвали массовые отставки. В Конногвардейском полку из 132 офицеров выхлопотали отставку за три первые недели царствования Павла I 60 или 70 человек. Открывшиеся вакансии позволяли быстро расти но службе. Тот же Комаровский за 7 лет дослужился из сержантов до генерал-майора!

Павел I хотя и обласкал на первых порах Платона Зубова и других екатерининских вельмож, но доверять им не мог, поэтому постарался окружить себя теми людьми, на чью верность рассчитывал. Был вызван из Литвы и произведен в генерал-фельдмаршалы князь Репнин, из Москвы - друг детства А. Б. Куракин, получивший чин тайного советника. Своим секретарем Павел сделал вызванного из Кишинева Н. В. Лопухина. Вопреки устоявшимся представлениям, никаких гонений на екатерининских вельмож не было: если они и уходили в отставку, то, как правило, с повышением в чине, с орденом, с земельным или денежным пожалованием. Все президенты коллегий и главы департаментов, служившие при Екатерине, утвердились в своих должностях.

Одновременно выпущены были все заключенные в Тайной экспедиции; освобождены; Н. И. Новиков и А. Н. Радищев; Костюшко получил разрешение выехать в Америку. Прощены все нижние чины, находившиеся под следствием. Современники отметили милость Павла к сыну Екатерины и Г. Орлова - А. Г. Бобринскому: ему были пожалованы графское достоинство и обширные имения на Украине. Даже участники переворота 1762 г. не понесли существенного наказания, если не считать удаления от двора и запрещения на въезд в столицы, впрочем, вскоре отмененного; А. Г. Орлов-Чесменский (по общему мнению, убийца Петра III) в течение всего царствования Павла I запросто обедал у него!

Павел I позаботился и о придании своей власти дополнительного ореола законности. Современники осмеяли коронацию праха Петра III и совместное погребение его останков с телом Екатерины II. Но политический смысл этой акции ясен: он признавал своим отцом того, кто не желал признавать его сыном. Отсюда, должно быть, проистекает стремление Павла самому венчаться на царствование как можно быстрее: уже 5 апреля 1796 г. он был коронован в Кремле митрополитом Платоном, бывшим когда-то его учителем и наставником.

В области внешней политики Павел I заявил о желании мира со всеми странами и об отказе от каких бы то ни было военных действий, что прямо вытекало из "Рассуждения" и "Наказа". (Впрочем, для продолжения войны просто не хватало и средств.)

Итак, первые акции Павла I, кажется, не противоречили в целом интересам страны и даже не несли в себе чего-то качественно нового. Почему же с таким раздражением, даже неприятием, встречены они были современниками, в первую очередь столичным дворянством и гвардией? Сказалась прежде всего возросшая тяжесть службы, совершенно непривычная для гвардейцев. "Служба при Екатерине была спокойная, - вспоминал В. Селиванов, - бывало, отправляясь в караул (тогда в карауле стояли бессменно по целым неделям), берешь с собой и перину с подушками, и халат, и колпак, и самовар. Пробьют вечернюю зорю, поужинаешь, разденется и спишь, как дома. Со вступлением на престол Павла служба сделалась тяжелая, строгая"25.

Офицер теперь отвечал персонально за свое подразделение; бесконечные смотры и вахт-парады, контролировавшие выучку солдат, могли закончиться неприятностями, вплоть до ареста и исключения из службы. Кончились тянувшиеся годами отпуска офицеров, практика записи дворянских сыновей в полки со дня рождения, когда к своему совершеннолетию они достигали уже офицерского чина. Все придворные чины (камер-юнкеры, камергеры) из полков увольнялись, так как служить можно было только по военной или по статской части.

Неродовитое в сравнении с петербургским гатчинское офицерство, среди которого было много выходцев из Германии, Курляндии, Украины, делало зачастую более быструю и значительную карьеру, чем гвардейские старожилы. Это задевало интересы петербургского дворянства.

Всеобщее презрение вызывали новые уставы - за сходство с прусскими. Действительно, искусству стрельбы, искусству штыкового боя они уделяли мало внимания, сосредоточившись на маневрах войск на поле боя. Невиданное озлобление вызвал новый мундир. Санглен свидетельствует: "Уничтожение мундиров казалось одним - пренебрежением, другим - преступлением. Обратить гвардейских офицеров из царедворцев в армейских солдат, ввесть строгую дисциплину, словом, обратить все вверх дном, значило презирать общим мнением и нарушить вдруг весь существующий порядок, освященный временем"26.

Требование службы распространялось и на штатских чиновников; если екатерининские сенаторы годами не появлялись в Сенате, то при Павле І в 5 часов утра во всех учреждениях горели свечи и работа шла полным ходом. Жестоко преследовались взятки и вообще лихоимство. Все же, по общему мнению, штатская служба была много легче военной, и отпрыски знатнейших родов перестали гнушаться ею. Даже свертывая присутственные места, Павел I оставлял содержание уволенным. Д. Б. Мертваго свидетельствует: "Суровость правления произвела страх... Судьи и подьячие, от службы уволенные, никакого имения нигде не имеющие, разбрелись по подаренным им дачам"27.

Разительно изменился Петербург. Шлагбаумы, верстовые столбы, будки были выкрашены в черно-белый цвет (тогда он считался верхом уродства). Жестко регламентировалась жизнь горожан. Запрещено было носить фраки, круглые шляпы, а предписывались немецкие камзолы, треуголки, парики и башмаки с пряжками. В 10 часов вечера повсюду гасили огни, и столица должна была отходить ко сну. Даже обедать все должны были в одно и то же время, в 1 час дня. Офицерам не разрешалось ездить в закрытой карете, а лишь верхом или в дрожках. При встрече с императором надлежало выйти из экипажа и отдать поклон (только дамы могли оставаться на подножке), в противном случае - арест. Контраст с предыдущим царствованием был столь велик, что ропот, смешанный с язвительными насмешками, доходил до самого императора. Мелочная регламентация банальных, житейских ситуаций была особенно тягостна для дворянства, привыкшего к сравнительно широкой личной свободе.

Наконец, само количество новых узаконений и требований смущало умы. Новые указы появлялись так часто, что их не успевали освоить, поэтому нарушали их, подвергались взысканиям, следствием чего было чувство неуверенности в собственном будущем даже у лиц, высоко стоявших в чиновной иерархии. За четыре года царствования Павла I издано было 2179 законодательных актов, или в среднем 42 в месяц (при Екатерине II издавалось в среднем 12 в месяц)28. Оценивая первые акты Павла I лишь как производное от ненависти его к Екатерине II, от желания уничтожить память о ней, общее мнение связывало это с личными качествами императора. Именно недовольство его политикой вызвало недовольство его личностью, а не наоборот, как утверждает мемуарная традиция, а вслед за нею и дореволюционная историография. Разумеется, при стремлении Павла сосредоточить всю полноту власти в своих руках личные его качества становились все более весомым социальным фактором. Отдельные, единичные поступки его, зафиксированные в многочисленных анекдотах, можно объяснить только особенностями его личности. Связать социальный тип личности императора с некоторыми методами внутренней и внешней политики, проводимой его правительством, конечно, можно. Но основная направленность, сущность этой политики не могла кардинально меняться под воздействием его личности: Павел I последовательно проводил продворянскую сословную политику.

Многие мемуаристы объясняют ухудшение характера Павла I дурным окружением. Это общее место, но когда дело доходит до конкретных личностей, начинаются расхождения. Чаще других называют имена И. П. Кутайсова, Н. Х. Обольянинова, братьев Куракиных, Аракчеева, Н. А. Архарова; реже - А. Гагарину, Ф. В. Ростопчина, генерал-прокурора Лопухина. Именно они, пользуясь "злыми" минутами Павла, из своекорыстных соображений или из низких побуждений наушничали ему, вызывали его гнев, способствовали опалам невинных и проч. Однако наиболее вдумчивые наблюдатели признавали, что Павел I был окружен людьми в нравственном отношении значительно превосходящими лиц из ближайшего окружения Екатерины II. Сомнительно, что характер Павла претерпел после его воцарения столь значительные перемены, чтобы можно было говорить о его переломе или резком ухудшении. Просто свойства, привычки, особенности императора более бросаются в глаза подданным, нежели качества великого князя.

Верно и то, что Павел I не приближал к себе вельмож, имевших собственное суждение по тому или иному вопросу. Главные критерии, по которым он отбирал высших сановников, суть исполнительность (зачастую слепая); умение, не рассуждая, в кратчайшие сроки выполнить поручение, то есть скорость исполнения приказаний; честность и неподкупность; наконец, "знание службы". Крупный государственный деятель вряд ли должен обладать только этими качествами. Павлу нужны были лишь добросовестные исполнители, бюрократы всех рангов в собственном смысле этого слова, признающие лишь волю вышестоящего да инструкции. Не случайно, что никто из окружения Павла I не стал заметной фигурой в отечественной истории, Аракчеев и Ростопчин - исключение, лишь подтверждающее общее правило.

Гатчинский уклад жизни император перенес в Петербург. Свою личную жизнь ой там же строго регламентировал, как и быт своих подданных, причем никогда не отступал от однажды принятого режима дня. Обычно он вставал очень рано, пил кофе и уже в 6 часов утра принимал с докладом петербургского генерал- губернатора, в 7 часов слушал доклады по иностранным делам. К 9 часам он выходил на вахт-парад и развод Караула, совершаемые, как правило, при большом стечений народа. Когда толпа мешала, Павел I вежливо просил отодвинуться. Вообще же смотры гвардии длились около двух часов, и всегда, В любую Погоду, в мороз или дождь, император на них присутствовал. Затем были прогулка, обычно в сопровождений Кутайсова, и визиты. Ровно в час - обед. В Гатчине Павел с женой часто обедали где-нибудь в гостях, но в Петербурге этикет требовал специального церемониала и стол роскошно сервировался, хотя Павел I был умерен в еде и питье.

Камер-паж А. А. Башилов сообщает о "Непомерной выдержке государя": обед - чистая невская водица и два-три блюда самые простые и здоровые. После говядины он выпивал рюмку бургундского кларета (в гвардейской среде офицер выпивал за обедом две-три бутылки шампанского). Стерляди, трюфели и прочие Яства Подавались, но Павел никогда их не ел29. Его любимым кушаньем были сосиски с капустой. Вторая прогулка, после обеда, верхом или в коляске, запряженной шестеркой белых лошадей, всегда имела какую-то цель: посещение больницы, богоугодного заведения или просто осмотр петербургских улиц. В 6 часов вечера император всегда приходил к жене, в 7 часов - на спектакли, дававшиеся при дворе. Больше всего ой любил французскую комедию (Мольер, Корнель, Расин). Наконец, в 9 часов следовал ужин, в 10 император уже спал.

Этот образ жизни он пытался перенести на весь Петербург. Но с 10 часов за плотно опущенными шторами на двойной подкладке в дворянских особняках начиналось неистовое веселье. Впрочем, камер-юнкер Д. В. Васильчиков вспоминал в конце жизни, что "никогда так не было весело, как при его дворе. Все пользовались минутою, все жили настоящим, а потому веселились до упаду и повесничали на славу". Да и Павел I не чужд был веселья и танцев.

Внешность Павла I описана М. Леонтьевым: "Сей государь был малого роста и не более 2 аршин 4 вершков, чувствуя сие, он всегда вытягивался и при походке никогда не сгибал ног, а поднимал их, как бы маршируя, ставил на каблук, отчего при ходьбе и стучал крепко ногами; волосы имел на голове темно-русые с небольшой проседью; лоб большой или, лучше, лысину до самого темя и никогда не закрывал ее волосами и даже не терпел, чтобы кто-либо сие сделал. Лицо у него было крупное, но худое, нос имел курносый, кверху вздернутый, от которого до бороды были морщины, глаза большие, серые, чрезвычайно грозные, цвет лица был у него несколько смуглый, голос имел сиповатый и говорил протяжно, а последние слова всегда затягивал длинно. Он имел привычку, когда молчал, надувать щеки и вдруг отпускать их, раскрывая при этом несколько рот, так что, бывало, видны у него зубы, что часто делывал, когда был сердит, а это бывало почти каждый день. Иногда, когда бывал весел, припрыгивал на одной ножке. Мундир носил он темно-зеленый, однобортный, с двумя рядами пуговиц, с низким воротником красного сукна и аксельбантами, шляпу черную, как и ныне, треугольную, без всяких украшений"30. Говорят, что чем старше Павел становился, тем более походил на Петра III.

Он любил показать себя человеком бережливым, по крайней мере по отношению к себе, от излишеств воздерживался. Потемкин терял брильянты, даже не замечая этого. А. Б. Куракин, прозванный "брильянтовым князем", носил камзолы, усыпанные драгоценными камнями. Парадный костюм екатерининского пажа стоил 1 тыс. рублей. Павел имел одну шинель, которую носил и осенью и зимой; в зависимости от погоды не подшивали то ватой, то мехом в самый день его выезда. Но даже Недруги Павла I признавали его чрезвычайную щедрость. "Расхват имений" в его царствование можно объяснить принципиальными соображениями: император считал, что крестьянину целесообразнее находиться в частном владении (еще в Гатчине он и говорил и писал об этом). За четыре года своего правления он раздал до 600 тыс. душ; только в день коронации им было пожаловано 82 тыс. душ (Екатерина II за 34 года раздала 850 тыс. душ). Такой награды легко мог удостоиться отличившийся на смотре офицер или даже проситель.

Современники отмечают романтическую приподнятость Павла, его особую рыцарственность. "Коронованным Дон-Кихотом" назвал его А. И. Герцен. Эйдельман, рассматривая это качество императора, трактует его, во-первых, как производное от неверно понятых средневековых рыцарских кодексов чести, во- вторых, как особым образом интерпретированные масонские обряды, в-третьих, как идеи, идущие в общем контексте развития в Европе реакционного романтизма в виде реакции на революцию во Франции31. По его мнению, "рыцарственность" Павла I чуть ли не определяла все его миросозерцание и повлияла на его внутреннюю и внешнюю политику.

Однако не следует видеть в романтизме Павла ни квинтэссенцию его личности, ни основное идеологическое обоснование его деятельности. Напротив, романтический флер его писем и приватных бесед, поступки, которые могли быть понятны средневековым рыцарям (во время маневров в Гатчине Мария Федоровна должна была стоять на башне и батальон под командованием Павла защищал ее от атак "противника"), не должны скрывать сущность его политики, заслонять личность. Павел вовсе не склонен был смотреть на мир сквозь розовые очки и не пытался воевать с ветряными мельницами. Его политика была подчинена имперским задачам и направлена на укрепление абсолютизма, максимально возможную централизацию государственного аппарата, усиление личной власти монарха.

Стало быть, содержание этой политики никак нельзя считать "утопией". Методы ее проведения, ориентированные на чрезвычайную скорость претворения задуманного в жизнь и "железную лозу", основанные на известном пренебрежении к личной свободе и праву дворянина, сами по себе не могли быть успешными. Но они утопичны лишь постольку, поскольку вообще утопичны попытки любой центральной власти путем репрессий, "закручивания гаек", подавления личной свободы добиваться политической стабильности и динамичного поступательного развития государства. Что же касается формы, в которую Павел облекал свои начинания, то она вполне традиционна для России и не отличается заметно ни от предшествующего, ни от последующего царствования.

Приверженность романтике рыцарства вовсе не определяла его натуру. Он был скорее джентльмен, чем средневековый рыцарь. Почтение и любезность с дамами, умение помнить свои обещания, стремление поступать сообразно законам и правилам, им же установленным, отмечают в поведении Павла многие современники и трактуют их как проявление "рыцарства времен прошедших". Думается, что они скорее порождены его французским воспитанием, придворным этикетом и особенностями его характера, нежели некими мистическими рыцарскими обрядами. Иными словами, нет других подтверждений романтического рыцарского мировоззрения Павла I, кроме утверждений мемуаристов да двух-трех словечек его самого. Даже принятие под свое покровительство Мальтийского ордена вполне объяснимо политическими обстоятельствами.

Что же касается принадлежности Павла к масонам32, то она никогда не была доказана. В качестве аргументов при этом приводятся факты: 1) Панин, воспитатель Павла, был членом нескольких масонских лож; 2) люди, близко стоявшие к нему, были масонами (Н. Лопухин, С. Плещеев); 3) освобождение из заключения масона Новикова; и едва ли не главное: 4) рыцарский романтизм Павла. Думается, что этих аргументов недостаточно.

По отзывам современников, Павел обладал недюжинным умом, замечательной наблюдательностью, блестящим остроумием и крепкой памятью. Путешествуя по России, в Казани он беседовал с офицером Энгельгардтом и при этом вспомнил о его происхождении и службе, о том, что у того есть сестра Варвара и даже сколько ей лет. А. П. Хвостова сообщает о некой московской купчихе, поднесшей Павлу вышитую подушечку с изображением овцы. К ней приложены были стихи: "Верноподданных отцу подношу сию овцу для тех ради причин, чтоб дал он мужу чин". Резолюция Павла I гласила: "Я верноподданных отец, но нету чина для овец"33.

Вообще же за остроумный ответ Павел иной раз готов был простить любую шалость и даже серьезный проступок. В своих действиях он стремился опираться на законность, но понимал ее по-своему: не только подчинение писаным законам, но и беспрекословное повиновение вышестоящей инстанции, прежде всего, разумеется, императору. Власти самодержца он желал придать некий ореол святости, непогрешимости. Апеллировать к нему мог любой человек, бросив жалобу в специальный ящик. Павел лично разбирал жалобы, и ответы его печатались в газете. Таким путем вскрывались крупные злоупотребления. И в этом случае Павел I был непреклонен. Никакие личные заслуги или происхождение не спасали от наказания. Так, князь Сибирский и генерал Турчанинов за лихоимство были разжалованы и приговорены к пожизненной ссылке в Сибирь. При Павле младший офицер мог требовать суда над полковым командиром, рассчитывая на беспристрастное разбирательство. Любимец императора Котлубицкий ударил купца плетью. Последний пригрозил подать в суд. Котлубицкий предпочел откупиться 6 тыс. руб., лишь бы не доводить дело до суда, понимая, что ему не поздоровится34.

Однако для современников в характере Павла на первый план выступали все же дурные качества. А. М. Тургенев находил в нем "запальчивый до исступления характер, опрометчивость", не оставлявшие места здравому рассудку, "наклонность к жестоким наказаниям, разрушающим человека". Для столичного дворянства император был невыносим и потому, что придавал какое-то сверхъестественное значение неуклонному выполнению требований церемониала, любил появляться публично в короне и мантии. С. И. Муханов был посажен им под арест за то, что не преклонил колено в ответ на похвалу Павла I, а лишь отсалютовал эспадроном. Ф. Н. Голицын главный порок императора усматривал в требовании исполнять его волю самым скорым образом, какие бы дурные следствия от этого ни произошли. Павел принципиально считал, что главная добродетель подданных - безусловное послушание царю, его должно уважать, бояться и чтить; как бы он ни был жесток, подданным следует его "укрощать лишь покорностью".

Именно мелкие притеснения и требования вызывали наибольшее озлобление столичного дворянства. Петербургский полицеймейстер Архаров срывал круглые шляпы с петербургских жителей фактически сразу после воцарения Павла. Но Р. С. Трофимович сообщает, что когда 26 ноября 1796 г. Архаров сорвал шляпу с англичанина, Павел гневался и "предоставил в ношении круглых шляп свободу всем"35. Муханов, по свидетельству дочери, служил два с половиной года и не видел от императора косых взглядов, хотя делал все, что хотел, и одевался не так, как Павел любил. А. С. Шишков ужасается тому, что дважды в день должен был переобуваться. Леонтьев считал Павла I "совершенным деспотом" за то лишь, что он не любил трагедий. С. Тучкова оскорбило изменение цвета темляка и кокарды, в чем он усмотрел чуть ли не разложение армии.

Легко заметить, что мемуаристы протестуют прежде всего против внешних наиболее броских проявлений воли императора; глубокий внутренний смысл павловских преобразований остается при этом в стороне. Еще Покровский заметил, что "любовь Павла к военной регламентации, его парадомания и мундиромания были, в сущности, производными качествами, наиболее бросавшимися в глаза формами его любви к регламентации и порядку вообще"36. Но кто из современников в состоянии был понять это? Н. И. Греч писал: "Нелепицы и оскорбления в безделицах заглушали и действительное добро нового царствования. В арсеналах стоят еще, вероятно, громоздкие пушки екатерининских времен на уродливых красных: лафетах. При самом начале царствования Павла и пушки, и лафеты получили новую форму, сделались легче и поворотливее прежних. Старые артиллеристы, в том числе люди умные и сведущие в своем деле, возопили против нововведения. Как-де отменять пушки, которые громили врагов на берегах Кагула и Рымника! Это-де святотатство! Самый громкий ропот, смешанный с презрительным смехом, раздался, когда вздумали стрелять из пушки в цель. Это-де не видано и не слыхано! Между тем это было первым шагом к преобразованию и усовершенствованию нашей артиллерии"37. Еще более злым насмешкам подвергался мундир по прусскому образцу, введенный Павлом І в армии (над ним смеялись даже фрейлины). Но Селиванов полагал, что "мундиры были при Павле все-таки много удобнее и покойнее нынешних. Тогда мундиры были широкие, просторные, с запасом и застегивались по сезону"38.

Пророческими оказались слова, сказанные Порошиным еще 11-летнему Павлу: "При самых лучших намерениях вы заставите ненавидеть себя". Конкретным проявлением этой ненависти стали слухи о душевной болезни Павла, воспроизведенные во многих мемуарах. Из историков мнение о его безумии впервые высказал В. О. Ключевский, в дальнейшем его придерживались П. Моран, М. К. Любавский, К. В. Сивков и др. Ученый-психолог П. Н. Ковалевский заявил о безусловной невменяемости Павла I. Другой профессор психологии, В. Ф. Чиж, столь же авторитетно писал об абсолютной нормальности его психики, хотя и считал его политическим безумцем39.

Основным аргументом в пользу тезиса о болезни императора служила его политика. Не понимая и не принимая начинаний Павла I, современники, а за ними и историки объясняли ее психическим расстройством императора, дружно признавая при этом наличие у него трезвого ума, разнообразных талантов и проч. Конкретные же ситуации, якобы свидетельствующие о безумии Павла, проанализированы и отброшены как безосновательные, а то и фальсифицированные еще М. В. Клочковым. Тем не менее именно сплетни о душевной болезни Павла I были одним из обоснований готовившегося против него заговора, приведшего к его убийству.

Современники объясняли цареубийство 11 марта 1801 г. сословной политикой Павла I: нарушением статей "Жалованной грамоты" 1785 г., репрессиями против офицерского корпуса, политической нестабильностью в стране, ослаблением гарантий дворянских свобод и привилегий, разрывом дипломатических отношений с Англией, наконец, неспособностью монарха управлять империей. Правительство Павла I действительно формально нарушило статьи "Жалованной грамоты", запретив губернские собрания дворян и введя для них телесные наказания. Но последние применялись в исключительных случаях, только по обвинению в политических преступлениях и только после лишения дворянского звания.

Прецедент создало дело отставного прапорщика Рожкова. 2 февраля 1797 г. Сенат сделал доклад императору о его "дерзких и к разврату клонящих словах о святых иконах и владетельных государях", что признавалось преступлением, заслуживающим смертной казни. Но указом 1754 г. казнь была отменена, предполагалось лишь наказание кнутом, вырывание ноздрей, кандалы и каторга, а так как статьей 15 "Жалованной грамоты" запрещалось и это ("телесное наказание да не касается до благородного"), Сенат хотел лишить Рожкова чина и дворянства, заковать в кандалы и сослать на каторгу. Павел наложил резолюцию: "Как скоро снято дворянство, то и привилегии до него не касаются. По сему и впредь поступать"40.

Телесным наказаниям подверглись подпоручик Федосеев, поручик Перский, прапорщица Трубникова и некоторые другие лица. Но эти акции проводились в общем контексте жестоких полицейских мер, предпринятых самодержавием для борьбы с "революционной заразой", начиная с 1789 года. Они являются логическим продолжением охранительной политики Екатерины II, но уже в условиях дипломатических и военных побед Франции, что и предопределило их большую суровость. Хотя наказанных телесно дворян насчитывалось не более десятка, все эти случаи были известны и осуждались как в великосветских салонах, так и в гвардейских казармах. Молва связывала их исключительно с деспотизмом императора.

Неясным остается вопрос о масштабах тогдашних репрессий. Воспоминания современников полны свидетельств об отставках, арестах, экзекуциях, лишении дворянского достоинства, наконец, ссылках, в том числе и в Сибирь. Сведения о числе пострадавших противоречивы: более 2,5 тыс. офицеров - по данным Валишевского, более 700 человек - по Шильдеру; наиболее авторитетны подсчеты Эйдельмана: посажены в тюрьму, отправлены на каторгу и в ссылку около 300 дворян, не считая массы других, наказанных менее жестоко, общее же количество пострадавших превышает 1,5 тысячи человек. В Сибирь дворяне ссылались весьма редко, чаще - в имения, в провинцию, в армейский полк.

На основании приказов по армии и гвардии41 нами предпринята выборка о служебных перемещениях офицеров за ноябрь 1800 г.: отставлено от службы по прошениям - 396, исключаются из службы по высочайшему повелению - 53, разжаловано в солдаты - 2, ссылаются на работы - 3, лишаются дворянства по приговору Верховного суда - 2, сослано в Сибирь - 6. В то же время принимаются на службу вновь - 304, производятся в очередной чин или повышаются по службе - 520. Число пострадавших заметно уступает числу облагодетельствованных, продвинутых по службе офицеров. Кроме того, нередко после исключения из службы офицер тем же чином принимался вновь. Вышедшие в отставку получали либо очередной чин, либо земельные пожалования. По просьбам заступников или просто находясь в добром расположении духа, Павел I либо вовсе отменял наказание, либо заменял его другим, более легким. Нередко выполнение приговора сознательно затягивалось. Офицер, побывавший под арестом, нисколько не терял в глазах императора (Чичагов прямо из-под ареста был поставлен во главе Балтийской эскадры), даже ссылка не отражалась на карьере.

Разумеется, "выкидывания со службы" не способствовали тому, чтобы гвардейские офицеры относились к Павлу I хотя бы лояльно, но не следует и преувеличивать негодование офицерского корпуса по этому поводу. А. Ф. Воейков за время службы был арестован, ему запрещался въезд в обе столицы. Несмотря на это, он считал Павла I "истинным царем по остроте ума, образованности, щедрости и великодушию"42.

Любые конкретные мероприятия Павла I не объяснят причины его гибели, ибо сами они есть производное от общей направленности его политики и ее идеологического обоснования. Утвердившееся в науке мнение, что кардинальной причиной заговора является ущемление Павлом I общедворянских интересов, мало что объясняет, ведь самодержавие всегда в той или иной степени ограничивало и общеклассовые, и личные интересы дворян. В историографии нет данных о том, что этих ограничений больше ввел Павел I, чем, допустим, Екатерина II. Иначе говоря, не было никакого особенного ущемления общедворянских интересов при Павле I, не было и политического конфликта между господствующим классом и императором. Деспотизм Павла I оставался узко личным. В заговоре против него43 принципиальная сторона совершенно отсутствовала (несмотря на последующие заявления о необходимости спасения государства, дворянства, императорской фамилии и т. п.). В заговорщиках говорил исключительно корыстный интерес, желание либо сохранить, либо приобрести теплое местечко. Сказались, должно быть, и традиции эпохи дворцовых переворотов (1725 - 1762 гг.), хотя по своей сути да и технике заговор 1801 г. отличается от переворотов XVIII века.

Начиная с 1762 г. в русском обществе формируется инспирированное Екатериной II неприязненное отношение как к способностям Павла, так и к его душевным качествам. Язвительный смех, сплетни, зачастую откровенный вздор - все было пущено в ход для доказательства его несостоятельности. Эта традиция отрицания личности Павла также была использована заговорщиками для обоснования его убийства. А поскольку само участие в заговоре не к лицу лояльному дворянину, выражаясь словами Саблукова, "об извращении и сокрытии (истинной картины павловского царствования. - Ю. С.) старалось столько преступных деятелей того времени и их потомков"44.

В качестве организаторов заговора мемуаристы называют петербургского генерал-губернатора П. А. Палена, адмирала Рибаса, Н. П. Панина (племянника воспитателя Павла - Н. И. Панина), а также английского посла в России Уитворта. Видимо, Н. П. Панин был идейным вдохновителем заговора. В письме Марии Федоровне он признается в тон видной роли, которую сыграл в событиях 11 марта, и указывает на мотивы своего участия в них, из которых главнейший - "ему не за что быть признательным". Именно Панин попытался привлечь к заговору Александра (для современников причастность наследника к заговору - факт бесспорный; именно поэтому скорбь и слезы Александра вызывают у них то уважение к артистическим талантам будущего императора, то открытое раздражение). Сохранилось письмо Панина Александру І, в котором, в частности, сказано: "Я унесу с собой в могилу искреннее убеждение, что я служил своей родине, осмелясь первым развернуть перед Вашими глазами прискорбную картину опасности, которая угрожала гибелью империи"45.

Пален взял на себя функции "технического" руководителя заговора. Именно он разработал план, подобрал нужных людей. После удаления Панина он вел переговоры с Александром, его хлопотами были возвращены в Петербург братья Зубовы - непримиримые враги Павла. Мотивы Палена - сохранить свое положение, что при непостоянном характере Павла I было мудрено. Барон Гейкинг передает разговор с Паленом сразу после воцарения Александра I. Тот гордился своим участием в заговоре, утверждая, что ничего не получил от Павла I, кроме орденов, которые вернул Александру и теперь получил как бы от него, что он всегда ненавидел Павла и проч.

Что касается участия в заговоре лорда Уитворта, то оно выразилось в щедром финансировании этого предприятия. Многие видели у Палена золото в гинеях. В марте 1801 г., играя в карты, Пален поставил 200 тыс. рублей золотом. Для скромного курляндского дворянина, пусть и достигшего высот власти, это огромные деньги.

Среди рядовых участников заговора - князья Зубовы, генералы Талызин и Уваров, Яшвиль, Беннигсен, Татаринов, Скарятин и многие другие. Общая численность заговорщиков достигала 60 человек, хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц. Интересно, что сановная аристократия (за редким исключением), как и рядовой состав гвардейских полков, не приняла участия в заговоре. Персональный состав заговорщиков, отсутствие даже минимальных программных установок косвенно подтверждают вывод о его причинах - личной заинтересованности каждого в свержении Павла I.

Очевидно, Павел I подозревал о готовящемся против него заговоре, справедливо связывая его с Александром. Княгиня Д. Х. Ливен свидетельствует, что император увидел на столе у старшего сына книгу "Смерть Цезаря"; он нашел историю Петра, раскрыл на странице, описывающей смерть царевича Алексея, и велел Кутайсову отнести наследнику. Дело не ограничилось только намеками. 11 марта в 8 часов Александр и Константин были приведены к повторной присяге на верность. Павел I и Палену говорил о заговоре, требовал принять надлежащие меры, но поддался лицемерным заверениям своего ближайшего вельможи.

В полночь на 12 марта заговорщики, в изрядном подпитии после ужина у Талызина, проникли в Михайловский замок, но до спальни Павла I дошли лишь 10 - 12 человек. Мемуаристы по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить (по Ланжерону, Вельяминову-Зернову, Чарторыскому, фон Веделю); он сохраняет достоинство (по Саблукову) и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Он первым наносит удар Н. Зубову и сопротивляется до последней минуты. Его душат шарфом, топчут ногами, даже рубят саблями (остались глубокие раны на руке и голове). Разгоряченные вином заговорщики глумятся над трупом, Зубов даже вынужден был их остановить.

12 марта был обнародован манифест. Император Александр Павлович обещал править "по уму и сердцу" августейшей бабки своей, Екатерины II. Тем самым царствование Павла I предавалось забвению, как бы вычеркивалось из истории. Манифест 12 марта 1801 г. положил начало традиции, окружавшей своеобразным "заговором молчания" не только цареубийство, но и самое личность Павла.

Режим, установившийся в России в его царствование, исследователями трактуется как "военно-полицейская диктатура" (М. М. Сафонов) или как "непросвещенный абсолютизм" (А. В. Предтеченский, Н. Я. Эйдельман). Особый консерватизм правительственной системы Павла в любом случае препятствовал, по мысли этих авторов, формированию и развитию российского Просвещения и тормозил исторический прогресс России. Причем становление этого режима они напрямую связывают с социально-значимыми качествами личности Павла. Но возможна ли была качественно иная, чем у Павла I, политика в условиях России конца XVIII - начала XIX в. и действительно ли таким значительным было влияние его личности на политику, как это принято считать в литературе?

При Павле I утвердился такой курс внутренней и внешней политики империи, который соответствовал потребностям сохранения национального государства дворян и интересам абсолютной монархии. Средства, выбранные для этого императором, отвечали поставленной цели. Многие современники понимали это. Г. Р. Державин не любил Павла I, но он скорбел по поводу того, что, "осуждая правление императора Павла, начали без разбора, так сказать, все коверкать, что им было сделано"46. Однако многие его начинания невозможно было отменить: так они были необходимы и отвечали объективным потребностям империи.

Эпоха царствования Павла I, стало быть, закономерный этап в развитии российского абсолютизма, когда монарх проводил единственно возможную (с точки зрения интересов абсолютизма) политику соответствующими методами. Что же касается влияния личности Павла на эту политику, то следовало бы согласиться с Покровским: "Павел, как человек, не более сумасброден и ревнив к власти, чем любой другой русский монарх. Все, что совершил Павел I, совершил бы каждый нормальный человек его умственного развития и склонности, поставленный в подобное положение, и даже его склонности были не отклонением от нормы, а лишь преувеличением тех привычек и обычаев, которые сложились на почве потемкинско-зубовского режима"47.

Основные качества и свойства, характерные для личности Павла I, вовсе не являются каким-то исключением для российских монархов XVIII - первой половины XIX века. Его особенности, его причуды ни в коей мере не выходят за рамки порядков и обычаев, господствовавших в его время и в его социальной среде. Даже наиболее "знаменитые" свойства Павла I типичны и характерны для многих Романовых, от Петра I до Николая II: начиная от любви к мундиру и парадомании и кончая последовательной защитой и поддержкой прав и привилегий благородного сословия. В специфических условиях разрушения абсолютных монархий в Европе Павел I стремился всячески укрепить абсолютизм в России, придавая ему чуть ли не мистический характер, едва ли не обожествляя свою власть. Этим же путем в конце концов пошел его старший сын, идейный вдохновитель "Священного союза".

Мемуары современников полны лицемерного негодования по поводу свершившегося 11 марта 1801 г. кровопролития. Но осуждали убийство вообще, с точки зрения христианской морали, осуждали убийство "священной особы" императора, наконец. О том, однако, что именно Павел I пал жертвой насилия, не жалел почти никто. Его смерть почиталась прискорбной, но заслуженной карой. Еще В. Ф. Ходасевич подчеркивал, что большинство рассказов о Павле исходило из уст людей, стремившихся или вполне оправдать его убийство, или хотя бы с ним примириться. Осуждая его, они оправдывали себя. Этим можно объяснить по преимуществу негативное отношение современников к личности Павла I, прочно утвердившееся затем в литературе.

Примечания

1. Кончина российского императора Павла I. М. 1802; Жизнь Павла I, императора и самодержца всероссийского. М. 1805; Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. СПб. 1914; Милютин Д. А. История войны 1799 года. Т. 1. СПб. 1857; Шильдер Н. К. Император Павел I. СПб. 1901; Брикнер А. Г. Смерть Павла I, СПб. 1907; Шумигорский Е. С. Император Павел I. СПб. 1907.

2. Ключевский В. О. Сочинения. Т. 5. М. 1958; Кобело Д. А. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887; Три века. Т. 5. М. 1913; Корнилов А. А. Курс русской истории XIX в. М. 1912; и др.

3. Клочков М. В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг. 1916.

4. Покровский М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX в. Т. 1. М. 1908, с. 21 - 30; его же. История России с древнейших времен до наших дней. Т. 3. В кн.: Избранные произведения. Кн. 2. М. 1965; Василевский И. М. Романовы: портреты и характеристики. Пг. 1923; Самойлов В. И. Внутренняя и внешняя политика Павла I. Хлебниково. 1946; Гвинчидзе О. Ш. Братья Грузиновы. Тбилиси. 1965; и др.

5. Окунь С. В. История СССР. Конец XVIII - начало XIX в. Л. 1974; Эйдельман Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1984; его же. Грань веков. М. 1986.

6. Платон. Православное учение, или Сокращенное христианское богословие Б. м. 1765, с. 172.

7. Семена Порошина записки, служащие к истории е. и. в. благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича. СПб. 1881, с. 25.

8. Русский архив, 1871, N 1, с 149.

9. Русская старина, 1902, т. 2, с. 382 - 383.

10. Сборник Русского исторического общества, Т. 20, с. 412.

11. Русская старина, 1882, N 2, с. 416 - 417.

12. Там же, N 11, с. 330.

13. Русский двор 100 лет назад. СПб., 1907, с 273.

14. Убийство императора Павла. Ростов-н.-Д. Б. г., с. 3.

15. Русский архив, 1869, N 11, с. 1883

16. Вестник Европы. 1867, N 3, с. 306.

17. Там же, с. 316 - 322.

18. Русский архив, 1869, N 7, с. 1102.

19. Записки генерала Н. А. Саблукова о временах императора Павла I и о кончине этого государя. Лейпциг, 1902, с. 6.

20. Русский архив, 1876, N 4, с. 399.

21. Петрушевский А. Генералиссимус князь Суворов. СПб. 1900, с. 444 - 445.

22. Реймерс Г. Петербург при императоре Павле Петровиче в 1796 - 1801 гг. - Русская старина, 1883, N 9.

23. Чарторыйский А. Мемуары. Т. 1. М. 1912, с. 113.

24. Русский архив, 1867, N 2, с. 226.

25. Там же, 1869, N 1, с. 165.

26. Русская старина, 1882, N 4, с. 475.

27. Мертваго Д. Б. Записки. М. 1867, с. 182.

28. Эйдельман Н. Я. Грань веков, с. 61.

29. Заря, 1871, N 12, с. 203 - 204.

30. Русский архив, 1913, N 9, с. 301 - 302

31. Эйдельман Н. Я. Грань веков, с. 72 - 76.

32. Самойлов В. И. Ук. соч., с. 18

33. Русский архив, 1907, N 1, с. 45.

34. Там же, 1868, N 7, с. 1074

35. Там же, 1909, N 1, с. 203.

36. Покровский М. Н. Избранные произведения. Кн. 2, с. 162.

37. Греч Н. И. Записки о моей жизни. М. - Л. 1930, с. 138.

38. Русский архив, 1869, с. 165.

39. Ковалевский П. Н. Император Петр III, император Павел I. СПб. 1906; Чиж В. Ф. Император Павел I. - Вопросы философии и психологии, 1907, кн. 88 - 90.

40. Указы государя императора Павла Первого, самодержца всероссийского. М. 1797.

41. Приказы 1800 г. СПб. 1800.

42. Из записок А. Ф. Воейкова. В кн.: Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Кн. 2. М. 1971, с. 120.

43. Наше понимание причин заговора восходит к взглядам Покровского (Покровский М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX веке Т. 1)

44. Русский архив, 1869, N 11, с. 1913.

45. Время Павла и его смерть. М. 1906, с. 196.

46. Державин Г. Р. Сочинения. Т. 6. СПб. 1876, с. 723.

47. Покровский М. Н. Избранные произведения. Кн. 2, с. 168.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Тексты по военной истории Китая.
      Этот же эпизод в "Заново составленное пинхуа по истории Пяти династий". 新編五代史平話 唐史平話 卷上. 68 В переводе Л. К. Павловской 彼眾我寡 - их масса, нас мало 契丹多馬軍,我多步軍 - кидани большей частью конница, мы большей частью пехота? 若平原曠野相遇 - если выберем сойтись на широкой равнине 契丹將萬騎犯吾陣,則步軍潰敗矣 - киданьский полководец во главе множества/десяти тысяч всадников разобьет/ворвется в наши боевые порядки - наша пехота потерпит сокрушительное поражение! 契丹無輜重 - кидане не имеют обоза. 設或中路與契丹軍相遇,則據險要以拒 - если в пути встретимся с ратью киданей - опираясь на неприступную позицию дадим отпор? 到止宿處,則編以為寨 - достигая места ночевки - составляли частокол.
    • Тексты по военной истории Китая.
      Глава 1.8 Таскин   Таскин   Таскин   Таскин   Если я правильно понял - войско Поздней Цзинь двигалось к Юйчжоу соблюдая порядок, постоянно прикрываясь рогатками и огнем арбалетов. Конница киданей почти постоянно оказывала давление, но толком ничего сделать не смогла. В открытой битве Ли Цунь-шэнь укрыл пехоту сзади, да еще и устроил завесу из дыма и пыли. В решающий момент укрытый в тылу резерв решил исход битвы. Так?   Вопросы танского Тай-цзуна и ответы Ли Вей-гуна. 唐太宗李衛公問對  
    • Работорговля
      Негритянская "дискотека" на борту корабля работорговцев: (Falconbridge, 1973: 21). (Dow, 1968: 195).
      (Falconbridge, 1973: 23). (Falconbridge, 1973: 40). Итак, "танцы" зафиксированы, но увы, как "садистское развлечение", естественно, не для негров, а для скучающих моряков. Более подробно о комфортабельных трансатлантических лайнерах для негров с дискотекой на борту, организованной беспокоящимися о состоянии участников бесплатного круиза рабовладельцами (не загрустили бы!), читаем тут: https://aoxoa.co/the-middle-passage-atlantic-slave-trade/
    • Работорговля
      Пара ссылок с нужными материалами: https://dp.la/primary-source-sets/sets/the-transatlantic-slave-trade/ http://www.epacha.org/Pages/Transatlantic_Slavery.aspx И хорошая картинка (откуда их столько, лживых и порочащих чистое имя работорговцев?): Прекрасно видно, что рабов фиксировали в сидячем положении при высоте межпалубного пространства всего в 3 фута и 3 дюйма (около 1 м.). Как говорится, "А теперь - дискотека!" (с)
    • Работорговля
      Считаем "грехи" Ля Вижилэн" - 240 тонн представляет собой 201 тонну по долям и по 1 рабу на каждую доп. тонну. И на каждую долю до 201 тонны идет по 5 рабов. Это 67 долей х 5 = 335 рабов. А потом берем остаток в 39 тонн и добавляем 39 рабов. Итого 374 раба можно набить на "Ля Вижилэн" - что к ней привязались? Ну, если совсем перерасчет в связи с Актом сделать, то можно и так - доп. 3 раба на каждые 5 тонн водоизмещения корабля, превышающие оговоренные 201 тонну. Это 39 : 5 = 8 долей или 24 раба. Одного откинем, т.к. неполные 8 долей имеем. Значит, "Ля Вижилэн" даже в этом случае "невиновна" - на ней всего 345 рабов, а можно 358 рабов! Прямо какие придирасты эти англичане - нормы-то французы не нарушали, да и касается Акт только английской практики!
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Грунт А.Я. Могла ли «Москва» начать! (В.И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.) // История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
      Автор: Военкомуезд
      А.Я.ГРУНТ
      МОГЛА ЛИ МОСКВА «НАЧАТЬ»!
      (В. И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.)

      Нет буквально ни одной работы об Октябрьском вооруженном восстании в Москве, в которой бы авторы не цитировали замечаний В.И. Ленина из его письма ЦК, ПК и МК РСДРП (б) «Большевики должны взять власть» или статьи «Кризис назрел» о том, что «Москва может начать» [1], но нет также ни одной работы, где бы эти замечания всесторонне анализировались. Большинство авторов ограничивается самыми общими соображениями насчет того, что Ленин придавал огромное значение одновременному взятию власти в обеих столицах [2]. Сами по себе эти соображения, конечно, верны и не вызывают сомнений, но в них не содержится ответа на ряд возникающих в этой связи конкретных вопросов [3].

      Как известно, Москва не только не «начала», но взятие власти Советами в ней оказалось связанным с огромными трудностями, длительной и кровопролитной борьбой. Между тем Ленин, среди прочего, в начале октября, т. е. меньше чем за месяц до восстания, высказал предположение, что «в Москве победа обеспечена и воевать некому» [4], т. е. отмечал легкость, с которой можно взять власть. Таким образом, первый вопрос о том, могла ли Москва «начать», влечет за собой второй, еще более существенный вопрос о причинах затяжки взятия власти во второй столице. Лежат ли они в плоскости объективных обстоятельств или зависели прежде всего от субъективных позиций и действий революционных сил и, в первую голову, их руководящего ядра? Ведь как раз по этому вопросу среди историков нет единства мнений. /5/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241, 282.
      2. См., напр., «1917 год в Москве», М., 1957, стр. 115—116; Г. Костомаров. Революционные традиции. В сб. «Москва в двух революциях», М., 1958, стр. 34; его же. Московские большевики в борьбе за Октябрь. В сб. «Великий Октябрь», М., 1958, стр. 253; С. Кукушкин. Московский Совет в 1917 году, М., 1958, стр. 149; Т. А. Логунова. Московская Красная гвардия в 1917 году, М., 1960, стр. 69; А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, М., 1961, стр. 138; «Очерки истории Московской организации КПСС. 1883—1965», М., 1966, стр. 266; А. В. Качурина. Партия большевиков — вдохновитель и организатор Московского вооруженного восстания в октябре 1917 г. (историографический очерк), М., 1967, стр. 9—10.
      3. Определенный шаг вперед в этом направлении сделан в монографии Г. А. Трукана «Октябрь в Центральной России», М., 1967 и коллективной работе «Октябрь в Москве»; М., 1967.
      4. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.

      Для ответа на поставленные вопросы первостепенное значение имеет тщательное изучение высказываний В. И. Ленина по этому поводу. Только за период с 4 марта по 7 ноября 1917 г, В. И. Ленин возвращался к вопросу о развитии революции в Москве не менее 100 раз более чем в 40 трудах [5]. Замечу сразу, что в большинстве случаев высказывания эти сводятся к беглым упоминаниям. Тех же, по которым хоть сколько-нибудь полно можно судить о позиции Ленина по тому или иному вопросу, несравненно меньше, но они представляют огромный интерес и имеют большое значение для всякого, кто занимается историей революции в Москве.

      Впервые к мысли о том, что Москва может «обогнать» Петроград и стать во главе движения, Ленин пришел во второй половине августа 1917 г. В статье «Слухи о заговоре» (кстати, в то время не опубликованной) он писал: «...именно Москва теперь, после Московского совещания, после забастовки, после 3—5 июля, приобретает или может приобрести значение центра» [6]. Основанием для такого вывода могли служить как прошлый опыт, так и события самого последнего времени. Как известно, Москва имела за плечами декабрь 1905 г., когда именно она взяла на себя почин вооруженного восстания и стала играть ведущую роль в революции. Конечно, сам по себе, так сказать, в «чистом виде» этот опыт никак не мог быть перенесен в 1917 г., но он вполне позволял допустить возможность того, что Москва может стать всероссийским центром движения и застрельщиком вооруженной борьбы за власть.

      Однако ни опыт первой русской революции, «и ход событий весной 1917 г. не давали еще основания для предположения, высказанного Лениным в августе 1917 г. Для этого нужны были совершенно конкретные причины. И, конечно, одной из них было мощное выступление московского пролетариата 12 августа, равного которому в то время не было ни в одном из городов России, включая и Петроград. Если же учесть, что русский и европейский опыт прошлых революций показывал, что пролетарским восстаниям, как правило, предшествовала массовая политическая стачка, то станет понятным, какое значение придавал Ленин таким фактам. Стачка 12 августа показала и доказала, что «активный пролетариат за большевиками несмотря на большинство, при голосованиях в Думу, у эсеров» [7].

      Действительно, несмотря на то, что 10 августа эсеро-меньшевистскому блоку на объединенном заседании исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, а 11 августа на пленарном заседании Советов удалось провести решение о воспрещении каких-либо выступлений, не санкционированных. Советом [8], несмотря на обращение Совета к рабочим с призывом воздержаться от забастовки, пролетарская Москва пошла за большевиками. «Уже самый характер стачки — знамение лучших дней, прообраз нового победного движения, — писал "Социал-демократ". — Кончилось время стихийных «вспышек бессознательно-доверчивой массы. Масса ясно и глубоко поняла свои пути. Машина пролетарско-крестьянской революции становится на верную дорогу. И в этом грозное предостережение силам контрреволюции» [9]. Быть может, большевистская газета несколько преувеличила степень и уровень сознательности масс в данный момент, но шаг на этом пути, и несомненно серьезный, был /6/

      5. Ф. Л. Курлат. Рабочие Москвы в борьбе за власть Советов (февраль — ноябрь 1917 года). Автореф. канд. дисс, М., 1961, стр. 3.
      6. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77.
      7. Там же, стр. 78.
      8. «Известия МСРД», 11 и 12 августа 1917 г.
      9. «Социал-демократ», 15 августа 1917 г.

      сделан. Отмечая это обстоятельство, Ленин писал, что ситуация <в Москве напоминает ситуацию в Петрограде перед 3—5 июля, но в то же время подчеркивал, что «разница гигантская: тогда Питер не мог бы взять власти даже физически, а если бы взял физически, то политически не мог бы удержать, ибо Церетели и К° еще не упали до поддержки палачества» [10]. Таким образом, главный итог развития после июльских дней Ленин видел в саморазоблачении лидеров соглашательства и в потере ими доверия масс. «Тогда (т. е. до июля. — Л. Г.) даже у большевиков не было и быть не могло сознательной решимости трактовать Церетели и К°, как контрреволюционеров. Тогда ни у солдат, ни у рабочих не могло быть опыта, созданного месяцем июлем.

      Теперь совсем не то. Теперь в Москве, если вспыхнет стихийное движение, лозунг должен быть именно взятие власти» [11].

      Конечно, процесс изживания мелкобуржуазных иллюзий после июльских дней носил всероссийский характер, приметы его были видны повсюду, но Москва своим августовским выступлением вышла на передний край борьбы, что и позволило Ленину сделать вывод о том, что она приобретает или может приобрести значение центра.

      Заметим сразу, что в обоих выводах Ленин крайне осторожен. Он совсем не утверждал, а лишь допускал, что развитие событий могла превратить Москву в главный центр всероссийской борьбы за пролетарскую власть. Но, допустив такую возможность, Ленин не мог пройти мимо вытекающих отсюда практических выводов: «Крайне важно, чтобы в Москве "у руля" стояли люди, которые бы не колебались вправо, не способны были на блоки с меньшевиками, которые бы в случае движения понимали новые задачи, новый лозунг взятия власти, новые пути и средства к нему» [12]. Мысль выражена предельно отчетливо. В благоприятно сложившихся для выступления объективных условиях решающее значение приобретает субъективный фактор, способность руководящего ядра действовать решительно и смело, направляя стихийное движение масс по нужному пути.

      Поводом же для этого замечания послужило беспокойство Ленина, вызванное заметкой в «Новой жизни», в которой говорилось о том, что в Москве готовится контрреволюционное выступление, и местные военные власти вместе с Московским Советом принимают меры для его предотвращения. «К этим приготовлениям, — говорилось в заметке, — были привлечены и представители московских большевиков, пользующиеся влиянием во многих воинских частях, куда им на этот случай был открыт доступ» [13]. В распоряжении Ленина, очевидно, не было других сведений о событиях в Москве, но и одно это сообщение позволяло думать о наличии известного политического блока между большевиками и оборонцами на предмет «защиты от контрреволюции». И это было действительно так [14]. Ленин требовал официального расследования этого факта и от-/7/-

      10. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 78.
      11. Там же.
      12. Там же, стр. 77.
      13. «Новая жизнь», 17 августа 1917 г. v.
      14. После Государственного совещания при Московских Советах рабочих и солдатских депутатов был организован временный революционный комитет («шестерка»), в который вошло по два представителя меньшевиков, эсеров и большевиков, а также представитель штаба МВО. Об этом докладывал на заседании ЦК РСДРП (б) 14 августа приехавший из Москвы Юровский (см. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 21). Вхождение в «шестерку» на условиях «свободного доступа» в казармы и без четкого определения своей политической линии было серьезной тактической ошибкой со стороны руководства МК РСДРП (б), так как являлось косвенным выражением доверия Временному правительству.

      странения от работы членов ЦК и МК, виновных в блокизме [15]. Таким образом, решающим условием того, что Москва сможет сыграть роль центра, Ленин выдвигал наличие там такого руководства, которое бы в нужный момент действовало решительно и без колебаний.

      Прошло совсем немного времени — менее месяца, но революция шагнула далеко вперед. Страна находилась в состоянии глубокого общенационального кризиса. Перед пролетариатом не было иного выхода, как силой оружия завоевать политическую власть и вырвать страну из грозящей ей катастрофы. «Большевики должны взять власть» — вот генеральный вывод, к которому приходит вождь революции на основе анализа российской действительности. Но ведь взятие власти через восстание — вопрос не только политический, но и военный: тут нужно решать, когда начать и где начать. И в этой связи Ленин вновь обращается к Москве. В середине сентября для него очевидно одно: «Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно» [16]. Спустя две недели он писал: «Мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью)...

      Если бы мы ударили сразу, внезапно, из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3—5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира» [17].

      В письме в ЦК, питерским и московским большевикам развивается та же мысль: «Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания: например, если бы Московский Совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским Советом) правительством. В Москве победа обеспечена и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения, оно сдастся...

      Необязательно "начать" с Питера. Если Москва "начнет" бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер» [18].

      Последний раз о возможности «начать» в Москве Ленин писал в письме Питерской городской конференции 7 октября: «Надо обратиться к московским товарищам, убеждая их взять власть в Москве, объявить правительство Керенского низложенным и Совет рабочих депутатов в Москве объявить Временным правительством в Россия для предложения тотчас мира и для спасения России от заговора. Вопрос о восстании в Москве пусть московские товарищи поставят на очередь» [19].

      Больше к этой идее он не возвращался. Случайно это или нет, вопрос особый и о нем пойдет речь ниже. Сейчас же представляется необходи-/8/-

      15. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77. Как видно из протоколов ЦК, вопрос о Москве стоял на заседании ЦК 31 августа (см. «Протоколы...», стр. 39). Однако о решении ЦК по этому вопросу сведений нет. Судя по тому, что никто из руководящих работников Московской парторганизации отозван не был, организационных решений не принималось. Сказалось, видимо, и то, что московские товарищи к этому времени выправили ошибку и заняли правильную позицию. Когда 29 августа пленум Московских Советов р. и с. депутатов совместно с исполкомом Совета крестьянских депутатов постановил создать орган «революционного действия для подавления контрреволюции» («девятку»), представитель большевистской фракции заявил, что большевики входят в нее не для выражения доверия Временному правительству, не для его защиты или охраны, а исключительно в целях «технического соглашения по борьбе с надвигающейся диктатурой Корнилова» («Социал-демократ», 31 августа 1917 г.).
      16. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241.
      17. Там же, стр. 282.
      18. Там же, стр. 341.
      19. Там же, стр. 348.

      мым проанализировать приведенные высказывания и выяснить, на какие явления и факты опирался Ленин, делая столь далеко идущие выводы [20].

      В. И. Ленин ни разу не ставил вопроса о восстании в Москве как об отдельном изолированном акте. Наоборот, во всех случаях последовательно проводится мысль о необходимости одновременного выступления, одновременного удара в главных решающих пунктах страны. Необходимость этого не только вытекала - из соображений здравого смысла, но и прямо диктовалась тяжелым опытом 1905 г., когда разрозненные выступления позволили правительству свободно маневрировать своими резервами. Очевидно, что постановка вопроса об одновременном выступлении ни в коей степени не противоречила тому, что кто-то должен начать, дав тем самым сигнал к общему восстанию.

      Как и в августе, вопрос о возможности «начать» в Москве ставится Лениным отнюдь не категорично, а лишь, в качестве возможного варианта, хотя нельзя не заметить, что сравнительно с половиной сентября в конце первой недели октября он высказывается за этот вариант гораздо более определенно. Обращает на себя внимание и то, что в качестве доводов за начало восстания в Москве появляются соображение как тактического свойства («поразить врага неожиданностью»), так и оценивающие соотношение борющихся сил (в Москве «воевать некому», Москва может «начать» бескровно и Совет «объявит себя правительством» и т. д.). Последние соображения, на мой взгляд, представляют наибольший, интерес в связи с вопросом о причинах затяжки вооруженного восстания в Москве.

      На какие же факты опирался Ленин? Само собой разумеется, что в данном случае придется ограничиться рассмотрением лишь московского материала, не забывая, конечно, о том, что бурное нарастание революционного кризиса по всей стране явилось общим и необходимым условием самой возможности победоносного восстания в обеих столицах.

      Разгром корниловщины принес осязаемые результаты с точки зрения роста революционной сознательности масс. Эсеро-меньшевистским лидерам, отмежевавшимся от Корнилова, так и не удалось поднять свой пошатнувшийся авторитет. Страна вступила в полосу большевизации Советов. Вслед за Питерским Советом 5 сентября объединенный пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов 355 голосами против 254 принял большевистскую резолюцию по основному вопросу, заявив, что единственным ответом на контрреволюционную политику правительства Керенского «может быть лишь решительная борьба за завоевание власти из представителей пролетариата и революционного крестьянства» [21].

      Еще более определенно пролетарии Москвы высказались за большевиков при выборах руководящих органов Московского Совета рабочих депутатов. 9 сентября председатель Совета меньшевик Л. М. Хинчук заявил о сложении им полномочий «ввиду невозможности для себя осуществить принятое в последнем заседании Совета решение» [22]. 19 сентября состоялись перевыборы исполкома и президиума Моссовета, в результате которых соглашательские партий потерпели сокрушительное поражение. За большевиков голосовало 246 депутатов, что давало им /9/

      20. Находясь с 10 августа в Финляндии, Ленин вплоть до возвращения в Петроград, судя по различным биографическим материалам, ни с кем из «москвичей» лично не встречался. Информация о положении в Москве, видимо, ограничивалась сведениями, которые он мог почерпнуть из прессы, и тем, что сообщалось из ЦК.
      21. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», М., 1957, стр. 301.
      22. Имеется в виду принятие резолюции 5 сентября (ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 2, л. 99).

      32 места в исполкоме, меньшевики получили 125 голосов и 16 мест, эсеры соответственно — 65 и 9 и, наконец, объединении — 26 и З [23]. В президиум оказались избранными 5 большевиков (П. Г. Смидович, В. П. Ногин, А. И. Рыков, В. А. Аванесов и Е. Н. Игнатов), 2 меньшевика (Л. М. Хинчук, Б. С. Кибрик), 1 эсер (В. Ф. Зита) и 1 объединенец (Л. Е. Гальперин) [24]. Таким образом, большевики получили устойчивое большинство в исполкоме и президиуме Совета даже при объединении голосов всех соглашательских партий. Обращает на себя внимание и то, что эсеры, влияние которых в Совете ранее было довольно основательным, на этот раз оказались далеко сзади даже своих собратьев по соглашательскому блоку — меньшевиков.

      Несколько иначе обстояло дело при перевыборах исполкома Совета солдатских депутатов, состоявшихся в тот же день. Эсеры получили 208 голосов и 26 мест в исполкоме, большевики — 127 и 16, меньшевики — 65 и 9. 9 мест досталось и беспартийным [25]. Совет солдатских депутатов, состав которого сложился еще в весенние месяцы, как и раньше, отдал предпочтение эсерам. Однако действительных настроений солдатской массы Московского гарнизона он не отражал. Это подтвердили события самых ближайших дней. 24 сентября состоялись выборы в районные думы Москвы. Совсем немного времени прошло с июньских выборов в городскую думу. Тогда эсеры получили абсолютное большинство (58%) голосов. Не было ни одного избирательного участка, где они они получили менее 41% голосов. Большевики же получили в целом 11,6% голосов, уступив не только эсерам, но и меньшевикам. Одержали тогда эсеры победу и среди солдат. Так, в Петровско-Пресненском участке, где находились летние лагеря и Николаевские казармы, эсеры получили более 16 тыс., а большевики немного более 7 тыс. голосов [26]. В сентябре же картина решительно изменилась. Большевистский список № 5 завоевал абсолютное большинство избирателей — 51,47%. В 11 думах из 17 большевики имели абсолютное преобладание перед любым блоком других политических партий. Из 17 819 голосовавших солдат гарнизона 14 467 человек отдали свои голоса большевикам [27]. Вот почему с уверенностью можно говорить о том, что старый состав солдатского Совета, избравший своими руководителями эсеров, не отражал реального положения вещей. Вопрос о перевыборах Совета солдатских депутатов назрел и был поставлен в порядок дня [28]. Однако события развертывались так, что провести перевыборы до восстания не удалось, что наложило определенный отпечаток на сам его ход.

      Результаты сентябрьских выборов В. И. Ленин расценивал как факт исключительного значения, являвшийся «одним из наиболее поразительных симптомов глубочайшего поворота в общенациональном настрое-/10/-

      23. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 110. В публикации содержатся лишь сводные данные. В подлиннике, на который ссылаются составители, имеется и поименный список избранных по фракциям (см. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, лл. 30—31).
      24. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, л. 31.
      25. «Социал-демократ», 20 сентября 1917 г.
      26. «Известия Московской городской думы», июль—август 1917 г., стр. 2—4, 7—8.
      27. «Известия МСРД», 30 сентября 1917 г.; «Подготовке и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 317.
      28. 16 октября большевистская фракция Совета солдатских депутатов, насчитывавшая более 100 человек, выступила с требованием перевыборов Совета. Сославшись на результаты голосования в районные думы, фракция указывала, что перевыборы. Совета «...могли бы указать точно, соответствует ли политика Совета в настоящем его составе интересам массы или нет и дали бы уверенность всем мероприятиям Совета» («Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 368).

      нии» [29]. Но ведь, выборы в Москве были не только симптомом поворота в общенациональном настроении масс, но и важнейшим конкретным показателем положения в самой Москве. Ленин специально останавливается на деталях московских выборов, подчеркивая победу большевиков вообще, несмотря на большую, в сравнении с Питером, «мелкобуржуазность» Москвы, и среди солдат гарнизона в особенности [30]. И позднее, 8 октябре, настаивая на скорейшей подготовке восстания, Ленин вновь ссылается на результаты выборов в Москве, как на один из решающих показателей благоприятно сложившейся обстановки [31].

      Теперь становятся очевидными истоки ленинской мысли о том, что Москва может «начать», что в Москве «воевать некому» и что взять власть там возможно бескровно. Она, эта мысль, опиралась на три генеральных факта: августовскую стачку, большевизацию Московского Совета р. д. и итоги сентябрьских выборов в районные думы, особенно среди солдат.

      Таким образом, следует признать правильность ленинской оценки объективного положения вещей в Москве, благоприятности обстановки, позволявшей рассчитывать на возможность начала восстания в Москве и быстрого его успеха. Все зависело от того, как руководители революционных сил используют эту благоприятную обстановку, насколько последовательными и решительными будут их действия, направленные на завоевание власти пролетариатом. Обратимся к этой стороне дела, заметив сразу, что Ленину она, видимо, известна, во всяком случае в деталях, не была.

      Выше уже говорилось о беспокойстве Ленина насчет колебаний руководящей группы московских партийных работников накануне корниловского мятежа. Позиция и действия Московской партийной организации в конце августа — начале сентября, казалось, давали основание думать, что «зигзаг», допущенный ее руководством, не более чем случайный эпизод и в дальнейшем его политическая линия будет соответствовать задачам, поставленным перед пролетариатом и его партией самой историей [32]. Однако дальнейшие события показали, что эти колебания окончательно изжиты не были и пагубным образом сказались в момент начала открытой борьбы за власть.

      В письмах Центральному Комитету «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», написанных 12—14 сентября, Ленин решительно и определенно формулировал главную задачу партии: «на очередь дня посташитъ вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства»83 По документам нельзя установить, обсуждались ли эти письма (первое из которых прямо адресовалось, наряду с ЦК и Петроградским комитетом, .Московскому комитету РСДРП (б)) московскими руководящими партийными органами. Но что они, как и «Кризис назрел», а также «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Совета Питера и Москвы большевикам», в Москве были получены и обсуждались неофициально явствует из воспоминаний /11/

      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 278.
      30. См. там же, стр. 278—279.
      31. Си. там же, стр. 344.
      32. Правда, еще 1 сентября вопрос о вхождении в «девятку» обсуждался на заседании МК и, судя по протоколу, единства между членами комитета не было. Только после оживленного обмена мнениями было решено оставаться в «девятке» на «старых условиях», т. е. с информационными целями (см. «Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа», М., 1959, стр. 100).
      33. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 240.

      активных участников Октября [34]. Из мемуаров не видно, сколько было таких обсуждений и на каком из них какие письма обсуждались. Однако общую картину и основные вопросы, о которых шла речь, все же восстановить можно. Выглядит это следующим образом. В конце сентября или в первых числах октября на квартире большевика В. А. Обуха состоялось одно из таких совещаний. На нем присутствовали руководящие работники Московского областного Бюро (МОБ) и МК партии: В. Н. Яковлева, И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Н. И. Бухарин, А. И. Гусев, Н. Н. Зимин, Е. М. Ярославский, Г. И. Ломов-Оппоков, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. В. Осинский-Оболенский, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович, А. И. Рыков, В. И. Соловьев, Н. Норов и, видимо, некоторые другие, которых мемуаристы не называют. Обсуждался, в сущности, один главный вопрос, поставленный Лениным: может ли Москва «начать»? Один лишь Н. Норов рисует картину почти полного единства взглядов участников совещания: «...все, кроме Рыкова, согласились с письмом Владимира Ильича и было решено оказать самое энергичное давление на МК. Участники совещания разошлись только в лозунгах и средствах, посредством которых следовало сдвинуть массы» [35].

      Однако свидетельство Норова давно сомнительно. Не говоря уже о том, что оно не совпадает с сообщениями других мемуаристов, в нем самом содержится внутреннее противоречие. О каком, спрашивается, «энергичном давлении на МК» могла идти речь, если руководители МК (И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Е. М. Ярославский, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович), присутствовавшие на совещании, согласились с письмом Ленина? На самом же деле картина совещания выглядела иначе. Прав, очевидно, Пятницкий, когда пишет: «На совещании выявились две точки зрения. Одна из них, поддерживаемая О. А. Пятницким [36], заключалась в том, что Москва не может взять на себя почин выступления, но она может и должна поддержать выступление, когда оно начнется в Петрограде. Сторонники этого мнения приводили в основном следующие аргументы: во-первых, рабочие Москвы слабо вооружены; во-вторых, у Московского комитета слишком слаба связь с гарнизоном, в то время как президиум и исполнительный комитет Совета солдатских депутатов находятся в руках эсеров я меньшевиков: наконец, сам гарнизон недостаточно вооружен.

      Противоположного взгляда придерживались члены Областного бюро Г. И. Ломов-Оппоков, В. В. Осинский-Оболенский, В. Н. Яковлева и др. Они исходили из того, что при расхлябанности московских военных органов достаточно небольшого боевого кулака, чтобы обеспечить успех восстания.

      Большинство собрания согласилось с мнением, что начать выступление в Москве невозможно» [37]. Авторитетное свидетельство одного из основных работников Московской партийной организации заслуживает внимания тем более, что оно подтверждается и другими мемуаристами.

      Пятницкий, не называет всех сторонников той или иной точки зрения. Но и из его высказываний видно, что «умеренную» позицию в споре /12/

      34. См. К. Т. Свердлова. Яков Михайлович Свердлов, М., 1957, стр. 334; И. А. Пятницкий. Из моей работы в Московском комитете. В сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», М., 1957, стр. 372; его же. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве. «Историк-марксист», 1935, кн. 10, стр. 25—26; М. Ф. Владимирский. Октябрьские дни в Москве. В кн. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», М., 1927, стр. 262—264 и др.
      35. П. Норов. Накануне. Сб. «Москва в Октябре», М., 1919, стр. 14.
      36. Различие в инициалах объясняется просто: Иосифа Ароновича Пятницкого в партийных кругах часто называли Осипом.
      37. О. Пятницкий. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве..., стр. 27. Примерно то же пишет Пятницкий и в своих мемуарах (см. сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», стр. 372).

      занимали члены МК, в то время как члены МОБ отстаивали решительность действий.

      В. Н. Яковлева, тогдашний секретарь МОБ, пишет об этих расхождениях еще более определенно. «Областное бюро совершенно единодушно стояло на такой точке зрения: переворот близок, все к тому идет; рост революционного настроения огромен; надо им овладеть возможно скорее, не дать ему вылиться в стихийные формы, надо не упустить момента. В Московском комитете не было такого единства. Колебания были значительны. Большинство, однако, стояло за то, что к решительным действиям перейти можно будет лишь тогда, когда мы получим большинство в Московском Совете и притом также и в солдатской секции [38]. Окружной комитет, под каковым названием работал Комитет Московской губернии (без Москвы), занимал позицию неопределенную, и мы в Областном бюро считали, что в решительную минуту он колебнется в сторону МК» [39].

      О другом совещании, имевшем место в конце сентября, сообщает в своих воспоминаниях член президиума Совета солдатских депутатов Н. И. Муралов. Это совещание организовала военная комиссия МК. «Заседали в Белом зале Московского Совета. Председательствовал П. Н. Мостовенко, докладчиком выступил А. Я. Аросев. После дебатов и прений никакой резолюции не приняли. Но общее мнение о необходимости захвата власти было единодушное. Попытка решить вопрос конкретно, как этот захват произвести, осталась нерешенной. Но все присоединились к мнению, что нужно захватить аппараты управления, особенно военные (штаб округа, бригады запасных войск, комендатуры и т. п.) и создать свои ... В конечном итоге мы разошлись с совещания с твердым намерением, но без конкретного плана» [40].

      Это свидетельство интересно прежде всего тем, что очень убедительно характеризует слабости в военно-технической подготовке восстания, т. е. как раз того необходимого элемента, обеспечивающего успех выступления, на который неоднократно и настойчиво указывал Ленин. Тот же Муралов вспоминает о том, как, не найдя брошюры «Тактика уличного боя», изданной партией еще в 1905 г., он принялся штудировать полевой устав, но «не нашел там того, что необходимо». Военные же товарищи, к которым он обращался с вопросами, знали «это дело скверно, отделывались общими фразами» [41]. Мысли руководителей будущего восстания неизменно возвращались к боевому опыту 1905 г., чтобы извлечь из него все жизненное и оправдавшее себя [42]. Таковы были положение и настроение внутри руководящих партийных органов в конце сентября — начале октября [43]. /13/

      38. Это ошибка. Совет солдатских депутатов в Москве существовал как самостоятельный, а не как секция единого Совета рабочих и солдатских депутатов. Между тем в мемуарах он часто называется секцией. Это, видимо, объясняется тем, что объединенные заседания двух Советов происходили очень часто и в памяти участников событий Совет сохранился как единый с двумя секциями — рабочей и солдатской.
      39. В. Яковлева. Подготовка Октябрьского восстания в Московской области. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 302. О наличии двух течений — «решительных» и «умеренных» среди московских партийных руководителей пишет в своих воспоминаниях и Г. И, Ломов. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 166—167.
      40. Н. Муралов. Из впечатлений о боевых днях в Москве. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 307—308.
      41. Там же.
      42. См. об этом А. Я. Грунт. «Новая баррикадная тактика» и вооруженные восстания 1906 и 1917 гг. «Вопросы истории», 1966, № 11.
      48. В этой связи нельзя не отметить странною оценку, данную МОБ и его деятельности Г. С. Игнатьевым: «Областное бюро стремилось к самостоятельной деятельности,

      Несмотря на то, что письма Ленина в официальном порядке не обсуждались, вопросы оценки (положения в стране и ближайших перспектив развития революции стояли в центре внимания руководящих партийных органов Москвы и Московской области.

      На протяжении двух дней — 27—28 сентября — заседал пленум МОБ. Главным был вопрос о текущем моменте. В докладе В. В. Осинского, прениях и принятых решениях нашли отражение опоры, шедшие тогда в партии, о путях развития революции, формах и способах завоевания власти [44]. Позиция докладчика сводилась к тому, что «Российская революция подошла к своей последней ступени и превращается на наших глазах в революцию социальную», что пролетариат, поддержанный беднейшим крестьянством, поставлен перед необходимостью решительного вмешательства «в ход производства и обращения», что тесно связано с «завоеванием ими политической власти». Что же касается способа взятия власти, то докладчик, отметив ненужность отвлечения сил участием «в заведомо подтасованных говорильнях» (имеется в виду Демократическое совещание. — А. Г.), такое средство усмотрел в созыве съезда Советов, «на котором партия поставит вопрос о провозглашении перехода всей власти в руки Советов» [45].

      Как известно, Ленин неоднократно и настойчиво предупреждал партию об опасности конституционных иллюзий, слепой веры в съезд Советов, который якобы без восстания провозгласит переход власти к пролетариату [46]. Именно эта опасная точка зрения проявилась в докладе и была поддержана частью членов пленума. Другие же считали, «что-связывать борьбу за власть Советов с созывом Всероссийского съезда неправильно, ибо он имеет в этом отношении лишь формальное значение» [47].

      В проект резолюции были внесены поправки и в результате в ней нашли отражение обе точки зрения. С одной стороны, признавалось, что партия должна немедленно приступить к оформлению массового стихийного движения «в решительный революционный акт», для чего необходимо создание боевых центров на местах. С другой же, выдвигался! лозунг созыва съезда Советов, «на котором партия потребует провозглашения перехода всей власти в руки Советов» [48]. /14/

      чему всячески способствовали пробравшиеся туда меньшевики, стремившиеся превратить бюро в свой орган» (Г. Игнатьев. За народную власть, М., 1961, стр. 19—20). Не говоря уже о фактической ошибке — никаких меньшевиков в МОБ не было и быть не могло — сама оценка совершенно не соответствует действительности. Еще более искажает факты Т. А. Логунова. Она пишет, что при обсуждении ленинских писем «поддержанные руководством Окружного комитета некоторые члены Московского областного бюро выступали против вооруженного восстания. Вместо захвата власти они предлагали начать декретную кампанию» (Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70).
      44. Составители публикации «Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный кризис» (М., 1961) исключили из протокола заседаний МОБ 27—28 сентября проект резолюции В. В. Осинского, являющийся тезисами его доклада. Поэтому я пользуюсь более ранней и полной публикацией в «Пролетарской революции», 1928, № 10.
      45. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 178—179.
      46. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 279, 280—281, 340, 343 и др.
      47. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 181.
      48. Там же, стр. 182. В этой связи нельзя согласиться с точкой зрения Г. А. Трукана, который полагает, что «в такой постановке требование созыва съезда Советов уже звучало иначе, чем в первоначальном варианте резолюции. Оно теперь отвечало требованиям Ленина подчинить борьбу партии за созыв II Всероссийского съезда Советов главной задаче — организации победоносного вооруженного восстания, в ходе которого завоеванная власть передается съезду Советов». (Г. А. Т рук а и. Указ. соч., стр, 332), Такое категорическое утверждение никак не вытекает из текста резолюции.

      Я остановился на решениях пленума так подробно потому, что они позволяют в определенной степени понять и прояснить вопрос о возможности «начать» в Москве. Если первая из указанных точек зрения предполагала форсирование военно-технической подготовки восстания и, следовательно, возможность его начала во второй столице, то друга(я была, очевидно, рассчитана на мирный ход событий и ограничивала практические действия агитацией за передачу власти Советам на съезде.

      Еще более отчетливо эта вторая точка зрения проявилась и дала о себе знать в руководящих кругах Московской городской организации. 3 октября состоялась городская партийная конференция. По заранее (намеченной повестке ей среди прочего предстояло обсудить отчет Московского комитета и вопрос о текущем моменте. Однако при открытии конференции по предложению И. А. Пятницкого, сославшегося на «недостаток времени», именно эти вопросы с повестки дня были сняты [49]. Дело, конечно, как правильно замечают авторы книги об Октябре в Москве, было в том, что «Московский Комитет еще не выработал к тому времени твердой и ясной линии в определении задач, стоявших перед партией в связи с подготовкой вооруженного восстания» [50].

      О том, что для членов МК вопрос о конкретных формах взятия власти оставался неясным, свидетельствует и резолюция, принятая МК 7 октября. Признав в общей форме необходимость «немедленно начать борьбу за власть», МК в качестве главной меры предложил «открыть массовые кампании—жилищную, продовольственную и общехозяйственную. Массы должны требовать от Советов конкретных революционных мер для разрешения насущных вопросов. Советы должны проводить эти меры явочным путем, путем декретов, захватывая таким образом власть» [51]. Ни одного слова о восстании, о формировании его боевых органов в резолюции сказано не было. Объяснить это случайностью или соображениями конспирации никак нельзя. Резолюция эта для опубликования не предназначалась, а «декретная кампания» стала одним из главных направлений в работе Московской партийной организации в целом и ее фракции в Московском Совете рабочих депутатов.

      Во исполнение решения МК большевистская фракция Московского Совета рабочих депутатов 18 октября внесла на объединенное заседание исполкомов рабочего и солдатского Советов проекты декретов, касающиеся взаимоотношений рабочих с предпринимателями. Большевистские предложения были встречены в штыки соглашательской частью исполкомов. Используя преимущество в голосах, сложившееся за счет солдатского Совета, эсеро-меньшевистский блок 46-ю голосами против 33 при одном воздержавшемся провалил большевистскую, резолюцию и провел свою, предлагавшую Временному правительству «в срочном порядке урегулировать взаимоотношения между предпринимателями и рабочими по возникшим конфликтам» [52]. На следующий же день вопрос об экономическом положении обсуждался на пленуме Советов. Соотношение сил здесь оказалось иным. 332 голосами против 207 при 13 воздержавшихся /15/

      Правильнее было бы сказать, что в ней сосуществовали две точки зрения, два взгляда на способы завоевания власти.
      Но вот другое постановление МОБ, принятое примерно в то же время, действительно, не оставляет сомнения в решительности настроений руководителей областной организации. В>нем сам созыв съезда и его действия поставлены в прямую зависимость от успеха вооруженного восстания (см. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 327—328).
      49. Протокол конференции см. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 481—485,
      50. «Октябрь в Москве», М., 1967, стр. 287.
      51. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 343.
      52. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.

      была принята большевистская резолюции, провозглашавшая декретирование экономических требований рабочих в их борьбе с капиталистами [53].

      О «декретной кампании» в литературе имеются различные оценки — от безусловно положительной [54] до резко отрицательной [55]. Очевидно, следует согласиться с Г. А. Труканом в том, что при всем положительном значении декретной кампании она сама по себе не решила и не могла решить вопроса о власти [56]. В плане же интересующего нас вопроса ставка на декретную кампанию отражала тот взгляд, что Москва «начать» не может и к восстанию не готова. Если вспомнить замечание Ленина, относящееся к 1 октября, о том, что Московский Совет мог бы объявить себя властью, и тем самым победить бескровно и легко [57], то становится особенно понятным, какого главного, центрального пункта не хватало резолюции, принятой Моссоветом 19 октября. Без него заявление об аресте капиталистов, саботирующих производство [58], оставалось не более чем пожеланием. «...Совет рабочих и солдатских депутатов реален лишь как орган восстания, лишь как орган революционной власти. Вне этой задачи Советы пустая игрушка, неминуемо приводящая к апатии, равнодушию, разочарованию масс, коим вполне законно опротивели повторения без конца резолюций и протестов», — подчеркивал Ленин два дня спустя, ссылаясь на опыт двух русских революций 1905 и 1917 гг. [59].

      Слабости организационного характера, на которые ссылались товарищи из МК — плохая вооруженность рабочих, недостаточная cвязь с гарнизоном и т. д., — доказывая неготовность к восстанию, действительно имели место. Но меры, предпринимавшиеся МК в этот период, направлялись скорее не на то, чтобы эти слабости возможно быстрее ликвидировать, а строились на вере в возможность взять власть с помощью декретов и постановлений. Однако мирный период развития революции ушел в прошлое. Теперь взятие власти Советами могло свершиться только силой, в открытой борьбе.

      Есть еще одно обстоятельство психологического характера, которое не учитывается в современной литературе и на которое в свое время справедливо указал И. А. Пятницкий [60]. Это — определенная «патриархальность» отношений, установившаяся в Московском Совете между большевиками и лидерами эсеро-меньшевистского блока. Она не могла не тормозить дела окончательного разрыва с соглашателями и ослабляла степень решительности действий против них.

      Выше уже отмечалось, что последний раз к мысли о том, что Москва «может начать», Ленин обратился 7 октября. Уже в «Советах постороннего» я в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области», написанных 8 октября, главное его внимание сосредоточено на Питере. В «Письме» Москва, правда, упоминается, но уже после Петрограда и без отведения ей какой-либо особой роли [61]. Ни у самого Ленина, ни в других источниках объяснения этому факту мы не находим. Можно лишь предполагать, /16/

      53. «Известия МОРД», 20 октября 1917 г.
      54. См. А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 132-134.
      55. См. Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70.
      56. Г. А. Трукан. Указ. соч., стр. 236.
      57. См. В.И.Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.
      58. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.
      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 343.
      60. О. Пятницкий. Из истории Октябрьского восстания в Москве, «Историк-марксист», 1936, № 4, стр. 29.
      61. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 390.

      что, вернувшись в Петроград и ознакомившись с обстановкой, Ленин пришел к выводу о том, что она складывается достаточно благоприятно для начала восстания в столице. Да и само его присутствие во много раз повышало вероятность успеха всего дела. В дальнейшем же, видимо, сыграла определенную роль и информация, полученная им от московских товарищей.

      На заседании ЦК 10 октября из «москвичей» присутствовали Г. И. Ломов-Оппоков как член ЦК, и В. Н. Яковлева, специально вызванная Я. М. Свердловым [62]. Это, очевидно, была первая встреча московских товарищей с Лениным после июльских дней и ухода Ленина в подполье. В ходе заседания Ломов взял слово «для информации о позиции Московского областного бюро и МК, а также и о положении в Москве вообще» [63]. Краткая протокольная запись не дает возможности судить о деталях выступления Ломова. Не раскрывает их в своих воспоминаниях и сам Ломов, ограничившийся кратким замечанием о том, что «мы, москвичи, решительно настаивали на резкой линии на восстание» [64]. Однако можно полагать, что Ломов сообщил о разногласиях, имевших место среди московских руководящих работников.

      В отличие от членов МОБ, опоздавший на заседание ЦК и приехав-ший в Петроград позже, И. А. Пятницкий, по его собственному признанию, «изложил мнение активных работников Московской организации о том, что Москва начать выступление не может, но что Москва поддержит сейчас же выступление; если оно где-нибудь начнется» [65]. Пятницкий ничего не сообщает о реакции Ленина на это заявление. Но так или иначе оказывалось, что не все стоящие «у руля» в Москве достаточно готовы к решительному выступлению. Оправдывались и опасения Ленина, высказанные в письме к И. Т. Смилге о том, что «систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить се о а военные силы для свержения Керенского» [66], в то время, когда военный вопрос выдвинулся историей как коренной политический вопрос.

      Резолюция ЦК о восстании и настоятельные требования Ленина активизировали работу московских большевиков. 14 октября узкий состав МОБ, заслушав доклад вернувшейся из Петрограда В. Н. Яковлевой, без прений присоединился к решению ЦК и принял ряд конкретных решений. Одним из них было постановлено создать партийный боевой центр из 5 человек (2 — от МОБ, 2 — от МК и 1 — от МОК) для того, «чтобы руководить работами и действиями наших товарищей, входящих в советский боевой центр Московского Совета, и чтобы объединить всю работу в момент выступления во всей области. Центр этот должен обладать диктаторскими полномочиями» [67].

      В постановлении обращают на себя внимание по меньшей мере два момента: во-первых, устанавливается характер взаимодействия между партийным и советским руководством восстанием с утверждением ведущей роли в нем партийного центра. И, во-вторых, указывается на «диктаторские полномочия» партийного центра. Обычно в литературе это последнее обстоятельство упоминается без каких-либо комментариев, /17/

      62. «Протоколы ЦК РСДРП (б), август 1917 — февраль 1918 гг.», М., 1968, стр. 83; «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 304; 1927, № 10, стр. 167.
      63. «Протоколы ЦК РСДРП (б)...», стр. 85.
      64. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 167.
      65. «Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве», М., 1957, стр. 373.
      66. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 264.
      67. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», М., 1962, стр. 83.

      просто как свидетельство решительности действий МОБ. На мой взгляд, это указание имело более определенный и конкретный смысл. Ранее уже говорилось, что между руководящими работниками московских партийных организаций имелись серьезные разногласия в вопросе о восстании, сроках и месте его начала и т. д. К середине октября эти разногласив еще более обострились и вылились в организационные столкновения между МОБ и МК. Понимая опасность подобных расхождений в момент выступления и стремясь предотвратить их, МОБ, очевидно, и настаивал на создании органа, которому бы беспрекословно подчинялись. В этом и состоит, как мне кажется, реальный смысл упоминания о «диктаторских полномочиях».

      Великий исторический опыт декабря 1905 г. показал и доказал, что Советы и другие подобные массовые учреждения, сыграв огромную роль в деле революционного сплочения масс, оказались «недостаточны для организации непосредственно боевых сил, для организации восстания в самом тесном значении слова» [68]. К этому выводу Ленин пришел сразу после декабрьских боев 1905 г. В другом месте он подчеркивал: «когда объективные условная порождают борьбу масс в виде массовых политических стачек и восстаний, партия пролетариата должна иметь "аппараты" для "обслуживания" именно этих форм борьбы» [69].

      Осенью 1917 г. создались именно такие объективные условия, когда организация «аппаратов» для обслуживания восстания выдвинулась в качестве первоочередной задачи. Партии учла прошлый опыт и заблаговременно приступила к их формированию. Московские же большевики, приняв по этому вопросу правильные принципиальные решения, непростительно затянули их практическую реализацию. Боевые органы восстания — Партийный центр и Военно-революционный комитет — сформировались только 25 октября, т. е. тогда, когда уже нужно было действовать, а не обсуждать вопросы их организации. Отставала от событий организация красногвардейских отрядов, их вооружение, обучение и т. д. Недаром В. Н. Яковлева в докладе на расширенном пленуме МОБ 9 ноября отмечала, что «настоящей широкой подготовки развить не удалось» [70].

      Таким образом, приходится признать, что, при наличии объективно благоприятных условий для взятия власти в Москве, главным из которых было революционное настроение масс и их политическая готовность к выступлению, руководящие партийные органы не использовали всех возможностей, особенно в деле военно-технической подготовки восстания, которая серьезно отставала от бурного нарастания массового движения в сентябре и октябре 1917 г. Уже в этом таилась одна из причин затяжки восстания в Москве.

      Обратимся теперь к событиям 25 и 26 октября и попытаемся выяснить обстоятельства, обусловившие длительную и кровавую борьбу на улицах Москвы.

      Одно из основных правил восстания гласит: «Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление...

      Надо стараться захватить врасплох неприятеля, уловить момент, пока его войска разбросаны» [71]. Только такие действия московских пролетариев могли оказать реальную поддержку восставшему Петрограду. Речь шла о том, чтобы не дать контрреволюции сорганизоваться, собрать /18/

      68. В. И. Ленин. ПСС, т. 13, стр. 321.
      69. В. И. Ленин. ПСС, т. 14, стр. 162.
      70. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, М., 1963, стр. 312.
      71. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 383.

      силы и разгромить восстание в самом его зачатке. Понимая это, только что избранный Партийный центр еще до формирования Военно-революционного комитета предпринял ряд шагов, направленных к взятию власти.
      Материалов, характеризующих действия Партцентра и Совета на протяжении дня 25 октября, крайне мало. Но все же они позволяют восстановить общий ход событий и сделать некоторые выводы.

      Вскоре после своего избрания Партийный центр поручил А. С. Ведерникову и А. Я. Аросеву «предпринять все необходимые шаги по занятию телеграфа, телефона и почтамта революционными войсками в целях охраны». В. И. Соловьеву было поручено «принять меры к недопущению выпуска буржуазной прессы и занятию типографий буржуазных газет». А. П. Розенгольцу поручалось «принять все меры для охраны Совета революционными войсками» п. Для реализации последнего постановления Партцентр обратился с просьбой к самокатному батальону прислать на Скобелевскую площадь 1 тыс. самокатчиков, 3 пулемета и 1 грузовой автомобиль, а к Политехническому музею, где должен был собраться объединенный пленум Советов рабочих и солдатских депутатов, 100 самокатчиков [73]. На дневном заседании МОБ было постановлено, что, «ввиду решительного выступления в Петрограде и захвата там власти, необходимо осведомить провинцию» путем рассылки условных телеграмм, заготовленных заранее [74]. Тогда же, во вояком случае в первой половине дня, по районным Советам из Моссовета (судя по подписи, от имени бюро фракции) была разослана телефонограмма: «Борьба за власть в Петрограде началась. Правительство сопротивляется. Город в руках революционного центра.

      Московским Советом принимаются соответствующие меры. Немедленно на местах поставить на ноги весь боевой аппарат. Без директив из Центра никаких действий не предпринимать. Восстановить дежурство круглые сутки членов исполнительного комитета...

      Созвать пленарное собрание Советов по возможности быстро, в крайности завтра 26.Х.

      Сегодня в 3 часа [75] пленум Центрального Совета в Политехническом музее» [76]

      Московский губернский Совет рабочих депутатов обратился ко всем уездным и районным Советам рабочих депутатов губернии с извещением о том, что в Петрограде рабочие восстали и «Временное правительство будет низложено», а «в Москве Советы принимают меры к взятию всей власти». Губернский Совет предлагал: создать на местах пятерки, обладающие всей властью, образовать Красную гвардию, реквизировать для вооружения последней все частное оружие, реквизировать все автомобили, организовать охрану телеграфа, телефона, казначейства и станций; разоружить ненадежные милицейские части, завязать тесную связь с войсками, а о ненадежных донести губернскому Совету. Вместе с тем губернский Совет рабочих депутатов настаивал на том, чтобы работы на заводах ни в коем случае не прекращались [77].

      72. «Октябрь в Москве. Материалы и документы», М.— Л., 1932, стр. 143—144.
      73. Там же, стр. 144.
      74. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 253. Вызывает удивление, что в коллективной работе «Октябрь в Москве» (М., 1967, стр. 317—318) сообщение об этих фактах дается со ссылками на ЦПА ИМЛ, хотя все эти документы давно опубликованы.
      75. Это указание и послужило основанием для некоторых исследователей называть время созыва пленума — 3 часа дня, хотя на самом деле он собрался в 6 часов вечера.
      76. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 384.
      77. Там же, стр. 384—385.

      Военному бюро МК поручалось «поднять во всех частях политическую кампанию, чтобы части заявили, что они никаким решениям без Совета не подчиняются» [78].

      Таковы основные решения, принятые партийными и советскими органами на протяжении дня 25 октября до созыва пленума Советов рабочих и солдатских депутатов. Я умышленно изложил их с максимальной подробностью, поскольку анализ этих документов позволяет с достаточной точностью квалифицировать намерения и действия партийного и советского руководства. Что же они выясняют?

      Прежде всего выявляется определенная разница в действиях Партцентра, МОБ и губернского Совета, с одной стороны, и Московского Совета и МК РСДРП (б) — с другой. В самом деле, если Партцентр и губернский Совет дают распоряжения с целью занятия определенных пунктов и объектов, то бюро большевистской фракции Совета и МК ограничиваются рекомендацией «поставить на ноги весь боевой аппарат», «поднять политическую кампанию», но «без директив из центра никаких действий не предпринимать». Казалось бы, незначительное различие в формулировках на самом деле является, на мой взгляд, отражением разногласий, имевших место внутри московских руководящих организаций, давших о себе знать в дальнейшем. В цитированной выше телефонограмме Моссовета бросаются в глаза, по крайней мере, два момента:

      1. Сама формулировка о событиях в Петрограде, как бы оставляющая сомнение насчет исхода борьбы в столице («правительство сопротивляется»).

      2. Указание на то, чтобы районы никаких действий не предпринимали и возможно быстро собрали пленум Совета. Оба указания в общем явно были рассчитаны на «парламентский» ход событий, на попытку мирным путем договориться с противной стороной. Фраза же насчет приведения в готовность боевого аппарата скорее отражала опасение выступления со стороны контрреволюции, чем призыв к восстанию.

      Обращает также на себя внимание указание губернского Совета на то, чтобы «работы на заводах ни в коем случае не прекращались». Если иметь в виду, что ни в одном документе этого и двух последующих дней мы не находим призыва к стачке, то становится очевидным, что руководящие органы в Москве не рассматривали всеобщую забастовку, во всяком случае в эти дни, как возможный и желательный элемент начала восстания. Уже опыт 1905 г. показал, а опыт февраля 1917 г. подтвердил, что всеобщая политическая забастовка как самостоятельное средство свержения существующего строя результатов дать не может. Она служила лишь средством революционной раскачки масс для нанесения решительного удара отжившему режиму с помощью вооруженного восстания. В этом смысле стачка всегда играла подчиненную, вспомогательную роль по отношению к вооруженному восстанию, даже тогда, когда она была чуть ли не единственным средством подведения масс к решительному бою.

      Октябрь 1917 г. не мог повторить и не повторил «схем» декабря 1905 и февраля 1917 гг. как раз в смысле перехода от стачки к восстанию. После свержения царизма в арсенале пролетариата появились новые средства перевода борьбы в самую высшую фазу и роль стачки стала еще более подчиненной. Показательно, что в известной резолюции ЦК от 10 октября 1917 г., написанной В. И. Лениным, стачки не фигурируют в качестве фактора, свидетельствующего о том, что восстание на-/20/-

      78. «От Февраля к Октябрю», М., 1923, стр. 278.

      зрело [79]. Наоборот, на заседаниях ЦК 10 и 16 октября отмечались определенный абсентеизм и равнодушие масс [80]. В то время как Каменев и Зиновьев считали, что раз нет «рвущегося на улицу настроения», идти на восстание нельзя, Ленин и большинство ЦК полагали, что это есть лишь свидетельство того, что сознательные, рабочие не хотят выходить на улицу только для. частичной борьбы, потому что безнадежность «отдельных стачек, демонстраций, давлений испытана, и сознана вполне» [81]. Речь теперь шла о решительном бое за власть и этим боем могло быть только вооруженное восстание. Что же касается всеобщей стачки, начавшейся в Москве 28 октября, то и она отнюдь не повторила московской декабрьской формулы 1905 г. «объявить всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание», а, наоборот, подкрепила уже начавшееся, но перешедшее к обороне восстание.

      Но вернемся к событиям 25 октября. Выше говорилось о принятых решениях. Теперь остается выяснить, как они были практически реализованы. Выполняя решение Партцентра, 11-я и 13-я роты 56-го запасного полка во втором часу дня. установили охрану почтамта, телеграфа и междугородней телефонной станции у Мясницких ворот, не встретив какого-либо сопротивления со стороны стоявших там юнкерских караулов. Внутрь зданий солдаты не вводились. Что касается городской телефонной станции в Милютинском переулке, то ее вообще не заняли. Таким образом, занятие указанных объектов носило весьма условный характер, В. Н. Яковлева в докладе расширенному пленуму МОБ 9 ноября отмечала, что «никакого контроля над работой телеграфа фактически не было» [82]. Фактическое оставление средств связи в руках контрреволюции сыграло весьма отрицательную роль в дальнейшем.

      Была предпринята попытка выполнить и другое постановление Партцентра — с 26 октября по 8 ноября буржуазные газеты «Русское слово», «Утро России», «Русские ведомости» и «Раннее утро» не выходили. Но эсеровский «Труд» и меньшевистская газета «Вперед» выпускались беспрепятственно. Это тоже не способствовало успеху восстания, поскольку названные органы вели открытую контрреволюционную агитацию. Любопытно отметить, что рабочие и солдаты отбирали у продавцов номера «социалистических» газет и тут же уничтожали их. Что касается охраны Моссовета и Политехнического музея, то она, судя по заявлению Розенгольца на пленуме Совета, к моменту его открытия выставлена еще не была [83].

      Этим, в сущности, и ограничились шаги, предпринятые Партийным центром на протяжении дня до открытия пленума Советов. Каких-либо попыток действительно взять власть в это время предпринято не было. А. П. Розенгольц, выступая на пленуме Советов, объяснил необходимость этих «решительных предупредительных мер» со стороны большевиков тем, «чтобы мы сами не оказались сейчас арестованными» [84].

      В советской исторической литературе давно уже ведется спор о времени начала восстания в Петрограде. Относительно Москвы такого спора нет. Все как будто согласились на том, чтобы считать временем начала Московского восстания первую половину дня 25 октября. Между тем возникает вопрос: можно ли считать действия, описанные выше, началом восстания? И дело не в том, что в этот и следующий день на /21/

      79. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 393.
      80. См. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 85, 98—99.
      81. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 412.
      82. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 256, 312.
      83. Там же, стр. 257.
      84. Там же.

      улицах не стреляли и оружие не применялось, а в том, что на протяжении этого дня не было сделано ничего такого; что могло бы квалифицироваться как восстание — занятие главных стратегических пунктов, арест или хотя бы попытка ареста руководителей контрреволюции и т. д. Дума — главный центр контрреволюции — продолжала заседать, штаб МВО — другой главный центр контрреволюции — оставался в неприкосновенности. Между прочим, сами организаторы борьбы с Советами, не имея в этот момент реальных сил для сопротивления, вполне допускали и боялись, что большевики, воспользовавшись выгодностью положения, именно в этот день возьмут власть. Как свидетельствует один из активных участников борьбы на стороне контрреволюции А. Н. Вознесенский, «по предложению Руднева, во избежание ареста в постели, решено было не ночевать дома» [85].

      Но ничего подобного не случилось. В центре событий дня оказалось не восстание, не действия, ему сопутствующие, а пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов. Здесь нет нужды подробно разбирать, что на нем произошло [86]. Главное же состояло в том, что решение вопроса о власти из сферы непосредственной борьбы масс было перенесено в иную плоскость. В Москве произошло как раз то, против чего предостерегал Ленин в. Питере. Настаивая на взятии власти до открытия съезда Советов, он подчеркивал;. «Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

      Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

      Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их» [87].

      Именно такой критический момент революции наступил 25 октября в Москве. Но то, что было бесспорным и ясным для Ленина, оставалось неясным для московских партийных руководителей. Для них оказалось невозможным переступить через «формальность», взять фактическую власть до пленума Советов и уж затем передать ее им.

      Первый благоприятный момент для взятия власти был упущен. Контрреволюционные силы получили время и возможность, чтобы сорганизоваться и дать бой революционному народу. Дальнейшее показало, что попытка «мирного» решения вопроса о власти не более чем призрак.

      Избранный вечером 25 октября ВРК приступил к работе в ту же ночь. Не касаясь всего, что произошло на его первом заседании (оно достаточно хорошо известно), остановлюсь лишь на первом приказе ВРК и примыкающих к нему документах. Приказ этот гласил:

      «Революционные рабочие и солдаты т. Петербурга во главе с Петербургским Советом рабочих и солдатских депутатов начали решительную борьбу с изменившим революции Временным правительством. Долг московских солдат и рабочих поддержать петербургских товарищей в этой борьбе. Для руководства его (ею? — А. Г.) Московский Совет рабочих и солдатских депутатов избрал Военно-Революционный Комитет, который и приступил к исполнению своих обязанностей. /22/

      85. А. Н. Вознесенский. Москва в 1917 году, М.—П., 1928, стр. 152.
      86. См. по этому поводу А. Я. Грунт. Из истории Московского Военно-революционного комитета. «Исторические записки», т. 81.
      87. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 436.

      Военно-Революционный Комитет объявляет:

      1) Весь Московский, гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию Военно-Революционного Комитета.

      2) Никакие приказы и распоряжения, не исходящие от Военно-Революционного Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат» [88].

      Это был документ большой политической важности. Из него видно, что МВРК с первых же часов своего существования прямо противопоставил себя контрреволюционному Комитету общественной безопасности, призывавшему население и солдат не подчиняться ВРК [89].

      И все же в этом первом приказе не было главного, что позволило бы характеризовать действия ВРК как наступательные и решительные, не было прямого заявления о взятии власти и призыва к рабочим и солдатам эту власть брать, хотя именно такие действия диктовались всей обстановкой.

      ВРК принял также решение опубликовать воззвания «К товарищам солдатам», «К товарищам крестьянам», «К товарищам железнодорожникам», «К почтово-телеграфным служащим». В этих воззваниях, опубликованных в «Социал-демократе» в тот же день, разъяснялся смысл происходящих событий [90].

      Обращает на себя внимание тот факт, что и в приказе, и в упомянутых обращениях события в Петрограде рассматриваются как оборонительные действия Совета против изменившего революции Временного правительства. В обращении к железнодорожникам прямо говорится: «B лице Петербургского Совета вся российская революция обороняется от соединенных сил контрреволюции» [91].

      Этот «оборонительный» мотив звучал не только в приказе и воззваниях, выпущенных ВРК в первые часы своего существования, но и в самих его действиях. Но даже при таких настроениях необходимо было принять какие-то меры, чтобы не дать контрреволюции самой перейти в наступление. Между тем, симптомы такого перехода уже обнаруживались. В ночь на 26 октября было получено сообщение о том, что юнкера заняли Манеж и здание городской думы, где заседал Комитет общественной безопасности. Можно было ожидать их нападения на Кремль с его арсеналом и сокровищницами.
      В течение всей войны охрану Кремля нес 56-й запасный пехотный батальон, впоследствии переформированный в полк. В октябре в охране состояли пять рот (1-й батальон и 8-я рота 2-го батальона) [92]. В целом полк был настроен по-большевистски. Об этом сообщают. О. Варенцова, О. Берзин, С. Шоричев [93]. Однако, по свидетельству того же Берзина, как раз в ротах, расположенных в Кремле, кроме самого Берзина, «не было ни одного большевика (эсеров было порядочно)» [94]. Было очевидно, что имевшихся там сил для охраны Кремле явно недостаточно. Решением ВРК комиссаром Кремля был назначен Е. М. Ярославский, а комендантом — прапорщик 8-й роты 56-го запасного полка О. М. Берзин [95]. Ран-/23/-

      88. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.
      89. «Октябрь в Москве», М.—Л., 1932, стр. 181.
      90. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 387—391.
      91. Там же, стр. 388.
      92. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (65—66), стр. 182.
      93. См. О. Варенцова. Военное бюро при МК РСДРП (б). В сб. «От Февраля к Октябрю», М„ 1923, стр. 79; О. Берзин. Октябрьские дни в Москве. «Пролетарская революция», 1927, №.12, стр. 172—173; С. Шоричев. 56-й полк в Октябрьских боях. В сб. «За власть Советов», М., 1957, стр. 181.
      94. «Пролетарская революция», 1927, № 12, стр. 179.
      95. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (66—66), стр. 175.

      ним утром 26 октября оба они в сопровождении роты 193-го полка вступили в Кремль [96]. Вслед за этим юнкера оцепили Кремль снаружи,и воспрепятствовали вывозу оттуда оружия для красногвардейских отрядов. Первой реакцией ВРК на эти враждебные действие было вступление в переговоры с командующим Московским военным округом К. Н. Рябцевым о ликвидации возникшего конфликта. История этих переговоров сама по себе представляет большой интерес для понимания хода событий, однако здесь приходится ограничиться их конечными результатами, смысл которых сводился к тому, что юнкера будут отведены, а ВРК также отведет свои части (имелась в виду рота 193-го полка) [97]. Дальнейшее показало, что действия Рябцева были лишь уловкой, рассчитанной на затяжку времени. И «все же действия ВРК в эти часы нельзя признать совершенно однозначными, направленными исключительно на достижение договоренности с противной стороной. Переговоры с Рябцевым еще продолжались, а по районам была разослана телефонограмма. Этот документ заслуживает того, чтобы привести его полностью:

      «Штаб во главе с Рябцевым переходит в наступление. Задерживаются наши автомобили, есть попытки задержать Военно-Революционный Комитет. На митингах, по фабрикам и заводам, надо выяснить это положение, и массы должны немедленно призываться к тому, чтобы показать штабу действительную силу. Для этого массы должны перейти к самочинному выступлению под руководством районных центров по: пути осуществление фактической власти Советов районов. Занимать комиссариаты.

      Радиограмма из Питера. 10 часов утра. Правительство низвергнуто. Впредь до организации власти, власть принадлежит Военно-Революционному Комитету, который обращается ко всем рабочим и солдатам и действующей армии с призывом стать на его сторону. Солдаты призываются сменять командный состав, если он против новой власти. Все части на фронте, оставшиеся верными революции, призываются не наступать на Петербург и удерживать от этого другие части, действовать в этой области путем убеждений и уговоров, если не поможет, переходить к насильственным действиям. Военно-Революционный Комитет видит единственное спасение революции в передаче власти Советам, земли — народу и в объявлении немедленного демократического мира.

      Сообщено в 12 часов из Московского Комитета» [98]. /24/

      96. О. Берзин в своих мемуарах ошибочно указывает, что это произошло утром 27 октября.
      97. «Документы пролетарской революции», т. II, М., 1948, стр. 12.
      98. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 386. Подлинник этого документа не датирован и это послужило поводом для высказывания самых разноречивых мнений относительно времени его написания. Так, М. Ф. Владимирский (см. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», стр. 279) относит его к вечеру 27 октября, т. е. видит в нем ответ на ультиматум Рябцева. Согласиться с этим нельзя. В отчете меньшевиков, опубликованном 27 октября («Вперед», № 193), содержится их заявление по поводу воззвания, распространявшегося по районам 26 октября, и приводится текст, совпадающий с приведенным выше. Меньшевики требовали отменить решение ВРК о движении к Кремлю частей 251-го и 192-го запасных полков, принятое ВРК по получение известий об оцеплении Кремля юнкерами («Красный архив», 1934, т. 5—6, стр. 176) и послать делегацию к Рябцеву «для того, чтобы столковаться с ним о мерах, могущих предотвратить кровопролитие» («Вперед», № 193). Уже из этого следует, что указанный документ относится к 26, а не к 27 октября. Нельзя согласиться и с мнением составителей сб. «Документы пролетарской революции», т. II и повторенным мною, что воззвание это было разослано по районам около 5 час. вечера (см. указ. сб.» стр. 314 и А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 160). Ведь совершенно очевидно, что это воззвание написано если не до начала переговоров Ногина с Рябцевым, то уж во всяком случае до их

      Прежде всего о фактах, упоминаемых в документе. О задержке автомобилей в Кремле упоминалось выше. Что же касается попыток «задержать Военно-Революционный Комитет», т. е. очевидно, имеется в виду следующее: когда В. П. Ногин, И. Н. Стуков и солдат 56-го полка в сопровождении посредников в переговорах — членов президиума Совета солдатских депутатов эсера Урнава и меньшевика Маневича — направились в Кремль для переговоров, они были задержаны юнкерами у Никольских ворот, отведены в Манеж, где подверглись оскорблениям и угрозам. Лишь спустя некоторое время их освободили и впустили в Кремль [99].

      Наконец, обращает на себя внимание изложение радиограммы из Петрограда. Это совершенно очевидно ленинское обращение «К гражданам России», достигшее Москвы, вероятно, только 26 октября. Во всяком случае Ногин об этом сообщении в своей телефонограмме 25 октября не упоминал.

      Такова фактическая сторона. Основываясь на ней, приходится утверждать, что указанная телефонограмма является первым документом, исходящим от ВРК или от Партийного центра, в котором содержится «прямой призыв к самочинному взятию власти, не завуалированный никакими оборонительными мотивами. И еще одно примечательное обстоятельство: ссылка на то, что в Питере до момента организации власти таковой является Военно-революционный комитет. Из этого следует, что большевистская часть ВРК стала понимать, что вопрос взятия власти в сложившейся обстановке мог и должен быть решен не голосованиями, а силой, борьбой масс.

      Противоречивость действий, ВРК отражала различие позиций его членов в вопросе о восстании, степень колебаний руководителей в критический момент.

      Объем статьи не позволяет детально изложить ход событий по районам. Отмечу лишь, что документы дают основание утверждать, что призыв ВРК «перейти к самочинному выступлению» послужил им сигналом к переходу от выжидательной позиции к активным действиям, направленным к взятию власти. Вот почему можно говорить о начале восстания не 25-го, а во второй половине дня 26 октябре. Что же касается центральных руководящих органов, то в это время с колебаниями внутри них отнюдь не было покончено. Более того, во второй половине дня вновь возобладала линия на мирное соглашение с городской думой и штабом МВО. Как видно из доклада В. Н. Яковлевой на ноябрьском пленуме МОБ, на совместном заседании Партийного центра и большевистской части ВРК, состоявшемся во второй половине дня 26 октября, столкнулись две точки зрения. Одни настаивали на развитии наступательных действий, указывая на то, что «при таких условиях передышка в гражданской войне несет выгоды не нам, а нашим противникам, которые во время нее стягивают и организуют свои силы». Другие предлагали продолжать переговоры с Рябцевым. 9-ю голосами против 5 вторая точка зрения получила одобрение и стала проводиться в жизнь [100].

      По районам из центра была разослана новая телефонограмма с указанием «занять строго выжидательную позицию» [101]. Так был сделан

      окончания и до выступления Ногина на заседании исполкома, а все это происходило, видимо, в первой половине дня. Скорее всего заключительная фраза документа и говорит о времени его рассылки по районам, т. е. 12 час дня.

      99. И. Стуков. Областное бюро и Военно-революционный комитет. В сб. «Октябрьское восстание в Москве», М., 1922, стр. 42.
      100. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      101. «Красный архив», 1934, т. 4—5, стр. 167, 179.

      еще один шаг по пути потери инициативы и передачи ее противнику, поставивший под угрозу все дело восстания. Поэтому нельзя не согласиться с В. Н. Яковлевой, давшей этому факту очень резкую, но совершенно точную оценку: «Это было решительное, в известном смысле историческое голосование, ибо оно предопределило затяжной характер октябрьской борьбы» [102]. В этой связи должен заметить, что существует весьма интересная группа материалов, которую исследователи как-то избегают использовать при оценке октябрьских событий в Москве. Сразу же после восстания вопрос о деятельности ВРК обсуждался рядом организаций — президиумом Совета рабочих депутатов, объединенным заседанием исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, пленумом этих Советов, пленумом 2-го областного съезда Советов и т. д. [103] Здесь нет возможности процитировать все высказывания и оценки по интересующему нас вопросу, но они не оставляют сомнения в одном: главную причину затяжки восстания его руководители видели в своей собственной нерешительности и колебательности действий в самые критические моменты.
      Есть еще один вопрос, безусловно, требующий выяснения. Это вопрос о соотношении боевых сил революции и контрреволюции. Исследователи отмечают, что Красная гвардия Москвы, насчитывавшая к началу событий около 6 тыс. человек [104], в ходе восстания выросла до 30 тысяч. Это чрезвычайно важный элемент анализа, дающий возможность видеть сам процесс возрастания сил революции. О том, что солдатская масса была настроена по-большевистски, говорилось выше. Н. И. Муралов, свидетельству которого можно доверять, писал: «За эти 6 суток в борьбу втянут весь гарнизон. Не было полков, как московских, так и ближайших к Москве (Серпухов, Клязьма, Павловская слобода и пр.), которые бы не дали нам роты или батальона» [105]. И здесь также отражается динамика втягивания солдат гарнизона в борьбу. Но вот к оценке сил противника подход совсем иной. Во всех, без исключения, работах они показываются в статичном состоянии. Обычно указывается, что в распоряжении Рябцева имелось 2 военных училища, 6 школ прапорщиков (1-я из которых совсем не участвовала в боях, а 6-я сдалась без боя), воспитанники старших курсов кадетских корпусов да сотня казаков, которые тоже активно в борьбу не включились. Кроме того, называют еще несколько тысяч офицеров, находившихся в отпусках и на излечении, и, наконец, буржуазную домовую охрану. Общую численность контрреволюционных сил определяют в 10—20 тыс. человек [106]. Но сами по себе эти подсчеты далеко не все объясняют. Вопрос, видимо, должен быть поставлен так: в какой степени к 25 октября эти силы были отмобилизованы и готовы вступить в дело? Отрывочные документальные свидетельства дают основание полагать, что в этот и последующий день боевой готовности у них не было. В самом деле: 25 октября городской голова В. В. Руднев, выступая в думе, откровенно признал, что она «не располагает физической силой»107. И это действительно было так. Ни Комитет /26/

      102. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      103. См. там же, стр. 308—309; 311—316. «Документы пролетарской революции». т. II, стр. 244—258; «Советы в Октябре», М., 1928, стр. 35-72; ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 39; ф. 683, оп. 1, д. 19-Б.
      104. В литературе встречаются и другие данные (3 тыс., 10—12 тыс и т. д.), но, очевидно, следует согласиться с Г. А. Цыпкиным, доказательства которого в пользу приведенной цифры представляются наиболее убедительными. См. Г. А. Цыпкин. Красная гвардия в борьбе за власть Советов, М., 1967, стр. 104—106.
      105. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 312.
      106. Г. С. Игнатьев. Указ. соч., стр. 54—55; А. Я. Грунт. Указ. соч., стр. 152; Г. А. Цыпкин. Указ. соч., стр. 121; «Октябрь в Москве», стр. 324—326 и др.
      107. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      общественной безопасности, ни его военный аппарат — штаб МВО готовых к бою, организованных сил не имели. Недаром московский городской комиссар Григорьев и московский губернский комиссар Эйлер 26 октября сообщали в Ставку, что «Московский штаб округа бессилен оказать противодействие мятежникам» и что «необходима срочная помощь фронта» [108]. О неуверенности Руднева в своих силах сообщает также А. Н. Вознесенский [109]. На солдат гарнизона Руднев и Рябцев ни в коей степени рассчитывать не могли. Юнкерские части и школы прапорщиков к немедленному выступлению, очевидно, готовы не были. Что касается тысяч офицеров, то и их еще надо было собрать и организовать. Только неготовностью контрреволюции к бою можно объяснить стремление Рябцева вступить в переговоры с ВРК, протянуть время, чтобы получить передышку для мобилизации своих сил. И этой цели он достиг. Как только эти силы были собраны, а с фронта получены обнадеживающие обещания прислать подмогу, командующий МВО перешел от языка переговоров на язык ультиматума и открыл боевые действия. И если 26-го ВРК еще имел возможность исправить допущенные ранее ошибки и наверстать потерянное, то 27-го было уже поздно. Длительная и. кровопролитная борьба выступила как неизбежный результат отхода от основных законов восстания.

      Известие о победоносном восстании в Петрограде, полученное в Москве около 12 часов дня 25 октября, делало беспредметным обсуждение вопроса о том, что Москва могла бы «начать». С этого времени в такой постановке он стал достоянием истории. Теперь вопрос стоял иначе: как и какими средствами пролетарская Москва поддержит своих братьев по классу, поднявшихся в последний и решительный бой против антинародного правительства Керенского? Будет ли она выжидать развития событий, и провозглашения власти Советов на съезде или, не дожидаясь этого, сама перейдет в решительное наступление. Ведь то, что Москва не «начала», ни в коей степени не отменяло ленинского утверждения о том, что одновременное взятие власти в Питере и Москве безусловно обеспечит победу. Наоборот, восстание в Петрограде выдвигало выступление в Москве как задачу, не терпящую отлагательства не только на дни, но даже и на часы. Первые действия московских руководителей, как говорилось выше, как будто не оставляли сомнений в понимании этого обстоятельства. Об этом же свидетельствовала и резолюция, принятая пленумом Советов рабочих и солдатских депутатов вечером 25 октября, в которой прямо говорилось, что Военно:революционный комитет ставит своей задачей «оказывать всемерную поддержку Революционному комитету Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» [110].

      Однако события развернулись иначе. Борьба за власть, в силу указанных выше обстоятельств, приняла затяжной и тяжелый характер. В этих условиях вопрос о Москве и ее роли в победе социалистической революции трансформировался еще раз. Если 25 октябре он стоял как вопрос о помощи Петрограду, то после 27 октября сам Петроград был поставлен перед необходимостью помочь московским товарищам.

      В нашем распоряжении очень мало зафиксированных письменно высказываний Ленина о положении в Москве в эти дни. Это — упоминание в докладе о текущем моменте на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона 29 октября, три кратких замечания на заседании ЦК РСДРП (б) 1 ноября и, наконец, такое же краткое замечание /27/

      108. «Красный архив», 1933, т. 6, стр. 29.
      109. А. Н, Вознесенский. Указ. соч., стр. 160.
      110. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      в выступлении на заседании СНК 3 ноября. Но и эти отрывочные высказывания, а главное работа, проделанная Петроградским ВРК по оказанию помощи Москве по прямым указаниям Ленина, не оставляют никаких сомнений в том, что, как и прежде, Ленин был полон решимости максимально быстро довести дело восстания во второй столице до победоносного завершения. «Нужно прийти на помощь москвичам, и победа наша обеспечена» [111] — говорил Ленин 1 ноября. Это та же мысль, которую он высказывал еще в сентябре, только скорректированная реальной действительностью, выдвинувшей вопрос о помощи одного важного центра другому не так, как это предполагалось в предварительных наметках. И еще одно обращает на себя внимание в этих кратких высказываниях Ленина: горячая вера в творческую инициативу масс, в их способность довершить начатое дело. «В Москве они (корниловцы. — А. Г.) взяли Кремль, а окраины, где живут рабочие и вообще беднейшее население, не в их власти» [112]. Это говорилось 29 октября в один из самых трудных для Москвы дней, говорилось с уверенностью в победе. Здесь не место излагать конкретные меры, предпринятые Петроградским. ВРК для помощи Москве, это особая тема. Следует только заметить, что положение самого Петрограда в эти дни: было не из легких. Каждый боец, каждая винтовка, каждый патрон были на счету. И несмотря на то, что столица находилась в очень опасном положении, Петроградский ВРК не останавливался перед посылкой в Москву сводных отрядов матросов и солдат, ибо дело победы в Москве было делом победы революции в России.

      Таким образом, факты, последовательность и связь событий позволяют утверждать, что объективная обстановка, сложившаяся в Москве с конца сентября 1917 г., открывала реальную» возможность взятия власти в ней большевиками. Весь московский пролетариат и подавляющая -часть гарнизона шли за ними. Однако вера в то, что переход власти к Советам может произойти путем простого провозглашения ее на съезде, повела к тому, что военно-техническая подготовка восстания, ставшая главным вопросом дня, отстала от бурного нарастания событий. В момент начала решительной борьбы это отставание усугубилось нерешительностью действий руководителей восстания, склонностью их к переговорам с противной стороной, что позволило контрреволюции сорганизоваться и привело в конечном счете к длительной и кровопролитной борьбе.

      111. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 43.
      112. Там же, стр. 36.

      История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
    • Точеный Д.С. Банкротство политики эсеров Поволжья в аграрном вопросе (март-октябрь 1917 г.) // История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
      Автор: Военкомуезд
      Д.С.ТОЧЕНЫЙ
      БАНКРОТСТВО ПОЛИТИКИ ЭСЕРОВ ПОВОЛЖЬЯ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ (МАРТ — ОКТЯБРЬ 1917 Г.)

      В последние годы заметен сдвиг в освещении истории мелкобуржуазных партий России в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции [1]. Наибольший интерес у историков вызвали вопросы тактики борьбы КПСС с меньшевиками и эсерами. Менее изучена динамика изменения позиций, взглядов и тактики партий мелкой буржуазии. Между тем без тщательной разработки указанных вопросов нельзя в полном объеме представить всей сложности процесса установления Советской власти в центре и на местах, глубины стратегии и гибкости тактики Коммунистической партии в момент свершения первой в мире социалистической революции.

      В данной статье сделана попытка проанализировать причины краха политики эсеровских организаций Поволжья в аграрном вопросе. В основу исследования этих проблем положены материалы Самарской, Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний, где влияние эсеров в 1917 г. было очень сильным [2].

      Февральская буржуазно-демократическая революция пробудила у миллионов крестьян России надежду на получение из рук Временного правительства помещичьих земель. Этим в основном можно объяснить тот факт, что в марте 1917 г. земельные конфликты между крестьянами и помещиками были явлением сравнительно редким [3].

      1. См., напр., К. В. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Р. М. Илюхина. К вопросу о соглашении большевиков с левыми эсерами. «Исторические записки», т. 73; В. В. Гармиза. Банкротство политики «третьего пути» в революции. «История СССР», 1965, № 6; В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1965; П. И. Соболева. Борьба большевиков против меньшевиков и эсеров за ленинскую политику мира, М., 1965; Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1969; М. И. Стишов. Распад мелкобуржуазных партий в Советской России. «Вопросы истории», 1968, № 2, и др.
      2. Если в целом по России в конце апреля 1917 г. эсеры превышали по численности большевиков в 5 раз (80 тыс. большевиков и 400 тыс. членов ПСР), то в Самарской, Пензенской и Симбирской губерниях их было больше в 10 раз (3 тыс членов РСДРП (б) и около 30 тыс. эсеров). Подсчеты сделаны нами по следующим источникам: «Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (б). Протоколы», М., 1968, стр. 7, 359; «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», т. 1, М., 1957, стр. 498; «Земля и воля» (Сызрань), б мая 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; «Власть народа» (Москва), 11 июля 1917 г.; «Третий съезд партии социалистов-революционеров». Стеногр. отчет, Петроград, 1917 (списки делегатов съезда).
      3. Так, в Пензенской губернии в марте 1917 г. было зарегистрировано лишь 3 крестьянских выступления. (М. Андреев. Борьба за землю в Пензенской губернии в 1917 г. «Уч. зап. Пензенского пед. ин-та», вып. 16, 1966, стр. 75).

      «Эпохой аграрно-/106/-го покоя» «назвал этот период член Самарского губкома ПСР П. Д. Климушкин [4].

      Но прошел март 1917 г., а мечты крестьян о земле не стали явью; Временное правительство ничего о земле не говорило, ссылаясь на то, что аграрную проблему может решить только Учредительное собрание. Между тем приближалось время весеннего сева и крестьяне проявляли все большее беспокойство по поводу медлительности в решении вопроса о земле. Корреспондент реакционного «Нового времени» сообщал 26 марта 1917 г.: «В Самарской губернии царит тревожное настроение... Крестьяне заявляют, что, не дожидаясь Учредительного собрания, весной приступят к отчуждению земель». Петроградская газета «Земля и воля» 1 апреля писала, что крестьяне в Карсунском уезде Симбирской губернии обсуждают вопрос «как поделить землю, не дожидаясь его разрешения законодательным путем». Во второй половине апреля центральные и местные газеты запестрели сообщениями о том, что в отдельных селах поволжских губерний крестьяне начали самовольный раздел и запашку частновладельческих земель [5].

      Какую позицию занять по отношению к крестьянскому движению за землю? Этот вопрос тревожил руководителей эсеровских организаций Поволжья. Они видели, что декларативно-напыщенные ссылки на то, что аграрную проблему может решить только «великий хозяин земли русской — Учредительное собрание», — не могли успокоить крестьян. Член Самарского губиома ПСР И. Д. Панюжев писал, что языком посулов и обещаний нельзя было говорить с губерниями, в которых веял «вольный дух Стеньки Разина» и «исстари бродила вольница в вольных степях» [6]. Под давлением революционного движения крестьянства часть самарских эсеров стала приходить к мысли о том, что агитационную работу нельзя сводить к призывам подождать созыва Учредительного собрания, что нужно быстрее встать «на путь изыскания новых взаимоотношений» между «помещиками и крестьянами, ибо в «противном случае «настроение деревни может вылиться в нежелательные резкие формы» [7].

      Настроение крестьянства убедительно проявилось на I съезде крестьян Самарской губернии, открывшемся 24 марта 1917 г. Съезд принял резолюцию о прекращении в губернии сделок по купле-продаже земли и снижении арендных цен на нее. В Пензенской губернии I съезд крестьян 8 апреля 1917 г. постановил передать в распоряжение волисполкомов пустующие помещичьи земли и отменил арендную плату [8].

      Однако широкие слои трудящегося крестьянства Самарской и Пензенской губерний не были полностью удовлетворены резолюциями своих первых съездов, поскольку они не решали радикальным образом вопроса о земле [9]. Пример пролетарских масс, установивших на многих предприятиях 8-часовой рабочий день явочным порядком, толкал крестьян на более решительные действия. «Рабочее движение, — отмечал П. Климушкин, — сыграло в повышении требований крестьян большую роль. Видя, что рабочие не ожидают разрешения своих экономических нужд /107/

      4. П. Климушкин. История аграрного движения в Самарской губернии. В кн. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», изд. «Комуча», Самара, 1918. стр. 7. (Книга написана правыми эсерами и меньшевиками).
      5. См., напр., «Утро России» (Москва), 29 апреля 1917 г.; «Симбирская народная газетам 11 апреля 1917 г.; «Дело народа» (Петроград), 22 апреля 1917 г.
      6. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 17.
      7. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 8.
      8. Подробнее о событиях в Пензенской губ. см. А. С. Смирнов. Крестьянские съезды Пензенской губернии в 1917 г. «История СССР», 1967, № 3.
      9. Климушкин, Указ. соч., стр. 13.

      никакими законодательными учреждениями и берут вce с боя, крестьяне приходили к заключению, что и им нужно поступать так же» [10].

      Действительно, доверие крестьянства к центральным правительственным учреждениям падало. Временное правительство, защищая интересы помещиков, рассылало циркуляры, в которых подчеркивало незыблемость принципа неприкосновенности частной собственности. Руководство эсеровской партии, с которой крестьяне сначала связывали надежды на получение «земли и воли», предлагало ждать решения аграрной проблемы Учредительным собранием. Меньшевики вместо оказания помощи крестьянам в их движении за раздел помещичьих земель призывали к борьбе против «анархической агитации большевиков» в вопросе о земле [11].

      Только партия большевиков показала себя истинным защитником интересов крестьянства, выдвигая требования конфискации помещичьей и национализации всей земли. Осуществление этой программы не только удовлетворяло вековую мечту крестьянства, но и подрывало основы господства помещиков и буржуазии, наносило сильнейший удар по крепостническим пережиткам и частной собственности вообще. РСДРП (б) призывала крестьян брать помещичьи земли немедленно в организованном порядке [12].

      16 мая Самарский Совет рабочих депутатов по предложению большевистской фракции принял следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что земельный вопрос является жизненным... для крестьян и страны в данный момент, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны немедленно приступить к решению этого вопроса до Учредительного собрания» [13]. К большевистским депутатам при голосовании данной резолюции присоединились эсеры-максималисты, которые так же, как и члены РСДРП (б), убеждали крестьян немедленно начать раздел частновладельческих земель.

      Крестьяне Самарской и других губерний Поволжья, не ожидая созыва Учредительного собрания, сами взялись за разрешение аграрного вопроса [14]. Во второй половине апреля и первой половине мая 1917 г. количество крестьянских выступлений против помещиков и кулаков увеличилось здесь более чем в 5 раз по сравнению с мартом и первой половиной апреля [15].

      10. Там же.
      11. См. резолюцию майской общероссийской Конференции меньшевиков по аграрному вопросу. «Новая жизнь» (Петроград), 13 мая 1917 г.
      12. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 167.
      13. К. Наякшин. Очерки истории Куйбышевской области, Куйбышев, 1962, стр. 305.
      14. Грабительская реформа 1861 г., а затем столыпинские преобразования способствовали обезземеливанию крестьян Поволжья. В 1914 г. в Самарской губернии помещики и кулаки, составлявшие 6,3% населения, владели 65% частновладельческой земли. В Пензенской губернии помещикам и кулакам принадлежало 74,9% всей земли. Председатель Симбирского земельного комитета эсер К. Воробьев писал в августе 1917 г., что в Поволжье наблюдается картина «вопиющей несправедливости в распределении земли» (К. Воробьев. Аграрный вопрос в Симбирской губернии, Симбирск, 1917, стр. 19).
      15. И. М. Ионенко. Борьба крестьян Казанской, губернии на землю накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Казань, 1957, стр. 6.
      16. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 84.

      Для обсуждения земельной проблемы в связи с ростом числа аграрных конфликтов между помещиками и крестьянами был созван 20 мая 1917 г. II съезд тружеников земли Самарской губернии. Как отмечал эсер И. М. Брушаит, среди членов фракции ПСР возникли разногласия относительно подхода к решению аграрного вопроса [16]. Эсеры-максима-/108/-листы предлагали в основу резолюций съезда положить крестыяиские наказы с мест [17]. Эсеры-минималисты, а их оказалось большинство во фракции ПСР на съезде, считали, что лучше всего занять выжидательную позицию и постараться убедить крестьян в необходимости сохранения «статус-кво» в земельных отношениях до созыва Учредительного собрания. Немногочисленная фракция меньшевиков блокировалась с эсерами-минималистами.

      Первое выступление представителя минималистов С. А. Волкова крестьянские делегаты встретили настороженно. Не помогла ему и ссылка на то, что «теперь министр земледелия Чернов — социалист-революционер, следовательно, вопрос решится в пользу крестьян». Когда же оратор попытался доказать, что земли не так много по сравнению с нуждой в ней, в зале заседания поднялся такой шум, что ему пришлось покинуть трибуну [18]. Криками возмущения встретили крестьяне и речь меньшевика Игаева, который хотел было уговорить делегатов отложить решение аграрной проблемы до окончания войны с Германией. «Опять все ждать! Смутьян! Зачем смущаешь нас?», — неслись возгласы крестьян [19].

      Для выхода из затруднительного положения эсеры-минималисты предложили принять резолюцию о земле I Всероссийского съезда крестьянских депутатов, но и та была отвергнута крестьянами как не указывающая конкретного решения вопроса о земле. 40 крестьян в своих выступлениях отстаивали резолюцию о немедленном проведении в жизнь уравнительного распределения всех земель. Эсеры колебались, не зная, что предпринять. «Настроение съезда было неровно,— рассказывал-его участник И. Д. Панюжев. — Совет крестьянских депутатов [20] опасался, что крестьяне, разъехавшись, на местах кликнут клич, что им земли дать не хотят» [21].

      В этот критический момент работы съезда часть эсеров-минималистов во главе с П. Д. Климушкиным и И. М. Брушвитом пришла к выводу, что не стоит подвергать дальнейшему риску свое влияние на делегатов деревень и что нужно пойти навстречу требованиям крестьян. В кратчайший срок они выработали проект «Временного пользования землей», в котором предлагалось частновладельческие, казенные, банковские, удельные и церковные земли в Самарской губернии передать волостным комитетам для распределения по потребительной норме до созыва Учредительного собрания. Делегаты поддержали «Временные правила». Казалось, что маневр эсеров удался и посланцы самарских деревень и сел успокоились. Но тишина оказалась недолгим гостем в зале заседаний. Когда И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин предложили внести во «Временные правила» пункт о сохранении арендной платы, страсти вспыхнули с новой силой. Вот как сам П. Д. Климушкин описывает ту ярость, с которой встретили крестьяне-делегаты параграф «Временных правил» о сохранении арендной платы: «А — а, вот они какие..., наши защитники-то,— говорили крестьяне о руководителях съезда, — на словах /109/

      17. 200 наказов привезли с собой делегаты и в каждом из них излагались требования немедленного раздела помещичьих земель.
      18. Е. И. Медведев. Аграрные преобразования в Самарской деревне в 1917— 1918 гг., Куйбышев, 1958, стр. 15.
      19. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», док. и мат-лы, т 1, ч. 1, М., 1929, стр. 104.
      20. В состав Самарского губернского Совета крестьянских депутатов входили в основном эсеры-минималисты.
      21. «Земля и воля» (Самара), 28 июля 1917 г.

      только хороши, а как до дела дошло, так за помещиков... Вон изменников!"

      Нам было опасно показаться... Сколько их ни уговаривали, не могли убедить их в необходимости арендной платы. Так арендная плата и была провалена» [22].

      В последние дни работы съезда, когда волнения и тревоги крестьянских делегатов, казалось, остались позади, в адрес Самарского губернского Совета крестьянских депутатов пришел циркуляр министра Временного правительства А. И. Шингарева о недопущении самовольных захватов частновладельческих земель. Телеграмма А. И. Шингарева ошеломила, вызвала негодование крестьянских делегатов II съезда: «Долой циркуляр! Ишь чего захотел!» [23]. Правительственная депеша тем не менее заставила заколебаться некоторых меньшевиков и эсеров-минималистов, которые предложили послать решения съезда о земле на утверждение Временному правительству. Однако большинством голосов эта резолюция была отвергнута. «Временные правила пользования землей» вступили в силу с момента их принятия на съезде.

      Аналогичная обстановка сложилась 14—15 мая на II съезде крестьян Пензенской губернии, который также принял (постановление о передаче всех частновладельческих, церковных и прочих земель в распоряжение волостных комитетов для распределения их между крестьянами до созыва Учредительного собрания [24].

      Под влиянием массового движения крестьян за землю, члены отдельных организаций эсеров Поволжья выступали с критикой аграрной политики ЦК ПСР. На городской конференции социалистов-революционеров Петрограда в мае 1917 г. представитель-наблюдатель от саратовской организации (фамилия неизвестна) заявил: «На Поволжье недовольны уступчивостью партии. Солдаты не хотят идти на фронт, не получив гарантии земли. Упрекают, говорят: когда знамя "Земли и Воли" склонилось над нами, неужели отказываться взять его» [25]. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов представитель делегации Поволжья (эсер) обратился к делегатам с трибуны: «Дайте возможность трудовому крестьянину спокойно заниматься делом, не боясь, что земля может уплыть из его рук... Дайте нам гарантию... Созидайте же твердой рукой и не идите кадетской дорогой» [26].

      Курс на раздел «помещичьей земли до созыва Учредительного собрание противоречил аграрной Политике Временного правительства и ЦК ПСР. 20 июня 1917 г. Временное правительство объявило решения II съезда крестьян Самарской губернии незаконными и потребовало от губернского комиссара эсера С. А. Волкова принять решительные меры к прекращению самочинных действий крестьян. «Лица, допускающие захват какой бы то ни было чужой собственности, инвентаря, хлеба или земли, — гласила телеграмма из министерства внутренних дел, — подлежат законной ответственности по суду» [27]. Еще ранее, 31 мая 1917 г., министр земледелия В. М. Чернов отменил постановления II съезда крестьян Пензенской губернии [28].

      22. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 21.
      23. «Наш голос» (Самара), 2 июня 1917 г.
      24. А. С. Смирнов. Указ. соч., стр. 25.
      25. Н. Я. Быховский. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929, стр. 109.
      26. Там же, стр. 110.
      27. «Самарские ведомости», 28 июня 1917 г.
      28. В. Кураев. Октябрь в Пензе. Воспоминания, Пенза, 1957, стр. 42.

      /110/

      Перед лидерами самарской и пензенской организаций эсеров стояла дилемма: либо пойти против Временного правительства и ЦК своей партии в аграрном вопросе, поддержав крестьянское движение за раздел частновладельческих земель до созыва Учредительного собрания, или следовать в фарватере линии руководства партии и потерять всякое влияние в массах. Между тем, вожди ПСР и Всероссийского Совета крестьянских депутатов, в частности Н. Быковский и Г. Покровский, критикуя самарскую и пензенскую организации, прилагали все усилия к. тому, чтобы искоренить «крамолу» в своем поволжском отряде [29].

      В мае 1917 г. в Пензенскую губернию прибыл член исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов эсер К. Лунев. На крестьянских митингах он внушал слушателям, что в аграрном вопросе надо ждать решений Учредительного собрания и поступать пока на основе добровольных уступок и соглашений с помещиками. Крестьяне с изумлением внимали словам посланца партии из Петрограда, ибо у них «возникло сомнение, не за помещиков ли... приехал заступаться» К. Лунев [30].

      Лидер партии эсеров В. М. Чернов, обеспокоенный ростом оппозиционных настроений в организациях Поволжья, послал в этот район в начале июня 1917 г. своего личного представителя Акселя. 9 июня последний прибыл в Пензу и потребовал от эсеровского губернского руководства перемены курса по отношению к самочинным захватам крестьянами помещичьей земли. В свою очередь лидеры пензенских социалистов-революционеров во главе с губернским комиссаром Ф. Ф. Федоровичем были вызваны в Петроград, где им рекомендовали исправить «ошибки» в аграрной политике. Нажима из Петрограда оказалось достаточно, чтобы эсеровское руководство в Пензенской губернии отступило с позиций, которые оно занимало на II съезде крестьян [31].

      Сложнее обстояло дело с самарской организацией эсеров. После получения циркуляра Временного правительства о запрещении самовольных захватов земель делегаты Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. Голубков и Горшков направились во второй половине июня 1917 г. в Петроград, в министерство внутренних дел, где заявили, что будут и впредь проводить в жизнь решения II съезда крестьян о земле. Временное правительство также не собиралось идти на какие-либо уступки. В июле 1917 г. в Самару пришла от министра внутренних, дел телеграмма, в которой вновь предлагалось отдавать под суд тех, кто попытается отбирать землю у помещиков [32]. Тогда за разъяснениями уже к министру земледелия и лидеру ПСР Чернову отправились руководители самарской организации И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин. Они хотели доказать ему, что решения II съезда крестьян Самарской губернии нисколько не выходят за рамки программы партии о социализации земли и уравнительном землепользовании. Но самым главным их доводом была ссылка на то, что нет никакой возможности воспрепятствовать крестьянской борьбе за землю: только в июне и начале июля Самарский Совет крестьянских депутатов рассмотрел 370 земельных конфликтов, из них 45 — между общинниками и отрубщиками и 49 — между крестьянами и помещиками [33]. Сначала от товарища министра

      29. См. Г. Покровский. Очерк истории Всероссийского Совета крестьянских депутатов. В сб. «Год русской революции», М., 1918, стр. 46; Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 109—110.
      30. О. Н. Моисеева. Советы крестьянских депутатов в 1917 г., М., 1967, стр. 75.
      31. Подробнее об этом см. А. С. Смирнов. Указ. соч.
      32. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 33—34.
      33. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, лл. 14, 35 (протоколы III съезда крестьян Самарской губернии); П. Климушкин. Указ. соч., стр. 33—35.

      /111/

      земледелия Вихляева Климушкин и Брушвит получали весьма уклончивые советы, и, наконец, В. М. Чернов и председатель, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов Н. Авксентьев прямо заявили им, что постановления II съезда крестьян губернии нельзя признать законными [34].

      Самарская организация эсеров, испытывая давление крестьянских масс, и после встреч ее делегатов с министрами Временного правительства попыталась проводить прежнюю линию в вопросе о земле. На совещании представителей губернских Советов крестьянских депутатов 11—12 июля в Петрограде самарский губернский комиссар выступил против предложения члена ЦК партии эсеров Н. Быховского о сохранении арендной платы за землю [35].

      Далеко не гостеприимно был встречен «в Самаре и личный представитель В. Чернова Аксель. 18 июля 1917 г. на совместном заседании Комитета народной власти и Самарского губернского Совета крестьянских депутатов он потребовал отмены решений II съезда крестьян о распределении частновладельческих, церковных и прочих земель между крестьянами. Акселя поддержал заместитель губернского комиссара меньшевик У. Шамании. Некоторые члены Совета -крестьянских депутатов, возмущенные выступлениями Акселя и Шамашша, демонстративно покинули зал заседаний. После короткого совещания члены самарского губкома эсеров в качестве основного оратора выставили И. М. Брушвита, который заявил о невозможности выполнить требования правительства [36]. Аксель вынужден был покинуть зал заседаний [37].

      Позицию самарской организации эсеров можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего нужно иметь в виду социально-экономические особенности этого района, бывшего на протяжении столетий одним из очагов мощных крестьянских восстаний. Не случайно, что даже представители некоторых кадетских организаций Поволжья ратовали за немедленную передачу части помещичьей земли крестьянам без всякого выкупа [38]. На позицию эсеров Поволжья в аграрном вопросе накладывала отпечаток также и борьба с большевиками за влияние среди крестьянства, вынуждая иногда брать известный кран влево. Степень воздействия на эсеров партийно-конъюнктурных соображений борьбы с большевиками не была одинаковой в различных губерниях Поволжья. Несомненно, что соображения конкурентного характера у эсеров Самарской губернии сказывались больше, чем у их коллег в Пензенской или Симбирской губерниях. Самарская организация большевиков в июле 1917 г. насчитывала около 4 тыс. человек и представляла большую политическую силу.

      Так, в июне—июле 1917 г. Самарский губком РСДРП (б) послал для агитации и пропаганды только в села одного Бузулукского уезда свыше 300 большевистски настроенных солдат [39]. Это очень беспокоило и нервировало эсеров. 5 июля 1917 г. на заседании Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. М. Голубков с тревогой и досадой го-/112/-ворил: «...большевики идут в деревню и начинают работать. Поверьте, товарищи, что они знают, что борются не на жизнь, а на смерть. Этого мы не должны забывать» [40].

      34. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, л. 55 (текст речи П. Климушкина на Самарском общегубернском съезде (всесословном) в августе 1917 г.).
      35. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. 1, ч. 1, стр. 274.
      36. А. С. Соловейчик. Борьба за возрождение на востоке (Поволжье, Урал, Сибирь в 1918 г.), Ростов-на-Дону, 1919, стр. 12—13. (Автор книги — белогвардеец).
      37. «Волжский день» (Самара), 20 июля 1917 г.
      98. «Речь» (Петроград), 12 мая 1917 г.; «Вестник партии народной свободы», 19 августа 1917 г., №11 и 13, стр. 19,
      39. «Краеведческие записки» (Воспоминания И. С. Бородина), Куйбышев, 1963, стр. 38.

      Однако, оставаясь на словах сторонниками демократического решения аграрного вопроса, самарские эсеры очень скоро обнаружили на практике свою истинную сущность, нежелание удовлетворить требования масс. Внутри самарской эсеровской организаций обострилась борьба между левыми и правыми элементами, которая к концу июня — началу июля 1917 г. закончилась открытым расколом между максималистами и минималистами [41]. В середине июля максималисты окончательно отмежевались от минималистов и избрали свой самостоятельный партийный комитет.

      П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит, В. М. Голубков и другие творцы «Временных правил пользования землей» колебались, не зная, к кому примкнуть. В аграрном вопросе они решили искать «золотую середину» путем лавирования между крестьянскими требованиями и политикой Временного правительства. Как признал сам П. Д. Климушкин в конце августа 1917 г., циркуляры министров Временного правительства, в которых осуждались самовольные захваты помещичьих земель, поставили его в тупик: «С одной стороны — постановления II крестьянского съезда, с другой — телеграммы министров» [42]. Как отмечал В. И. Ленин, «меньшевики и эсеры все время революции 1917 года только и делали, что колебались между буржуазией и пролетариатом, никогда не могли занять правильной позиции и, точно нарочно, иллюстрировали положение Маркса о том, что мелкая буржуазия ни на какую самостоятельную позицию в коренных битвах неспособна» [43].

      Поисками «третьего пути» в аграрном вопросе была отмечена деятельность эсеровской фракции и на III съезде крестьян Самарской губернии, начавшем свою работу 20 августа 1917 г. В этот решительный момент борьбы крестьянства за землю самарские большевики заявили о своей поддержке «Временных правил пользования землей», принятых на II съезде крестьян. 20 августа 1917 г. самарская большевистская газета «Приволжская правда» писала: «Мы уверены в том, что съезд останется на своей прежней позиции по вопросу о земле, несмотря на тучу циркуляров, которые сыпятся на революционное крестьянство сверху... Партия рабочего класса поддержит вас, товарищи, в отстаивании постановлений 2-го съезда».

      На III съезде крестьян Самарской губернии, в отличие от предыдущих, впервые присутствовала в качестве полноправных делегатов группа большевиков, что наложило заметный отпечаток на его работу [44]. Делегат Николаевского уезда большевик Ермощенко после отчетного доклада о деятельности губернского Совета крестьянских депутатов сразу предложил члену исполкома В. М. Голубкову доложить о результатах переговоров делегаций из Самары с представителями Временного правительства В. Черновым и Н. Авксентьевым по поводу решений II съезда крестьян о земле. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что от-/113/-ветил Чернов относительно утверждения "Временных правил"? Когда санкционирует их Временное правительство?» [45]

      40. «Земля и воля» (Самара), 9 июля 1917 г.
      41. «Волжский день» (Самара), б июля 1917 г.
      42. «Волжский день», 26 августа 1917 г.
      43. В. И. Ленин. ПСС, т. 37, стр. 210.
      44. Эсеровская газета «Волжское слово» 23 августа отметила: «Губернский съезд крестьян для большевиков слишком заманчивое поле деятельности, чтобы они не попытались на нем нанести удар и Временному правительству и Совету крестьянских депутатов».

      Именно в этот момент отчетливо обнаружилось стремление лидеров самарской организации эсеров примирить делегатов-крестьян с аграрной политикой Временного правительства. Как представители правого крыла организации (С. А. Волков), так и эсеры так называемого центра (П. Климушкин, И. Брушвит) старались скрыть тот факт, что министр земледелия В. М. Чернов отказался утвердить «Временные правила пользования землей». В ответ на многочисленные просьбы рассказать о переговорах с В. М. Черновым И. М. Брушвит раздраженно бросил: «Я поражаюсь, когда здесь двадцать раз стараются поднимать этот вопрос. Деятельность Совета крестьянских депутатов — одно, а отношение Временного правительства к земельному вопросу — совсем другое» [46].

      Основной докладчик по вопросу о земле от эсеровской фракции К. Г. Глядков пытался обелить действия Временного правительства в аграрном вопросе, призывал пойти ему на уступки, заменив отдельные положения «Временных правил пользования землей» [47]. Вот что писал корреспондент одной из кадетских газет Самарской губернии о реакции крестьян на его речь: «Глядков был заподозрен в буржуазных симпатиях и крепостнических тенденциях землевладельца-собственника, в чем должен был оправдываться, выдвинув для этого такой веский аргумент, как свое участие в железнодорожной забастовке 1905 г. В большей части присутствовавших на съезде крестьян тотчас определилось настроение крайнего недоверия к руководителям съезда; между этими последними и крестьянской массой обнаружилась явная брешь... Крестьянская масса чутко насторожилась, и партийным деятелям для борьбы с подобными настроениями пришлось выдвинуть все силы, нажать все пружины» [48].

      Политику эсеров в аграрном вопросе критиковал в своем выступлении максималист Гецольд, который говорил о том, что ПСР, встав у руля государственной власти, изменила своим революционным принципам и не хочет теперь дать землю крестьянам без выкупа [49]. Крестьянские делегаты с огромным интересом слушали и речи большевиков [50]. Местный орган партии народной свободы констатировал, что лозунги большевистских и максималистских ораторов «оказались очень родственными миросозерцанию большинства участников съезда, это, несомненно, наложило свою печать на вынесенные им решения» [51].

      Социалисты-революционеры (правые и представители так называемого "центра") в обстановке возрастающего влиянии большевиков не решились больше настаивать на каких-либо изменениях положений «Временных правил пользования землей»: III съезд подтвердил, что для Самарской губернии они являются законом.

      Однако, как показали дальнейшие события, это была лишь временная уступка революционному крестьянству со стороны эсеров, вызванная /115/ стремлением сохранить влияние в массах. Нельзя признать случайным появление в середине октября 1917 г. на страницах печатного органа Самарского Губкома ПСР статей, в которых лозунги «Вся земля должна быть собственностью народа!» и «Не должно быть купли и продажи земли» осуждались как анархо-большевистские [52]. Разумеется, что несколько газетных заметок еще не могут являться убедительным доказательством измены эсерами своей прежней политике. Посмотрим, как же выполняли решения III съезда местные организации эсеров.

      8 сентября 1917 г. общее собрание эсеров Николаевского уезда Самарской губернии приняло постановление, обязывавшее каждого члена организации приложить все силы в борьбе за передачу земли крестьянам [53]. Выполняя это постановление, фракция эсеров Николаевского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в начале октября 1917 г. проголосовала за резолюцию большевиков и максималистов о конфискации частновладельческих земель. Однако уже 19 октября эта фракция потребовала пересмотра резолюции, а затем добилась ее отмены, решив, что лучше подождать созыва Учредительного собрания [54]. Всячески старались воспрепятствовать разделу помещичьих земель эсеровские организации в Бузулукском и Бугульминском уездах Самарской губернии [55]. Симбирские эсеровские газеты убеждали крестьян прекратить захват помещичьих земель и положить все свои надежды на Учредительное собрание [56].

      Осенью 1917 г. крестьянство Поволжья, разуверившееся в пустых обещаниях эсеров, взялось за топоры и вилы: резко увеличилось число погромов дворянских имений, кровопролитные схватки между деревенской беднотой и кулацко-помещичьей элитой стали обычным явлением в Поволжье. 19 октября представитель Саратовской губернии левый эсер Устинов говорил на заседании исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, что крестьянство теряет веру «не только в центральную власть, но и в руководящие органы демократии», и по вопросу о земле рассуждает следующим образом: «...раз вы там ничего не делаете, то мы будем делать сами...» [57]. Левый эсер В. Алгасов, объехав в сентябре губернии Поволжья, пришел к выводу, что политика социалистов-революционеров вызывает глубокое недовольство в деревнях и селах. «Посуди сам, — говорили не раз крестьяне В. Алгасову, — 6 месяцев прошло, а с землей — ни вперед, даже как будто назад идет... Но всякому терпению конец бывает» [58].

      52. «Земля и воля», 1917 г., Wfc 123, 126, 127.
      53. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17 сентября 1917 г.
      54. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17, 22 октября 1917 г.
      55. «Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Самарской губернии», док. и мат-лы, Куйбышев, 1957, стр. 442; ЦГВИА СССР, ф. 1720, оп. 1, д. 37, л. 189.
      56. «Земля и воля» (Симбирск), 18 октября 1917 г.; «Известия Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов», 13 августа 1917 г.; «Известия Симбирского Совета крестьянских депутатов», 2 октября 1917 г.
      57. Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 247.
      58. «Знамя труда» (Петроград), 30 сентября, 6 октября 1917 г.

      В этот момент партия большевиков предлагала реальный выход из положения, указывая, что в противном случае земельная проблема приведет к самым тяжелым последствиям: «Опыт показал, что середины нет, — писал В. И. Ленин. — Либо вся власть Советам и в центре и на местах, вся земля крестьянам тотчас, впредь до решения Учредительно-/116/-го собрания, либо помещики и капиталисты тормозят вес, восстановляют помещичью власть, доводят крестьян до озлобления и доведут дело до бесконечно свирепого крестьянского восстания» [59].

      В сентябре 1917 г. во многих районах России развернулась крестьянская война за землю. Восстание крестьян в Тамбовской губернии всполошило и руководство партии социалистов-революционеров. В. М. Чернов в статье «Единственный выход» признал: «Дождались начала крупных массовых крестьянских волнений». Признавая факт крестьянских волнений, лидер партии эсеров высказывал сожаление о том, что после Февральской революции в деревнях не были созданы некие полицейского характера земельные комитеты, которые бы могли «властными и решительными мерами предотвращать вспышки неудовлетворенных потребностей масс» [60].

      С подобных же позиций оценили крестьянские выступления и местные эсеровские организации: Пензенский губком партии эсеров в октябре 1917 г. отозвался та крестьянское восстание в Тамбовской губернии обращением к членам партии, в котором им предлагалось приложить все усилия к тому, чтобы прекратить всякие попытки крестьян разделить земли помещиков и их имущество и ждать решений Учредительного собрания [61].

      Подождать Учредительного собрания советовали, как мы отмечали, и эсеры Симбирской губернии. А крестьянство, окончательно изверившись в эсерах, с каждым днем усиливало наступление на помещичье-кулацкое землевладение. Если в сентябре 1917 г. в Пензенской губернии было 80 крестьянских выступлений, то в октябре — 185. По подсчетам С.А. Крупнова, в Симбирской губернии в октябре 1917 г. только против кулаков крестьяне поднимались 267 раз [62].

      Оценивая политику эсеров, В. И. Ленин говорил: «Преступление совершало то правительство, которое свергнуто, и соглашательские партии меньшевиков и с.-р., которые под разными предлогами оттягивали разрешение земельного вопроса и тем самым привели страну к разрухе и к крестьянскому восстанию» [63].

      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 205.
      60. «Дело народа» (Петроград), 30 сентября 1917 г.
      61. См. обращение Пензенского губкома ПСР. «Рассвет» (Чембар), 19 ноября 1917 г.
      62. М. Андреюк. Указ. соч., стр. 76; С. А. Крупнов. Борьба большевиков Симбирской губернии за крестьянство в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Канд. дисс, М., 1950, стр. 43.
      63. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 23.

      * * *
      Итак, мы рассмотрели одно из интересных явлений в цепи сложных событий периода подготовки Великого Октября — неудачную попытку эсеров Поволжья провести в жизнь программу уравнительного землепользования. Опыт показал, что эсеры не способны были возглавить крестьянское движение, удовлетворить требования трудящихся масс деревни. Маневры эсеровских лидеров, могли лишь на время оттянуть политическое прозрение трудового крестьянства, которое под влиянием агитации большевиков все больше и больше убеждалось в том, что выход надо искать на пути пролетарской революции. Партия эсеров, поте-/117/-ряв опору в массах, была обречена на неминуемую политическую гибель [64].

      В сентябре-октябре 1917 г. усилился процесс разложения эсеровских организаций Поволжья. Так, число членов ПСР в Сызранском уезде Симбирской губернии уменьшилось с 900 человек в июне 1917 г. до 40—60 в сентябре [65]. В Астраханской губернской организации эсеров в июле 1917 г. было 3 тыс. членов, а к концу октября стало 350, причем 200 из них заняли левоинтернационалистические позиции [66].

      Процесс распада эсеровских организаций Поволжья еще более усилился после Октябрьской революции, принесшей крестьянам декрет Советской власти о земле. В начале ноября 1917 г. 250 эсеров Николаевского уезда подали коллективное заявление о выходе из партии [67]. В феврале 1918 г. распалась и прекратила существование самая крупная в Самарской губернии в 1917 г. бугурусланская организация [68]. К 1919 г. от пензенской губернской организации эсеров, насчитывавшей в июле 1917 г. 10 тыс. человек, осталась группка из 10—15 человек [69].

      Член ЦК ПСР Н. Я. Быковский на съезде ПСР говорил: «Если мы провалимся в аграрном вопросе, то тогда нам будет крышка» [70]. «Экзамена» по аграрному вопросу эсеры не выдержали; политика соглашения с буржуазией, которую они проводили, неизбежно должна была привести и привела их к союзу с контрреволюцией против революционного крестьянства. Крах эсеров (явился закономерным результатом чих политики соглашательства с буржуазией.

      64. Характерна деградация творцов «Временных правил пользования землей» П. Д. Климушкина и И. М. Брушвита. Оба они являлись участниками кровавых расправ над крестьянством Самарской губернии в 1918 г., когда занимали посты министров контрреволюционного правительства «Комуча». Оба потом эмигрировали за границу, причем Брушвит выступал за рубежом одним из организаторов антисоветской эмиграции. (См. «Работа эсеров за границей. По материалам Парижского архива эсеров», М., 1922).
      65. «Солдат, рабочий и крестьянин» (Сызрань), 17 июня 1917 г.; «Земля и воля» (Сызрань), 1З сентября 1917 г.
      66. «Протоколы первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов)», Петроград, 1918, стр. 7.
      67. И. Блюменталь. Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии. Хроника событий, т. 1, Самара, 1927, стр. 294.
      68. «Народное дело» (белогвардейская газета, Бугуруслан), 12 июля 1918 г.
      69. «День» (Петроград), 16 июля 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; ЦПА ИМЛ, ф. 274, оп. 1, ед. хр. 25, л. 45 (Письмо членов пензенской группы эсеров в ЦК ПСР).
      70. См. Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 36.

      История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
    • Кострикин В.И. Маневры эсеров в аграрном вопросе накануне Октября // История СССР. №1. 1969. С. 102-112
      Автор: Военкомуезд
      В. И. КОСТРИКИН
      МАНЕВРЫ ЭСЕРОВ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ НАКАНУНЕ ОКТЯБРЯ

      Сентябрь 1917 г. был переломным моментом в подготовке социалистической революции: прокатилась волна рабочих стачек, шире развернулось национально-освободительное движение, отвернулись от эсеров и меньшевиков солдатские массы, большевизировались Советы рабочих и солдатских депутатов. Одним из важнейших объективных показателей перехода народа на сторону большевиков был - рост крестьянских восстаний. В статье «Кризис назрел» В. И. Ленин писал: «В России переломный момент революции несомненен.

      В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется -поддержкой партий эсеров и меньшевиков имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание» [1].

      В этой обстановке, когда ни уговоры, ни карательные отряды уже не могли успокоить крестьян, эсеры решили пойти на новый обман — провозгласить передачу помещичьей земли в ведение земельных комитетов. Они пустили в ход очередной проект земельного закона, разработанный министром земледелия эсером С. Масловым. Законопроект Маслова был новым маневром в старой политике сохранения помещичьего землевладения. Рост крестьянского движения, самодеятельность местных земельных комитетов толкали эсеровские верхи на дальнейшие поиски выхода из тупика, в который завело их соглашательство с кадетами в коалиционном Временном правительстве.

      Примечательна в этом отношении докладная записка министру-председателю, подготовленная президиумом Главного земельного комитета и изложенная членом комитета эсером С. Масловым. на заседании Совета комитета 4 августа 1917 г. Совет обращал внимание правительства на тот факт, что в деревне в области земельных отношений произошли и происходят весьма значительные изменения, осуществляемые стихийным стремлением крестьян к удовлетворению своей земельной нужды. В сознании «подавляющих масс сельского населения,— подчеркивалось в записке, — глубоко коренится мысль о его праве на землю и о том, что старые нормы закона, регулирующие доселе поземельные отношения, с момента революции стали уже недействительными». Авторы записки вынуждены были признать, что местные органы государственной власти и, в частности, земельные комитеты бессильны воспрепятствовать этому, они, при отсутствии определенных руководящих указаний от высших и правительственных органов, «теряются перед стихийным движением, направляя иногда свою деятельность по совершенно ложному пути». И привлечение таких комитетов к ответственности за их действия, выходящие за рамки старых законов, может; только вызвать новые осложнения. «Для комитета ясно также, — говорилось далее в записке, — что /102/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 275.

      промедление с изданием норм, регулирующих эти (земельные. — В. С.) отношения, и неопределенность той точки зрения, на которой стоит в данной области верховная власть в целом, содействует не устранению, а обострению конфликта» [2].

      Выход из создавшегося положения Совет видел в немедленном издании постановлений, направленных на регулирование земельных отношений. Другие работники Министерства земледелия считали, что все беды исходят от земельных комитетов. Товарищ министра земледелия эсер Вихляев в своей речи на съезде губернских комиссаров 7 августа признавал, что население теряет веру в закон и все более убеждается в том, что незаконными действиями можно быстрее получить те материальные выгоды, которые оно ждет от земельной реформы. В результате «закон гнется под напором масс населения и земельные комитеты, быть может, юридически совершенно неправильно стараются внести преобразующее, начало в этот стихийный напор земледельческого населения» [3].

      Вихляев даже не осуждал решительно земельные комитеты, так как, по его мнению, им по закону (имеется в виду постановление от 21 апреля) было предоставлено право издавать обязательные постановления. Отсюда напрашивался вывод — лишить земельные комитеты этого права, а еще лучше ликвидировать их. Эта тенденция нашла свое отражение в разработанном Вихляевым в середине сентября проекте положения о регулировании земельных отношении.

      Как видно из докладной записки управляющего земским отделом А. Станкевича министру внутренних дел, Вихляев в упомянутом проекте предлагал ликвидировать волостные земельные комитеты, а их функции передать волостным земским управам. В ходе обсуждения проекта его поддержал представитель МВД, который при этом указывал, что согласно постановлению от 21 апреля волостные земельные комитеты являются факультативными исполнительными органами. Вихляев и его сторонники доказывали, что сохранение земельных комитетов приведет к параллелизму в деятельности местных органов, к распылению интеллигентных сил и умалению вновь созданных волостных земских управ, если они не будут заниматься земельным вопросом. Не надеясь на успех данного предложения, они допускали сохранение волостных земельных комитетов, но при условии, если последние не будут иметь права разрешать земельные споры между помещиками и крестьянами и издавать обязательные постановления. За ними оставлялись только исполнительные функции (проведение в жизнь распоряжений Временного «правительства, губернских и уездных земельных комитетов). С другой стороны, земельные комитеты обязаны были принимать предупредительные меры против нарушения прав владения и пользования земельными угодьями, по охране сельскохозяйственного производства, садов, виноградников, конных заводов и т. п. [4]

      Проект Вихляева был внесен на рассмотрение Совета Главного земельного комитета. Здесь он был переработан, причем Совет восстановил в главных чертах свой проект, одобренный в июле 2-й сессией Комитета.

      Пока в министерских канцеляриях разрабатывались многочисленные проекты, земельные комитеты на местах вынуждены были под напором крестьянских масс издавать постановления, регулирующие земельные отношения.

      2. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 70, лл. 98—99.
      3. Там же, ф. 984, оп. 1, д. 7, л. 5.
      4. Там же, ф. 930, оп. 1, д. 7, лл. 32—36.

      Стремлением не допустить стихийного захвата частновладельческих земель руководствовались участники 2-й сессии Харьковского губернского земельного комитета, проходившей 13—15 июля 1917 г. Сессия приняла в качестве официального документа и направила в Главный земельный комитет на утверждение тезисы доклада «Арендный фонд, порядок и условия распределения этого фонда и арендные цены». Для удовлетворения земельных нужд населения образовывался земельный фонд. В него включались некоторые частновладельческие земли, в основном не обрабатываемые самим владельцем. Не затрагивались земельные владения до 40 десятин. Сохранялись за владельцами земли племенных хозяйств, посевы свекловицы — они могли передаваться в арендный фонд только по постановлению губернского земельного комитета. При сдаче земли из этого фонда в аренду крестьянам учитывались хозяйственные возможности арендатора [5].

      Аналогичные постановления для «успокоения» крестьян путем ничтожных уступок, сохранявших помещичье землевладение, принимались и другими губернскими земельными комитетами. Именно такую цель преследовало принятое тамбовскими эсерами «Распоряжение № 3» [6]. В связи с начавшимся в Козловском уезде восстанием в Тамбове 12 сентября было созвано объединенное заседание губернских правительственных и общественных организаций для выработки мер борьбы с аграрными беспорядками. Наряду с посылкой карательных отрядов, было решено обратиться с воззванием к населению губернии взять на учет земельных и продовольственных комитетов всё частновладельческие земли [7]. Как результат этого совещания 13 сентября в тамбовских газетах было опубликовано «Распоряжение № 3. Всем земельным и продовольственным комитетам Тамбовской губернии». Оно было подписано исполнительными комитетами Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, губернской земельной, продовольственной и земской управами, бюро губернского исполнительного комитета, в которых большинство принадлежало эсерам. Поставили свои подписи прокурор Тамбовского окружного суда и губернский комиссар Временного правительства.

      Распоряжение убеждало крестьян, что созываемое Учредительное собрание «несомненно передаст всю землю трудовому народу, отменит частную собственность на землю». Одновременно эсеры решительно выступали против немедленных земельных захватов, а крестьянские выступления против помещиков именовали «позорным, безумным преступлением, бессовестным грабежом», «гнусным делом».

      Важнейший пункт распоряжения гласил: «Земельные и продовольственные комитеты совместно должны немедленно произвести полный и точный учет всем находящимся в их районе частновладельческим имениям со всеми угодьями и всем сельскохозяйственным имуществом и, согласно инструкциям, которые будут даны губернской земельной управой, взять имения под свое ведение» [8]. Вторая Часть этого документа определяла порядок учета, который более детально был изложен в инструкции земельным комитетам. Вмешательство в хозяйственную жизнь имений без ведома губернской земельной управы не допускалось. Все управляющие, служащие и рабочие имений должны были оставаться на /104/

      5. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д, 102, лл. 54—55.
      6. История этого документа изложена в одноименной статье Е. А. Луцкого. См. «Ученые записки Московского городского пед. ин-та им. В. П. Потемкина», т. XXII, тыл. 3, М., 1953, стр. 75—401.
      7. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. I, ч. II, М., 1929, стр. 94.
      8. Там же, стр. 89, 91.

      местах и продолжать вести дело. «Всякие действия, — говорилось в инструкции,— вносящие изменения в имении, если они будут проведены без разрешения губернской земельной управы, будут считаться самочинным своевольством и повлекут привлечение к серьезной ответственности» [9].

      Таким образом, тамбовские эсеры под видом учета хотели передать имения под охрану земельных комитетов и тем самым спасти помещичью собственность.

      Тем не менее тамбовские помещики, а вслед за ними и другие, выступили против «Распоряжения № 3». Они считали, что лишь решительные военные меры могут остановить крестьянские восстания. Губернский предводитель дворянства в телеграмме, отправленной 15 сентября председателю Временного правительства, подчеркивал, что одно опубликование распоряжения «вызовет дальнейшее проявление насильственных и преступных действий крестьян против землевладельцев и послужит сигналом к общему окончательному разгрому их имений» [10]. Он просил срочно отменить означенное постановление и немедленно по телеграфу приостановить проведение его в жизнь. Одновременно помещики требовали привлечь весь состав губернского земельного комитета к уголовной ответственности и сохранить как можно дольше военное положение в губернии [11].

      Эсеровские руководители губернии поспешили выступить с разъяснениями, которые могли бы успокоить помещиков. Губернский земельный комитет в письме, разосланном 23 сентября уездным комитетам, писал, что выражение «Распоряжения № 3» «взять имения под свое ведение» означает лишь «взять на учет». Комитет указывал, что «никакого передела земли до Учредительного собрания и возвращения с фронта солдат не может быть... и потому считает всякие земельные переделы незаконными и их не утверждает» [12]. С такими же разъяснениями в тот же день выступила местная эсеровская газета «Крестьянское дело». Тактика эсеров по отношению к крестьянскому движению более откровенно была раскрыта губернским комиссаром при объяснении министру внутренних дел причин издания «Распоряжения № 3». «В Козловском уезде, — писал он, — десятки усадеб были разгромлены и сожжены, толпы беспощадно уничтожали все, что встречалось на их пути... Рисовалась возможность, что этой же участи подвергнутся все имения всех уездов, всей губернии. Не было ни малейшего сомнения в том, что с беспорядками в таком масштабе не справятся те ничтожные по численности кавалерийские части, на которые можно было положиться, что они не перейдут на сторону погромщиков» [13].

      Не надеясь в этих условиях одними военными мерами подавить начавшееся крестьянское восстание, эсеры и пошли на новый маневр.

      Временное правительство, хотя и приостановило «Распоряжение № 3», но формально его не отменило. Объясняется это тем, что в Министерстве земледелия быстро уяснили подлинный смысл затеи с этим распоряжением.

      9. Там же, стр. 93.
      10. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 6.
      11. Е. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 85.
      12. Там же, стр. 86. 18 Там же, стр. 89.

      По поводу приводимой ранее телеграммы губернского предводителя дворянства управляющим делами Главного земельного комитета и товарищем министра земледелия эсером Ракитниковым 20 сентября была составлена докладная записка на имя председателя Временного прави-/105/-тельства и верховного главнокомандующего. В ней обращалось внимание на то, что еще до принятия «Распоряжения № 3», Тамбовский губернский земельный комитет направил в Главный земельный комитет телеграмму, в которой предлагал «ввиду переживаемого момента... в срочном порядке провести закон о передаче земель сельскохозяйственного назначения в распоряжение земельных комитетов» для сохранения крупных частновладельческих хозяйств. «Изложенная телеграмма, — говорилось далее в записке, — доказывает, что вынесенное впоследствии в разгар аграрных беспорядков постановление губернского земельного комитета о передаче всех частновладельческих имений в распоряжение и под охрану земельных комитетов вызвано было единственно стремлением губернского комитета внести успокоение в крестьянскую массу, взять под свою защиту... частновладельческие имения и локализировать, затушить вспыхнувший пожар» [14].

      Ракитников высказывал и свое отношение к действиям тамбовских эсеров. «По долгу совести, — писал он, — должен признать, что мера, принятая Тамбовским губернским земельным комитетом, правильна и является единственным выходом из создавшегося положения». Поэтому он предлагал не отменять постановление губернского земельного комитета (отмена «усилит раздражение и озлобление в крестьянской среде»), а использовать его как принятие частновладельческих имений под охрану земельных комитетов, «ни в коем случае не стесняя собственников в ведении хозяйства, и взять лишь под контроль комитета использование и распределение земель, не обрабатываемых владельцами и сдаваемых ими в аренду» [15].

      Правящие круги вынуждены были задуматься над тамбовскими событиями еще и потому, что подобные явления имели место и в других губерниях. Нарастающая волна крестьянских выступлений заставляла местные органы власти искать выхода из создавшегося положения. Ввиду резкого обострения отношений между крестьянами и землевладельцами Киевский губернский земельный комитет 22 сентября принял решение просить Временное правительство немедленно издать закон о переходе всей земли в распоряжение земельных комитетов для передачи во временное пользование крестьянству по справедливым арендным ценам [16]. Такое же постановление принял 23 сентября Казанский губернский земельный комитет, не надеясь, впрочем, на положительное отношение к нему со стороны правительства. Не случайно поэтому председатель.комитета в своем докладе заявил: «Если на местах губернские земельные комитеты сами не будут действовать самостоятельно и.ждать распоряжений из Петрограда, чего они при настоящем положении дел не дождутся, то создастся такая анархия, которую трудно будет ликвидировать» [17].

      О росте аграрного движения сообщал 13 октября в телеграмме Керенскому Нижегородский губернский земельный комитет, считая, что единственной мерой борьбы с беспорядками будет предоставление губернским организациям права издания постановления о передаче всех земель земельным комитетам. В противном случае, говорилось в телеграмме, «губернские организации вынуждены будут самостоятельно издать такое постановление» [18]. /106/

      14. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 1.
      15. Там же, л. 2.
      16. Там же, ф. 406, оп. 6, д. 19.
      17. Tам же, ф. 930, оп. 1, д. 60, лл. 44—45.
      18. Там же, д. 72, л. 6.

      Именно так поступил Тульский губернский земельный комитет, приняв 13 октября обязательное постановление о передаче частновладельческих земель в ведение земельных комитетов [19]. В вводной части постановления загадочно говорилось о «различных темных силах», которые «озлобливают крестьянство зажигательными словами», о земельных беспорядках, о разгроме частновладельческих хозяйств в губернии. И вот «в целях прекращения беспорядков, в интересах водворения мира и спокойствия», губернский земельный комитет и вынес названное постановление, по которому все земли сельскохозяйственного назначения, в том числе и помещичьи, не обрабатываемые самими владельцами, поступали в ведение земельных комитетов для учета, наблюдения и целесообразного использования впредь до издания окончательного закона о земле Учредительным собранием. Комитет при этом учитывал, что большинство владельцев все равно не могло обработать всех земель из-за недостатка рабочих рук.

      Земли, перешедшие в ведение земельных комитетов, составляли фонд «запаса» на весенний посев 1918 г., из которого удовлетворялись на условиях аренды в первую очередь потребности малоземельной, части крестьянства. Земли, снятые крестьянами в аренду до данного постановления, оставались за их владельцами, а земельные комитеты брали их только на учет. Сохранялись в неприкосновенности и переходили под охрану комитетов опытные поля, усадьбы-огороды, свеклосахарные плантации и т. п. Не разрешалась запашка земель под многолетними кормовыми травами. При определении количества земли, оставляемой владельцу, принималось во внимание содержание племенного и молочного скота, который комитеты брали под свою охрану. Под учет земельных комитетов переходил сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот. Арендная плата за землю и пользование инвентарем устанавливалась волостными земельными комитетами под контролем уездных комитетов.

      Подлинный смысл и назначение постановления были те же, что и тамбовского «Распоряжения № 3». Но губернские власти опасались, что рассматриваемое постановление может еще более осложнить обстановку в губернии. 14 октября Тульский окружной суд приостановил исполнение постановления земельного комитета. Губернский комиссар направил 15 октября циркуляр уездным комиссарам, в котором отмечал, что резолюция Ефремовского Совета крестьянских депутатов, аналогичная постановлению губернского комитета, вызвала в уезде самочинные захваты земель и разгром имений. Поэтому в целях предупреждения таких же действий со стороны крестьян по всей губернии, когда до них дойдут сведения о постановлении губернского земельного комитета, он предлагал уездным комиссарам немедленно «принять меры к оповещению населения о приостановлении судом исполнения постановления губернского земельного комитета, а затем наблюсти, чтобы означенное постановление... в исполнение не приводилось» [20].

      Опыт местных земельных комитетов эсеры использовали при подготовке общего законопроекта о земле. Товарищ министра земледелия Ракитников в упоминавшейся ранее записке убеждал Временное правительство в том, что «для спасения революции и предотвращения крестьянской анархии проведение временных аграрных законов, регулирующих арендные и иные сельскохозяйственные отношения, не терпит дальнейших отсрочек» [21].

      19. Государственный архив Тульской области (ГАТО), ф. 2260, оп. 1, д. 106, лл. 27—68.
      20. ГАТО, ф. 3271, оп. 4, д. 1, л. 121.
      21. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 2.

      Эсеры широко пропагандировали «Распоряжение № 3», полный текст которого был перепечатан во всех главнейших мелкобуржуазных газетах. Центральный орган эсеров «Дело народа» опубликовал статью В. М. Чернова «Приказ № 3». Чернов призывал помещиков и буржуазию принять «немедленные героические меры», последовать тамбовскому примеру, чтобы остановить крестьянское движение.

      И бывший министр земледелия Чернов и ближайший помощник нового министра С. Маслова Ракитников призывали повторить маневр тамбовских эсеров во всероссийском масштабе. Именно таково было назначение нового положения о земельных комитетах, подготовленного Главным земельным комитетом и земельного законопроекта эсера С. Маслова.

      Как уже говорилось выше, Совет Главного земельного комитета при переработке проекта Вихляева взял за основу свой проект, составленный еще в июле и отклоненный Временным правительством. Этот проект в новой редакции обсуждался на заседании комитета 13 октября [22]. Прения развернулись в основном по статье 26, согласно которой все земли сельскохозяйственного назначения должны были поступить, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов. Сторонник проекта эсер Н. Я. Быховский заявлял,, что отстаивать текст статьи 26 его заставляет не программа социалистов-революционеров, а то, что «передача земли в ведение земельных комитетов есть единственное средство против расхищения ее до Учредительного собрания. Ведь земля отдается земельным комитетам на хранение» [23]. Повторяя доводы Быховского в защиту названной статьи, Н. Н. Соколов добавлял: «Один факт передачи уже внесет успокоение в умы» [24].

      Провозглашение передачи земли в ведение земельных комитетов позволило бы остановить стихийные захваты помещичьих земель крестьянами — таково было назначение статьи 26. По мнению большинства членов комитета, эта мера давала земельным комитетам возможность при сохранении частной собственности на землю более гибко регулировать земельные отношения. Практика показала, что, как заявил один из участников заседания, «там, где земельные комитеты не приняли мер, предусматриваемых настоящей статьей, крестьянские волнения перекатились через головы земельных комитетов и выродились в анархию» [25].

      С другой стороны, рассматриваемая статья была направлена против тех комитетов, которые в своей деятельности зашли слишком далеко, «забирая и распоряжаясь землей по собственному усмотрению» [26].

      Были и противники «расширения прав» земельных комитетов. Такк Гернгорсс предлагал исключить статью [26], обвиняя в аграрных беспорядках земельные комитеты, которые, по его словам, присвоили себе законодательные функции27. С некоторой оговоркой его поддержал Н. Е. Озерецковский. Наконец, были предложения отложить рассмотрение вопроса до обсуждения проекта С. Маслова.

      22. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 32.
      23. Там же, д. 70, л. 138.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 141.
      26. Там же, л. 140.
      27. Там же.

      Проект нового положения о земельных комитетах в. основном был одобрен. Он являлся как бы предысторией, «добавлением», по выражению председателя комитета, к обширному проекту «Правил об урегули-/109/-ровании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» (проект Маслова).

      Что же представлял собой земельный проект Маслова, который ЦК эсеров называл «крупным шагом к осуществлению аграрной программы партии» [28]. Он исходил из полукадетского плана реформы, который предлагался Главным земельным комитетом. Основным и главным в этой эсеровской затее было образование «временного арендного фонда» и регулирование арендных отношений. Согласно проекту в арендный фонд передавалась только часть помещичьих земель, не обрабатываемых самими владельцами. В него не могли быть зачислены сады, виноградники, плантации, посевы свекловицы и т. п. При зачислении земель в арендный фонд за владельцами сохранялось такое количество земли, которое необходимо «для удовлетворения потребностей самого владельца, его семьи, служащих и рабочих, а также для обеспечения содержания наличного скота». Значит, помещики- по-прежнему могли вести крупное хозяйство с применением наемной рабочей силы.

      За полученную из арендного фонда землю крестьяне должны были вносить плату, которая, как и раньше, попадала в карман помещика. Арендная плата, гласил эсеровский проект, вносится в комитеты, которые за вычетом налогов и платежей с этих земель передают ее владельцу. «Земельные комитеты,— писал В. И. Ленин,— превращаются в сборщиков арендной платы для господ благородных землевладельцев!!» [29].

      Большевики решительно разоблачили план эсеровской партии использовать земельные комитеты для защиты помещичьего землевладения. В статье «Новый обман крестьян партией эсеров» Ленин писал: «Этот законопроект господина С. Л. Маслова есть полная измена партии эсеров крестьянам, полный переход этой партии к привержничеству помещикам» [30].

      Помещичий характер законопроекта Маслова еше более выясняется при рассмотрении материалов по его обсуждению.
      «Правила об урегулировании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» рассматривались на расширенном заседании Совета Главного земельного комитета 16 октября. Из 11 разделов проекта были обсуждены семь: I — общие положения, II — об учете земель, III — контроль над изменением землевладения, IV — об охране имений от обесценения, V — о контроле над сельскохозяйственным производством, VI — об образовании временного арендного фонда, VII — о распределении арендного земельного фонда [31].

      Разногласия выяснились уже при обсуждении первой статьи, которая гласила: «Все земли сельскохозяйственного пользования поступают, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов...» [32]. Она была повторением 26 статьи проекта Главного земельного комитета. На этот раз не было предложений вообще снять статью. Однако противники ее хотели добиться этого путем внесения различных поправок. Некоторые члены комитета и представитель Министерства финансов предлагали передавать земли не «в ведение», а «на учет» земельных комитетов. Необходимость принятия данной поправки они доказывали тем, что понятие «в ведение» на ме-/109/-

      28. Проект был частично опубликован в газете «Дело народа» 18 и 19 октября 1917 г.
      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 432.
      30. Там же, стр. 428.
      31. Разделы III—V толковали и развивали законы об охране посевов, о земельных комитетах, об ограничении земельных сделок.
      32. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 2.

      стах толкуется очень широко и может быть чревато большими последствиями [33].

      На первый взгляд может показаться, что речь шла о редакционных разногласиях. В действительности дело обстояло далеко не так. Это понимали и сами участники заседания. Один из них — П. М. Кочетков, не соглашаясь с предложенной «поправкой», прямо заявлял, что учет «не даст им (земельным комитетам. — В. К.) никаких прав распоряжаться землей, учитывать землю можно сколько угодно и без этого. Отвергать статью, значит отвергнуть весь законопроект» [34]. Однако следует иметь в виду, что Кочетков и другие, отстаивавшие первоначальную редакцию* статьи, не допускали и мысли о ликвидации частной собственности и видели в передаче земли в ведение комитетов лишь «средство, предохраняющее от аграрных беспорядков», т. е. захвата помещичьих земель.

      Та же линия сохранения обанкротившейся аграрной политики проводилась при обсуждении и других статей «Правил». Раздел IV проекта: предусматривал следующие меры по охране имений от обесценения: если действия владельца могли привести к обесценению имения, то уездные и волостные комитеты имели право приостанавливать такие действия, а при систематических злоупотреблениях владельца могли принимать постановления об изъятии хозяйств. После утверждения постановления об изъятии имение передавалось в распоряжение комитета и зачислялось в арендный фонд.

      Совет принял внесенную представителем Министерства внутренних дел «поправку»: изъятые имения передаются во временное управление (а не распоряжение) уездных комитетов (волостные, как наиболее демократические, отстранялись от этого дела). Исходя из этого, Совет снял пункт о зачислении изъятых имений в арендный фонд [35]. Как видим, и в данном случае частная собственность оставалась незыблемой. Изъятые имения всего лишь поступали во временное управление земельных комитетов, а точнее под их охрану.

      Разделы VI—VII — об образовании и распределении временного арендного земельного фонда — обсуждались одновременно. Они были наиболее важными и вызвали бурные прения.

      Присутствовавшие при обсуждении проекта кадет Черненков и Станкевич выступали против создания земельного фонда — против какой-либо передачи земли земельным комитетам. Первый из них, явно преувеличивая значение законопроекта Маслова, утверждал, что в рассматриваемых разделах предлагается все частновладельческие земли в раздробленном виде передать в хозяйственное распоряжение комитетов, а через, них крестьянам, т. е. законопроект, якобы, фактически осуществлял реформу. А проведение реформы, заявлял Черненков, дело Учредительного собрания, а не «небольшой группы людей мало культурных, а иногда и мало заслуживающих доверия». Пока же, до Учредительного собрания, предлагал этот защитник помещиков, «следует указать границы деятельности земельных комитетов», функции которых сводятся к регулированию земельных отношений, без изменения «существующих форм землевладения» [36]. Он считал, что самое большее, что можно было позволить земельным комитетам — это регулирование арендных цен, а не распределение арендного земельного фонда.

      Другие члены Главного земельного комитета и центральных ведомств рассматривали откровенно пропомещичью политику как опасную. Они /110/

      33. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. I, д. 70, л. 149.
      34. Там же.
      35. Там же, д. 7, л. 21, д. 70, лл. 155-157.
      36. Там же, д. 70, лл. 158, 160.

      руководствовались принципом «наименьшего зла» и готовы были пойти на некоторые временные уступки крестьянам. Представитель этой группы Н. Я. Быховский разделял опасения Черненкова, как бы регулирование земельных отношений, хотя и временное, не повредило будущей реформе. «Но нельзя же, — говорил он, — совершенно отрицать необходимость передачи земли земельным комитетам, ведь это повлечет за собой дальнейшие захваты крестьянами земли и сделает невозможной самую реформу». Более откровенно и ясно не скажешь. Осуществление проекта Маслова могло, по расчетам эсеров, остановить дальнейшие захваты земли, так как земельные комитеты, по выражению Быховского, «будут сберегательной кассой в отношении сохранения земли» [37].

      Наконец, третья группа занимала как бы срединную позицию между двумя первыми, но больше тяготела к мнению Черненкова. Выступавшие вслед за Быховским товарищ министра внутренних дел Леонтьев и И. М. Тютрюмов, не отвергая идеи создания арендного фонда, предлагали передавать в этот фонд те частновладельческие земли (наряду с казенными и удельными), которые «не эксплуатируются самими владельцами земли, спорные и еще добровольные». Земли, уже сданные помещиками в аренду, не должны были включаться в арендный фонд. При этом под включением земель в арендный фонд имелась в виду передача их в управление земельных комитетов, а не распределение между крестьянами [38].

      Вызвал разногласия и вопрос о порядке внесения арендной платы. Одни предлагали вносить деньги помещикам, другие — земельным комитетам. Но и в этом случае споры шли из-за меры уступок, из-за того, как. старое землевладение приспособить к новым условиям. Тот же Быхов-ский откровенно заявлял, что «правило это (внесение арендной платы земельным комитетам. — В. К.) введено во избежание обострения отношений между арендаторами и землевладельцами; это есть зло, но лучше мириться с меньшим злом». «Плата должна вноситься в комитеты, — поддерживал его Кочетков,— так как иначе они никуда не будет вноситься» [39]. Расчет был прост: земельные комитеты, как государственные учреждения, могли стать «сберегательной кассой» в отношении сохранения не только частновладельческих земель, но и арендных платежей.

      Как видим, даже этот явно помещичий законопроект встретил сопротивление со стороны защитников частного землевладения, в том числе и со стороны самих эсеров. Совет Главного земельного комитета признал, что разделы VI—VII проекта требуют коренной переработки и что-«мысль, положенная в их основание, о немедленном приступе к осуществлению, хотя и частично, земельной реформы настолько с государственной точки зрения ответственна, что требует всестороннего освещения» и обсуждения не только во Временном правительстве, но и во Временном совете республики [40].

      Разговоры об ответственности прикрывали тот факт, что проект Маслова, хотя он и был новым обманом крестьян, являлся признанием несостоятельности земельной политики Временного правительства. По поводу обсуждения правил регулирования земельных отношений А. Станкевич писал, что он выступал против VI—VII разделов, так как они противоречат декларации Временного правительства от 25 сентября и пред-/111/-

      37. Там же, л. 159.
      38. Там же, д. 7, л. 22; д. 70, л. 160.
      39. Там же, д. 70, лл. 159, 160.
      40. Там же, д. 7, л. 40.

      восхищают прерогативу Учредительного собрания [41]. В указанной декларации правительство только обещало издать «особый закон», который позволил бы земельным комитетам заняться упорядочением поземельных отношений, «но без нарушения существующих форм землевладений». Станкевич, как и многие другие, считал, что проект министра земледелия нарушал существовавшие формы землевладения, т. е. помещичьего землевладения.

      Во Временном правительстве законопроект Маслова впервые рассматривался 17 октября. Правительство сочло необходимым в срочном порядке проект доработать (разумеется, с учетом прежде всего замечаний противников проекта) и представить его на очередное заседание правительства 20 октября [42]. Комиссия во главе с министром земледелия еще больше урезала проект. При повторном обсуждении проекта 24 октября Временное правительство так и не успело рассмотреть весь текст закона [43].

      Законопроект эсеровского министра земледелия и его обсуждение в Главном земельном комитете и Временном правительстве со всей очевидностью убеждали, что партия эсеров, войдя в соглашение с буржуазией и помещиками, предала крестьян, отказалась от. своей аграрной программы и сползла на кадетский план «справедливой оценки» и сохранения помещичьей собственности на землю. Эсеровский земельный проект был предназначен «для спасения помещиков, для "успокоения" начавшегося крестьянского восстания путем ничтожных уступок, сохраняющих главное за помещиками» [44].

      41 ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 40.
      42. Там же, ф. 6, оп. 1, д. 092, л. 22.
      43. Б. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 99.
      44. В. И. Ленин. ПСС, т. 84, стр. 433.

      История СССР. №1. 1969. С. 102-112.
    • О трансформациях религий
      Автор: Чжан Гэда
      Для ряда народов "приватизация" бога позволила сохранить самоидентификацию.
      Если брать по порядку - практически все балканские народы, сохранившие христианство, не были отуречены. Балканские мусульмане (помаки, бошняки и т.п.) отуречились очень сильно.
      На Кавказе грузины и армяне не стали турками и персами только из-за того, что удерживали верность традициям. Ачарлеби (как я смотрю по событиям весны) в глазах остальных грузин до сих пор = татреби.
      Кстати, возможно, болгарское слово "кърджали" (разбойник) - это производное от имени турецкого военачальника Гюрджу Али (Грузин Али), воевавшего на Балканах в XVII веке. Кърджалии были настолько могущественны, что в свое время брали города в горах (например, Велико Тырново), поскольку обычно состояли из бывших турецких войск, распущенных после окончания войны, и недовольных разделом добычи.
      Про евреев и говорить нечего.
      Можно привести очень интересные наблюдения за "деприватизацией" бога - те русские, что остались на оккупированных после Смуты территориях под властью Швеции, стали верными служаками шведской короны и очень сильно изменились психологически. Подданство православного населения Белоруссии и Украины католическим странам также сильно изменило их с точки зрения самоосознания, да еще и породило униатство. 
    • Цены в России
      Автор: Nslavnitski
      Здесь все же речь идет о небольшой части населения, которая мозгом нации отнюдь не является.
      А проблемы да, очень схожие.