Sign in to follow this  
Followers 0

Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в.

   (0 reviews)

Saygo

Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в. // Вопросы истории. - 1968. - № 5. - С. 82-105.

История сословно-представительной монархии в России принадлежит к числу тех вопросов, интерес к которым стал проявляться лишь в течение последнего десятилетия. Эта тема, если ее рассматривать в широком плане, включает как процесс формирования сословий, так и политическое следствие этого процесса - оформление соответствующего государственного устройства. Внимание специалистов было приковано преимущественно к изучению института земских соборов. Это вполне закономерно, ибо соборы, являясь важнейшим элементом сословно-представительной монархии, в концентрированном виде отражали социально-политические противоречия эпохи. Составные элементы земских соборов - боярская дума, освященный собор, корпорации дворян в центре и на местах - представляли не только политическую организацию господствующего класса, но и различные формы землевладения, типы организации феодального хозяйства. Определенное место в земских соборах занимала верхушка городского населения.

Составные части земских соборов либо находились друг с другом в определенном сцеплении, либо, напротив, противоборствовали друг другу. Антагонистические противоречия феодального общества, соответствующим образом трансформируясь, проявлялись в форме внутриклассовых противоречий, средоточием которых на протяжении столетия были земские соборы. Одна из задач историков состоит в том, чтобы изучить все структурные части земских соборов в их взаимодействии, в изменении соотношения сил этих частей, которое вело к укреплению царской власти, эволюционировавшей к абсолютной монархии.

Изучение института земских соборов в широком плане - дело, видимо, ближайшего будущего. В настоящее время фронт исследования темы сужен: рассматривается главным образом внешняя история земских соборов, устанавливается самый факт их созыва. В итоге получены Совершенно неожиданные результаты. Усилиями академикам. Н. Тихомирова, А. И. Копанева, С. О. Шмидта, В. И. Корецкого открыто девять новых соборов, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI века1. Если к этому прибавить соборы XVI в., о которых ранее было известно (1549, 1566, 1584 и 1598 гг.), то общее их число будет равно 132.

Еще К. С. Аксаков в споре с С. М. Соловьевым, сокрушаясь по поводу малого числа соборов, писал: "Не естественно ли предположить, что земские соборы были и что известия об них или потеряны, или еще не найдены"3. Сожаление К. С. Аксакова понятно, ибо он связывал деятельность соборов с известной формулой: "Правительству - сила власти, земле - сила мнения". Современные нам исследователи, в основном располагая теми же источниками, что и их предшественники, за короткий срок ввели в научный оборот сведения о значительном числе новых соборов.

В советской литературе, как известно, существует четкое определение понятия "земский собор"4. В перечисленных выше работах принятая дефиниция земского собора аргументированно не отвергнута. Впрочем, из статьи М. Н. Тихомирова вытекает, что наличие "земского" элемента, с его точки зрения, непременное условие, дающее основание отнести то или иное собрание к категории земских соборов. С. О. Шмидт, как правило, избегает употреблять термин "земский собор", предпочитая ему термин "собор". Он считает, что в работе соборов 1547 и 1549 гг., а также двух соборов 1550 г. принимали участие "прежде всего боярская дума (обычно полного состава) и освященный собор (полный или неполный). Участие духовенства (освященного собора) и определило название этих собраний - "собор"5. И далее дана общая оценка всех собраний середины XVI в.: "Изучаемые соборы можно рассматривать как зачаточную форму земских соборов"6.

Нетрудно обнаружить, что изученные С. О. Шмидтом соборы (если даже принять их созыв за совершившийся факт) являются разнородными по составу собраниями. Если собор 1549 г. действительно можно отнести к зачаточной форме земских соборов, то на каком основании к ним причислены собрания боярской думы и освященного собора, независимо от того, в полном или неполном составе они представлены? С. О. Шмидт пишет, что в XVI в. "терминология была неустойчивой и еще не вполне определенной... Слово "собора употреблялось в разных значениях: под "собором" подразумевали всякое собрание вообще, и специальное собрание какой-то группы духовенства, и собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов, и т. д... Термин "земский собор" в XVI в., по-видимому, еще не употреблялся"7.

Возможно, С. О. Шмидт прав, констатируя многозначность термина "собор" и отсутствие в XVI в. термина "земский собор"8. Однако неустойчивость и нечеткость терминологии у современников не освобождает историков от необходимости ее уточнить и оперировать научными понятиями, в которые вкладывается определенное содержание. В XVI в. не пользовались и такими понятиями, как "централизованное государство", "сословно-представительная монархия" и т. д., но историческая наука их установила и широко пользуется ими для характеристики определенных явлений. Не всегда ясно также, какие соборы являются предметом исследования С. О. Шмидта: "всякое собрание вообще", "собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов" или совершенно конкретные совещания, именуемые земскими соборами, в которых участвовали царь, боярская дума, освященный собор и представители "земли". Читатель, однако, воспринимает его статьи как изложение истории земских соборов. Именно так, в частности, понял описание событий конца 1564 - начала 1565 г. Л. В. Черепнин, знакомившийся со статьей С. О. Шмидта в рукописи: "В неопубликованном докладе С. О. Шмидт выдвинул интересную и весьма вероятную гипотезу о том, что учреждение в начале 1565 г. опричнины было санкционировано земским собором"9.

Известную ясность в рассматриваемый вопрос С. О. Шмидт вносит в автореферате докторской диссертации, вторая глава которой названа "Первые земские соборы"10, а также в статье "Первые земские соборы Русского государства в свете последних советских исследований"11. Собрания, о которых идет речь в этих работах, следует считать земскими соборами. Исключение составляют собрания, которые раньше назывались просто соборами, а теперь зачислены в "собрания соборной формы" (1550 - 1552 гг., 1571 и 1576 гг.)12. Впрочем, и в автореферате не определены критерии, отличающие "собрания соборной формы" от земских соборов, как и критерии, отличающие собор от земского собора13.

Терминологический разнобой, отсутствие четких критериев приводит к тому, что одни и те же собрания называют по-разному. Собор 1550 г. в Москве А. И. Копанев, открывший его, называет земским14. М. Н. Тихомиров, опубликовавший статью после выхода в свет работы А. И. Копанева, молчаливо игнорирует это открытие. Зато собор 1550 г. во Владимире М. Н. Тихомиров считал земским15, в то время как С. О. Шмидт называет его всего лишь "совещанием соборной формы". Земский собор 1575 г. С. О. Шмидт не упоминает ни в одной из своих работ. Более того, в статье "Земские соборы", опубликованной в Советской исторической энциклопедии, С. О. Шмидт не перечисляет ни одного из открытых ими соборов, за исключением собора 1550 г. в Москве. Лишь Л. В. Черепнин в сводной статье, посвященной земским соборам XVI - XVII вв., признал все вновь открытые соборы16.

А. А. Зимин в последней (по времени выхода) работе не упомянул ни об одном соборе 1540 - 1570-х гг., открытом М. Н. Тихомировым и С. О. Шмидтом17.

Открытия новых соборов стали как бы самоцелью, ибо каждый из авторов, внося свою лепту, не задумывается, как это явствует из содержания их работ, над следствиями, к которым приведут их открытия, вместе взятые. Действительно, если бы речь шла о том, что одним собором было меньше или больше, не стоило бы ломать копья. Но открытие по меньшей мере девяти, а по другому счету - двенадцати новых соборов существенным образом меняет дело. Во-первых, изменяется представление о характере политического строя Русского государства XVI века. До сих пор считалось, что расцвет сословно- представительной монархии в России происходил в XVII веке. Теперь, когда в оборот введены сведения о тринадцати, а по другим подсчетам, даже шестнадцати соборах, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI в., расцвет сословно-представительной монархии надо отнести к этому столетию. Но как тогда согласуется это заключение (естественно вытекающее из открытий) с тем, что к середине XVI в. сами сословия переживают всего лишь начальную стадию формирования, что в это время лишь начинает складываться аппарат централизованного государства в виде приказов? Как увязать представления о деспотическом режиме Ивана Грозного с тем, что он (если учитывать новые данные о земских соборах) всякий раз, пользуясь терминологией К. С. Аксакова, вступал в "объяснения" с "народом" (вводить или не вводить опричнину, идти ли в поход на Казань, как организовать отпор крымцам и т. д.)?

Во-вторых, сведения о новых соборах разрушают основные представления об истории института земских соборов. Известия о подлинных земских соборах позволяют проследить последовательную эволюцию их форм от менее развитых к более развитым. Так, относительно собора 1549 г. мы не располагаем в данное время сведениями ни о выборности его участников, ни об их числе. Опираясь на свидетельство источника, можно сказать, что на этом соборе присутствовали освященный собор, боярская дума и дети боярские, находившиеся в Москве, но не были представлены горожане и что собор обсуждал вопросы внутренней политики. Собор 1566 г., как это вытекает из исследований В. О. Ключевского, М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина, был более представительным, в его заседаниях, помимо боярской думы, освященного собора и дворян с мест, участвовали горожане. Деятельность собора 1566 г. означала шаг вперед в развитии института: расширился контингент соборных представителей. Наконец, с третьим земским собором, созванным в 1598 г., связана еще одна, более высокая ступень в формировании учреждения: на этом соборе зарегистрировано наличие "выбора" из городов, в то время как участниками собора 1566 г. были лица, назначенные правительством. Система выборности, как и институт земских соборов в целом, достигает расцвета в первой половине XVII века.

Короче говоря, аргументация созыва вновь открытых земских соборов нуждается в проверке. Отсюда и цель настоящей статьи - проверить убедительность доказательств созыва земских соборов, сведения о которых появились в литературе последних лет. Поэтому все соборы, созыв которых не вызывает сомнений (1549, 1566 и 1598 гг.), остались за пределами нашего внимания.

В дореволюционной и советской литературе долгие годы велись споры о времени созыва первого в Русском государстве земского собора, весьма удачно названного собором примирения. Датировку созыва собора примирения ученые XIX в. обосновывали ссылкой на свидетельство двух источников - Хрущевского списка Степенной книги, в котором помещена речь Грозного на Лобном месте, и деяний Стоглава.

Одно из этих доказательств оказалось недолговечным. Сначала С. Ф. Платонов, а затем П. Г. Васенко18 пришли к выводу, что текст с речью Грозного является интерполяцией. Приняв этот довод, специалисты уделили преимущественное внимание расшифровке таинственных слов из речи Грозного на Стоглавом соборе: к какому времени следует приурочивать слова "в преидущее лето" - к 1550 или 1549 году?19.

В 1955 г. А. И. Копанев обнаружил приписку В. Н. Татищева к Львовской летописи20, которая, как он полагает, снимает дискуссионный вопрос о том, где и когда утверждался Судебник 1550 года. А. И. Копанев сделал вывод, что "Судебник 1550 г. был выработан на земском соборе при участии представителей от городов, боярской думы и других чинов государственного центрального управления"21. Более того, приписка В. Н. Татищева позволила А. И. Копаневу поставить под сомнение доводы С. Ф. Платонова относительно интерполяции в Хрущевской Степенной книге.

Однако в том же 1955 г., когда А. И. Копанев опубликовал свою статью, появилось исследование В. Н. Автократова, значительно углубившее обоснование того, что текст с речью Грозного является грубой подделкой. К аналогичному выводу еще раньше пришел С. Б. Веселовский, утверждавший, что "Воззвание" Ивана Грозного к народу и все сообщение о земском соборе 1550 г. следует рассматривать как вымысел Хрущевых, не имеющий никакой исторической цены"22.

Таким образом, из трех доводов один, а именно свидетельство Хрущевской Степенной книги, должен быть признан несостоятельным. Но и оставшиеся два аргумента (приписка В. Н. Татищева и речь Грозного на Стоглавом соборе) не относятся к числу бесспорных. Напомним, что приписка В. Н. Татищева имеет две несуразности, на которые обратил внимание А. И. Копанев, опубликовавший ее: в ней Грозный дважды назван не царем, а великим князем, сама приписка помещена против текста, рассказывающего о событиях 1544 года. А. И. Копанев объясняет это тем, что В. Н. Татищев работал над Львовской летописью до обнаружения им Судебника 1550 г. и что в распоряжении В. Н. Татищева находился какой-то не дошедший до нас источник, из которого он и заимствовал сведения о созыве земского собора. А. А. Зимину это объяснение показалось малоубедительным, и он высказал предположение, что скорее всего эта запись связана с позднейшей вставкой в Хрущевскую Степенную книгу, где тоже говорится о соборе 1550 г.; владелец этой рукописи мог ознакомить В. Н. Татищева с записью в Степенной книге23. На наш взгляд, ни одно из этих двух объяснений все же не дает удовлетворительного ответа на вопрос, почему Грозный назван не царем, а великим князем, почему текст отнесен к 1544 году24.

Наиболее сложными и, надо сказать, туманными являются слова Грозного в речи, произнесенной им на Стоглавом соборе. Царь напомнил освященному собору, что "в преидущее лето" состоялось примирение между боярами, приказными и кормленщиками, с одной стороны, и "всеми землями" - с другой, и "тогда же" решено было "исправити" Судебник25. Коль речь была произнесена в 1551 г., то специалисты выдвинули ряд хитроумных построений с целью определения времени, к которому можно отнести созыв собора и решение "судебник исправити". Слово "преидущее" всякий раз расшифровывалось как "предшествующее" по отношению либо к 1551, либо 1550 году. Стоит, однако, отказаться от стремления во что бы то ни стало вести точный отсчет времени от дня произнесения речи и стать на путь анализа и сопоставления текста этой речи со свидетельством Продолжения Хронографа 1512 г., как решение о составлении нового судебника неумолимо приведет нас к собору примирения 1549 года. В этом случае "преидущее" будет иметь более широкий смысл, соответствующий "в прошлых годех".

Сопоставим далее формуляры начальных фраз судебников XV - XVI вв., Стоглава, а также Уложения 1649 г., чтобы получить представление о том, кто принимал участие в их составлении, кем они утверждались. Судебник 1497 г. "уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детми своими и с бояры"26. Судебник 1550 г. "уложил" тоже "царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси с своею братьею и з бояры"27. Наконец Уложение 1649 г. было составлено комиссией кн. Н. И. Одоевского и утверждено земским собором, как то совершенно очевидно явствует из соборного приговора28. К составлению Судебника 1550 г., как можно судить по приведенному выше тексту, земский собор никакого отношения не имел29.

В одной из статей С. О. Шмидт счел возможным "отказаться от привычной мысли, будто бы Стоглавому собору предшествовал только один "Собор примирения", таких собраний было три - в 1547, в 1549 и 1550 гг., и различные источники упоминают о различных собраниях"30. Сомневаться в созыве собора 1549 г. нет оснований, так как факт его деятельности имеет прямое подтверждение источника31. Сомнения относительно собора 1550 г. изложены выше. Что касается собора 1547 г., то приводимая С. О. Шмидтом аргументация в пользу его существования представляется нам малоубедительной. Опираясь на текст первого послания Ивана IV Курбскому и "Истории о великом князе Московском" Курбского, С. О. Шмидт приходит к выводу, что собор мог происходить после пожара и московского восстания, но до Стоглавого собора, то есть в промежутке между 1547 и 1551 годами. Он считает, что "покаяние" Грозного на соборе было совершено в ноябре - декабре 1547 г., и подкрепляет свою догадку двумя доводами. Один из них заимствован из Никоновской летописи и Царственной книги. Приведем текст полностью: "Сиа вся наведе на ны бог грех ради наших, понеже множество съгрешихом и беззаконовахом. Бог же праведным своим судом приводяй нас на покаяние, ово убо пожаром, ово убо гладом, ово же убо ратным нахождением, убо мором"32. Цитированный текст не сообщает данных о том, в какой форме было совершено покаяние. Эту недомолвку Никоновской летописи С. О. Шмидт расшифровал, используя текст Степенной книги, в которой вслед за рассказом о пожаре 1547 г. помещены три религиозно-назидательных сюжета. В последнем из них написано: "Вси же людие умилишася и на покаяние уклонишася от главы и до ногу, яко же сам благочестивый царь, тако же и вельможи его и до простых людей..."33. Таким образом, один источник сообщает о покаянии, а другой это известие дополняет сведениями о составе лиц, принимавших участие в покаянии. Объединив показания двух источников, выражавших традиционную религиозно-моральную сентенцию, С. О. Шмидт придал им конкретно- исторический смысл и на основании их сконструировал первый в истории России земский собор 1547 года34.

С подобной интерпретацией едва ли можно согласиться. Летописцы всякий раз, когда им приходилось писать о постигшем страну несчастье, объясняли это грехами и нередко призывали людей "к покаянию" почти в тех же выражениях, которые мы находили в Никоновской летописи35. Во всех случаях слова "приводяй нас на покаяние" - риторический оборот, стереотипная часть фразы, сопутствующая рассуждениям летописца о земной суете с позиций провиденциализма. Вряд ли следует доказывать, что подобная фразеология может быть использована лишь для изучения политических, моральных и религиозных воззрений летописца; никакого конкретно-исторического смысла она иметь не может. Тем не менее С. О. Шмидт на этом шатком фундаменте сооружает целое здание36. На наш взгляд, приведенного С. О. Шмидтом материала недостаточно, чтобы присоединиться к его мнению о созыве собора в 1547 году.

В 1550 г., оказывается, был созван не один собор, о котором шла речь выше, а два - второй состоялся во Владимире. Продолжение Хронографа редакции 1512 г,, на основе которого М. Н. Тихомиров высказал предположение о созыве этого земского собора, сообщает, что Грозный, находясь во время подготовки похода на Казань во Владимире, 7 января 1550 г. в Успенском соборе обратился к митрополиту, боярам, воеводам, княжатам, детям боярским и городовым дворянам с речью, призывавшей слушателей, чтобы "они бы его царьское дело делали все заодин по его царскому наказу". В ответ присутствовавшие там чины "со слезами единомышлено велегласно вопияли: "и мы, государь, единомышлено все заодин хотим за святыя церкви и за тебя, государя, и за все православное христьяньство головы свои положити. Поди, государь, з божиею помощию на свое дело и твое царьское наказание и повеление сугубо восприемлем; как ты, государь, повелиш, так и сделаем"37. Ответ бояр и детей боярских, по мнению М. Н. Тихомирова, похож "на те постановления соборов, которые встречаются позже"38.

Можно признать, что состав присутствовавших в Успенском соборе напоминает состав земского собора. Помимо бояр, там находились дворяне и дети боярские, а также освященный собор, вызванный царем во Владимир. И все же трудно согласиться с утверждением М. Н. Тихомирова, что во Владимире 7 января 1550 г. заседал земский собор. Сходство состава участников церемонии 7 января 1550 г. с "чинами" земского собора в очень слабой степени может быть использовано в качестве аргумента в пользу интерпретации свидетельства Хронографа о заседании земского собора. Если следовать подобной логике, то подавляющее большинство церемоний, в которых на протяжении XVI - XVII вв. принимал участие царь, надо тоже объявить земскими соборами. В самом деле, присутствие царя на молебне всегда сопровождалось присутствием бояр и высших церковных иерархов. В молебне, как и в других церемониях, разумеется, участвовал пестрый конгломерат людей: там были и горожане и дворяне. Таков, например, обряд, совершаемый в связи с рождением царских детей39, выход царя во время церковных празднеств40 и т. д. Еще больше внешнего сходства можно обнаружить между земским собором и церемонией коронации царя. На ней не только присутствовали "чины" земского собора, но и произносились речи: перед собравшимися выступал царь, ему отвечал митрополит. Совпадение состава участников разнородных, по существу, собраний могло носить, как мы видим, случайный характер. Никто не считает царский выход земским собором, хотя состав людей, участвовавших там и здесь, мог совпадать.

Далее возникает вопрос: какова была цель созыва земского собора во Владимире в 1550 г., на какие его практические результаты мог рассчитывать Иван IV? Собор состоялся 7 января, и в тот же день русское войско, сосредоточенное во Владимире, выступило в поход на Казань. Решение о походе на Казань было принято задолго до 7 января 1550 года. Быть может, царь хотел достичь единодушия и подогреть патриотические настроения перед серьезным военным испытанием? Положительный ответ на этот вопрос отпадает, ибо в последующем не было случая, чтобы для этой цели созывался собор, - перед походами служили молебен. Таким образом, в соборе, созванном накануне выступления в военный поход, не было никакой надобности.

Что же происходило во Владимире накануне выступления войска? Если придерживаться показаний источников, то следует признать, что там состоялось заседание боярской думы с участием митрополита, вынесшее постановление о том, чтобы воеводам "во всяких посылках в всяком разряде не местничатися". Приговор об отмене местничества на время похода, как это явствует из "Вопросов Ивана IV митрополиту Макарию", был принят раньше, но его реализация, по-видимому, сопровождалась столь сильным сопротивлением, что появилась необходимость подтвердить этот приговор двумя дополнительными, первый из которых состоялся во Владимире, а второй - в Нижнем Новгороде41.

Во Владимире, кроме того, 7 января 1550 г. происходил молебен, на котором Присутствовали царь, митрополит, церковные иерархи, бояре и участники похода. Кто обратился к присутствовавшим на молебне с речью? М. Н, Тихомиров учитывает лишь свидетельство Продолжения Хронографа 1512 г., согласно которому речь держал царь. Между тем согласно Никоновской летописи речь произносил не царь, а митрополит, что в корне меняет дело. Но независимо от того, кто выступил перед собравшимися - царь или митрополит, либо и тот и другой, остается неясной дальнейшая процедура обсуждения вопроса: кто и как отвечал царю на его речь - митрополит от имени освященного собора, боярин - от боярской думы, а дворянин от воинов или этот ответ был многоголосым? Думается, что летописец условно отразил форму реакции слушателей: интенсивное моление, то есть приличествующее случаю действие, воспринятое как знак одобрения речи, послужило основанием приведенных в летописи ответных слов слушателей, которых в действительности никто не произносил. Именно так следует, на наш взгляд, интерпретировать свидетельство летописца о том, что присутствовавшие "со слезами единомышлено велегласно вопияли".

Еще больше сомнений вызывает статья, посвященная земскому собору 1555 - 1556 гг.42, обсуждавшему, по мнению С. О. Шмидта, земскую реформу Грозного. Ни русские, ни иностранные источники не упоминают об этом соборе, ничего о нем не писали и историки. На основании миниатюр лицевой Никоновской летописи С. О. Шмидт конструирует событие, принципиально отличающееся от того, которое описано в летописи. На первой опубликованной им миниатюре изображен царь с братьями, бояре и митрополит; на второй царь находится в окружении одних бояр. На третьей, помимо царя и бояр, присутствуют воины. Все три миниатюры, вместе взятые, и каждая из них в отдельности не передают всех "чинов" земского собора - на них отсутствует изображение освященного собора. Кстати, митрополит не изображен ни на второй, ни на третьей миниатюре, а его присутствие на первой не подтверждено летописным текстом. Что это, тот случай, когда миниатюра дополняет текст или, напротив, дезориентирует читателя?43

В рассматриваемых миниатюрах обнаруживается последовательное развитие одного сюжета и единообразие приема комментирования текста. Если бы в центре внимания художника находились "чины" земского собора, то тогда он бы дополнил первую миниатюру изображением воинов и духовных лиц, а вторую и третью - изображением братьев царя и митрополита с церковными иерархами. Главную задачу миниатюрист, видимо, усматривал в другом, а именно: он стремился передать содержание обсуждавшихся вопросов. Трудно допустить, чтобы художник каждый раз руководствовался различным принципом подачи изобразительного материала: в основу второй миниатюры положил обсуждавшийся вопрос, а третьей - участников собрания. В этом случае в содержании миниатюр невозможно было бы разобраться не только далеким потомкам художника, но и его современникам.

Исходя из этого, можно предложить иной вариант расшифровки миниатюр, опубликованных С. О. Шмидтом: на первой из них изображены "в общем плане" участники совещания, обсуждавшего земскую реформу Грозного. Круг этих участников не был столь широким, чтобы его можно было назвать земским собором: царь с братьями, митрополит и боярская дума, то есть обычный, повседневный состав правительства44. Две следующие миниатюры носят, так сказать, частный характер, их задача состояла в том, чтобы доступными художнику средствами раскрыть содержание обсуждавшихся вопросов. Ларь, изображенный на второй миниатюре, означал, что обсуждались финансовые вопросы, а воины на третьей - что внимание совещания было приковано к вопросам военным. У предложенной интерпретации миниатюр, на наш взгляд, есть одно бесспорное преимущество: она не только не противоречит тексту, а, наоборот, объясняет, почему в нем отсутствует намек на то, что реформа обсуждалась "соборне", или хотя бы упоминание о том, что в работе совещания участвовали дети боярские, как это имело место при перечислении участников совещания в феврале - марте 1549 года.

Выше мы обратили внимание на логическое толкование миниатюр. Но наиболее убедительный материал, подтверждающий малую вероятность интерпретации С. О. Шмидтом, дают сами миниатюры. Дело в том, что в распоряжении историков имеется миниатюра, изображающая подлинный земский собор 1566 года45. На ней четко видны курии, составлявшие земский собор. К сожалению, автор статьи о соборе 1555 - 1556 гг. уклонился от сопоставления ее с миниатюрами, им опубликованными46.

Наибольшее внимание в своих работах С. О. Шмидт уделил обоснованию созыва земского собора 1564 - 1565 годов. В его статье высказано лишь предположение о функционировании этого собора: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун учреждения опричнины: в конце 1564 - начале 1565 годов. К такому предположению можно прийти на основании сравнительного исследования официальной летописи, сочинений иностранцев и других источников"47. В автореферате докторской диссертации эта мысль выражена более определенно: "Есть основание полагать, что собор созвали в Москве и в канун учреждения опричнины - в конце 1564 - начале 1565 года. К такому выводу можно прийти при изучении официальной летописи (особенно в сравнении с летописным трафаретом известий о соборах 1566 и 1598 гг.), сочинений иностранцев (прежде всего Таубе и Крузе) и других исторических источников"48. Предшественники С. О. Шмидта - дореволюционные и советские авторы обобщающих работ, писавшие о бурных событиях зимы 1564 - 1565 гг. и располагавшие теми же источниками, не связывали эти события с деятельностью земского собора49.

В основе расхождений, существующих ныне в оценке этих событий, лежит различное понимание вопроса о том, к кому обратился Грозный с посланиями, доставленными из Александровой слободы в Москву 3 января 1565 г., - к "чинам" вообще, как это считали предшественники С. О. Шмидта, или к "чинам" земского собора, как полагает С, О. Шмидт? В первом случае слову "чин" дается расширительное толкование, чин понимается как составная часть сословной структуры феодального общества; во втором случае в это слово вкладывается более конкретное содержание: чин - составная часть структуры земского собора.

Переходя к анализу источников, отметим, что некоторые наблюдения, сделанные В. Б. Кобриным50 и развитые С. О. Шмидтом, нам представляются убедительными. В значительной степени вероятно предположение, что требования Грозного, быть может, выраженные не в столь ультимативной форме, как в посланиях и в речах, являлись предметом обсуждения еще накануне отъезда царя из Москвы. Именно для этой цели в Москву были вызваны церковные иерархи. Обсуждение, видимо, носило бурный характер, что позволило Штадену охарактеризовать его как "мятеж". Впрочем, надо признать, что лаконичную и столь же туманную фразу Штадена ("Великий князь из-за мятежа выехал из Москвы в Александрову слободу")51 расшифровать трудно, с уверенностью можно лишь сказать, что это не был мятеж горожан52.

Но можно ли на основании предположения о том, что требования царя предварительно обсуждались перед его отъездом из Москвы, утверждать, будто это обсуждение происходило на земском соборе, а не на совместном заседании боярской думы и освященного собора? Думается, что приведенной С. О. Шмидтом аргументации недостаточно, чтобы квалифицировать собрание, состоявшееся 3 декабря 1564 г., как заседание земского собора.

Обратимся к свидетельству Таубе и Крузе, текст которых мы будем цитировать в извлечениях, поскольку главным в нем является упоминание об участии в событиях "всех сословий"53. Кто такие "все духовные и светские чины", "представители всех чинов" и "представители сословий" в понимании Таубе и Крузе? Легче всего расшифровать "всех духовных и светских чинов", присутствовавших на богослужении. Нетрудно также установить представителей сословий, отправивших ответы Грозному в Слободу, - их мы знаем по летописному рассказу. Остается разгадать, кого имеют в виду Таубе и Крузе в первом случае, когда пишут о всех духовных и светских чинах, присутствовавших при отказе царя от трона.

Список "всех духовных и светских чинов" получится довольно внушительным даже в том случае, если мы ограничимся включением в него конюшего, бояр, окольничих, приказных, митрополита, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов. Можно продолжить этот список, включив в него дворян, детей боярских, гостей и купцов. Но присутствовали ли эти дополнительные "чины" на совещании 3 декабря? Сомнительно. Если бы они были участниками совещания, то царь не сказал бы присутствовавшим, что "он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников", ибо политика Грозного была направлена на возвышение дворян и детей боярских и именно эти прослойки класса феодалов составляли опору царя в годы осуществления опричной политики. К тому же царь отбыл из Москвы в сопровождении детей боярских. Открыто встала бы на земском соборе на сторону царя в его столкновении с боярами и верхушка посадского населения, ибо союз монарха и горожан сложился задолго до 60-х годов XVI века. В противном случае поведение гостей и купцов, равно как и самого царя, выглядит непоследовательным. 3 декабря они молчали, а через месяц царь апеллирует к ним, рассчитывая на их поддержку.

Таким образом, как нам представляется, следует признать, что на собрании, о котором сообщают Таубе и Крузе, не присутствовали ни дети боярские, ни купцы, ни гости, то есть представители "земли", без наличия которых совещание не может называться земским собором. Просчет Грозного и состоял в том, что поставленный им вопрос обсуждался лишь незначительной частью феодалов, а именно боярской думой и освященным собором, без привлечения широких кругов землевладельцев и представителей посада. Встретив сопротивление бояр ("мятеж", по Штадену), молчаливо поддержанных духовенством, царю ничего не оставалось, как покинуть столицу.

Обратимся далее к летописному рассказу о событиях 3 января 1565 г. в Москве, продолжение которых развернулось в Александровой слободе. С. О. Шмидт полагает, что, "согласно летописному тексту, обсуждение царских грамот, присланных в Москву из Александровой слободы, происходило порознь "по чинам", в соответствии с принципами соборного представительства; вторая грамота предназначена была не всему московскому посаду, а купеческому "чину" собора. Порознь к "чинам" царь обращался и в Слободе"54.

Начнем с того, что "принцип соборного представительства" предусматривает наличие четырех (бояр, духовных иерархов, дворян, а также представителей горожан) или, на худой конец, трех чинов (бояр, духовных иерархов и представителей "земли" в лице дворян), а грамот было отправлено только две: митрополиту и населению Москвы. Заметим, что грамота, адресованная митрополиту, обсуждалась не "порознь" по "чинам", в соответствии с "принципами соборного представительства", а на освященном соборе, на котором в качестве частных лиц присутствовали обвиненные во всех тяжких грехах бояре и приказные люди, а также представители духовенства, не входившие в состав освященного собора55. Присутствие бояр, окольничих, приказных людей, а также духовенства было обусловлено тем, что они являлись объектом обвинения царя: одни из них чинили "измены", а вторые покрывали их. Привлекает внимание указание летописи на присутствие на собрании "всех приказных людей" и "множества народа". "Все приказные люди", как и "множество народа", не могли входить в состав земского собора. Примечательно, что на этот раз в собрании участвовали и дети боярские, которые, видимо, вместе со "множеством народа" создали перелом в ходе кризиса. Только в этом случае можно сочетать показания двух дополняющих друг друга источников: свидетельств Таубе и Крузе, с одной стороны, и летописи - с другой. В самом деле, если верить лифляндцам, то бояре и церковные иерархи были свидетелями того, что Иван IV отказался от трона еще 3 декабря 1564 г., но только месяц спустя они решили признать справедливость царских обвинений в свой адрес. Такое могло случиться лишь при вмешательстве в ход событий третьей силы - детей боярских и посадского населения, которые и оказали давление на позиции бояр и духовенства.

Вторая грамота царя действительно обсуждалась на отдельном совещании. Но у нас нет оснований согласиться с предположением, что она "предназначалась прежде всего для купеческого "чина" собора, и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"56. Грамота была направлена "к гостям же и х купцом и ко всему православному крестиянству града Москвы"57, то есть к населению столицы58.

Таким образом, как это явственно следует из летописи, послания Грозного обсуждались не "чинами", а "адресатами". Одно такое обсуждение состоялось в освященном соборе, на котором, так сказать, неофициально присутствовали бояре, окольничие, дети боярские, приказные люди и множество народа. На другом царскую грамоту читали дьяки Путила Михайлов и Андрей Васильев "перед гостьми и перед всеми людми".

Летописный рассказ о событиях после обсуждения посланий Грозного также не подтверждает предположения о том, что речь идет о "чинах" земского собора, а не о чинах вообще. Поскольку послания царя были направлены митрополиту и горожанам, естественно ожидать, что и ответы должны были следовать от них, а не от кого-либо другого. Между тем делегаций было больше, чем следовало. Помимо официальной делегации от митрополита, которой было поручено хлопотать перед царем, чтобы он по отношению ко всем обвиненным в изменах "гнев бы свой и опалу с них сложил", и делегации гостей, купцов и "многих черных людей", в Слободу потянулась пестрая толпа: отдельно поехали "архиепископы и епископы сами по себе бити челом"; туда же отправилась, "не ездя в домы своя", боярская дума в полном составе ("все бояре и околничие") в сопровождении представителей правительственной администрации - казначеев, дворян и приказных людей. Цель их поездки предельно ясна: подобно духовенству, и они, как главные обвиняемые, отправились снимать с себя "вину". Среди поехавших в Слободу летопись не называет детей боярских, то есть основных участников подлинных земских соборов.

Не напоминает земский собор и процедура приема делегаций в Слободе. Пред "очи царя" были допущены делегация митрополита, боярская дума с приказными дельцами и освященный собор. Встреча царя с прибывшими гостями, согласно летописному известию, не состоялась. Следовательно, в январе 1565 г. царь встречался не с чинами земского собора, а всего лишь с правительством и правительственными чиновниками. Равным образом указ об опричнине принят не земским собором, а совместным заседанием боярской думы и освященного собора в присутствии приказных людей: "Архиепископы же и епископы и архимандриты и игумены и весь освященный собор, да и бояре и приказные люди то все положили на государьской воле"59. Летописный рассказ на этот счет подтверждается другим источником - житием митрополита Филиппа, выдержку из которого приводит С. О. Шмидт: "царь "сотворяет совет", состоящий из боярской думы и освященного собора", которому объявляет "свою царьскую мысль" о введении опричнины60. Ни в летописи, ни в житии митрополита Филиппа, как мы видим, нет даже намека на утверждение опричнины земским собором.

Несколько иную интерпретацию событий, связанных с учреждением опричнины, дает Р. Г. Скрынников. Он придерживается того мнения, что земского собора не было ни накануне отъезда царя, ни в его отсутствии, ни, наконец, в Слободе. Грамоты царя из Александровой слободы предназначались не "чинам" земского собора, как полагает С. О. Шмидт, а митрополиту Афанасию и "всему посадскому населению столицы"61. Земский собор заседал лишь после возвращения царя в Москву, то есть в феврале 1565 г., и был созван для утверждения указа об опричнине.

Кто же присутствовал на этом соборе? По мнению С. О. Шмидта, собор 1564 - 1565 гг. "представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди". Р. Г. Скрынников не упоминает о посадских людях и считает, что на заседание были приглашены "боярская дума, высшее духовенство и, по-видимому, представители дворянства"62. Проявляя осторожность в определении состава земского собора, он пишет о том, что на нем представители дворянства присутствовали "по-видимому", а не наверняка. Логично было бы тогда предположить, что и земский собор был созван "по-видимому", ибо отсутствие уверенности в том, что на собрании были представители "земли", лишает нас основания считать подобное собрание земским собором, если на нем отсутствовали не только представители городов, но даже дворянства.

Выше мы отмечали, что русские источники дают перечень чинов, участвовавших в собрании, на котором был принят указ об опричнине. Ни летопись, ни житие митрополита Филиппа не называют среди присутствовавших представителей от дворянства. Р. Г. Скрынников основывает свое предположение на этот счет на свидетельстве Таубе и Крузе, отметивших, что царь вызвал дворянство. Он считает само собой разумеющимся, что "в понимании немецких дворян - первое сословие объединяло бояр, князей и детей боярских"63, тогда как данное утверждение нуждается как раз в тщательной аргументации64.

В заключение остановимся на разборе еще одного доказательства в пользу созыва собора накануне учреждения опричнины. Речь идет о сопоставлении летописного рассказа о соборе 1566 г. с рассказом о соборе, якобы имевшем место в 1564 - 1565 годах. На наш взгляд, одного этого сопоставления вполне достаточно, чтобы отклонить версию о созыве земского собора в 1564 - 1565 годах.

Известно, что от собора 1566 г. сохранился приговор. Однако для решения принципиального вопроса, созывался или не созывался собор в 1566 г. и что было предметом обсуждения на нем, вполне достаточно летописных известий, в частности Продолжения Никоновской летописи65. Летописная характеристика событий кануна опричнины подобных сведений не содержит. Единственное совпадение, отмеченное С. О. Шмидтом, состоит в том, что участие в событиях посадского населения выражено близкими друг другу формулами. "В летописном описании собора кануна опричнины формула: "гости и купцы и все гражане града Москвы", а участие горожан в соборе 1566 г. передано словами: "гости и купцы и все торговые люди"66. Но эти сопоставления нисколько не подтверждают тезиса о том, что летописец, описывая события 1564 - 1565 гг., имел в виду земский собор, ибо в этом описании нет главного - перечня "чинов", присущих соборному представительству, соборной терминологии, или хотя бы характеристики процедуры, из которой явствовало бы, что речь идет о земском соборе. Характеризуя деятельность земского собора 1566 г., летописец использует термин "приговорили", пишет о том, что члены одной из палат земского собора - освященного собора - "к приговорному списку руки свои приложили", а все прочие участники земского собора "на своих речех государю крест целовали". Ничего подобного мы не находим в рассказе летописца о кануне опричнины и ее утверждении.

Как же случилось, что Продолжение Никоновской летописи не сообщает никаких данных о соборе 1564 - 1565 годов? Исследователи, утверждающие факт существования этого собора, разумеется, учитывают" возможность постановки подобного вопроса. С. О. Шмидт, например, отвечает на него так: "Сомнения эти, однако, вряд ли могут поколебать вывод о соборе кануна опричнины, так как в официальной летописи упомянут вообще только один собор за время царствования Ивана Грозного - собор 1566 года. В официальной летописи, как известно, основное внимание уделялось фактам из жизни государя и его семьи и внешнеполитическим событиям (войнам, дипломатическим сношениям). Собор 1566 г. и упомянут именно потому, что он был посвящен вопросу внешней политики"67. Доводы С. О. Шмидта имели бы силу лишь в том случае, если бы они опирались на неопровержимые факты, что все соборы, открытые им, а также М. Н. Тихомировым и В. И. Корецким, действительно имели место в XVI веке. Однако догадки названных авторов пока еще лишены доказательности.

Действительно, официальные летописи основное внимание уделяют Грозному, событиям придворной жизни и внешнеполитическим акциям правительства. Однако важнейшие факты внутренней политики правительства все же нашли отражение в летописях. Никоновская летопись сообщает сведения о реформах середины 1550-х годов, а ее Продолжение пространно описывает события, происходившие в конце 1564 - начале 1565 г. в Москве и Александровой слободе. Почему же летописец умалчивает о земском соборе, если таковой состоялся? Ответить на этот вопрос пытается Р. Г. Скрынников68. "Официальная летопись, - пишет он, - подробно излагает содержание указа об опричнине, но вовсе не упоминает о созыве собора. После падения Адашева составлением официальной, летописи занимались такие руководители земщины, как дьяки И. Висковатый, А. Васильев и т. д., выражавшие недовольство насилиями опричнины. Умолчание о соборе могло быть косвенным осуждением опричнины с их стороны".

Однако если согласиться с предложенным им объяснением, то надобно признать, что Продолжение Никоновской летописи утрачивает значение официального документа и что этот летописный источник рассматривает события, не глазами царя, а глазами Висковатова и Васильева. Но как согласовать, допущенную вольность дьяков с тем живым интересом, который царь, как хорошо известно, проявлял к летописанию? Напрашивается вывод, что либо летопись составлялась без ведома царя, в порядке, так сказать, идеологической диверсии, либо сам царь дал согласие на то, чтобы превратить созыв собора в тайну. Но ни первое, ни второе предположения не имеют под собой почвы. К тому же у нас нет оснований для того, чтобы заподозрить Висковатова в отрицательном отношении к опричнине в годы, когда осуществлялась работа над летописью. Давно уже доказано, что летописи, составлявшиеся в период опричнины, а также вставки в более ранние летописные тексты восхваляли опричные порядки и доказывали необходимость их введения.

Сведения о земском соборе 1571 г. заимствованы С. О. Шмидтом у Д. Горсея. Собор этот был якобы связан с походом Девлет Гирея на Москву69. Но свидетельство Горсея, на наш взгляд, не дает никаких оснований для того, чтобы квалифицировать созванное Грозным совещание как земский собор. Горсей пишет: "Он (Грозный. - Н. П.) созвал царский совет и пригласил на него митрополитов, епископов, духовенство, князей и важнейших из дворян"70. Состав "царского совета" расшифрован здесь довольно точно: в его заседании участвовали духовные иерархи в лице митрополита и епископов, а также боярская дума, представленная князьями и важнейшими дворянами, надо полагать, думными дворянами. Перед нами совместное собрание боярской думы и освященного собора под председательством царя, а не земский собор. Вряд ли, однако, на этом заседании "царского совета", оба учреждения могли быть представлены полными составами. Обстановка в стране ни до пожара, ни после него не благоприятствовала не только созыву земского собора, но и присутствию на совещании бояр71.

Созыв следующего собора, якобы состоявшегося в 1575 г., В. И. Корецкий обосновывает двоякого рода источниками: обнаруженными им документами русского происхождения и свидетельством Горсея. Но дают ли перечисленные источники основание для твердого вывода о том, что мы имеем дело с земским собором? Положительный ответ на этот вопрос является пока преждевременным.

Записки Джерома Горсея, широко используемые исследователями, требуют тщательного источниковедческого анализа72. Поэтому обратимся к документам отечественного происхождения. В опубликованном В. И. Корецким изложении указа Ивана IV от 30 сентября 1575 г. сказано, что "велел государь бояром и воеводам князю Ивану Юрьевичю Булгакову Голицыну, и иным воеводам и большим дворяном з берегу из украиных городов быти к Москве по списку для собору"73. В. И. Корецкий акцентирует внимание на словах "для собору", которые он понимает как вызов на земский собор. Слово "собор" в древнерусских источниках, по словарю И. И. Срезневского, употреблялось в 16 различных смыслах74. Если рассматривать указ царя в целом, то он имеет скорее не политическое, а военное значение. Составителя указа интересует расположение полков "на берегу", роспись лиц, замещавших созванных в Москву больших воевод, и предписание оставшимся "всяким людям итить по-прежнему по полкам". Поэтому с таким же основанием можно толковать слова "для собору" как сбор военачальников на совещание в Москву накануне наступления глубокой осени и зимы, когда практически исчезала опасность татарского вторжения. Кстати, в распоряжении исследователей имеется документ о вызове воевод и больших дворян лишь "з берегу", в то время как русские войска находились и на западных рубежах страны. Приведенные В. И. Корецким сведения из приходо-расходных книг монастырей не дают основания утверждать, что речь идет о расходах на содержание иерархов, вызванных на собор. В одной из них сообщается о выдаче владыке "на корм" 10 алтын, а в другой - о грандиозной сумме в 100 руб 22 алт. 4 ден., причем расходы в первом случае не связаны с собором, а во втором случае вместо принятого выражения "на собор" написано "в собор"75. Быть может, речь идет о содержании представительства монастырей в Москве. Быть может также, что собор занимался разбором дела новгородского архиепископа Леонида дважды - в 1573 и в 1575 годах.

Допустим, однако, что в Москву одновременно были вызваны и церковные иерархи и воеводы с дворянами "з берегу". Располагает ли В. И. Корецкий какими-либо документами, подтверждающими соединения этих собраний в единое, что в итоге должно дать земский собор? Таких данных нет. В. И. Корецкий сам конструирует земский собор, причем без участия горожан. Равным образом и повестка дня этого земского собора является не фактом, а плодом логического построения автора. Первоначально В. И. Корецкий полагал, ссылаясь на Горсея, что "вопрос о секуляризации стал предметом обсуждения земского собора 1575 г., во всяком случае, освященного собора, являвшегося его частью", и что поставление Симеона Бекбулатовича "сопровождалось ликвидацией жалованных грамот духовным феодалам"76. Однако позднее появилось несколько статей С. М. Каштанова, в которых доказана несостоятельность этого утверждения77. Ссылки на отмену тарханов в 1575 г. отсутствуют и в приговорах церковных соборов 1580 и 1584 годов78. В своей последней статье В. И. Корецкий уже изъял из повестки дня земского собора отмену тарханов, заполнив образовавшуюся брешь обсуждением каких-то вопросов, которое вызвало "какое-то крупное выступление против Грозного со стороны дворянства и высшего духовенства"79, что повлекло массовые казни, и поставление Симеона Бекбулатовича. Однако следует заметить, что и это построение В. И. Корецкого зиждется на совпадении явлений; из них сконструирована цепь синхронных событий, между которыми устанавливается логическая связь. В противовес ей можно составить другую цепь, в которой будут присутствовать и казни и поставление Симеона Бекбулатовича, происходившие вне всякой связи с земским собором.

В итоге можно сказать, что в распоряжении В. И. Корецкого имеется более весомый материал, чем, скажем, миниатюры (если вообще использованные С. О. Шмидтом миниатюры можно считать источником для изучения так называемого собора 1555 - 1556 гг.). Но вся совокупность этого материала дает основания для высказывания лишь гипотезы (в отличие от домыслов) о вероятности созыва земского собора. Такое же право на существование в качестве гипотезы имеет утверждение, что освященный собор занимался осуждением Леонида, подобно тому, как такой же собор в 1560 г. осудил Сильвестра, обсуждал матримониальные дела Грозного, а вызванные на "собор" воеводы и большие дворяне обсуждали военные дела, как это было в 1571 году.

М. Н. Тихомиров и С. О. Шмидт высказали предположение о созыве еще двух соборов - в 1576 и 1580 годах. Д. Горсей в своих записках отметил следующий факт: "Духовенство, дворянство и купечество принуждены были просить Ивана Васильевича соблаговолить снова принять на себя корону и управление на многих условиях и засвидетельствованных постановлениях, по особому уставу, с торжественным посвящением на царство вновь"80. Эта фраза Д. Горсея дала основание С. О. Шмидту высказать предположение о созыве земского собора: "Возможно, что какой-то собор имел место и осенью 1576 г., когда Иван Грозный снова официально объявил себя государем всея Руси и закончился "политический маскарад" с Симеоном Бекбулатовичем"81. Отсутствие каких-либо материалов, дополняющих сообщение Горсея, не позволяет ни отклонить интерпретацию, предложенную С. О. Шмидтом, ни согласиться с нею. Следует, однако, заметить, что созыв собора по поводу, о котором пишет Горсей, противоречил всем представлениям Грозного о престиже царской власти и допустимости получить ее из рук своих "холопей".

Значительно больше убедительности в доводах М. Н. Тихомирова относительно созыва земского собора в 1580 году. М. Н. Тихомиров опирается на донесение смоленского воеводы Филона Кмиты королю Стефану Баторию, в котором воевода приводит показания русских пленных, детей боярских. Среди прочих сведений пленные сообщили "и о том, что великий князь в то время имел у себя сейм, желал от всех людей, своих подданных, знать, иметь ли войну или мир с вашей королевской мощей". Анализируя донесение смоленского воеводы, М. Н. Тихомиров обратил внимание на наличие в нем терминов, принятых для обозначения земских соборов, таких, как "все люди", "вся земля" и т. д. Вероятность предположений М. Н. Тихомирова подтверждается также тем, что вопрос о мире уже был однажды предметом обсуждения земского собора в 1566 г., следовательно, есть основания говорить об известной традиции в решении важных внешнеполитических проблем.

И тем не менее известных в настоящее время фактов еще недостаточно, чтобы созыв земского собора в 1580 г. считать доказанным. Косвенно это признает и М. Н. Тихомиров, заявляя, что необходимы дальнейшие изыскания, которые позволили бы "установить обстоятельства, при которых собрался земский собор 1580 года"82. Дополнительные разыскания, разумеется, необходимы и для проверки достоверности показаний пленных. Не исключено, в частности, что пленные имели в виду церковный собор 1580 года. Привлекает внимание поразительное сходство характеристики существа обсуждавшегося вопроса в передаче пленных и в уложении 1580 года83.

В дореволюционной и советской историографии утвердилось мнение о созыве земского собора в 1584 г., причем по поводу целей его созыва высказано две точки зрения: М. Н. Тихомиров в соответствии с традиционным взглядом считает собор 1584 г. избирательным, созванным для утверждения на троне Федора Ивановича, а Л. В. Черепнин, кроме того, связывает его деятельность с разразившимся в том же году восстанием горожан в Москве84.

В русских источниках мы не находим сколько-нибудь убедительных данных, подтверждающих факт созыва избирательного собора в 1584 году. Принято ссылаться на свидетельство Г. Котошихина, который в самой общей форме писал об обычае (после смерти Грозного) царей "обирать на царство"85. Но это свидетельство нельзя считать достоверным, ибо, если верить Г. Котошихину, земский собор "обирал" не только Федора, но и Алексея Михайловича86, чего, разумеется, не было и не могло быть. В летописях мы тоже не находим подтверждений версий о созыве избирательного собора. Беспрецедентный случай избрания царя земским собором не мог бы остаться незамеченным. Между тем Пискаревский летописец сообщает о восшествии на престол царя Федора как об обычном факте, не нарушившем привычного хода событий после смерти царя: "Того же 92-го году сел на царьство Московское и на всю Рускую землю царь Федор Иванович всея Русии... и царьским венцом венчался"87. В противоположность бесстрастной и лаконичной информации Пискаревского летописца сообщение Нового летописца о вступлении на престол царя Федора отличается эмоциональными деталями88.

Есть ли основания интерпретировать слова Нового летописца "приидоша со всех городов Московского государства" и слова Псковской первой летописи "митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" как подтверждение гипотезы о созыве земского собора? Ответ на этот вопрос дал еще В. О. Ключевский: "Конечно, молить сына покойного царя о вступлении на престол отца еще не значит избирать на царство и посылка депутаций с такой мольбой не дает еще основания предполагать созыв земских уполномоченных в государственное представительное собрание". Правда, В. О. Ключевский здесь же предупреждает, что "надобно отличать известие о факте от самого факта", что при описании собора летописцы "применялись к обычному тогдашнему порядку отношений общества к государю, а соборное представительство еще не входило в этот порядок"89. Однако такого рода сомнения нетрудно отклонить, сопоставляя свидетельства летописи о мнимом соборе 1584 г. и подлинном соборе 1598 года.

Сведения о событиях, развернувшихся в 1584 г. и 1598 г., помещены в одной летописи, составлявшейся, как это установил Л. Б. Черепнин, около 1630 г. при непосредственном участии патриарха90.

Собор 1584 г.

О царьстве царя Федора Ивановича, како сяде на царьство.

Того же году по преставлении царя Ивана Васильевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государство и венчался царским венцом. Он же, государь, не презре моления всех православных християн и венчался царским венцом вскоре после по преставления отца своего царя Ивана Васильевича, того же году на Вознесеньев день, а венчал его, государя, в Соборной церкви Успения, пречистые Богородицы митрополит Дионисий и инии власти91.

Собор 1598 г.

О наречении на царство царя Бориса.

Царствующего ж града Москвы бояре и все воинство и всего царства Московского всякие люди ото всех градов и весей збираху людей и посылаху к Москве на избрание царское. Бояре же и воинство и все люди собирахуся патриярху же Иеву и моляху его, якобы им изобрать царя на царство. Патриярх же и все власти со всею землею советовав и положиша совет межи собою,что посадити на Московское государство царя Федора Ивановича шурина Бориса Федоровича... И моляху его многие люди, чтобы сел на Московское государство: он же им отказываше усты своими, яко не хотяще, сердце ж его и мысль на то давно желаше...

Патриярх же Иев учини собор со всеми властьми и призва к себе боляр и воинство и всех православных християн и усоборова с ними итти ту с честными кресты и святыми иконами и со всем множеством народом в Новой Девичей монастырь молити и просити у великой государыни Александры, чтобы их государыня пожаловала, дала им на царство брата своего Бориса Федоровича92.

Не подлежит сомнению, что описание летописцем подлинного избирательного собора 1598 г. существенно отличается от описания событий 1584 г. прежде всего наличием соборной терминологии. Для обозначения земского собора летописец пользуется такими словами, как "всею землею советовав", "усоборова", исключающими сомнения относительно того, что в 1598 г. заседал земский собор. Такой терминологии мы не находим в тексте "како сяде на царьство" Федор Иванович. И если говорить о сходстве текстов, то известную близость их можно обнаружить лишь в первой фразе: в первом случае люди "приидоша к Москве изо всех городов Московского государства", а во втором - "всякие люди" явились "ото всех градов и весей" "всего царства Московского". Но появление в Москве людей "ото всех градов и весей" еще не означало созыва земского собора. Надо полагать, что присутствовавшие в Москве "изо всех городов Московского государства" "ото всех градов и весей" были людьми, приехавшими в столицу для участия в похоронах и провозглашения нового царя после смерти Ивана IV в первом случае, и смерти Федора Ивановича - во втором. Но в первом случае дело ограничилось всего лишь "молением", а во втором случае за "молением" последовало избрание Годунова на земском соборе. Коль те и другие события описывает одна и та же летопись - Новый летописец - необъяснимым остается разный подход к отражению равнозначных явлений: в одном случае известие о факте не отличается от самого факта, а в другом - наблюдается явное противоречие. Напомним, что Новый летописец описывает последующие вступления на престол в соответствии с реальным ходом событий: вступление на престол В. И. Шуйского происходило в обстановке, когда "со всею землею из городами о том, не ссылалися", а Михаила Федоровича, напротив, - "приидоша же изо всех городов и из монастырей к Москве митрополиты и архиепископы и изо всяких чинов всякие люди и начаша избирати государя"93.

Не дает оснований для утверждения о созыве избирательного собора 1584 г. и такой официальный источник, как "Чин венчания Федора Ивановича". Из него явствует, что Грозный объявил своим преемником старшего сына Федора. На это обстоятельство сослался Федор в своей речи во время коронации94. Не доверять этому источнику у нас нет оснований, ибо все последующие "чины венчания", несмотря на свой сугубо официальный характер, канву событий, излагают правильно, не искажая сути дела в главном. Во всех тех случаях, когда династия прекращалась, о волеизъявлении умершего ее последнего представителя не упоминается. Так, Борис Годунов оказался на престоле "по божией воли и избранию"95, В. И. Шуйский получил корону "по божию премудрому промыслу"96, а Михаил Романов - "по изволенью божию и по избранью всех чинов людей"97.

Из иностранных источников наибольшего доверия в данном вопросе заслуживают записки Д. Горсея. Горсей был не только свидетелем, но и участником церемонии коронации царя Федора Ивановича98. Именно записки Горсея занимают важное место в аргументации М. Н. Тихомирова в пользу созыва избирательного собора 1584 года. Свое описание "торжественного и великолепного венчания Федора Ивановича" Горсей начинает с заявления, что "в ту же самую ночь", когда умер Грозный (то есть с 17 на 18 марта 1584 г.), бояре, "назначенные стоять во главе правления, по воле покойного царя и его душеприказчики возвели на престол Федора Ивановича"99. Эта часть записок англичанина, как видим, нисколько не противоречит показаниям источника официального происхождения - "чину венчания" Федора Ивановича. Далее Горсей продолжает: "Четвертого мая был собран парламент (совет) из митрополитов, архиепископов, епископов, настоятелей монастырей, высших духовных лиц и всего дворянского сословия без разбора; обсуждались многие предметы, не имеющие отношения к моему рассказу, но клонившиеся к новым преобразованиям в правлении. Прежде всего определили срок и время празднования и коронации нового царя"100. Важно отметить, что в другом случае этот же текст Горсея переведен по-иному101. Слово "parlament" Н. А. Белозерская перевела как "совет", что дало повод зачислить это собрание в разряд земских соборов, в то время как Ю, Толстой под парламентом подразумевает думу, что в корне меняет дело. Различия в переводе обнаруживаются и в перечислении участников собрания. Н. А. Белозерская перевела "and all the nobility whatsoever" как "и всего дворянского сословия без разбора", в то время как Ю. Толстой перевел слово "nobility" иначе: "бояре". Таким образом, круг участников "парламента", о" созыве которого сообщает Горсей, значительно суживается: дворянство (gentrice) в работе парламента участия не принимало. Это обстоятельство лишает собрание черт земского собора102.

Не менее важное значение имеет и повестка дня собрания: главный вопрос, обсуждавшийся этим собранием, который счел возможным отметить Горсей, состоял отнюдь не в избрании царя, ибо Федор Иванович в соответствии с волей отца и вековой традицией передачи короны старшему сыну, был провозглашен царем еще 18 марта, а в определении дня коронации царя. Для этой цели земские соборы никогда не созывались; чтобы решить вопрос о проведении предстоящей церемонии, достаточно было участия в совещании церковных иерархов во главе с митрополитом, которым в этом случае принадлежала первостепенная роль, и боярской думы, отправлявшей распорядительные функции. Таким образом, ни русские источники, ни Горсей не сообщают сведений о созыве земского собора в 1584 году. По этой причине мы не разбираем "повестку дня" этого собора. Несуществующий земский собор, разумеется, не мог ни избирать царя, ни обсуждать вопросы, возникшие в связи с городским восстанием в 1584 году.

Вывод к изложенному выше в самом общем виде может быть сформулирован предельно кратко: факт созыва вновь открытых соборов, а также избирательного собора 1584 г. подвергается сомнению вследствие недостаточной убедительности приведенной аргументации.

Авторы, открывавшие соборы, на наш взгляд, допустили несколько просчетов. Один из них состоит в односторонней интерпретации источников. Это выражается в том, что за исходное берется факт, сам по себе нуждающийся в доказательствах. Из всех возможных толкований источника в поле зрения авторов находится лишь то, которое удовлетворяет страсть к открытию новых земских соборов.

Второй просчет состоит в том, что авторы нередко исходят из презумпции, для подтверждения которой подыскивают аргументацию, на поверку оказывающуюся неполноценной. Такого рода прием можно иллюстрировать на примере так называемого собора 1555 - 1556 годов. Бесспорным фактом является то, что в середине 50-х годов XVI в. Грозным были проведены реформы. Следовательно, нельзя допустить, чтобы их проведение прошло мимо земского собора. И тогда исследователь конструирует его с помощью произвольной интерпретации источников.

Обращает внимание прием превращения догадки в доподлинный факт. О земском соборе кануна опричнины С. О. Шмидт сначала пишет так: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун опричнины"103. В таком же предположительном плане сказано и о грамоте царя, адресованной населению Москвы: "Можно полагать, однако, что она предназначалась для купеческого "чина" собора и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"104. Несколькими страницами ниже слово "по-видимому" исчезает из текста. Автор уже безоговорочно утверждает, что "вторая грамота царя предназначалась для купеческого чина собора"105 , а еще ниже появились выводы, что "официальному учреждению опричнины предшествовал какой-то собор, и указ об опричнине был подтвержден решением собора"106, и что "собор 1564 - 1565 гг. - к какому бы времени ни относить начало его деятельности - представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди"107. В обобщенном виде эта эволюция оценки явления прослеживается и на примере названия статей С. О. Шмидта. Первые его статьи имели неопределенные названия: "Соборы середины XVI в.", "К истории соборов XVI в.", В автореферате докторской диссертации неопределенность исчезает: вторая глава, в которой конспективно изложено содержание названных выше статей, озаглавлена "Земские соборы". Материал, которым располагает В. И. Корецкий, в лучшем случае дает основание для гипотезы. Однако под его пером гипотеза приобрела значение твердо установленного факта, и со страниц научного журнала перекочевала в научно-популярное издание, в соответствующей главе которого появился "фонарик": "Собор 1575 г. и частичное восстановление опричнины"108.

Без дефиниции земского собора, совещания соборной формы и т. п. спор о земских соборах XVI в. может стать беспредметным. Практике XVI в. известны подлинные земские соборы с участием боярской думы, освященного собора и представителей земли. Все прочие совещания не следует возводить в ранг земских соборов. В истории зарождения института земских соборов, как и в его вырождении, есть много общего. Так, в XVII в. тоже известны совещания, на которых отсутствовал один из "чинов" земского собора, но эти совещания ни в дореволюционной, ни в советской историографии не возводились в разряд земских соборов.

Примечания

1. Два новых собора открыл акад. М. Н. Тихомиров: собор 1550 г. во Владимире и собор 1580 г. (см. его статью "Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века". "Вопросы истории", 1958, N 5). Соборы 1547, 1555 - 1556, 1564 - 1565, 1571 и 1576 гг. открыл С. О. Шмидт (см. его статьи: "Соборы середины XVI в.", "История СССР", 1960, N 4; "К истории соборов XVI в.". Исторические записки", т. 76; "К истории земской реформы (собор 1555/56 г.)". "Города феодальной России". М. 1966; автореферат докторской диссертации "Исследования по социально-политической истории России XVI века". М. 1964). Открытие собора 1550 г. в Москве принадлежит А. И. Копаневу (см. его статью "Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву". "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук СССР. Т. II. М. -Л. 1955). Собор 1575 г. открыл В. И. Корецкий (см. его предисловие к публикации документов "Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси". "Исторический архив", 1959, N 2, а также статью "Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины". "Вопросы истории", 1967, N 5).

2. В наш подсчет не включены Стоглавый собор 1551 г., а также еще два собора, по поводу которых С. О. Шмидт пишет следующее: "Имеются намеки на созыв собора накануне Ливонской войны. В сентябре 1560 г. "соборне" были осуждены руководители "Избранной рады" А. Ф. Адашев и Сильвестр" ("Исторические записки", т. 76, стр. 123).

3. К. С. Аксаков. Полное собрание сочинений. Т. I. М. 1889, стр. 199.

4. "Земские соборы состояли из трех основных частей - боярской думы, которая обычно присутствовала на соборе в полном составе, собора высшего духовенства ("освященного собора") и собрания представителей от людей всяких чинов, т. е. поместного дворянства и купечества" (С. В. Юшков. История государства и права СССР. Ч. I. М. 1950, стр. 273).

5. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 85.

6. Там же, стр. 92.

7. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122.

8. Об отсутствии этого термина в XVI в. писал А. А. Зимин (см. его монографию "Опричнина Ивана Грозного". М. 1964, стр. 166).

9. Л. В. Черепнин. Земские соборы и утверждение абсолютизма в России. "Абсолютизм в России (XVII - XVIII вв.)". М. 1964, стр. 97.

10. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 11.

11. S. O. Schmidt. Les premiers Zemskie sobory de l'Etat russe a la lumiere des recherches sovietiques les plus recentes. "Cahiers du monde Russe et Sovietiques", P., 1965, vol. VI, 4-e cahier.

12. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 14, 19.

13. Вторую главу автореферата С. О. Шмидт начинает так: "В годы царствования Ивана Грозного распространилась практика созыва сословных собраний, называемых "соборами" (позднее "земскими соборами"). Основой таких собраний был так называемый думный собор, то есть думные чины, и "освященный собор". Нельзя также согласиться с мнением Р. Г. Скрынникова, который сначала выдвинул верный тезис: "Развитию сословно-представительного начала в наибольшей мере способствовали земские соборы", а затем пояснил, что "непременной частью любого собора XVI в. были боярская дума и "священный собор", состоявший из князей церкви" (Р. Г. Скрынников. Самодержавие и опричнина. Внутренняя политика царизма (середина XVI - начало XX в.). Л. 1967, стр. 97).

14. См. А. И. Копанев. Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву. "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР, Т. П. М. -Л. 1955, стр. 237.

15. См. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.

16. Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 94 - 100.

17. См. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 151 - 209.

18. С. Ф. Платонов. Речи Грозного на земском соборе 1550 года. "Статьи по русской истории". СПБ. 1903; П. Г. Васенко. Хрущевский список Степенной книги и известия о земском соборе 1550 г. "Журнал министерства народного просвещения", 1903, N 4.

19. И. И. Смирнов, посвятивший Судебнику 1550 г. специальное исследование, в осторожной форме относил составление Судебника, а следовательно, и речь Грозного на земском соборе к промежутку времени между сентябрем 1549 и июнем 1550 г. (И. И. Смирнов. Судебник 1550 г. "Исторические записки", т. 24, стр. 268). Б. А. Романов связывал составление Судебника с деятельностью собора примирения 1549 г. и даже считал возможным подготовительную работу "ад ним отнести ко времени, предшествовавшему созыву этого собора (Б. А. Романов. Судебник Ивана Грозного. "Исторические записки", т. 29, стр. 201 - 202).

20. "Да видя же князь великий, что и в судех неправды и грабления, оставя предков уложенья судят по своей воли, и для того велел князь великий собрата от городов добрых людей по человеку, да и к тому бояр, окольничих и дворецких велел сидети и судебник со старых уложений делати, его же зделав, все крестным целованием утвердили, что держати в правду" (А. И. Копанев. Указ. соч., стр. 236 - 237).

21. Там же, стр. 237; см. также "Очерки истории СССР. Конец XV - начало XVII вв.". Л. 1957, стр. 121.

22. См. В. Н. Автократов. Речь Ивана Грозного 1550 г. - как политический памфлет конца XVII в. "Труды" Отдела древнерусской литературы, т. XI. М. -Л. 1955; С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 254.

23. См. А. А. Зимин. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, стр. 350. Примечание.

24. Если В. Н. Татищев пользовался Хрущевской Степенной книгой, то в ней Грозный назван царем, и тогда у историка XVIII в. не было бы никаких оснований не только именовать его великим князем, но и соответственно помещать свою приписку против текста, где речь идет о событиях ранее 1547 года. Если, однако, В. Н. Татищев пользовался неизвестным источником, то и в этом случае трудно допустить, чтобы этот таинственный источник, сообщая о столь важном событии, как созыв земского собора, титуловал Грозного великим князем, в то время как он назывался уже царем. Наконец, у приписки В. Н. Татищева есть еще одна терминологическая несуразность: практика вызова "от городов добрых людей по человеку" относится к XVII, а не к XVI веку. Надежность свидетельства В. Н. Татищева ставится, таким образом, под сомнение.

25. "Стоглав". СПБ. 1863, стр. 38 - 39.

26. "Памятники русского права". Вып. 3. М. 1955, стр. 346.

27. Там же. Вып. 4. М. 1956, стр. 233.

28. Там же. Вып. 6, М. 1957, стр. 19 - 21.

29. Можно заметить, что состав собрания, участвовавшего в обсуждении законодательных актов, перечисляют не только судебники, но и деяния церковных соборов. Вопросы на Стоглавом соборе, являющемся, так сказать, современником мнимого собора 1550 г., были обращены "к преосвященному Макарию митрополиту московскому всея Руси и ко всему священному собору" (см. "Стоглав", стр. 19), приговоры церковных соборов 1580 и 1584 гг. тоже сообщают данные о том, какой круг лиц принимал участие в составлении Уложений (Собрание государственных грамот и договоров. Далее: СГГ и Д). Ч. I, N 220, стр. 583 - 588; N 202, стр. 592, 593.

30. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 73.

31. Собор 1549 г., разумеется, при строгом подходе не соответствует критериям соборной практики более позднего времени. Дело здесь не только в том, что он был неполным (отсутствовали представители посада), но и в том, что процедура обсуждения вопросов существенно отличалась от процедуры последующих соборов. Тем не менее мы относим собор примирения к земским соборам на том основании, что на нем все же присутствовали представители "земли". Институт земских соборов в это время еще только зарождался и не оформился.

32. "Полное собрание русских летописей" (далее: ПСРЛ). Т. 13, ч. 1, стр. 154, ч. 2, стр. 455.

33. Там же, Т. 21, стр. 638.

34. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 71.

35. ПСРЛ. Т. 14, стр. 45, 49; "Повесть временных лет". Т. I. М. -Л. 1950, стр. 112, 141; В. Т. Пашуто. Голодные годы в Древней Руси. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962". Минск. 1964, стр. 64; А. С. Орешников. К истории начального летописного свода. "Труды" Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. М. 1961.

36. Согласно его мнению, митрополит Макарий должен был болеть в течение 5 - 6 месяцев, ни больше, ни меньше. В ноябре - декабре в Москве находились "многие церковные иерархии, в это же время царь простил князей М. В. Глинского и И. И. Турунтая Пронского", пытавшихся совершить измену. Всем этим событиям можно дать самую разнообразную интерпретацию, но С. О. Шмидт учитывает единственную, а именно ту, которая кратчайшим путем ведет к открытию нового земского собора в ноябре - декабре 1547 года.

37. С. О. Шмидт. Продолжение Хронографа редакции 1512 г. "Исторический архив". Т. VII. М. 1951, стр. 297, 298.

38. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.

39. См. И. Забелин. Домашний быт русских царей. Ч. 2. М. 1915, стр. 4, 5.

40. Там же. Ч. 1. М. 1862. стр. 298 и сл.

41. "Памятники русского права". Вып. 4. М. 1956, стр. 576, 577.

42. С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.).

43. Нам представляется, что разгадку содержания миниатюр С. О. Шмидт наметил при интерпретации второй из них. Изображение на ней ларя с деньгами должно символизировать тот факт, что царь вместе с боярами обсуждал финансовые вопросы, "Вероятнее всего, - пишет автор, - что миниатюра изображала заседание Боярской думы, формулировавшей соответствующий законодательный акт" (С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.), стр. 128). Символический характер имеет третья миниатюра. Подобного ее значения не исключает и С. О. Шмидт, когда пишет: "Изображение воинов могло означать и участие их в заседании (подобно тому, как "воины" участвовали в соборах рубежа 40 - 50-х годов XVI в.) и то, что обсуждался вопрос о военной службе" (там же, стр. 130). Однако, ссылаясь на свидетельства источников XVII в., он все же склоняется к выводу, что изображенные воины являлись участниками земского собора. С этим наблюдением трудно согласиться.

44. Эта миниатюра опубликована в монографии А. А. Зимина "Реформы Ивана Грозного", стр. 169. Под миниатюрой надпись: "Заседание Боярской Думы - приговор об ограничении местничества в 1550 г.".

45. См. там же, стр. 327.

46. См. также миниатюру с заседанием земского собора 1613 г. "Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.". М. 1955, стр. 363.

47. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 123.

48. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 16 - 17.

49. Н. И. Костомаров в специальном исследовании о земских соборах относился, на наш взгляд, скептически к идее интерпретации обращения царя из Александровой слободы как обращения к участникам собора: "Это, конечно, не был земский собор в его форме" (Н. И. Костомаров. Собр. соч. Кн. 8, т. XIX. СПБ. 1906, стр. 186). Именно так понял вывод Н. И. Костомарова В. Латкин, когда, опираясь на его разыскания, писал: "Назвать это обращение к народу земским собором нельзя, так как выборных от городов в Москве в то время не было, и Иван объяснялся с одними москвичами..." (В. Латкин. Земские соборы древней Руси, их история и организация в связи с западноевропейскими представительными учреждениями. СПБ. 1885, стр. 80). Формулировка Н. И. Костомарова, видимо, не отличается четкостью, двусмысленна. А. А. Зимин, ссылаясь на этот же текст Н. И. Костомарова, писал: "Весть о том, что царь "государьство свое отставил", была сообщена московскому населению 3 января, как это еще предположил Н. И. Костомаров, на импровизированном заседании земского собора" (А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 131).

50. См. В. Б. Кобрин. Источники для изучения численности и истории формирования опричного двора. "Археографический ежегодник за 1962 год". М. 1962.

51. Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. Л. 1925, стр. 86.

52. "Из-за мятежа" кого, Штаден не сообщает. С. О. Шмидт склонен полагать, что Штаден имел в виду выступление народных масс. Он пишет, что в 1564 г. "тревога охватила не только правительственные верхи. Появилась угроза народных волнений", что Грозный чувствовал себя в Александровой слободе "в большей безопасности и от фрондеров-оппозиционеров и от возбужденного московского посада" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 138, 143, 144). Прав, на наш взгляд, А. А. Зимин, когда под "мятежом" подразумевает выступление бояр против намерения царя учредить опричнину (см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 130. Примечание 1).

53. вот что они писали: "В 1566 г. (надо - 1564. - Н. П.) в воскресенье после дня св. Николая решил великий князь по свойственной ему подозрительности либо по дьявольскому наваждению и тиранскому своему обыкновению сообщить всем духовным и светским чинам следующее: он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников... После этого сложил он с себя в большой палате царскую корону, жезл и царское облачение в присутствии представителей всех чинов... Четырнадцать дней спустя после этих событий приказал он всем духовным и светским чинам явиться в девять часов в церковь Богородицы, где митрополит должен был совершить богослужение". Описывая эти события, Таубе и Крузе употребляют понятие "сословия", когда сообщают, что царю в Александрову слободу послали ответ "митрополит и представители сословий" ("Русский исторический журнал", 1922, N 8, стр. 31 - 32).

54. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 17.

55. "Бояре же и околничие и дети боярские и все приказные люди, и священнический и иноческий чин, и множество народа слышав таковая, что государь гнев свой и опалу на них положил и государьство свое отставил, они же от многаго захлипания слезного перед Офонасием митрополитом всеа Русии и перед архиепископы и епископы и перед всем освященным собором присили умилостивить царя и снять с них опалу" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392, 393).

56. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 124.

57. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392.

58. С. О. Шмидт прав в одном: грамота действительно адресована "прежде всего гостям и купцам", но не потому, что они являлись участниками собора, а вследствие того, что посад, городское население всегда в глазах правительства ассоциировались с "лучшими" "первостатейными людьми", которыми являлись гости и купцы. Не случайно "чины" верхушки горожан названы поименно (гости и купцы), а остальное население охарактеризовано как безликая масса: "ко всему православному крестиянству града Москвы".

59. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 395.

60. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 130. Впервые обратил внимание на этот текст А. А. Зимин. См. его статью "Митрополит Филипп и опричнина". "Вопросы истории религии и атеизма". Сб. II. М. 1963.

61. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году. "Ученые записки" Ленинградского педагогического института. Т. 278. Л. 1965, стр. 8.

62. Там же, стр. 10.

63. Там же.

64. Наконец еще один довод, хотя и косвенный, не следует игнорировать при отклонении предположения о созыве земского собора накануне опричнины. Речь идет о дипломатических документах того времени и переписке Грозного с Курбским. Известно, что московская дипломатия всячески скрывала от внешнего мира факт учреждения в стране опричнины. Однако внешне события, связанные с установлением опричнины, такие, как отъезд царя в Слободу, казни, проживание Грозного вне стен Кремля, не могли оставаться незамеченными за пределами Русского государства, и Посольский приказ не считал возможным начисто отрицать эти общеизвестные факты, предписывая своим дипломатическим агентам давать соответствующие объяснения (П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. М. -Л. 1950, стр. 66 - 68). Среди внешних проявлений опричнины едва ли не замеченным за границей оказался бы и созыв земского собора, к нему, естественно, было бы приковано внимание иностранных государств. Между тем посольские наказы не запечатлели никаких следов подобного интереса. Никаких упоминаний о созыве земского собора нет и в переписке Курбского с Грозным. Вряд ли от внимания Курбского, хорошо осведомленного о том, что делалось в это время в Москве, мог ускользнуть факт созыва земского собора, утвердившего опричнину, против которой столь решительно выступал князь.

65. "Того же лета, месяца июня в 28 день царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии говорил со князем Володимером Ондреевичем и с своими богомолци с архиепископы и епископы... и с архимандриты и игумены и со всем еже освященным собором, и со всеми бояры и с приказными людми, да и со князми и з детми боярскими и з служилыми людми, да и з гостми и с купци и со всеми торговыми людми" о продолжении войны с Ливонией. "И князь Володимер Ондреевич, и архиепископы и епископы все соборне, и царевы и великого князя бояре и приказные люди, и князи и дети боярские, и гости и купцы и все торговые люди приговорили, что царю и великому князю Ливонские земли городов полскому королю никак не поступатися и за то крепко стояти. На том архиепископы и епископы и архимандриты и игумены к приговорному списку руки свои приложили, а бояре и приказные люди и князи и дети боярские и гости и купци на своих речех государю крест целовали" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 402 - 403).

66. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 127. Заметим, что "все торговые люди" - далеко не то же, что "все гражане града Москвы".

67. Там же, стр. 126.

68. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году, стр. 10.

69. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 144.

70. Д. Горсей. Записки о Московии XVI века. СПБ. 1909, стр. 28.

71. Прослышав о продвижении Девлет Гирея к Москве, Грозный сначала направился навстречу ему в Серпухов, а оттуда поспешил, минуя Москву, к Ярославлю, то есть находился все время в переездах, метался из одного города в другой. Возвратившийся в выгоревшую Москву царь был озабочен тем, как очистить столицу от мертвых тел. Окрестности города и вся территория к югу от него были опустошены крымцами. В этих условиях "царской совет" мог состоять, видимо, из ближайшего окружения, сопровождавшего царя в дни бегства его и от Серпухова и на север от столицы. Подробности о переездах царя см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 453 - 458.

72. Еще Н. И. Костомаров заметил, что записки Горсея являются не дневником, а "воспоминаниями старика о прошлом", что "его сочинение не изъято от важных ошибок", что "многое у него должно было стереться из памяти, многое исказиться". И действительно, даже при беглом знакомстве с записками Горсея легко обнаруживаются мелкие и крупные неточности, нарушение хронологической последовательности при изложении событий и т. д. Если к этому прибавить, что Горсей в тексте, на который ссылается В. И. Корецкий, нигде не пишет о земском соборе, и учесть неточность русского перевода, отмеченного английским историком Е. Халбертом (кстати, оспаривающим систему доказательств В. И. Корецкого о созыве земского собора в 1575 г.) (см. Elert Hulbert. The Zemscie Sobor of 1575 a mistake of translation. "Slavik review", Baltimore, 1966, June, vol. 25, N 2, pp. 320 - 322), то к свидетельствам Горсея и их интерпретации В. И. Корецким следует отнестись весьма осторожно.

73. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси".

74. И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. СПБ. 1903, стлб. 647 - 649.

75. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 35.

76. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси", стр. 149.

77. См. С. М. Каштанов. Грамоты Московского Симонова монастыря как источник для изучения вопроса об отмене тарханов в 1575 - 1576 годах. "Исследования по отечественному источниковедению". М. -Л. 1964, стр. 502 - 503; его же. К вопросу об отмене тарханов в 1575/76 гг. "Исторические записки", т. 77, стр. 224, 234 - 235.

78. СГТ и Д. Ч. 1, NN 200, 202.

79. См. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 36.

80. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 31.

81. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 145.

82. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 16.

83. СГГ и Д. Ч. 1, N 200, стр. 585.

84. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 17 - 19; Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 101 - 102.

85. Г. Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. СПБ. 1906, стр. 126.

86. Там же, стр. 4, 5.

87. "Материалы по истории СССР". Т. II. М. 1955, стр. 87.

88. "По преставлении царя Ивана Василиевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государстве и венчался царским венцом". В. ответ на это обращение "государь не презре моления" и "венчался царским венцом зскоре после по преставления отца своего царя Ивана Василиевича" (ПСРЛ. Т. 14, стр. 35). Близок к изложенной версии текст Псковской первой летописи: "Поставлен бысть на царство царем, на Вознесения в день, Федор Ивановичь митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" (ПСРЛ. Т. 4, стр. 320).

89. В. О. Ключевский. Состав представительства на земских соборах древней Руси. "Опыты и исследования". Первый сборник статей. Птрг. 1918, стр. 408 - 409.

90. См. Л. В. Черепнин. "Смута" и историография XVII в. "Исторические записки", т. 14.

91. ПСРЛ. Т. 14, стр. 35.

92. Там же, стр. 50.

93. Там же, стр. 69, 129.

94. "Отец наш... меня, сына своего Феодора, при себе еще и после себя благословил царством и великим княжеством... и велел мне стати на то на царьство и на великое княжество и помазаться и венчатися царским венцем". В ответной речи царю митрополит подтвердил волю Ивана IV (СГГ и Д. Ч. 2, N 51, стр. 75 - 76).

95. "Дополнение к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею" Т. 1. СПБ. 1846, стр. 241.

96. "Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею императорской Академии наук". СПБ. 1836. Т. II, стр. 105.

97. СГГ и Д. Ч. 3, NN 2 и 3, стр. 7.

98. Однако, несмотря на это, Горсей допустил ошибки и при описании венчания на царство Федора Ивановича.

99. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 109.

100. Там же, стр. 110.

101. "Около четвертого мая созвана была дума, в которую собрались митрополит, архиепископы, епископы, настоятели и главнейшие лица из духовенства вместе со всеми боярами. На этой думе постановлены были многие решения, до моего предмета не относящиеся; но, главное, назначено было время торжественного венчания нового царя" (Еремей Горсей. Путешествия в Московию. М., 1907, стр. 47, 48).

102. В отношении использования свидетельств иностранцев С. О. Шмидт высказал совершенно правильное замечание: "Строго критического подхода требуют и иностранные известия о соборах XVI века. Нельзя забывать, в частности, что иностранные авторы для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные понятия и термины и, не зная по-настоящему России, применяли их нередко к явлениям, в лучшем случае лишь внешне сходным с явлениями зарубежной жизни" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122). Но этим предостережением не руководствуется прежде всего сам С. О. Шмидт, причисливший к соборам некоторые совещания только на основании того, что о них свидетельствовали иностранцы, которые не знали "по-настоящему России" и "для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные термины".

103. Там же, стр. 123.

104. Там же, стр. 124.

105. Там же, стр. 133.

106. Там же, стр. 137.

107. Там же, стр. 143.

108. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М., 1966, стр. 203.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Брендан МакГивер Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
      By Военкомуезд
      Брендан МакГивер
      Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г.

      Вступление
      В данной статье представлен анализ реакции большевиков на всплеск антисемитизма, поднявшийся сразу после Октябрьской революции 1917 г. и продолжавшийся несколько месяцев. Большевики пришли к власти в октябре 1917 г. на волне революционного оптимизма и надежды, что может быть создано новое общество, свободное не только от классовой эксплуатации, но и от национального угнетения. Тем не менее в течение нескольких недель и месяцев, последовавших за Революцией, эти радужные настроения подверглись испытанию, когда массовые вспышки антисемитского насилия охватили целые области, ранее находившиеся в черте оседлости на западных и юго-западных окраинах. Эти погромы подняли принципиальные вопросы большевистского проекта, ибо они показали характер и степень приверженности рабочего класса и крестьянства антисемитской репрезентации еврейства. В отличие от погромов середины–конца 1919 г., которые были в значительной степени осуществлены Белой армией или местными антибольшевистскими повстанческими подразделениями, погромы и насилие весны 1918 г. возникли главным образом в рядах самой Красной Армии. В некоторых областях бывшей черты оседлости большевистская власть фактически устанавливалась посредством антиеврейского насилия. После прихода к власти, таким образом, первое испытание, с которым большевики столкнулись по вопросу антисемитизма, было противостояние антисемитскому насилию, осуществляемому их собственными кадрами.

      До сих пор наше понимание попыток большевиков справиться с антисемитизмом после 1917 г. формировалось в основном за счет предположений, а не путем интенсивного научного исследования. Большинство подходов к предмету начинаются с хорошо известного Декрета Совнаркома, подписанного В.И. Лениным 26 июля 1918 г., который обещал поставить всех погромщиков «вне закона» [1]. Однако, как я покажу в этой статье, этот указ ознаменовал не начало, а кульминацию первой советской реакции на антисемитизм. Более того, этот доклад «разукрупняет» «большевистскую» реакцию на антисемитизм, переводя фокус на индивидуальные и коллективные формы агентности (agency) проводивших эту кампанию. При этом в статье показано, что, вопреки существующему мнению, первая советская реакция /277/

      1. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность в России в 1917–1918 гг. // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2003. С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union. N. Y., 1951. P. 274.

      на антисемитизм исходила не от руководства партии большевиков, как это часто предполагается, а от небольшой группы небольшевистских еврейских социалистов в Московском областном еврейском комиссариате. Реакция Советского правительства на антисемитизм была, но она не была большевистской по своей природе.

      Красноармейский антисемитизм весной 1918 г.
      Важно сразу отметить, что Красная Армия была в числе наименее склонных к погромам среди всех вооруженных сил Русской революции. В своем классическом исследовании Н.Ю. Гергель подсчитал, что Красная Армия была ответственна за 8,6% всех погромов Гражданской войны, а бо`льшая их часть — на совести войск Петлюры и Деникина (40 и 17,2 % соответственно) [1]. Тем не менее погромы Красной Армии остаются наименее изученными в литературе [2]. Хотя и будучи маргинальными в общей картине антиеврейского насилия во время Гражданской войны, красные погромы весной 1918 г. имеют большое значение для настоящего исследования в силу поднимаемых ими фундаментальных вопросов политики Советского правительства и его антирасистской стратегии. Далеко не «случайный», как когда-то предположил Наум Юльевич Гергель [3], красноармейский антисемитизм был, как я покажу в своей книге, которая скоро выйдет в свет, важной особенностью революционного процесса на западных и юго-западных окраинах страны.

      В период с марта по май погромы вспыхнули по всем этим городам и деревням северо-востока Украины. Преступники, добровольцы-красногвардейцы и матросы, нападали на евреев, маршируя при этом под красным флагом. В этих регионах «классовая борьба» была переопределена антисемитизмом до такой степени, что «еврей» стал главной мишенью и воплощением антибуржуазных настроений. И эти настроения отнюдь не ограничивались северо-востоком Украины. В Екатеринославе (ныне Днепропетровск), крупном южном городе с долгой историей погромного насилия [4], «защита революции» и «борьба против буржуазии» стали не-/278/-

      1. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. N 6. P. 248.

      2. О погромах Гражданской войны см.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (Период Добровольческой армии). Берлин, 1922; Чериковер И. История погромного движения на Украине 1917–1921. Берлин, 1923; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (К истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921; Cherikover I. Di ukrainer pogromen in yor 1919. N. Y., 1965; Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992; Budnitskii O.V. Jews, Pogroms, and the White Movement: A Historiographical Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. N 2 (4). P. 1–23; Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми, 1917–1920. М., 2005; Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской воины 1918–1922 гг. Сб. документов / Сост. Л.Б. Милякова. М., 2008; Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History / Eds. J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N.M. Meir and I. Barta. Bloomington, 2011; Булдаков В.П. Хаос и этнос: этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарии, анализ. М., 2010.

      3. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921. P. 246.

      4. Wynn C. Worker, Strikes, and Pogroms: The Donbass–Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992; Surh G. Ekaterinoslav City in 1905: Workers, Jews, and Violence // International Labor and Working-Class History. 2003. N 64. P. 139–166.

      отделимы от антисемитского насилия среди некоторых слоев населения [1]. Даже в центральной России, в сердце революции — в Москве и Петрограде, антисемитизм заметно усилился в этот период [2]. Однако именно на северо-востоке Украины имели место самые масштабные вспышки антисемитского насилия.

      Красноармейский погром в Глухове, март 1918 г.
      Самым жестоким проявлением «красного антисемитизма», несомненно, был погром в начале марта в Глухове, городе на востоке Черниговской области Украины, недалеко от российской границы. В начале марта, когда большевики установили военный контроль над Глуховом, лозунг местной советской власти был «Вырезать всех буржуев и жидов!» [3]. Свидетельские заявления в полной мере показывают тот ужас, который был выпущен на волю этим заявлением [4]. Во-первых, теперь, когда красные уверенно контролировали город, украинский Батуринский полк перешел на сторону противника и присоединился к большевикам, провозгласив, что они воевали против советской власти главным образом только потому, что «жиды» заплатили им за это [5]. Как можно видеть, эти войска апеллировали непосредственно к большевистскому антисемитизму в попытке спастись от карательных мер. После того как полк был включен в состав большевистских войск, красноармейцы продолжили ходить от двери к двери, спрашивая: «Где здесь живут жиды?» Согласно свидетельству очевидцев, многие из местных христиан указывали красногвардейцам на еврейские кварталы [6]. В мемуарах, написанных в 1930 г., Рогатынский вспоминает, что немедленно по прибытии красные просто выстроили перед собой целые еврейские семьи и расстреляли их на месте [7]. По меньшей мере 100 жителей города были безжалостно убиты, а согласно харьковской меньшевистской газете «Социал-демократ», это число было около 425, и все они были евреями [8]. Некоторые отчеты даже называли общее число погибших в районе 5000 [9]. В любом случае, из газетных сообщений и свидетельств очевидцев понятно, что вся еврейская интеллигенция города была жестоко убита, как и все без исключения еврейские мальчики школьного возраста. После двух дней непрекращающихся убийств большевики издали следующий приказ: «Красная гвардия! Хватит крови!» Но это был отнюдь не конец Глуховской бойни, ибо те же комиссары-большевики, которые призывали прекратить расстрелы, сразу после этого инициировали крупномасштабное разграбление еврейской собственности и домов. Местная синагога была разрушена,

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 152, 302.

      2. Булдаков В.П. Хаос и этнос…

      3. Чериковер И. История погромного движения… С. 146.

      4. Там же. С. 287–297; Книга погромов… С. 6–8; Рогатинський I. Глухівська трагедія: Із записок Іллі Рогатинського // Життя i знания. 1930. № 8 (32). С. 229–233.

      5. Чериковер И. История погромного движения… С. 287.

      6. Основано на сообщении неназванного жителя города, написанном в середине марта и опубликованном в Петроградском идиш-язычном еженедельнике «Unser Togblat» 19 апреля. Сообщение вновь опубликовано в работе: Чериковер И. История погромного движения… С. 286–291.

      7. Рогатинський I. Глухівська трагедія… С. 31.

      8. Чериковер И. История погромного движения… С. 145.

      9. Булдаков В.П. Хаос и этнос… С. 679.

      Тора разорвана на куски. Очевидно, после этого красноармейцы праздновали содеянное в центре города, подняв большой красный флаг с надписью: «Да здравствует Интернационал!» [1]. Советская власть самоутверждалась за счет и с помощью насильственного антисемитизма.

      Всего через неделю после Глуховской резни Верховный Главнокомандующий Красной армии в Украине, Антонов-Овсеенко, приказал осуществить немедленное переформирование всех частей Красной Армии в Глухове и на прилегающих к нему территориях. Вечером 19 марта он приказал всем «отдельным красным отрядам» расформироваться и воссоединиться под единым командованием большевистского командующего Рудольфа Сиверса [2]. Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он приказал Сиверсу без церемоний расстреливать любого красноармейца или группу солдат, оказывавших сопротивление этим мерам [3]. Вполне возможно, что Антонов-Овсеенко принял эту меру именно в свете Глуховского погрома, но у нас нет источников, чтобы подтвердить это. Так или иначе, в период после событий, описанных выше, никакого расследования действий местных большевиков не проводилось, и ни один из комиссаров Глуховского совета или Красной армии не был наказан. Такое бездействие привело Чериковера к выводу, что советские лидеры воспринимали страдания евреев равнодушно и что они пресекали погромы исключительно с инструменталистскими целями, т. е. только тогда, когда они начинали угрожать советской власти [4].

      Советская реакция на антисемитизм весной 1918 г.
      Как же тогда советское правительство реагировало на эту волну антисемитского насилия? Во-первых, важно отметить, что в течение весны и в начале лета 1918 г. ни советское правительство, ни большевистское руководство не поднимали вопрос об антисемитизме. Недавно опубликованные документы Петроградского комитета РКП(б) и Петроградского советского правительства (Совнаркома) показывают, например, что антисемитизм не стоял на повестке дня ни на одном из совещаний, проведенных этими ключевыми учреждениями в период с октября 1917 по конец июля 1918 г. [5]

      В конце концов, 26 июля 1918 г. советское правительство издало декрет о борьбе с антисемитизмом, подписанный Лениным, который обещал поставить «вне закона» всех погромщиков. Традиционно историки начинают свои дискуссии о большевистской позиции по антисемитизму после 1917 г., ссылаясь на этот важный декрет [6]. Однако, как было отмечено выше, этот указ ознаменовал не начало, а куль-/280/

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 290–291.

      2. Сиверс родился в Петрограде в 1892 г., руководил Пятой советской армией во время сражений с Германией в марте и апреле 1918 г.

      3. Директивы командования фронтов Красной Армии, 1917–1922: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост.: Т.Ф. Каряева, Н.Н. Азовцев. Т. 1. М., 1971. С. 108.

      4. Чериковер И. История погромного движения… С. 151.

      5. Петербургский комитет РКП(б) в 1918 г.: протоколы и материалы заседаний / Сост.: Т.А. Абросимова, В.Ю. Черняев, А. Рабинович. СПб., 2013; Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. / Сост.: Ю.Н. Амиантов, В.М. Лавров, А.С. Покровский, Е.Ю. Тихонова. М., 2006.

      6. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность… С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина… С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union… P. 274.

      минацию первой советской реакции на антисемитизм. В период с апреля по июль 1918 г. проводилась ранее не документированная кампания против антисемитизма. Однако она была запущена не партийным руководством, а одним конкретным учреждением: Московским еврейским комиссариатом (далее — Московский евком).

      Московский еврейский комиссариат
      Московский евком был сформирован на собрании небольшевистских еврейских социалистов в Москве в начале марта 1918 г. [1] После этой встречи ключевые позиции в новообразованном комиссариате были выделены для небольшой группы идиш-говорящих еврейских революционеров, активистов таких организаций, как Поалей Цион, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия и левые эсеры. Несмотря на то что он был основан на откровенно просоветской базе, Московский евком, как и многие другие еврейские комиссариаты того периода, не имел в своем составе ни одного большевика [2]. Были созданы три «комиссии» в рамках внутренней структуры Московского евкома: Комиссия по культпросвету, Комиссия по социальной помощи и Комиссия по борьбе с погромами. Именно последняя была, безусловно, самой важной. Внутренний отчет о деятельности Московского евкома, написанный в начале июня 1918 г., отмечал, что кампания против антисемитизма и погромов занимала практически всё время работы евкома до такой степени, что работа двух других комиссий даже не началась [3]. Другими словами, Московский евком на практике был учреждением, которое существовало исключительно для борьбы с антисемитизмом. Необходимо отметить, что Московский евком играл ведущую, а время от времени и единственную роль в инициировании советской правительственной реакции на погромы весной 1918 г.

      Несмотря на глубокие политические разногласия между Поалей Цион и Объединенной еврейской социалистической рабочей партией по так называемому «еврейскому вопросу» [4], ведущие активисты обеих партий объединились вокруг евкома. В отличие от известных еврейских большевиков, таких как Троцкий, Свердлов и Зиновьев, эти еврейские радикалы совсем недалеко ушли по пути ассимиляции, и большинство из них имели активные и очень реальные связи с идиш-говорящими культурными мирами. Более того, несмотря на их различия, ведущие члены и Поалей Цион, и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии были непосредственно связаны с еврейским национальным проектом в широком /281/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21.

      2. На самом деле большинство провинциальных еврейских комиссариатов были укомплектованы не-большевиками, т. е. левыми эсерами, членами Поалей Цион, левыми бундовцами и внефракционными рабочими. В Перми, к примеру, евком состоял из двух «поалей-ционистов», одного левого эсера — и не включал ни одного большевика. См.: Gitelman Z. Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917–1930. Princeton, 1972. P. 138.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21 об.

      4. В широком смысле «Поалей Цион» выступал за сионистское решение «еврейского вопроса», в то время как политика Объединенной еврейской социалистической рабочей партии коренилась в «экстерриториальном» подходе, который заключался в предоставлении автономии евреям в России. Классическое описание этих позиций см.: Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

      смысле. В этом смысле они были частью более широкого процесса, названного Кеном Моссом «еврейским ренессансом» в русской революции [1].

      Московский евком входил в состав Совета народных комиссаров Московской области (далее Московский Совнарком) [2]. Этот Московский Совнарком был отделен от основного во главе с Лениным и по сравнению с ним был гораздо более политически инакомыслящим. Например, Московский Совнарком был явно левокоммунистическим по составу, а более трети ее членов были левыми эсерами [3].

      Даже сама московская большевистская партия отражала это разнообразие: в 1918 г. левые коммунисты получали поддержку в партбюро Московской области больше, чем где-либо еще во всей республике [4].

      Советская кампания против антисемитизма весной 1918 г.
      Первая известная дискуссия об антисемитизме в центральных учреждениях советского государственного аппарата состоялась 7 апреля на четвертом заседании Коллегии Наркомнаца, которую в то время возглавлял Сталин [5]. Единственное существующее письменное свидетельство этого обсуждения — одно-единственное предложение в протоколе совещания, просто заявляющее, что «на заседании отмечена предоставленная Диманштейном информация о еврейских погромах» [6]. Впрочем, нам известно куда больше о политическом фоне этой встречи: за несколько дней до этого Диманштейн получил свежие отчеты — скорее всего, от Цви Фридлянда (секретаря Московского евкома) — о погромах, учиненных Красной Армией в Чернигове. Фридлянд, видимо, передал Диманштейну отчеты в надежде на то, что Сталин как комиссар по делам национальностей мог гарантировать, что этот во-/282/

      1. Moss K. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, 2009.

      2. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.

      3. Ключевые позиции в Московском Совнаркоме занимали: М.Н. Покровский (левый коммунист), председатель; А.А. Биценко (левый эсер), товарищ председателя; Г.Н. Максимов, товарищ председателя; В.М. Смирнов (большевик, позже лидер левой оппозиции в 1923 г.), комиссар финансов; В.П. Ногин (умеренный большевик, который в конце 1917 г. выступал против закрытия Учредительного собрания и формирования исключительно большевистского правительства), комиссар труда; В.Ф. Зитта, комиссар земледелия; П.К. Штернберг (большевик), комиссар просвещения; А.И. Рыков (большевик, как и Ногин, был против закрытия Учредительного собрания), комиссар продовольствия; А. Ломов (левый коммунист), комиссар народного хозяйства; В.Е. Трутовский (левый эсер), комиссар местного хозяйства; Браун, комиссар транспорта; В.Н. Яковлева (левый коммунист), комиссар связи; Н.Я. Жилин, комиссар контроля и учета, С.Я. Будзыньский, комиссар призрения; Голубков, комиссар здравоохранения; Н.И. Муралов (большевик, позже член левой оппозиции и сторонник Троцкого в Объединенной оппозиции), военный комиссар и, наконец, В.М. Фриче (большевик) комиссар иностранных дел. Московский евком был создан в рамках комиссариата иностранных дел под руководством Фриче. См.: Хромов С. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1953. С. 358.

      4. Colton T.J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Boston, 1995. P. 87.

      5. Smith J. Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2005. P. 45.

      6. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–6; см. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей РСФСР 1918–1934 гг.: Кат. документов / Отв. ред. В.П. Козлов. (Архив новейшей истории России. Т. 7. Сер.: Каталоги). М., 2001. С. 18.

      прос будет передан наверх, в руки исполнительной власти Советского правительства — Совнаркома — «чтобы Совет Народных Комиссаров высказал свой протест по поводу происходящих погромов в России» [1]. Однако оказалось, что этот вопрос так и не был передан в Совнарком: любое свидетельство этого наверняка было бы отмечено либо Евкомом, либо Совнаркомом в их исчерпывающих внутренних отчетах. Тем не менее подобной записи нет в архивах ни одного из этих учреждений. Вопрос не был поднят и перед Коллегией Наркомнаца. Эта общая пассивность центральных органов власти побудила ключевых фигур Московского евкома взять дело в свои руки, обратившись для этого непосредственно к самым высокопоставленным фигурам советской власти.

      Первое такое обращение было подано четыре дня спустя, 11 апреля, когда Давид Львович Давидович из Объединенной еврейской социалистической рабочей партии был делегирован Московским евкомом, чтобы поставить вопрос о красных погромах на V сессии Всероссийского центрального исполнительного комитета (далее ВЦИК), формально высшего законодательного органа зарождающегося Советского государства. То, в какой манере Давидович представил свое дело председателю ВЦИКа Якову Свердлову, было крайне показательным: «Я понимаю, что есть в России немало важных вопросов: вопрос о десанте во Владивостоке, о намерении высадить десант в Мурманске, захватить его, что есть (более) важные вопросы, чем те, которые предлагаются в порядок дня…» [2].

      Во избежание каких-либо сомнений Давидович проследил, чтобы сообщение достигло адресата: «Я понимаю, что население волнуют вопросы гораздо более важные, чем тот, которой я предлагаю». Следует отметить робкий, почти извиняющийся тон, в котором Давидович пытался поднять вопрос о погромах перед Свердловым. Для Давидовича и его товарищей в Московском евкоме борьба с антисемитизмом была сутью и смыслом их политической мобилизации, а также формирования самого Евкома и их сотрудничества с зарождающейся советской властью. Представляя свое дело Свердлову, Давидович, однако, сформулировал вопрос антисемитизма совершенно отлично от того, как он сделал это при его обсуждении среди своих товарищей в Московском евкоме. Подчеркивая второстепенное значение погромов, Давидович, судя по всему, взвешивал, как этот вопрос будет воспринят ВЦИКом, и, видимо, не был уверен в получении положительного ответа. «Тем не менее», он продолжал: «Вы, вероятно, читали о том, что в Глухове было вырезано всё еврейское население… все эти обстоятельства я считаю достаточными, чтобы ЦИК высказал свое суждение по этому поводу, выразив свой протест…» [3].

      Свердлов ответил обещанием поручить Президиуму ВЦИКа создать специальную комиссию с участием представителей Евкома, задачей которой было бы разработать публичное заявление, недвусмысленно объявлявшее, что Советская власть будет «[принимать] все меры к тому, чтобы никакие погромы нигде в России и в других странах не имели место» [4]. Однако никакой комиссии так никогда и не было сформировано, ВЦИК не выпустил призыв к подавлению погромов, а потому центральным органам советского государства еще предстояло сформировать /283/

      1. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 19. Д. 5. Л. 42.

      2. Там же. Л. 42–43.

      3. Там же. Л. 42–43.

      4. Там же. Л. 43–44.ъ

      какой-либо ответ на антисемитское насилие, совершаемое на Украине и в других местах. Эта пассивность не осталась незамеченной еврейскими политическими партиями: 25 апреля Временный Еврейский национальный совет — орган, представляющий все основные социалистические и несоциалистические еврейские партии — выпустил жалобу на то, что Советское правительство «не в состоянии принять какие-либо серьезные меры против насилия погромщиков», и что в очередной раз «евреям предоставлено самим себя защищать» [1]. Трудно проследить, какое влияние, если таковое имелось, этот протест и другие, которые последовали за ним [2], оказали на советское руководство, хотя стоит отметить, что в пресс-службе центрального Евкома, безусловно, им уделялось самое пристальное внимание [3]. Так или иначе, на фоне того, что подобная критика в адрес советского правительства становилась всё слышней, лидеры Московского евкома активизировали усилия по инициации советской кампании против антисемитизма.

      19 апреля секретарь Московского евкома Цви Фридлянд написал высшему руководству Советской России резкое письмо с требованием, чтобы советское правительство отреагировало на бурный рост антисемитизма. В то время как неделю назад Давидович поднял этот вопрос перед Свердловым почти извиняясь, Фридлянд в своем письме обратился прямо к сути проблемы:

      «В Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области поступают сведения о еврейских погромах в Глухове и других местечках Витебской губ. и погромной агитации в Петрограде и Москве… Правительство рабочих и крестьян должно сделать всё возможное для подавления погромных попыток внутри страны, для борьбы со всё растущим антисемитизмом. Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области предлагает правительству рабочих и крестьян перед лицом всего мира затребовать [объяснения] по поводу непрекращающихся погромов и потребовать принятия мер для их прекращения. Защита чести и жизни мирного еврейского пролетариата — это дело международного пролетариата, это задача российского социалистического правительства [курсив автора. — Б. М.]» [4].

      В тот же день активист Московского евкома Илья Добковский написал отдельное письмо, на этот раз непосредственно самому Ленину. Опять же была подчеркнута серьезность ситуации:

      «Совнарком должен раз и навсегда покончить с этой провокацией [антисемитизма] и своим властным голосом заявить решительный протест против погромов /284/

      1. Рассвет. 1918. № 16–17. С. 28; Аронсон А.А. Еврейский вопрос в эпоху Сталина // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 12–15.

      2. Участники заседания Петроградского Еврейского общинного совета 2 июня протестовали против того, что погромы устраивались «теми же самыми вооруженными группами, от которых зависит существование Советского правительства». См.: Еврейская неделя. 1918. 15 июня. С. 16–17; Книга погромов… С. 765.

      3. Такие протесты отслеживались в ежедвухнедельном внутреннем отчете Центрального евкома о еврейской прессе. См., напр.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 552. Л. 3; Д. 560. Л. 234.

      4. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 1. Документ также доступен: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 437; Д. 221. Л. 25 — 25 об., и недавно опубликован: Книга погромов… С. 754–755.

      <…> Комиссариат по еврейским национальным делам, выражая волю еврейских рабочих, заинтересован в том, чтобы все трудящиеся массы ясно видели, с чьей стороны исходят погромы, и просит Вас, уважаемый товарищ, на ближайшем заседании СНК поставить вопрос о мерах борьбы с погромами и провокацией» [1].

      Есть три важных момента в этих письмах: во‑первых, совершенно очевидно, что толчок к советской реакции на антисемитизм исходил не из центральных аппаратов советского государства, но от его периферии, Московского евкома. Это он оказывал давление на центр. Во-вторых, как ясно свидетельствует тон обоих писем, Московский евком считал, что советское правительство было не в состоянии противостоять антисемитизму, настолько, что в случае Фридлянда он счел необходимым «напомнить» Совнаркому, что противостоять антисемитизму — его обязанность. В-третьих, стоит обратить особое внимание на то, как Добковский и Фридлянд ставили сложный вопрос агентности и ответственности. Они сделали это очень деликатно, без единого неудобного напоминания о том, что погромы на советской территории в значительной степени устраивались именно Красной армией. Нет никаких сомнений, что Фридлянд, Добковский и Давидович были полностью осведомлены о том, что эти погромы были делом рук именно Красной армии и местных «большевистских» сил [2]. Как мы скоро увидим, при обсуждении этого вопроса с другими активистами Московского евкома всего четыре дня спустя, 21 апреля, Добковский и Фридлянд сформулировали вопрос совсем по-другому, и тут они не тратили время на описание специфики агентности весенних погромов.

      Как же тогда Ленин и Советское правительство отреагировали на эти последние призывы? Шесть дней спустя, 23 апреля, секретарь Ленина В.Д. Бонч-Бруевич ответил на заявления Фридлянда и Добковского, пригласив Диманштейна в Центральный евком, чтобы он мог присоединиться к дискуссии советского правительства о разработке «конкретного списка мер по борьбе с погромами и провокацией» [3]. Тем не менее, эта «дискуссия» не состоялась еще в течение трех месяцев, а это означает, что в апреле, мае, июне и июле при отсутствии какого-либо серьезного сотрудничества с центром Московскому евкому в значительной степени пришлось развивать советскую кампанию против антисемитизма в одиночку.

      Как видно из приведенного выше, ряд запросов во ВЦИК, Совнарком, Наркомнац и даже к самому Ленину, — всё закончилось либо бюрократическими проволочками, либо невыполненными обещаниями составить обращения и создать комиссии. Активисты Московского евкома нашли гораздо более непредубежденную и активную аудиторию в лице московских региональных властей. 17 апреля, по просьбе Московского евкома в Московском Совнаркоме прошло совещание, на котором обсуждались недавние погромы в Чернигове и резкий рост антисемитизма в Московской области. Первая советская государственная реакция на антисемитизм, таким образом, зародилась хотя и в советской столице, но в Московском /285/

      1. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 3; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 555. Л. 485. См. также: Книга погромов… С. 755–756.

      2. Как было отмечено выше, евком привлекал общественное внимание к погрому в Глухове самое позднее с 11 апреля, а вероятно, и с 7 апреля. Невозможно себе представить, чтобы главные активисты не знали о событиях в этом регионе.

      3. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 2.

      правительстве регионального уровня. В отличие от предыдущих попыток, описанных выше, эта встреча породила ряд резолюций, которые обязывали все советы обширной Московской области провести специальные встречи, на которых рабочим объяснили бы угрозу, исходящую от антисемитизма. Еще один интересный факт: в результате этого совещания советские газеты были проинструктированы «распубликовывать всесторонне проверенные факты погромов» [1]. Это была, конечно, завуалированная критика в адрес большевистской печати, в которой до сих пор не было сделано ни одного упоминания о пособничестве Красной Армии и местных большевистских сил погромному насилию.

      Совещание поручило Московскому евкому совместно с Московским комиссариатом по военным делам (также являвшимся частью более широкого ведомства — Московского Совнаркома) создать специальную комиссию по борьбе с погромами [2]. Через четыре дня, 21 апреля, таковая комиссия была создана. В нее вошли Добковский и С.М. Цвибак [3] из Центрального Евкома и А.Я. Аросев [4] и Рабинович [5] из Военного комиссариата. На заседании 21 апреля новосформированная комиссия выпустила ряд рекомендаций, которые оказались глубоко противоречивыми и привели к жарким спорам в рамках более широких структур Совнаркома, занимающихся стратегией борьбы с антисемитизмом.

      Споры вращались вокруг предложения Комиссии сформировать специальные военные подразделения для конкретной цели: борьбы с антисемитизмом и погромами «с немедленным вступлением в силу». Эти подразделения должны были переезжать из города в город, борясь со всеми формами антисемитизма по всей обширной Московской области. Наиболее спорным было заявление Комиссии, что эти войска в случае необходимости могли частично или даже полностью состоять из активистов «несоветских» социалистических партий, «если только эти отряды [поставили] себе целью всемерно бороться с погромами». Другими словами, это был открытый призыв к меньшевикам, эсерам, Бунду и другим еврейским социалистическим партиям, которые отвергли Октябрьскую революцию, помочь Советскому государству в борьбе с антисемитизмом. Не менее интересным было требование, чтобы в командование каждого подразделения вошли представители Московского евкома. Активисты Еврейского комиссариата пытались принять все меры, что-/286/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58; Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Д. 140. Л. 25. Также опубл.: Известия ЦИК. 1918. 28 апреля; и несколько лет спустя: Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 153.

      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 378. Л. 5; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58. Решения также были направлены в Московскую ЧК и Военный комиссариат: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 25; Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 3; а также опубликованы: Рассвет. 1918. 28 апреля. № 15. С. 26.

      3. О Цвибаке известно немногое. Кроме того, что он был секретарем Центрального евкома в 1918 г., он также был близок к Союзу евреев-воинов и Союзу еврейских солдат. Например, в недавно опубликованном собрании документов утверждается, что он работал «комиссаром» в этом Союзе с целью приведения его под советский контроль. См.: Книга погромов… С. 914–915.

      4. Александр Яковлевич Аросев, род. в 1890 г., присоединился к большевикам в 1907 г. и был одним из ведущих участников Октябрьской революции в Москве.

      5. Неясно, кто был этот Рабинович. Вероятнее всего, это был Д. Рабинович, который работал в Московском евкоме в тот период. См.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 298.

      бы не только создать эти институты, но и фактически руководить ими. И наконец, в отличие от деликатного подхода, избранного им в своем письме к Ленину, Добковский заявил на этой встрече, что «хорошей почвой для антисемитской пропаганды даже в рядах красноармейцев является низкий культурный уровень этих отрядов при почти полном отсутствии политической и культурной работы в частях» [1]. Впервые конкретная проблема красного антисемитизма была открыто озвучена в рамках советского государственного аппарата. И, что крайне важно, Московский евком наконец обрел постоянную аудиторию и политическую платформу, на базе которой можно было принимать ответные меры на проявления антисемитизма.

      В попытке конкретизировать эти предложения Комиссия представила их на заседании Московского Совнаркома шесть дней спустя, 27 апреля [2]. К сожалению, подробный протокол этого совещания не сохранился. Тем не менее очевидно, что ключевое предложение — создать специальные военные оборонительные отряды — было категорически отклонено. Вместо этого по результатам заседания 27 апреля был выпущен новый набор рекомендаций для противостояния антисемитизму, который был широко опубликован в советской печати в Москве. Вместо военных отрядов Московский Совнарком предложил стратегию, основанную исключительно на политике просвещения и убеждения.

      Например, он предлагал, чтобы в Красной Армии проводилась «систематическая культурно-просветительская работа», чтобы Московский евком «немедленно» опубликовал брошюры об антисемитизме, и чтобы советская пресса регулярно публиковала статьи по этому вопросу [3]. Это были не пустые обещания: на протяжении оставшейся части апреля и мая ряд статей об антисемитизме действительно был опубликован в московских «Известиях» [4]. Самое главное из предложений Совнаркома состояло в том, чтобы Рабиновичу из Московского евкома на заседании 27 апреля было поручено сформировать новую «комиссию», задачей которой было бы координировать агитацию конкретно в Красной Армии. Скорее всего, этот шаг был направлен на то, чтобы подорвать попытки Добковского и Цвибака привлечь «несоветские» партии к участию в кампании; комиссия Рабиновича категорически должна была включать в себя только активистов из просоветских партий [5].

      Невзирая на разногласия по поводу воинских формирований самое, пожалуй, поразительное в решениях, принятых на заседаниях 21 и 27 апреля, было то, что они определили именно Красную армию в качестве главного и по сути единственного слоя общества, в котором эта кампания должна была проводиться. Это было самым важным достижением Московского евкома за весь напряженный период кампании: им удалось протолкнуть вопрос об антисемитизме в Красной армии на центральную позицию в правительстве Москвы. Решения, принятые на заседании /287/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 3 — 3 об.; Д. 25. Л. 129 — 129 об.; Д. 178. Л. 20; Д. 177. Л. 2–3.

      2. Там же. Д. 148. Л. 2; Оп. 1. Д. 3. Л. 19, 27; Ф. 66. Оп. 2. Д. 69. Л. 54–55. Отредактированная версия резолюции также опубл.: Известия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области. 1918. № 86. С. 1.

      3. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 178. Л. 8; Д. 177. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8.

      4. Московский евком написал в редколлегию «Известий» в конце апреля с напоминанием, что их долг — публиковать такие статьи. См.: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 4.

      5. См.: РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 177. Л. 20; Д. 178. Л. 7, 8.

      27 апреля, обрели некоторое очевидное влияние: Московский совет сразу разослал телеграммы с основными рекомендациями, в том числе инструкциями не создавать специальные военные подразделения, во все тринадцать губерний в пределах обширной Московской области [1]. В следующем месяце, 15 мая, Тамбовский совет подтвердил, что они получили резолюцию и что по городу были развешаны плакаты, предупреждающие рабочих и солдат, что «всякие попытки к устройству еврейских погромов… будут подавляться Советом самым беспощадным и решительным образом вплоть до расстрела виновных» [2]. Насколько эти угрозы проводились в жизнь местной советской властью, однако, неизвестно.

      2 мая Московский евком пригласил Центральный евком на первое заседание вновь сформированной комиссии (получившей теперь полное название: Комиссия по борьбе с антисемитизмом и погромами) [3]. Это был ключевой момент: Центральный и Московский евкомы впервые вступили в дискуссию, а участие Центрального евкома, на первый взгляд, расширяло сферу доступа и влияния новой комиссии.

      На следующий день, 3 мая, о формировании Комиссии было объявлено на первой полосе московских «Известий» [4]. В течение следующего месяца в той же газете появлялись регулярные сообщения, подробно описывающие ее работу. Например, 9 и 14 мая было отмечено, что Комиссия успешно инициировала «широкую агитационную кампанию против антисемитизма в Красной армии» [5]. Те же статьи обращались ко «всем пролетарским организациям и отдельным лекторам и ораторам», заинтересованным в участии в работе Комиссии, чтобы они связались с Московским евкомом. Неизвестно, сколько людей откликнулись на этот призыв, но, судя по всему, размах кампании Комиссии интенсивно рос в течение следующих двух недель: 30 мая Комиссия успешно создала «Коллегию лекторов» в рамках Культпросвета Московского совета, задачей которого было перемещаться между заводами и частями Красной армии, агитируя на тему борьбы с антисемитизмом. Сфера ответственности Комиссии включала в себя организацию специальных рабочих учебных курсов по борьбе с антисемитизмом, а также гарантировала, что аналогичные лекции должны были быть включены в программы уже существующих сельскохозяйственных, профсоюзных и кооперативных курсов [6].

      Другими словами, к началу мая 1918 г. Московский евком успешно создал и поддерживал видимость бурной деятельности первой кампании советского государства против антисемитизма. Это было сделано путем дальнейшей выработки ряда организационных структур в рамках местных аппаратов государственной власти в Москве (и прежде всего в Московском Совете). Эти новые структуры, в частности Коллегия лекторов, свою основную задачу видели в том, чтобы завоевать поддержку большевиков по вопросу социалистической политики, свободной от антисемитизма. /288/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 2.

      2. Там же. Д. 26. Л. 130. Неизвестно, как местные советы отреагировали в остальных 13 губерниях.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 314.

      4. Известия. 1918. 3 мая.

      5. Там же. С. 4; 14 мая.

      6. Известия. 1918. 25, 30 мая; Еврейская трибуна. 1918. 3 июня. № 3–4. С. 12.

      Свертывание советской кампании по борьбе с антисемитизмом
      В то время, когда кампания шла полным ходом, уже был готов план распустить Московский евком и, собственно, весь Московский Совнарком. По крайней мере с середины апреля Сталин стремился покончить со всеми региональными комиссариатами по национальным делам [1]. Более того, сам Ленин с февраля резко высказывался против засилья левых коммунистов в региональных правительственных учреждениях в Москве [2]. После напряженного политического конфликта между двумя московскими совнаркомовскими правительствами, вспыхнувшего в результате подписания Брестского договора [3], центральный ленинский Совнарком в конце концов победил, а Московский областной был расформирован. Процесс централизации проходил в несколько этапов: 13 мая Московский евком был закрыт Центральным (возглавляемым Диманштейном) [4]. Две недели спустя, 28 мая, уже сам Московский Совнарком был расформирован [5], а 21 июня даже газета Московского Совнаркома, московские «Известия», была перезапущена в качестве явно пробольшевистского органа печати.

      Основные органы советской кампании против антисемитизма, таким образом, были распущены на пике своей политической активности, имевшей тенденцию к расширению и централизации в пределах советского государства. Всего за пять недель горстка активистов успешно протолкнула вопрос об антисемитизме на повестку дня в каждом из основных советских государственных аппаратов (ВЦИКе, Совнаркоме и Московском Совнаркоме). Более того, они инициировали, а затем возглавили первую в истории пропагандистскую кампанию против антисемитизма в советской прессе. И, самое главное, активисты Московского евкома были единственной группой в советском правительстве, которая обратила внимание общественности и приняла меры против роста антисемитизма, в частности в Красной Армии.

      Роспуск Московского евкома имел самые серьезные последствия: спланированная кампания в прессе немедленно была свернута, и в дальнейшем никаких статей об антисемитизме не появлялось в московских «Известиях» на протяжении всего лета. То же случилось и с «Правдой», главной партийной газетой. После того, как Московский евком был распущен, «Правда» не опубликовала ни одной агитационной статьи на тему антисемитизма на протяжении всего 1918 г. Самым ощутимым результатом прекращения деятельности Московского евкома стала немедленная /289/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 — 9 об. См. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей… С. 18.

      2. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 399–409; Kowalski R.I. The Bolshevik Party in Conflict: The Left Communist Opposition of 1918. Pittsburgh, 1991. P. 121–137; Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. London, 1960. P. 70–90; Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase: 1917–1922. 2nd ed. London, 1977. P. 130–146.

      3. Для левых коммунистов договор был предательством революции. Недовольство было так сильно, что 24 февраля Московское областное бюро, в котором преобладали левые коммунисты, заявило, что оно не питало «никакого доверия» к ленинскому ЦК и откажется подчиняться любому решению, вытекающему из договора. См.: Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. P. 76.

      4. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 547. Л. 1; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 2.

      5. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 28. Л. 18.

      отмена учебных семинаров и курсов по антисемитизму, организованных вышеупомянутой Коллегией лекторов. Кампании апреля и мая 1918 г., таким образом, пришел конец на уровне как структуры, так и агентности.

      Ленинский Совнарком наконец-то реагирует: июль 1918 г.
      Московский евком в середине апреля настойчиво добивался от большевистского руководства авторитетного заявления о погромах, но реакция правительства последовала только три месяца спустя. 25 июля 1918 г. ленинский центральный Совнарком наконец собрался, чтобы обсудить этот вопрос [1]. На следующий день Декрет о борьбе с антисемитизмом был исправно разослан во все области Советской России [2], а 27 июля опубликован в советской прессе [3].

      В существующей литературе этот указ обычно приводится в качестве первого советского правительственного отклика на антисемитизм [4]. Однако, как показал материал данной работы, указ ознаменовал не начало, а кульминацию первого этапа советской реакции на антисемитизм. Он появился, когда Московский евком уже был распущен, и, что еще важнее, через три месяца после того, как Московский евком впервые потребовал правительственной реакции на антисемитизм. К концу июля 1918 г. большевики потеряли районы бывшей черты оседлости, где имели место красные погромы, поэтому Декрет уже не мог быть применен к ключевым горячим точкам антисемитского насилия, и его влияние на практике, таким образом, было в лучшем случае незначительным.

      Заключение
      Исследование показало: то, что до сих пор рассматривалось как «большевистская» реакция на антисемитизм в 1918 г., нуждается в изучении по отдельным составляющим. Как было выяснено, эта реакция в значительной степени зависела от группы небольшевистских еврейских радикалов, которые объединились вокруг региональных аппаратов местного Моссовета.

      Показательно, полагаю, что первая советская кампания против антисемитизма в 1918 г. была продуктом несхожего формирования небольшевистских еврейских социалистических организаций. Сионисты ли, территориалисты ли, — эти еврейские радикалы занимались разработкой еврейского национально-культурного проекта в широком смысле. Они были совершенно очевидно не теми, кого Дойчер удачно назвал «нееврейскими евреями» [5]. Выводы этой статьи поэтому указывают на определенное сродство между советской реакцией на антисемитизм в 1918 г. и тем, что Кен Мосс называет «еврейским ренессансом в русской революции» [6]. Ре-/290/

      1. РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 164. Л. 92–93.
      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 77. Л. 199 — 199 об.
      3. Правда. 1918. 27 июля; Известия. 1918. 27 июля; Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924: В 12 т. М., 1974. Т. 5. С. 566–568. Декрет доступен на английском:
      Lenin on the Jewish Question. N. Y., 1974. P. 141–142.
      4. См. сноску 1 к статье.
      5. Deutscher I., Deutscher T. The Non-Jewish Jew and Other Essays. London, 1968.
      6. Moss K. Jewish Renaissance…

      акция первой в мире успешной марксистской революции на антисемитизм при ближайшем рассмотрении оказалась тесно связана с гораздо более широким еврейским национально-культурным проектом при участии диаспорных еврейских социалистов и даже марксистских сионистов, которые временно забыли о своих стремлениях вернуться на родину, чтобы вместо этого внести свой вклад в глубинную культурную и политическую революцию в еврейской общественной жизни в Советской России.

      Эти небольшевистские еврейские интеллектуалы, как отметил Дэвид Шнеер, принесли свою собственную культурную, политическую и идеологическую повестку дня в советское государство [1]. Этот доклад показал, что они принесли критически важную степень агентности в кампанию по борьбе с антисемитизмом. Также неудивительно, что Москва стала сердцем этой политической кампании: к началу 1918 г. здесь находился центр советского «идиш-проекта» со значительным числом некоммунистической идиш-говорящей интеллигенции, движущейся в направлении установления сотрудничества с советским государством, которое осуществлялось прежде всего посредством еврейских комиссариатов [2].

      Тем не менее к концу 1918 г. большинство из этих активистов были исключены из евкома или перешли в другие сферы правительственной работы. Когда на Украине в начале 1919 г. разразилась самая свирепая волна погромов, советское правительство оказалось неподготовленным: его институты для борьбы с антисемитизмом либо были распущены вследствие растущего стремления к централизации, либо выбыли из строя из-за нехватки персонала. Вплоть до самого включения в мае 1919 г. в состав Советского правительства нового слоя еврейских активистов (в данном случае коммунистов-бундовцев и членов Фарейникте), ситуации не уделялось подобающего комплексного внимания. Как и в 1918 г., эта группа аутсайдеров приступила к разработке новой кампании против антисемитизма. Но это уже история для другой статьи.

      1. Shneer D. Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture: 1918–1930. Cambridge, 2004. P. 29.
      2. Estraikh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse, 2005. P. 37–45.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
    • 300 золотых поясов
      By Сергий
      В донесении рижских купцов из Новгорода от 10 ноября 1331 года говорится о том, что в Новгороде произошла драка между немцами и русскими, при этом один русский был убит.Для того чтобы урегулировать конфликт, немцы вступили в контакт с тысяцким (hertoghe), посадником (borchgreue), наместником (namestnik), Советом господ (heren van Nogarden) и 300 золотыми поясами (guldene gordele). Конфликт закончился тем, что немцам вернули предполагаемого убийцу (его меч был в крови), а они заплатили 100 монет городу и 20 монет чиновникам.
      Кто же были эти люди, именуемые "золотыми поясами"?
      Что еще о них известно?
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э.
      By Saygo
      Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э. // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 3-17.
      В статье рассматривается первая полномасштабная военная кампания в самостоятельной полководческой карьере Александра Македонского, проведенная против фракийских и иллирийских племен весной-летом 335 г. до н.э. Ее замысел подразумевал разделение македонской армии на три части. Две из них, возглавляемые Антипатром и Коррагом, должны были обеспечить безопасность Македонии, в то время как сам Александр с наиболее подвижными и боеспособными подразделениями войска осуществлял наступление. Удачная реализация данной стратегии позволила македонскому царю последовательно подавить сопротивление балканских «варварских» племен, а затем объединить войско для захвата Фив, восставших против македонского владычества.
      Александр Македонский вот уже в течение двух тысячелетий выступает в роли своеобразного эталона при оценке полководческого дарования или военных успехов. Древние сопоставляли с ним Гая Юлия Цезаря1, а Наполеон Бонапарт в юные годы зачитывался сочинениями Флавия Арриана и Курция Руфа, описавших походы македонского царя2. Сам великий корсиканец по окончании собственной военной карьеры не смог удержаться от соблазна сравнить себя с покорителем Персии3. Характер свершений Александра стал причиной особого внимания к его личности и военным способностям. Ведомая им армия, практически не зная поражений, прошла с боями от берегов Эгейского моря до Индийского океана, создав, пусть и на недолгий срок, одну из обширнейших империй в истории. Однако в полководческом таланте Александра сомневались всегда. Судя по письмам Демосфена, его успехи объясняли большим везением, причем настолько бесцеремонно, что даже великий афинский оратор, главный противник македонских царей, счел нужным указать на то, что победы Александра были, прежде всего, плодами его трудов (Epist., I, 13). Раскритикованная Демосфеном тенденция, тем не менее, оказалась весьма устойчивой и оказала заметное влияние на античную историографию4. Найти причину побед македонского царя вне его личного полководческого дарования неоднократно пытались и специалисты-историки. Одним из первых это сделал Ю. Белох, указавший, что главная заслуга в деле завоевании Азии принадлежала не самому царю, а высокопоставленному македонскому военачальнику Пармениону5. Последняя на сегодняшний момент объемная работа с оценкой по­добного рода вышла в 2015 г.: канадский исследователь Р. Гебриел в книге с говорящим названием «Безумие Александра Великого и миф о военном гении» изобразил македонского завоевателя психически неуравновешенной личностью, чьи победы, прежде всего, связаны с эффективной работой «военной машины», созданной его отцом Филиппом II6. Примечательно, что полная несостоятельность подобного рода оценок особенно отчетливо проявляется при внимательном взгляде на первую полномасштабную военную кампанию в самостоятельной полководческой карьере Александра, проведенную на Балканах в 335 г. до н.э.
      Ее причиной стала военно-политическая ситуация, в которой оказалось Македонское царство после убийства Филиппа II, произошедшего, по разным оценкам, летом7 или осенью8 336 г. до н.э. Античные авторы сообщают, что, помимо прочего, перед пришедшим к власти Александром встала необходимость усмирения восстания балканских варварских племен (Plut. Alex., 11; Diod., XVII, 8, 1; Just., XI, 2, 4; Arr. Anab., I, 1, 4). Основным источником сведений о данном периоде является сочинение «Анабасис Александра» Флавия Арриана, который при описании событий, развернувшихся на Балканах в 335 г. до н.э., как полагают, либо целиком опирался на сочинение Птолемея Лага9, либо сочетал его данные со сведениями Аристобула10. В этом труде участниками развернувшегося после смерти Филиппа восстания названы трибаллы и иллирийцы (Anab., I, 1, 4). Забегая вперед, заметим, что среди фракийцев, занявших антимакедонскую позицию, были не только трибаллы11, но и некоторые другие соседствовавшие с ними племена, а иллирийцы, выступившие против македонской монархии, были представлены сразу тремя крупными племенными образованиями — дарданами, автариатами и тавлантиями.
      Ситуация была крайне непростой. Юстин упоминает смятение, охватившее македонян, боявшихся, что в случае одновременного выступления иллирийцев, фракийцев, дарданов и других варварских племен устоять будет невозможно (XI, 1, 5—6). Плутарх, в свою очередь, пишет об имевшемся у варваров стремлении избавиться от «рабского» статуса и восстановить ранее существовавшую царскую власть (Alex., 11). Впрочем, считать основной целью всех поднявшихся против Македонии племен возвращение своей независимости, утраченной в результате завоевательной политики Филиппа, нельзя, так как господство македонской монархии над основными участниками антимакедонского выступления сомнительно. Трибаллы, судя по их военному столкновению с Филиппом II в 339 г. до н.э., закончившемуся для македонян плачевно, обладали полной политической самостоятельностью12. Также не следует преувеличивать степень распространения македонского влияния в Иллирии13. Общей целью участвовавших в антимакедонском выступлении племенных сообществ являлось возвращение к дофилипповским временам, включая возобновление практики грабительских набегов14. Подобный геополитический переворот был возможен только в одном случае: как отметил еще А. С. Шофман, интересы выступивших против Александра племен были бы обеспечены, «если бы на месте сильного Македонского государства лежала бессильная, раздираемая политической борьбой земля»15.
      Наибольшую опасность для Македонии традиционно представляли иллирийцы16. Их частые нападения в IV в. до н.э. были связаны не только с грабежом, но и с попытками завладеть землями в районе Лихнидского (Охридского) озера17. Филипп II в результате предпринятых военных и политических мер сумел снизить исходившую от иллирийцев угрозу. Прежде всего, в самом начале своего правления он нанес крупное поражение иллирийскому царю Бардилу в битве у Лихнидского озера (Diod., XVI, 4, 5—7). Именно с Бардилом, возглавлявшим племя дарданов, специалисты связывают включение района Охридского озера в сферу иллирийского влияния18. Благодаря первой важной победе Филипп сумел присоединить охридский район, чем существенно обезопасил свое царство19. Впрочем, несмотря на достигнутые успехи, давление иллирийцев на македонские границы сохранялось20. После внезапной смерти Филиппа возрастание активности иллирийцев на западных рубежах Македонии было вполне предсказуемо. Ситуация на фракийском направлении также не была простой. Благодаря завоевательной деятельности Филиппа фракийские земли вплоть до Дуная были подчинены: местные династы попали в вассальную зависимость, а население обложили данью21. Тем не менее, целостная система обеспечения господства во Фракии создана не была. Македоняне напрямую контролировали лишь крепости в ключевых районах страны, а зависимость фракийских царьков от Филиппа в ряде случаев была очень слабой или же вовсе отсутствовала22. В этих условиях антимакедонское движение могло быстро расшириться и набрать силу, поставив под угрозу не только власть македонского царя над здешними землями, но и безопасность государства Аргеадов, чье ядро, Нижняя Македония, в силу географических особенностей было весьма уязвимо для вторжений из Фракии23.
      Худшим сценарием для Александра было создание антимакедонской коалиции балканских варварских племен и синхронизация их действий на восточном и западном направлениях. О подобной возможности свидетельствовали, прежде всего, события 356 г. до н.э., когда против еще набиравшего силу Филиппа II объединились цари фракийцев, пеонов и иллирийцев (Diod., XVI, 22, 3). Примечательно, что во время кампании 335 г. ’до н.э. иллирийские племена продемонстрировали наличие у них возможности создать союз, направленный против монархии Аргеадов. Нельзя было сбрасывать со счетов и вероятность вступления варварских племен в альянс с греческими противниками Александра24. Вновь обращаясь к более ранним событиям, упомянем о том, что иллирийцы, пеоны и фракийцы, совместно противостоявшие Филиппу в 356 г. до н.э., заключили союзный договор с Афинами (IG, 112, 127). Александр должен был учесть возможность развития событий по данному сценарию, тем более что обстановка в Греции, несмотря на решительные действия, предпринятые сыном Филиппа сразу после восшествия на престол, оставалась явно неспокойной, и новый македонский царь не выпускал ее из поля зрения25. Даже если бы ситуация во Фракии и на иллирийской границе развивалась не столь опасным для Македонии образом, сохранение военной напряженности в этом регионе поставило бы Александра перед необходимостью оставить в Европе крупные военные силы и тем самым уменьшить потенциал армии, отправляемой в Азию26.
      Геополитическая обстановка вынуждала Александра действовать быстро и решительно. Невозможно согласиться с выводами о том, что он в рамках Балканской кампании 335 г. до н.э. предпринял простую показательную военную акцию для запугивания местных варваров27. Перед новым македонским царем стояла гораздо более ответственная и сложная задача: он должен был максимально быстро подавить антимакедонское выступление балканских племен и таким образом защитить территорию самой Македонии от возможного вторжения, сохранить ее статус как ведущей державы Балкан, а также продемонстрировать свою способность сберечь наследие отца и продолжить начатую им войну против Персидского царства. Александру предстояло решать эти важные задачи, используя лишь часть македонских войск и командных кадров. Дело в том, что виднейший военачальник Филиппа II Парменион начиная с весны 336 г. до н.э. находился в Малой Азии, где готовил плацдарм для полномасштабного вторжения в империю Ахеменидов, задуманного Филиппом28. Вместе с Парменионом в Азии находилось около 10 тыс. воинов (Polyaen., V, 44, 4). Это были как наемники, так и собственно македонские подразделения (Diod., XVII, 7, 10). Судя по некоторым косвенным данным, Парменион отсутствовал в Македонии до зимы 335—334 гг. до н.э.29. В период осуществления Александром похода против балканских варварских племен некоторая часть войска, возглавляемая Антипатром, осталась в Македонии (Агг. Anab., I, 7, 6). Антипатр, один из ближайших и опытнейших соратников Филиппа И, в период его правления неоднократно выполнял ответственные задания военного и дипломатического характера, а при отсутствии царя исполнял обязанности регента в Македонии30. Александр, очевидно, возложил на этого виднейшего аристократа обязанность управлять Македонией и в случае необходимости обеспечить контроль над неспокойной Грецией31.
      Лаконичные, но чрезвычайно ценные сведения о действиях македонского царя в тот период времени содержит чудом сохранившийся небольшой фрагмент неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения, найденный в Египте в 1906 году. Согласно этому тексту, Корраг, сын Меноита, один из царский «друзей», был поставлен во главе большого войска, которое соответствовало потребностям, имевшимся на границе с Иллирией. Ему было предписано завершить укрепление военного лагеря. В тексте упоминается некая будущая опасность, а также такие географические объекты как Эордея и Элимиотида32. Н. Хэммонд убедительно интерпретировал представленный античный текст как сообщение о кампании 335 г. до н.э. против балканских варваров, в рамках начальной стадии которой Александр оставил часть имевшихся сил под командованием Коррага на иллирийской границе в пределах верхнемакедонских областей Линк или Пелагония, приказав из-за большой вероятности иллирийского вторжения укрепить военный лагерь, после чего сам двинулся через Эордею на юг, в сторону Нижней Македонии33. По мнению исследователя, обнаруженный фрагмент может являться частью несохранившегося сочинения олинфского историка Страттиса, черпавшего данные из дворцового журнала Александра «Эфемерид»34. Несмотря на слабую доказательность последнего предположения, общий вывод Хэммонда о том, что найденный текст является фрагментом утраченного описания Балканской кампании Александра, был поддержан и другими специалистами35.
      Имеющиеся данные позволяют утверждать, что стратегия Александра, выбранная для Балканской кампании, подразумевала обеспечение защиты македонских позиций в Греции и блокирование возможного вторжения иллирийцев. Александр переходил к реши­тельным наступательным действиям лишь на одном направлении. Необходимо отметить, что дополнительную «пикантность» предстоящему походу придавало то, что в нем не участвовали Антипатр и Парменион — лучшие военачальники Филиппа II. Молодой царь должен был рассчитывать преимущественно на свои полководческие способности. К сожалению, у нас нет точных данных о размере войска, непосредственно выступившего в поход вместе с царем. По мнению Хэммонда, несмотря на разделение войска, Александр повел с собой на север около 3 тыс. всадников, 12 тыс. тяжеловооруженных и 8 тыс. легковооруженных пехотинцев, то есть в этой кампании участвовало больше солдат собственно македонского происхождения, чем в знаменитом Восточном походе36. Эти цифры явно завышены и не учитывают как выделение войск Антипатру и Коррагу, так и то, что часть армии вместе с Парменионом все еще находилась в Азии. Ф. Рей полагает, что в наличии у Александра были 2 тыс. гипаспистов, 6 тыс. фалангитов, около полутора тысяч всадников, 3—4 тыс. наемных гоплитов и 4 тыс. легковооруженных пехотинцев37. Эти цифры следует оценивать как более близкие к истине, однако гораздо убедительнее выводы Дж. Эшли, согласно которым Александр взял с собой лишь упомянутые Аррианом при описании военных событий кампании подразделения. Автор предполагает, что корпус Александра был укомплектован верхнемакедонскими таксисами фаланги, легковооруженными пехотинцами, а также кавалерийскими илами из Верхней Македонии, Амфиполя и Ботгиеи и насчитывал в совокупности всего около 15 тыс. воинов преимущественно македонского происхождения. Отмечается, что отправившиеся с царем подразделения лучше других были приспособлены для сражений на пересеченной местности, а успех в предстоящей кампании зависел в большой степени от мобильности и индивидуального мастерства воинов38.
      Ограниченность привлеченных сил не может являться доказательством того, что поход являлся «короткой профилактической войной», масштаб которой был преувеличен Птолемеем, основным источником Арриана, как это указывается в научной литературе39. Сравнительно небольшой размер отправившегося с Александром корпуса свидетельствует, прежде всего, о непростом характере сложившейся стратегической обстановки, вынудившей нового македонского царя разделить свою армию. В то же время, размер войска, задействованного Александром во фракийском походе, вынуждает критично отнестись и к диаметрально противоположным оценкам, согласно которым новый македонский царь осуществлял «кампанию завоевания и покорения», отличную по своему характеру от военных экспедиций Филиппа II в тот же регион40. Александр, судя по всему, намеревался посредством демонстрации своей военной мощи пресечь выход из македонской сферы влияния сообществ, попавших в зависимость при его отце, а также силой распространить подобный формат взаимоотношений на еще неподвластные агрессивно настроенные племена региона, что, учитывая сложную стратегическую обстановку, являлось делом чрезвычайно важным и непростым.
      Имеющиеся данные позволяют полагать, что на начальной стадии развернувшейся военной кампании Александр, оставив Коррага для защиты западной границы от иллирийцев, прошел через Нижнюю Македонию к Амфиполю. Согласно Арриану, этот город стал отправной точкой похода на фракийцев. Указано, что армия выдвинулась в начале весны41, направившись из Амфиполя в земли так называемых «независимых фракийцев». Войска проследовали справа от города Филиппы и горы Орбел, затем пересекли реку Несс и на десятый день достигли горы Гем (Агг. Anab., I, 1, 4—5). Здесь мы сталкиваемся с одной из проблем, существенно осложняющих изучение Балканской кампании Александра. Речь идет о невозможности однозначного сопоставления указанных в источниках географических объектов с современными. В частности, несмотря на то, что Арриан оставил, казалось бы, вполне подробное описание маршрута Александра, его рассказ оставляет много неясностей, и потому единого мнения у исследователей о пути македонской армии нет42. Арриан упоминает, что в районе горы Гем произошло соприкосновение Александра с противником, занявшим вершину и перекрывшим ущелье, через которое шла дорога (Anab., I, 1, 6). Ввиду наличия различных трактовок географической информации Арриана, упоминаемый горный проход локализуется исследователями в районе либо Троянского43, либо Шипкинского44 перевалов. Из сообщения античного автора следует, что Александр, несмотря на попытки противника использовать пускавшиеся с высоты телеги для рассеивания македонского строя, опрокинул фракийцев решительной атакой фаланги, поддержанной с флангов гипаспистами, агрианами и лучниками. Было уничтожено около полутора тысяч варваров, при этом македонянам, несмотря на бегство большей части фракийского войска, удалось захватить сопровождавших его женщин и детей, а также обоз (Ait. Anab., I, 1, 7—13)45. Одержав первую в Балканской кампании победу, Александр, как сообщает Арриан, отправил захваченную добычу в «приморские города» (Anab., I, 2, 1). Цель подобного решения вполне ясна — молодой царь стремился избавиться от всего, что могло отягощать армию, снижая скорость ее передвижения. Перевалив через Гем, Александр, судя по указаниям все того же источника, вторгся в земли трибаллов и подошел к берегам реки Лигин, лежавшей в трех дня пути от Истра, если двигаться через Гем (Anab., I, 2, 1). Упомянутую Аррианом реку исследователи сопоставляют либо с Янтрой46, либо с Росицей, ее притоком47.
      Согласно «Анабасису Александра», правитель трибаллов Сирм, зная о приближении Александра, заранее отправил женщин и детей на остров Певка, располагавшийся на Истре (Дунае). Там же нашли убежище фракийцы, бывшие соседями трибаллов, а также сам Сирм. Большая часть трибаллов отошла к берегам Лигина, уже покинутым македонянами (Агг. Anab., I, 2, 2—3). Видимо, подобным, образом они стремились занять позицию между армией завоевателей и стратегически важным горным проходом, чтобы прервать сообщение противника с Македонией48. Александр не оставил этот маневр без внимания. Узнав о случившемся, он повернул назад и застал трибаллов за разбивкой лагеря. Последние, застигнутые врасплох, построились в лесу, но были выманены оттуда легковооруженной пехотой Александра, после чего подверглись фронтальному удару фаланги и атакам со стороны македонской кавалерии на флагах. Трибаллы были обращены в бегство. Они потеряли в бою 3 тыс. воинов, однако македоняне из-за лесистой местности и наступившей ночи не смогли провести полноценное преследование (Агг. Anab., I, 2, 4—7). Успех данного военного предприятия, безусловно, был обеспечен своевременным получением информации о перемещениях трибаллов и тактическим дарованием Александра, сумевшего выманить противника из леса и подвергнуть его атаке с трех сторон. Немалую роль сыграл и общий стратегический расчет Александра, укомплектовавшего свой экспедиционный корпус подразделениями, способными совершать стремительные марши и эффективно сражаться на пересеченной местности.
      Сообщается, что спустя три дня после сражения при Лигине Александр вышел к Истру (Агг. Anab., I, 3, 1). Здесь его целью стал остров, служивший убежищем для части трибаллов. Локализация данного острова, названного Аррианом и Страбоном Певкой (Агг. Anab., I, 2, 3; Strab., VII, 301), имеет существенное значение для определения маршрута продвижения македонской армии, однако, как и в предыдущих случаях, сопоставление Певки с каким-либо из современных островов проблематично. Одни из ученых, отождествляя занятую трибаллами Певку с одноименным островом в «Священном устье» Дуная (Strab., VII, 305), помещают этот объект неподалеку от места впадения одного из рукавов Дуная в море49. Другая группа специалистов справедливо подчеркивает, что приближение Александра к побережью Черного моря плохо соотносится с остальной информацией о маршруте движения его армии, в связи с чем предполагается, что Певка Арриана находилась достаточно далеко от устья реки, и этот остров невозможно идентифицировать из-за изменения русла Дуная с течением времени50. Как бы то ни было, согласно имеющимся данным, македонский царь предпринял попытку посредством пришедших из Византия военных кораблей высадить на острове десант, что окончилось неудачей из-за активных оборонительных действий неприятеля и неблагоприятных условий местности (Агг. Anab., I, 3, 4; Strab., VII, 301).
      Вскоре Александр провел еще одну военную операцию на берегах Дуная. Как сообщает все тот же Арриан, македонский царь решил атаковать гетов, собравшихся в большом количестве на северном берегу Истра. Отмечается, что у гетов было 4 тыс. всадников и более 10 тыс. пехотинцев. Александр, собрав лодки-долбленки, изъятые у местного населения, а также используя набитые сеном кожаные чехлы для палаток, переправил ночью на северный берег полторы тысячи всадников и 4 тыс. пехотинцев. Утром Александр перешел в наступление. Геты, не выдержав и первого натиска, ушли в пустынные земли, взяв с собой сколько возможно женщин и детей, при этом бросили свой город, доставшийся со всем имуществом македонскому царю (Anab., I, 3, 5—4, 5). Сражение Александра с гетами, учитывая упоминание высоких хлебов, может быть отнесено к июню 335 г. до н.э.51 Географическая локализация событий более трудна, однако исследователи предприняли попытки сопоставить упомянутый Аррианом город с известными гетскими городищами северного Подунавья, первое из которых расположено в районе современного румынского города Зимнича52, а второе — в нйзовьях реки Арджеш53.
      Конечно, нет оснований считать, что Александр нанес гетам по-настоящему мощный удар54. Реальным итогом демонстрации силы нового македонского царя в Придунавье стало последовавшее прибытие послов от местных племен. Арриан упоминает, что явились посланники племен, живших возле Истра, в том числе и послы Сирма, царя трибаллов. Автор приводит также анекдотичный рассказ о встрече Александра с послами кельтов (Anab., I, 4, 6—8)55. В военной кампании возникла пауза, которая объясняется тем, что Александр в течение нескольких недель определял характер взаимоотношений с населением региона, возобновлял или изменял действия союзных договоров с фракийцами, жившими у дельты Дуная, трибаллами и местными греками, определял характер возможных совместных оборонительных мероприятий против гетов и скифов56. Отметим, что неудачно завершившаяся попытка захватить Певку никак не сказалась на общем ходе кампании — Сирм в итоге вынужден был признать гегемонию Александра.
      Далее македонский царь, как сообщается, пошел в земли агриан и пеонов (Агг. Anab., I, 5, 1). Предположительно, агриане населяли верховья Стримона в районе современной Софии57. Каким именно маршрутом двигался Александр от Дуная к агрианам неизвестно, в связи с чем представленные в историографии версии58 следует оценивать как в равной степени убедительные. Арриан пишет, что в период продвижения Александра к землям агриан и пеонов он получил известие о восстании Клита, сына Бардила, поддержанном царем тавлантиев Главкией, а также о желании племени автариатов напасть на македонского царя в момент его продвижения. Указывается, что сложившаяся обстановка вынудила Александра повернуть назад (Anab., I, 5, 1). Высказано предположение, что выступление этих иллирийских племен было неожиданностью для Александра, планировавшего через территории агриан и пеонов возвратиться в Македонию59. Сложно согласиться с данным утверждением, так как прямые указания Арриана о желании замирить иллирийцев до отбытия в Азию (Anab., I, 1, 4), а также сведения о заблаговременном размещении корпуса Коррага у македоно-иллирийской границы позволяют говорить об изначальном намерении Александра предпринять активные действия в отношении западных соседей.
      Тем не менее, ситуация, в которой оказался македонский царь, была весьма непростой. Он должен был противостоять мощной иллирийской коалиции, которую образовали Клит, правивший жившими на территории современного Косово дарданами, и Главкия, возглавлявший тавлантиев — группу племен, населявшую земли в районе нынешней Тираны60. Неизвестно, находились ли с ними в сговоре автариаты. В любом случае это племя, населявшее, как предполагается, земли на севере современной Албании61, заняло явно враждебную позицию. Автариаты во времена Страбона были известны как самое большое и самое храброе из иллирийских племен (VII, 317— 318). Аппиан их называет сильнейшими на суше из иллирийцев (Illyr., 3). Арриан дает диаметрально противоположную характеристику автариатов, упоминая, что царь агриан Лангар, встретившийся с Александром на пути к своим землям, назвал автариатов самым мирным из местных племен, которое можно не брать в расчет (Anab., I, 5, 2—3). При этом мало вероятно, что до встречи с Лангаром молодой царь ничего не знал об автариатах. Александр должен был располагать некоторыми данными о землях македоно-иллирийского пограничья, так как в ранней юности сопровождал Филиппа в его иллирийских походах, а в период размолвки с отцом некоторое время провел в самой Иллирии62. Видимо, Александр обладал общими сведениями об автариатах, не вполне актуальными на тот момент времени, благодаря чему отнесся к замыслам представителей этого племени весьма серьезно. Как бы то ни было, опасения молодого полководца, видимо, нельзя считать беспочвенными: вражеское нападение на растянутую на горных дорогах армию могло привести к тяжелым последствиям.
      Выход из сложившейся ситуации был найден благодаря помощи со стороны агриан и решительным действиям самого молодого македонского царя. Арриан упоминает, что Александр, встретившись с Лангаром, с которым его связывали дружеские отношения еще со времени правления Филиппа, получил от царя агриан заверения в том, что автариаты не представляют большой опасности. В дальнейшем Лангар по просьбе македонского царя совершил опустошительный поход в земли этого племени, вынудив тем самым автариатов отказаться от воинственных планов (Anab., I, 5, 2—4)63.
      Судя по отрывочным данным, в тот же период времени Александр выделил из армии часть сил для самостоятельного выполнения некоего задания. Об этом сообщает второй фрагмент уже упомянутого выше неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения. В этом тексте указано, что в период пребывания царя в землях агриан он отправил оттуда Филоту, сына Пармениона, с войском64. Характер сложившейся на тот момент обстановки заставляет признать обоснованным предположение Хэммонда, в соответствии с которым Филота был послан к иллирийской границе, в то время как сам Александр решал ряд важных вопросов взаимодействия с Лангаром65. Видимо, Филоте было поручено выяснить обстановку на предполагаемом пути следования войск и начать противодействие иллирийцам. Действия корпуса Филоты в совокупности с ликвидацией угрозы, исходившей от автариатов, позволили Александру взять ситуацию под контроль и продолжить продвижение на юго-запад.
      Согласно Арриану, после встречи с Лангаром Александр напра­вился к реке Эригон и городу Пелиону, самому укрепленному в стране и занятому в тот момент Клитом (Anab., I, 5, 5). Упомянутый автором Пелион может быть идентифицирован как македонская пограничная крепость, занимавшая стратегически важную позицию между Иллирией и Македонией где-то в районе современной Корчи66. Таким образом, Клит, сын побежденного Филиппом Бардила, перешел к активным действиям в землях к югу от Охридского озера, ранее находившихся под иллирийским контролем67. Возможность попытки дарданов взять реванш в этом ключевом регионе Александр, видимо, предвидел в начале анти македонского выступления варварских племен, в связи с чем и разместил часть войск под командованием Коррага в Верхней Македонии у иллирийской границы. Последнее обстоятельство позволяет объяснить, почему Клит ограничился занятием пограничного Пелиона и не осуществил вторжение в Верхнюю Македонию. Тем не менее, сохранение важной крепости за иллирийцами создавало угрозу осуществления ими набегов на северо-западные районы Македонии в будущем68.
      Александр не мог допустить возникновения данной ситуации. Среди исследователей нет единого мнения о маршруте, которым двигался македонский царь из земель агриан к Пелиону69. В любом случае, путь Александра должен был проходить через области Верхней Македонии, где, очевидно, он смог увеличить численность своего войска70. Наиболее вероятным источником подкреплений следует считать корпус Коррага. Не останавливаясь подробно на военных действиях под Пелионом, весьма подробно описанных Аррианом71 и неоднократно рассматривавшихся исследователями72, отметим, что проходили они в крайне тяжелых условиях. Угроза гибели армии и царя была настолько серьезной, что послужила основой для распространения в Греции слухов о смерти Александра, ставших поводом для волнений73. Благодаря превосходству македонян в военной подготовке и дисциплине, удачным и нестандартным тактическим решениям Александра, включавшим как смелое маневрирование, так и внезапную ночную атаку на неохраняемый лагерь противника, дарданы Клита и тавлантии Главкии были разбиты и отброшены от границ Македонии. Довершило разгром иллирийцев под Пелионом их долгое преследование. Согласно Арриану, македоняне гнали врага вплоть до гор в стране тавлантиев (Anab., I, 6, 11). Расстояние от них до Пелиона, по современным подсчетам, составляло около 100 км74.
      После решения иллирийского вопроса македонский царь стремительно двинулся к Фивам, восставшим против македонской гегемонии. Арриан подробно описывает маршрут и скорость движения македонской армии, указывая, что, проследовав через Эордею и Элимиотиду, Александр перешел через горы Стимфеи и Паравии и на седьмой день прибыл в фессалийскую Пелину. Выступив оттуда, он на шестой день вторгся в Беотию (Anab., I, 7, 5). Таким образом, всего за тринадцать дней было пройдено около 400 км75. Марш оказался настолько стремительным, что, как пишет Арриан, фиванцы узнали о проходе Александра через Фермопилы, когда он с войском был уже в Онхесте (Anab., I, 7, 5). Здесь сказались тренировки времен Филиппа II, в ходе которых личный состав македонской армии обучался проходить значительное расстояние без использования в обозе большого количества повозок (Front. Strat., IV, 1, 6; Polyaen., IV, 2, 10)76. Быстрому продвижению армии должно было отчасти способствовать и то, что местность, через которую проходил маршрут, позволяла обеспечить армию продовольствием (в виде продуктов животноводства) и вьючным скотом77. Согласно Диодору, Александр подошел к Фивам с армией, насчитывавшей более 30 тыс. пехотинцев и не менее 3 тыс. конницы. Указывается, что это были воины, ходившие в походы вместе с Филиппом (XVII, 9, 3). Иными словами, македонский царь привел к Фивам практически всю полевую армию своего отца78. С учетом этих данных неслучайным представляется замечание Арриана, что Александр в Онхесте был «со всем войском» (Anab., I, 7, 5), как и упоминание Диодором прибытия македонского царя из Фракии «со всеми силами» (XVII, 9, 1). Возможно, Александр сумел по пути в Фивы собрать воедино все свое войско, чтобы использовать его мощь для захвата одного из сильнейших полисов Греции. В качестве косвенного подтверждения этого вывода могут быть использованы данные Полиэна, называющего Антипатра одним из участников осады Фив (IV, 3, 12), хотя его сведения, как и другие доводы в пользу личного присутствия этого старого соратника Филиппа, вызывают некоторые сомнения79. Антипатр вполне мог ограничиться отправкой подкреплений царю, оставшись руководить делами в Македонии. Объединение армии должно было произойти еще в период продвижения царя по землям Верхней Македонии, причем необходимо заметить, что темп продвижения Александра к Фивам оставался чрезвычайно высоким. Это могло быть обеспечено благодаря выдвижению сил Антипатра навстречу царю, через гонцов отдавшему соответствующее распоряжение. Объединенное македонское войско, как известно, сумело захватить и разрушить Фивы, что привело к существенному укреплению власти Александра над устрашенной Грецией80. Ключевую роль в этом сыграло невероятно быстрое появление македонской армии под Фивами, позволившее изолировать фиванцев и подавить антимакедонское выступление греков в зародыше81.
      Подводя итог рассмотрению весенне-летней кампании 335 г. до н.э., проведенной Александром против фракийцев и иллирийцев, не согласимся с ее излишне критичной оценкой, озвученной Э. Ф. Блоедовым82. Напротив, Балканская кампания должна быть оценена как успешная по любым критериям83. Во Фракии новый царь Македонии сумел возобновить прежние зависимые отношения с одними племенами и распространить македонскую гегемонию на сообщества, до того сохранявшие самостоятельность. Особенно удачным было решение иллирийской проблемы, стоявшей перед Филиппом II в течение большей части его правления: как отмечено исследователями, прямым следствием победы Александра под Пелионом стала спокойная обстановка на иллйрийской границе в течение всего периода правления великого завоевателя84. Без сколь-нибудь существенных потерь Александр одержал верх над противниками, которых ни в коей мере нельзя назвать слабыми, чем раскрыл свое высокое полководческое дарование85.
      Молодой македонский царь блестяще справился с первым серьезным испытанием в своей самостоятельной полководческой карьере. Важно, что совершено это было без помощи со стороны лучших военачальников Филиппа, задействованных в тот промежуток времени на других направлениях. Конечно, получить исчерпывающее представление о стратегии Александра в Балканской кампании 335 г. до н.э. нельзя из-за ограниченности Источниковой базы и невозможности однозначного сопоставления указанных в античной письменной традиции топонимов с современными географическими объектами. Тем не менее, комплекс имеющихся данных позволяет охарактеризовать стратегию кампании как смелую и, вместе с тем, хорошо продуманную. Она подразумевала разделение армии на три автономных части, перед каждой из Которых стояла особая задача. Первую часть войска, размещенную в Македонии, возглавил Антипатр, в чью зону ответственности входила также Греция. Корраг во главе крупных сил расположился в районе македоно-иллирийской границы для защиты Верхней Македонии от возможного вторжения. Сам Александр с отборными и наиболее подвижными подразделениями совершил поход против восставших фракийцев и иллирийцев, пройдя по высокой неправильной параболе от северо-восточной границы Македонии до ее западных рубежей. Сильной стороной выбранной молодым царем стратегии было то, что она предусматривала как разделение армии, так и осуществление «выхода» из этой комбинации посредством последовательного объединения частей войска для разгрома иллирийцев и совместного молниеносного броска на Фивы. Александр продемонстрировал, что является достойным наследником своего отца, способным сохранить его завоевания в Европе и приступить к реализации неосуществленных планов Филиппа, связанных с захватом владений империи Ахеменидов.
      Примечания
      Работа подготовлена в рамках Государственного задания №33.6496.2017/БЧ.
      1. Аппиан, находя много общего между Цезарем и Александром, пишет об их сопоставлении как о распространенном и оправданном явлении (В.С., II, 149). Плутарх, как известно, в своих «Сравнительных жизнеописаниях» поместил биографии этих военачальников в паре.
      2. ROBERTS A. Napoleon the Great. London. 2014, p. 12.
      3. JOHNSTON R.M. The Corsican: A Diary of Napoleon’s Life in His Own Words. N.Y. 1910, p. 498.
      4. BILLOWS R. Polybius and Alexander Historiography. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 295.
      5. БЕЛОХ Ю. Греческая история T. 2. M. 2009, с. 432—433.
      6. См.: GABRIEL R.A. The Madness of Alexander the Great: And the Myth of Military Genius. Barnsley. 2015.
      7. УОРТИНГТОН Й. Филипп Македонский. СПб.-М. 2014, с. 242; ВЕРШИНИН Л.Р. К вопросу об обстоятельствах заговора против Филиппа II Македонского. — Вестник древней истории. 1990, № 1, с. 139.
      8. БОРЗА Ю.Н. История античной Македонии (до Александра Великого). СПб. 2013, с. 293; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander. Oxford. 1980, vol. p. 45—46; HAMMOND N.G.L. ТЪе Genius of Alexander the Great. London. 1998, p. 25; DEMANDT A. Alexander der Grosse. Leben und Legende. München. 2013, S. 76.
      9. BOSWORTH A.B. Op. cit., p. 51; PAPAZOGLOU F. The Central Balkan Tribes in Pre- Roman Times: Triballi, Autariatae, Dardanians, Scordisci and Moesians. Amsterdam. 1978, p. 25.
      10. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria. — The Journal of Hellenic Studies. 1974, vol. 94, p. 77.
      11. Район их традиционного расселения располагался к западу от Искара, однако к указанному времени трибаллы, возможно, сместились на восток, к Добрудже. См.: DELEV Р. Thrace from the Assassination of Kotys I to Koroupedion. — A Companion to Ancient Thrace. Oxford. 2015, p. 51.
      12.     ДЕЛЕВ П. Тракия под македонска власт. — Jubilaeus I: Юбелеен сборник в памет на акад. Димитьр Дечев. София. 1998, с. 39.
      13. См.: GREENWALT W.S. Macedonia, Illyria and Epirus. In: A Companion to Ancient Macedonia. Oxford. 2010, p. 292; LANE FOX R. Philip’s and Alexander’s Macedon. In: Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC - 300 AD. Leiden. 2011, p. 369-370.
      14. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 294.
      15. ШОФМАН A.C. История античной Македонии. Казань. 1960, ч. I, с. 117.
      16. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 31.
      17. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 280.
      18. HAMMOND N.G.L. Illyrians and North-west Greeks. In: The Cambridge Ancient History. Vol VI. Cambridge. 1994, p. 428-429; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 284.
      19. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 272; WILKES J.J. The Illyrians. Oxford. 1992, p. 120.
      20. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 273; ERRINGTON R.M. A History of Macedonia. Oxford. 1990, p. 42; WILKES J.J. Op. cit., p. 120-121; BILLOWS R.A. Kings and Colonists: Aspects of Macedonian Imperialism. Leiden. 1995, p. 4.
      21. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 175.
      22. ДЕЛЕВ П. Op. cit., с. 40—42; ПОПОВ Д. Древна Тракия. История и култура. София. 2009, с. 115.
      23. ХАММОНД Н. История Древней Греции. М. 2008, с. 564—565.
      24. LONSDALE D.J. Alexander the Great: Lessons in strategy. L.-N.Y. 2007, p. 111—112.
      25. FARAGUNA M. Alexander and the Greeks. In.: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 102—103.
      26. ASHLEY J.R. The Macedonian Empire: The Era of Warfare under Philip II and Alexander the Great, 359 - 323 BC. Jefferson. 1998, p. 167.
      27. GEHRKE H.-J. Alexander der Grosse. Miinchen. 1996, S. 30; DELEV P. Op. cit., p. 52.
      28. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 241; ХОЛОД М.М. Начало великой войны: македонский экспедиционный корпус в Малой Азии (336—335 гг. до н.э.). — Сборник трудов участников конференции: «Война в зеркале историко-культурной традиции: от античности до Нового времени». СПб. 2012, с. 3.
      29. HECKEL W. The marshals of Alexander’s empire. L.-N.Y. 1992, p. 13.
      30. THOMAS C.G. Alexander the Great in his World. Oxford. 2007, p. 152—153.
      31. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. A History of Macedonia. Vol. III: 336-167 BC. Oxford. 1988, p. 32.
      32. Cm.: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign. In: Greek, Roman and Byzantine Studies. 1987, vol. 28, p. 339—340.
      33. Ibid., p. 340-341.
      34. Ibid., p. 344—346; EJUSD. Sources for Alexander the Great. Cambridge. 1993, p. 201-202.
      35. Cm.: BOSWORTH A.B. Introduction. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 3, anm. 4; BAYNHAM E. The Ancient Evidence for Alexander the Great. In: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 17, anm. 6; cp.: ИЛИЕВ Й. Родопите и тракийският поход на Александър III Велики от 335 г. пр. ХР. In: Личността в историата. Сборик с доклади и съобщения от Националната научна конференция на 200 г. от рождението на Александър Екзарх, Захарий Княжески и Атанас Иванов. Стара Загора. 2011, с. 279—281.
      36. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., р. 32.
      37. RAY F.E. Greek and Macedonian Land Battles of the 4th Century BC. Jefferson. 2012, p. 139.
      38. ASHLEY J.R Op. cit., 167.
      39. NAWOTKA K. Alexander the Great. Cambridge. 2010, p. 96.
      40. ASHLEY J.R. Op. cit., 167.
      41. Видимо, в начале апреля. См.: HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34.
      42. См.: ФОР П. Александр Македонский. M. 2011, с. 39; PAPAZOGLOU F. Op. cit., р. 29—30; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; HAMMOND N.G.L. Some Passages in Arrian Concerning Alexander. — The Classical Quarterly. 1980, vol. 30/2, p. 455-456; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 167; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96; WORTHINGTON I. By the Spear: Philip II, Alexander the Great, and the Rise and Fall of the Macedonian Empire. Oxford. 2014, p. 128; ИЛИЕВ Й. Op. cit., с. 279.
      43. ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168; O’BRIEN J. Alexander the Great: The Invisible Enemy. L.-N.Y. 1994, p. 48;
      44. ГРИН П. Александр Македонский. Царь четырех сторон света. М. 2005, с. 86; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34; BURN A.R. The Generalship of Alexander. In: Greece and Rome. 1965, vol. 12/2, p. 146; RAY F.E. Op. cit., p. 139; WORTHINGTON I. Op. cit., p. 128; DEMANDT A. Op. cit., S. 97.
      45. Возможные реконструкции хода этого сражения см.: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56-57; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168-169; RAY F.E. Op. cit., p. 139-140; HOWE T. Arrian and “Roman” Military Tactics. Alexander’s campaign against the Autonomous Tracians. In: Greece, Macedon and Persia: Studies in Social, Political and Military History in Honour of Waldemar Heckel. Oxford. 2014, p. 87—93.
      46. ДРОЙЗЕН И. История эллинизма. T. 1. Ростов-на-Дону. 1995, с. 101; ГРИН П. Ук. соч., с. 87; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 30-31.
      47. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96.
      48. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 169.
      49. АГБУНОВ M.B. Античная лоция Черного моря. М. 1987, с. 146; ЯЙЛЕНКО В.П. Очерки этнической и политической истории Скифии в V—III вв. до н.э. — Античный мир и варвары на юге России и Украины: Ольвия. Скифия. Боспор. Запорожье. 2007, с. 82.
      50. BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 57; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 32.
      51. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 80.
      52. GRUMEZA I. Dacia. Land of Transylvania, Cornerstone of Ancient Eastern Europe. Lanham-Plymouth. 2009, p. 27.
      53. НИКУЛИЦЭ И.Т. Геты IV—III вв. до н.э. в Днестровско-Карпатских землях. Кишинёв. 1977, с. 125.
      54. ПОПОВ Д. Ук. соч., с. 116.
      55. Видимо, информация об этом восходит к Птолемею. Cp.: Strab., VII, 302. Об этом см. также: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 51; cp.: HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 77.
      56. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 38; О специфике установленного Александром в регионе режима также см.: БЛАВАТСКАЯ Т.В. Западнопонтийские города в VII—I веках до н.э. М. 1952, с. 89—90; DELEV Р. Op. cit., р. 52.
      57. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 104; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 65; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 39-40; О районе расселения агриан подробнее см.: ДЕЛЕВ П. По някои проблеми от историята на агрианите. — Известия на Исторически музей Кюстендил. Т. VII. Кюстендил. 1997, с. 9-11.
      58. ФУЛЛЕР ДЖ. Военное искусство Александра Македонского. М. 2003, с. 249; ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., р. 65-68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      59. ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Александр Македонский и Восток. М. 1980, с. 83; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171; NAWOTKA K. Op. cit., p. 98.
      60. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40.
      61. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 78.
      62. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41.
      63. Предположение о том, что вместе с Лангаром в этом походе участвовал Александр (см.: ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Ук. соч., с. 83) следует признать слабо обоснованным.
      64. Цит. по: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign, p. 340.
      65. Ibid., p. 342-343.
      66. ФОР П. Ук. соч., с. 39; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41; WILKES J.J. Op. cit., p. 123.
      67. WILKES J.J. Op. cit., p. 124.
      68. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      69. Cm.: BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40-41.
      70. HAMMOND N.G.L. Alexander the Great: King, Commander and Statesman. London. 1981, p. 49; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      71. Cm.: Arr. Anab., I, 5, 5—6, 11.
      72. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 105-108; ФУЛЛЕР ДЖ. Ук. соч., с. 249-252; ГРИН П. Ук. соч., с. 88—91; HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 79—85; BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 71—73; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171-173; RAY F.E. Op. cit., p. 141-142.
      73. Cm.: Arr. Anab., I, 7, 2; Согласно Юстину, Демосфен утверждал, что Александр и вся его армия погибли в бою против трибаллов, и даже представил свидетеля, якобы раненного в фатальном для македонского царя сражении (XI, 2, 8—10).
      74. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
      75. KEEGAN J. The Mask of Command. N.Y. 1987, p. 72; HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44; WORTHINGTON I. Demosthenes’ (in)activity during the reign of Alexander the Great. In: Demosthenes: statesman and orator. L.-N.Y. 2000, p. 92.
      76. Это было нацелено, прежде всего, на обеспечение высокой мобильности войск в условиях горной местности. См.: ENGELS D.W. Alexander the Great and the Logistics of the Macedonian Army. Berkeley-Los Angeles. 1978, p. 22—23.
      77. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44.
      78. Согласно тому же Диодору, в битве при Херонее войско Филиппа состояло из более 30 тыс. пехотинцев и не менее 2 тыс. всадников (XVI, 85, 5).
      79. HECKEL W. Op. cit., р. 32.
      80. Подробнее см.: КУТЕРГИН В.Ф. Беотийский союз в 379—335 гг. до н.э.: Исторический очерк. Саранск. 1991, с. 164.
      81. GEHRKE H.-J. Op. cit., S. 31.
      82. BLOEDOW E.F. The Balkan Campaign of Alexander the Great in 335 BC. In: The Thracian World at Crossroads of Civilization. Bucharest. 1996, p. 166.
      83. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 174.
      84. HAMILTON J.R. Alexander’s Early Life. In: Greece and Rome. Second Series. 1965, 12/2, p. 123; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 295.
      85. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
    • "Друзья царя" в эллинистической монархии
      By Saygo
      Зарапин Р. В. Друзья царя в эллинистической монархии // Вестник РУДН, серия Всеобщая история, 2009, № 3, C. 6-25.