Sign in to follow this  
Followers 0

Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик

   (0 reviews)

Saygo

Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.

Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.

Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.

PobedonostsevK.jpg.6e1cdd2572206015cd0f7

Konstantin_Pobedonostsev.thumb.jpg.a704f

Makovsky_Pobedonostsev.thumb.jpg.7b802bf

K._Pobedonostsev.thumb.jpg.885b169dc73e4

* * *

Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.

В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.

Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.

Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.

Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.

Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".

Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.

Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.

Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.

Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.

Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.

Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.

Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.

Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.

Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.

В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.

От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.

Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.

Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.

Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.

В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.

Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.

Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.

Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.

Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.

Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.

Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.

Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.

Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.

При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.

Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.

Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.

Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.

На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.

Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.

Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.

1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?

Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.

Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.

Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.

В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.

В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.

Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.

Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.

Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.

Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.

Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.

Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.

Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".

Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.

Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.

В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.

В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.

Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.

Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.

Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.

В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.

Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.

Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.

Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.

"Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.

Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.

К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.

Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.

В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.

Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".

Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.

В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.

Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.

Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.

"Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.

В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.

Примечания

1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.

2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.

3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.

4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.

5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.

6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.

7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.

8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.

9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.

10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.

11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.

12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.

13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.

14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.

15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.

16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.

17. Там же. С. 73.

18. Там же. С. 189.

19. Там же. С. 97, 92.

20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.

21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.

22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.

23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.

24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.

25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.

26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.

27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.

28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.

29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.

30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.

31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.

32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.

33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.

34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.

35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.

36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.

37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.

38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.

39. Там же. Т. П. С. 169-170.

40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.

41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).

В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).

42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.

43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.

44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.

45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.

46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.

47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.

48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.

49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.

50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.

51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.

52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.

53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.

54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).

55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.

56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.

57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.

58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.

59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.

60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 89-103.
      По прошествии двадцати лет после окончания Северной войны, завершившейся благодаря гению Петра Великого блестящими успехами России на Балтике, шведы вновь взялись за оружие. После гибели короля Карла XII верховная власть в Швеции претерпела существенные изменения, в результате чего королевские прерогативы были значительно ограничены, а политические права Риксдага, наоборот, расширены. Большинство его членов вынашивали планы реванша и выступали за открытие новой кампании с Россией в намерении вернуть уступленные ей по Ништадтскому мирному договору от 1721 г. прибалтийские территории — Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, Карелию и часть Финляндии с Выборгом и Кексгольмом. 24 июля (4 августа) 1741 г. шведский Риксдаг, поддержанный Францией, объявил России войну.
      В отличие от сухопутных операций, война на море не приняла активного и наступательного характера — решающего сражения корабельных эскадр противников, за исключением незначительной вялотекущей перестрелки, не произошло. Эти события дали историкам пищу для серьезных размышлений о причинах столь загадочного феномена. По сути, по сравнению с положением дел при Петре I, война 1741—1743 гг. представляет собой нонсенс, объяснений которому, внятных и доказательных, до сих пор не существует. Новые архивные документы позволили проследить алгоритм действий Балтийского флота и его командующих, и прийти к некоторым заключениям.
      Вторая со времени Петра Великого война со Швецией не стала для России неожиданной и внезапной: за несколько месяцев до ее начала российский представитель в Стокгольме М. А. Бестужев-Рюмин регулярно отсылал в Петербург донесения о военных приготовлениях шведов. Особенно можно выделить его весенние секретные реляции 1741 г., в которых он докладывал: «Уведомился, что 6000 человек матросов и 3000 человек солдат [отправлены] для посажения на флот в Карлскрону. [Им] к походу в готовности себя содержать велено. В Финляндии говорят, что между Россиею и Швециею будущею весною до войны дойдет. Войска в Финляндии собирают и артиллерию из Абова к границам перевозят, флот и галеры вооружают здесь, равномерно как и в Финляндии»1.
      В следующей реляции, от 18 апреля, Бестужев-Рюмин уточнял обстановку в шведской столице и характеризовал свое положение там совсем «не в радостных терминах»: «Простой народ, видя все такие приготовления, не инако разсуждает, как что оные к войне с Россиею разумеются, и чтоб такого великого иждивения, какое к вооружению кораблей и галер потребно, напрасно тратить бы не стали. Сия опасность настоящей войны, которую простой народ за подлинно постановленное дело признает, причиною есть, что никакой швед, ни из моих знакомых и друзей, ниже из простых и индифферентных людей, ко мне в дом ходить не смеет. Чего ради я здесь в таком поведении живу, якобы Россия со Швециею уже в действительной войне находится, и страх от моего дома толь далеко распространился, что и бывшие по ныне в моей службе шведы об апшите просили, и меня оставили».
      Говоря о шведах, состоявших у него на службе, а теперь просивших апшита, то есть освобождения от прежних перед ним обязательств в связи с близкой войной, Бестужев-Рюмин имел в виду оплачиваемых осведомителей. В Стокгольме российский дипломат держал штат особых информаторов, в который входили члены Риксдага, влиятельные гражданские и военные лица, поставлявшие ему необходимую информацию. Теперь, судя по донесению, ситуация стремительно переходила в неблагоприятное для него русло. Более того, он подчеркивал: «Ненавистные внушения против России» привели к тому, что шведы уже начали печатать листовки и воззвания, которые «по улицам продаются, и даже от малых ребят читаются. И ежели б кто либо такие лжи опровергнуть похотел, то его тот час изменником отечества или русским называют. Последнее слово между простыми людьми за бранное постановляется»2. К наступлению лета шведы планировали в дополнение к рейтарским и гусарским полкам дислоцировать вдоль морских границ с Россией корпус вольных стрелков3.
      В Зимнем дворце реляции из Стокгольма воспринимали с особой тревогой и беспокойством. Прошло совсем немного времени после того, как в 1739 г. кабинет Анны Иоанновны завершил тяжелую войну с Турцией (1736—1739), подписав в Белграде мирный договор.
      Одной из причин выхода России из войны на крайне невыгодных условиях стала угроза вторжения шведов в Финский залив. В Петербурге осознавали, что вести кампанию на двух театрах военных действий (ТВД) — на Балтике и на юге — государству будет уже не под силу. Четыре года спустя, Швеция намеревалась воспользоваться непопулярным регентством Анны Леопольдовны при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче и совершить нападение на Россию.
      После объявления войны, 13 августа 1741 г. кабинет Анны Леопольдовны обнародовал указ: «С подданными шведской короны никакой коммуникации, пересылок коммерции и корреспонденции не иметь, и от всякого неприятельского нападения от шпионов и других подобных неприятельских людей и предприятий быть всегда во всякой твердой осторожности»4. За неисполнение или нарушение высочайшего указа виновный подлежал «жестокому наказанию». Несколько дней спустя 10-тысячный корпус русских войск под командованием фельдмаршала П. П. Ласси двинулся в Финляндию.
      В конце августа российский дипломат Бестужев-Рюмин выехал из шведской столицы в Гамбург и, не прерывая связи со Стокгольмом, продолжал информировать руководство о ситуации в Швеции. Судя по всему, не все его осведомители прекратили контакты с ним, и по мере возможности поставляли ему важные сведения. В частности, в реляции от 6 сентября 1741 г. в Петербурге узнали об активной концентрации и развертывании шведских войск, кавалерии и артиллерии на границах с Россией, а также о дополнительном выделении королевским банком одного миллиона талеров «для военных приготовлений»5. В той обстановке надо отдать должное российскому руководству, которое упредило противника на суше: за три дня до получения этого известия, 3 сентября 1741 г. корпус фельдмаршала П. П. Ласси наголову разбил шведские войска под Вильманстрандом, овладев этой важной крепостью.
      Месяц спустя, Бестужев-Рюмин переправил в Петербург новые сведения, полученные им из шведской столицы. Эти донесения он сгруппировал в «Экстрактах с писем, писанных в Стокгольме 6 и 13 октября 1741 года», в которых сообщал: «Бывшего во флоте секретаря Мецлера за арест посадили, имея на него подозрение, что он с неприятелем корреспонденциею производил, а другие говорят, будто он зло мышленно в матрозские яства мышьяк мешал, от чего множество оных померло». Шведы «намерение имеют кого нибудь в Польшу отправить, дабы тамошнюю нацию противу России возбудить. Граф Левенгаупт под опасением жестокого штрафа запретил о том, что в Финляндии происходит, в Швецию писать»6.
      Действительно, в кампании 1741 г. шведский флот участия не принял по причине, как стало известно в Зимнем дворце, большого количества больных матросов и их высокой смертности. Ранним утром 22 мая 1741 г. противник России на пяти линейных кораблях и четырех фрегатах вышел из главной базы Карлскроны, а 6 июня усилился еще пятью кораблями. Корабли назывались: «Ulrika Eleonora» (76 орудий), «Prince Carl Fredric» (72), «Gotha» (72), «Stockholm» (68), «Finland» (60), «Frihet» (66), «Bremen» (60), «Hessen-Cassel» (64), «Skane» (62), «Werden» (54). Войдя в Финский залив, шведы заняли позицию у Аспе между Гогландом и Фридрихсгамом, но оставались там без движения почти три месяца после объявления войны; 25 октября шведский флот вернулся в Карлскрону7.
      Глубокой осенью 1741 г. в столице Российской империи произошли важные события: 25 ноября на престол вступила дочь Петра Великого императрица Елизавета Петровна, и тогда, по выражению дореволюционного историка А. Соколова, «шведы поспешили мириться. Но так как они требовали уступки Финляндии и части Карелии, а Елизавета не хотела ничего уступать», то стороны прекратили переговоры, «и война возобновилась»8.
      На будущую кампанию для сухопутных операций в Финляндии кабинет Елизаветы Петровны предоставил в распоряжение П. П. Ласси 35-тысячную армию. Подготовку морских сил императрица возложила на президента Адмиралтейств-коллегии Н. Ф. Головина, начальствующим Балтийским флотом назначила вице-адмирала З. Д. Мишукова, а резервной архангельской эскадрой (10 судов, 2905 чел. команды вместе с корпусом артиллерии) — вице-адмирала П. П. Бредаля9.
      Кронштадтская эскадра представляла собой значительную боевую силу. В ее состав вошло 14 линейных кораблей: один 70-пушечный («Св. Александр», флагманский З. Д. Мишукова), шесть 66-пушечных кораблей, один 60-пушечный, четыре 54-пушечных и два 50-пушечных корабля. Фрегатов подготовили три 32-пушечных, бомбардирских корабля тоже три («Юпитер», «Самсон» и «Доннер»), прамов по 36 пушек два («Элефант» и «Дикий Бык»), брандеров два («Митау» и «Бриллиант») и пакетботов три. Всего Балтийский флот насчитывал 27 вымпелов, но начальствующий флотом вице-адмирал Мишуков не реализовал свое весомое преимущество.
      Захарий Мишуков, сподвижник Петра Великого и супруг племянницы светлейшего князя А. Д. Меншикова, вместе с государем принимал участие в значимых морских и сухопутных операциях первой трети XVIII в. — таких, как Гангутская баталия (1714) и Персидский поход (1722). К началу новой кампании со шведами Мишукову исполнилось 58 лет, что по меркам того времени означало уже почтенный возраст. «Проведя последние пятнадцать лет в береговых, большей частью ничтожных занятиях и вдруг сделанный начальником значительного флота, Мишуков явился нерешительным и слабым, — пишет упоминавшийся историк Соколов. — Таким он оставался до конца жизни, но императрица не изменяла к нему доверия»10. Подмеченные Соколовым качества, присущие Мишукову, самым неблагоприятным образом отразятся на кампании 1742 года.
      Тем временем, Петербург готовился к обороне. В частности, к наступлению зимы положение дел с маяками сложилось (по архивным источникам) следующее: три главных островных маяка — один на Сескаре и два на Гогланде — сгорели, и восстанавливать их по причине соблюдения осторожности на случай прорыва шведского флота в Финский залив Адмиралтейств-коллегия не планировала. «На Кокшерском маяке фонарь разобрали, а корпус маяка остался не разобран за опасностию от прибывших к тому острову швецких кораблей». Окончательно 1 марта 1742 г. коллегия постановила: Кокшерский маяк «оставить без действа и впредь до точного указу разобрав, содержать при том острове, а не зажигать. Когда время допустит, и от неприятельских кораблей и протчих судов опасности не будет, в то время оной маяк зажечь»11.
      Сотрудники кабинета Елизаветы Петровны предприняли ряд других оборонительных мер: организовали брандвахтенную службу, на подступах к Кронштадту затопили купеческие суда, на фарватере выставили заградительные рогатки и составили планы Финского залива с обозначением мелей12. Стоит заметить, что эти планы, достаточно подробные и превосходно выполненные, выдали не только начальнику флота Мишукову, но и передали на каждый корабль и крейсирующий фрегат.
      20 марта 1742 г. был опубликован указ императрицы о строжайшем запрете своим подданным пересекать государственную границу: «Для пресечения и удержания в Финляндии, Карелии и Ингермонландии всякого из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебежства, наикрепчайшее о том подтвердить, дабы никто не дерзал из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебегать, или с неприятелем какой письменный или словесной пересылки и коммуникации ни под каким видом иметь. Но всякому вести себя так, как верному Ея Императорскаго Величества рабу и подданному принадлежит, и пристойно есть. А ежели кто из подданных Ея Императорскаго Величества в перебеге на шведскую сторону и в пересылках и коммуникациях с неприятелем явится, за то без всякого упущения смертию казнен будет»13.
      Пока заканчивали подготовку флота к боевым операциям, 2 апреля 1742 г. Елизавета Петровна направила указ «из Адмиралтейской коллегии господину вице адмиралу Мишукову о действиях в будущую кампанию корабельного флота». В этом высочайше опробованном секретном указе обозначены инструкции начальнику флота при возникшей расстановке сил. Так, например, если флот противника будет на одну треть меньше российского, то Мишукову следовало над шведами «с помощию Божиею всякие поиски чинить по морскому обыкновению». В указе имелась оговорка: «Однако ж силу неприятельского флота против здешнего в разсуждении располагать по препорции кораблей и по числу калибрам пушек, и содержать сие в вящем секрете»14.
      Бросается в глаза слабая сторона этого указа, которой впоследствии не замедлит воспользоваться Мишуков, а именно: всякий раз, уклоняясь от сражения со шведами, он объяснял это их численным превосходством. Хотя, как явствует из вахтенных журналов, в ходе кампании силы противоборствующих сторон зачастую складывались в примерно равном соотношении. Необходимо добавить факт, хорошо известный из истории морских держав: преимущество противника в силах не останавливало решительных и предприимчивых флотоводцев, стремившихся к атаке и разгрому неприятеля. И наоборот, пассивные и нерешительные адмиралы оправдывали отказ от вступления в сражение классическими причинами, существовавшими в эпоху парусных флотов: либо коварным ветром, мешавшим настигнуть противника, либо его численным превосходством.
      Британский исследователь начала XX в. Р. Ч. Андерсон, изучив шведские и российские источники, пришел к выводу, что в целом Россия оказалась более подготовленной к войне, чем Швеция, а шведский флот имел лишь незначительное преимущество над своим противником. По данным Андерсона, корабельный Штат шведов от 1734 г. предусматривал в составе флота 27 линейных кораблей, но к началу кампании налицо оказалось 2315. В марте 1742 г. российский представитель в Копенгагене барон И. А. фон Корф доложил, что, по имевшимся у него сведениям, с матросами у шведов дело обстояло «совсем сложно: будут набирать даже ремесленников и сапожников», но в отличие от нижних чинов, офицерский состав в шведском флоте самый отборный16.
      С открытием навигации из Кронштадта для крейсерских операций и несения боевого дежурства фрегаты вышли в море: «Россия» проследовал в район между Гогландом и Соммерсом, «Гектор» занял позицию между Соммерсом и Сескаром, «Воин» — между Сескаром и Березовыми островами. Командир фрегата «Гектор» князь Василий Урусов получил из Адмиралтейств-коллегии «Инструкцию о секретном Ея Императорского Величества деле», в которой говорилось:
      «1. Когда передний фрегат Россия, крейсирующий к весту, увидит какое неприятельское судно или фрегат, или два, и усмотрит, что оные будут вам под силу, и покажет вам данный от вас ему сигнал, то призвав Всемогущего Бога в помощь, над оными поиск чинить по Морскому Уставу и по морскому обыкновению со всяким прилежанием, дав сигнал и прочим фрегатам, чтоб к вам немедленно в помощь шли, и купно отаковать. И для того командующих фрегатами определить вам надлежащими сигналами, точию смотреть и наблюдать наикрепчайшее, чтоб в азард себя не отдать, и для того вышепоказанное вам исполнять при благополучном ветре от зюйда и благополучной погоде, чтоб можно было от нечаянного от неприятеля нападения назад ретираду иметь.
      2. Ежели вам время и случай допустит, то всемерно как возможно стараться наведываться от арендатора островов Зейтара, Левенсара и Пени о движении, силе, числе и великости кораблей неприятельского флота. И когда вы от него какие известия получать будете, то немедленно во флот или в Кронштадт обстоятельно репортовать, посылая на шлюпке от фрегата до фрегата, даже и до брант вахты, не упуская ни малейшего времени»17.
      Единая инструкция командирам всех трех крейсирующих фрегатов содержала следующие наставления: «Крейсирующим фрегатам смотреть и накрепко наблюдать:
      1. Когда завидит первый от веста фрегат Россия какое одно военное судно, корабль или фрегат, то накрепко доведываться, что за корабль или судно, смотря по состоянию корабля или фрегата силе его. Тогда учинить сигнал, выпаля из одной пушки, чтоб другому ближнему от него фрегату Гектору дать, а Гектору дать же знать фрегату Воину, чтоб к фрегату России как возможно старались ближе подойти.
      2. Когда же завидит четыре или пять военных кораблей или фрегатов, тогда сделать сигнал поднятием красный флаг на фор стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и выпалить из трех пушек, опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. А на Вест Инджи шлюпе оной флаг поднимать на грот маште, понеже фор стеньга на нем не имеется. А в случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      3. А когда завидит более пяти военных кораблей или фрегатов до осмии, десяти или выше числом, то зделать сигнал поднятием синий флаг на грот стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и палить из пяти пушек. Тако же опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. В случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      4. Смотреть накрепко, куда оные корабли и фрегаты курс будут иметь, и как возможно домогаться проведывать как о числе оных, так и о величине их, и какой нации.
      5. Буде же оные корабли и фрегаты пойдут от Гогланта прямым фоватером к осту, и усмотрено будет, что оные будут военные и неприятельские, то немедленно ретироватца к осту же, чиня сигналы палением чрез каждые минуты из пушек, чтоб как кораблям, фрегатам и прочим судам Ея Императорского Величества, будущим в море, так и в Кронштате заблаговременно можно уведать. А сколько неприятельских кораблей вами усмотрено будет, чинить вам те ж сигналы, как показано во 2-м и З-м пунктах. И как возможно те сигналы с пущанием и подниманием флагов чинить хотя и не что боком поворотясь, чтоб можно было другому ближнему от тебя фрегату или судну свободно видеть»18.
      В целом, роль Балтийского флота на ТВД оставалась оборонительной и в самой малой степени — наступательной. Согласно архивной статистике, в зимне-весенние месяцы 1742 г. недостаток во флотских командах по всем судам был примерно вдвое ниже положенного по Штату комплекта. Так, на корабли 66-пушечного ранга полагалось 487 чел. всех флотских чинов, а числилось от 209 до 247 чел.; на фрегатах из положенных по Штату 389 чел. в наличии имелось от 181 до 19219. Однако к концу мая ситуация с личным составом значительно улучшилась, о чем наглядно свидетельствует «Табель, коликое число по Штату положено содержать в корабельном флоте морских, артиллерийских и солдатских двух полков, и в то число сколько где имеется налицо, и к тому сколько потребно вдобавок». Так, по Штату лейтенантов полагалось 155 чел., а налицо было 144; мичманов — 117, налицо — 87; штурманов полагалось 89, налицо — 43; боцманматов — 273 чел., налицо имелось 24320.
      27 мая (6 июня) 1742 г. шведский флот в составе 15 линейных кораблей и пяти фрегатов вышел из Карлскроны и через десять дней подошел к Аспе. Русский флот заканчивал подготовку, и 23 июня на флагманский корабль командующего Балтийским флотом вице-адмирала Мишукова «Св. Александр» прибыл гренадер лейб-гвардии Измайловского полка с приказом президента Адмиралтейств-коллегии графа Н. Ф. Головина — «Не упуская благоприятного ветра», немедленно выходить в море21. На следующий день флот в количестве 10 линейных кораблей, трех фрегатов, трех бомбардирских судов, двух прамов и двух брандеров вышел в море; план кампании предусматривал его соединение с архангельскими судами вице-адмирала П. Бредаля. «С оными судами не только себя оборонять, но и с помощию Всевышнего над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно», — докладывал императрице Головин. Но «чинить сильного поиска над неприятелем» Мишуков не стал.
      26 июня 1742 г. командир дозорного фрегата «Россия» лейтенант С. Вышеславцев доложил: «Сего июня 25 дня пополудни во втором часу прошел от веста к осту аглицкой нации купецкий фрегат, имянуемый Аланд. Шхипер на нем объявил, что видел неприятельских военных судов, стоящих на якоре в шхерах больших и малых двадцать один, а в восьмом часу оного числа в бытность мою в крейсерстве, проходя близ Соммерса, мною усмотрено неприятельских кораблей и фрегатов, стоящих на якоре у острова Аспо токмо десять»22.
      Таким образом, в сложившихся условиях шведы не превышали в силах своего противника — десять линейных кораблей против примерно такого же количества российских и, как представляется, в данном случае катастрофически недоставало твердого намерения начальника русской эскадры вступить в бой.
      Момент действительно отличался особенной остротой, когда очень важно было не только воспользоваться паритетом сил, но и осуществить взаимодействие морских и сухопутных сил в условиях, когда русские войска заняли Фридрихсгам, и фельдмаршал Ласси крайне нуждался в огневой поддержке с моря. Он посылал Мишукову депеши с настойчивыми просьбами без промедления атаковать шведский флот и прикрыть гребную флотилию, которая подошла к Фридрихсгаму для оказания содействия войскам и доставки им провианта. Но что в этих условиях предпринял Мишуков? Он созвал консилиум из флагманов, которые вместо решительной атаки вынесли обтекаемое постановление: идти к Аспе «для подлинного осмотру сил неприятеля». В течение недели Мишуков «подлинно осматривал» силы неприятеля, стоя на якоре у Сескара и высылая к Аспе разведывательные фрегаты. В документе указано: «июня 30 числа из Кронштата пришел корабль Нептунус, тогда состоял флот в числе линейных 13 кораблей, в том числе 76 пушек — 1, 66 пушек — 5, 54 пушки — 7. Фрегатов 3, брандеров 2. Итого 18»23.
      6 июля, находясь между островами Лавенсари и Нерва, Мишуков доложил Головину, что флот противника у Аспе увеличился до 20 единиц больших и малых судов. В тот день в вахтенном журнале корабля «Ингерманланд» флагманского контр-адмирала Я. Барша в 1 час пополудни сделали запись: ветер О t W. «Погода облачная с просиянием солнца. Ветер брамсельный. На корабле Св. Александре отдали марсели с выстрелом ис пушки, что учинено и у нас. Пошли курсом WNW. У нас парусы имели марсели, зеили и фок на гитовах. В исходе 3 часа на корабле Св. Александре поднят был сигнал с выстрелом ис пушки, чтоб флоту лечь в линию де боталии. Таков и у нас и на корабле Ревеле был учинен, а потом легли в линию. В 4 часу к NW слышна была пальба ис пушек, а палили не часто. В 8 часу спустили на корабле Св. Александр означенной линейной сигнал».
      На следующий день, 7 июля, при ветре от W, Мишуков вновь сигналом приказал флоту лечь в линию и приготовиться к бою. Этот сигнал на его флагманском корабле висел четыре часа, но до самого боя дела не дошло: сигнал спустили, и флот мирно лег на якорь24. Адмирал собрал военный совет, который постановил: «Ежели ветер и благоприятная погода допустят, немедленно всему флоту следовать к острову Соммерсу, и ежели возможно будет, то и далее к весту для осмотру оного, как оный ясно видим нам быть может в такой дистанции, дабы от нечаянного сильного неприятельского нападения ретираду иметь было можно. А ежели неприятельский флот Ея Императорского величества флоту будет по силе, тогда учиняя генеральный консилиум, на оный всякие поиски чинить со всевозможным старанием»25. Однако сняться с якоря русским кораблям не позволили сильные встречные ветры, продолжавшиеся до 12 июля.
      Шведский командующий также уклонялся от боя, продолжая стоять у Аспе, а 13 июля медленно двинулся к Гангуту, что дало основание историку Р. Андерсону вполне справедливо назвать это «губительным шагом» по отношению к армии, терпевшей сокрушительные поражения в Финляндии26. Проще говоря, шведы бросили свои войска, оставив их без поддержки с моря, и отошли к Гангуту. Ситуация как в зеркальном отражении повторяла поведение командующего Балтийским флотом, который действовал точно так же, оставляя без поддержки армию Ласси.
      Адмирал Мишуков, получив сведения о следовании шведов к Гангуту, отрядил к трем крейсирующим кораблям еще два — «Основание Благополучия» и «Азов» с приказом «идти хотя и до Коо Шхера и догнав неприятеля, иметь в виду, а флот за ними следовать имеет немедленно»27. Но немедленного следования не произошло, и вместо этого Мишуков перешел с флотом к Кокшерскому маяку и приказал ложиться в дрейф. Далее оба начальника противоборствующих флотов совершали действия, не объяснимые ни здравым смыслом, ни логикой, а тем бблее военной необходимостью.
      В документе под названием «Экстракт из журнала командующего в Российском флоте кораблем “Основание Благополучия” капитана (и полковника) Макария Баранова в кампании 1742 году» значится, что 14 июля, во втором часу пополуночи, командир крейсерского корабля «Северный Орел» А. В. Дмитриев-Мамонов просигналил флоту «блике феерами и пушками» о близости противника. На рассвете остальные отряженные Мишуковым дозорные корабли также увидели шведов и, как записано в журнале, «находились мы тогда в виду меж обоих флотов, своего и неприятельского, и к своему флоту послали на шлюпке о неприятеле обстоятельный репорт и сверх того, указанным сигналом уведомляли. В 6-м часу видно было в нашем флоте по сигналу собрание господ флагманов, а в 7-м часу зделан сигнал, чтоб гнать перестать, и от оных кораблям ко флоту приттить. Однако ж мы по данному ордеру до полудни неприятеля в виду имели, а по возврате нашего флота к О фордевинтом, и мы с кораблем Азовом, оставя неприятеля из виду и по учиненному сигналу за своим флотом следовали»28. Другими словами, сражения между русскими и шведами — на этот раз на параллели Гангута — вновь не произошло и, более того, Мишуков сигналами не только прекратил преследование противника, но и отозвал ко флоту крейсеров. Поистине, странные военные действия!
      Утром 18 июля на корабле «Северная Звезда» сломалась бизань-мачта, и Мишуков под предлогом отправления «Северной Звезды» в Ревель приказал всему флоту следовать в обратном от Гангута направлении, о чем и доложил в Адмиралтейств-коллегию. После ремонта корабля он намеревался не возвращаться к Гангуту, а зачем-то идти к Гогланду. В коллегии же резонно усомнились в правдивости такого объяснения, так как адмиралу было достаточно отправить поврежденный корабль в порт в сопровождении фрегата. Поэтому коллегия потребовала ответа: не имел ли командующий каких-либо «других причин удаляться за Гогланд?».
      У Гогланда русский флот под предлогом множества больных, которых на самом деле насчитывалось 1033 человека, оставался до 3 (14) августа, однако вместо заболевших из Ревеля прибыло 1013 чел. здоровых, но это обстоятельство не поторопило Мишукова возвращаться к Гангуту. Начав медленное движение, русский флот 7 (18) августа стал на якорь между Наргеном и Суропом и только 10 (21) числа проследовал к Гангуту, куда подошел в тот же день, в 4 часа пополудни. В журнале капитана М. Баранова записано: «Подходя к Гангуту, в близости оного увидели 3 неприятельских крейсера, из которых один был пушек в 70, другой в 50, третий фрегат, которые увидев нас, немедленно ретировались к своему флоту, в Гангуте лежащему. И отрезать оных за шхерами и подводными каменьями никак было не можно, а неприятельский флот видим был в Гангуте кроме помянутых крейсеров в 14 больших и малых кораблях. Командовали оным вице адмирал, контр адмирал и капитан командор, но над оным неприятельским флотом, на якорях лежащем в таком месте как Гангут, поиску учинить было не можно. А определено капитанам Баранову и Полянскому старатца о усмотре силе неприятельской обстоятельно, почему 11 числа оные и старались, но до того неспособные ветры не допустили. И флот наш около полудня поворотя шел несколько фордевинт к Осту».
      С подходом к Гангуту отремонтированного корабля «Северная Звезда» в распоряжении адмирала Мишукова стало 14 кораблей, два фрегата и 6 мелких судов. Шведский флот также насчитывал 14 единиц, и при способном россиянам ветре сложилось оптимальное соотношение сил. Но решающего сражения не состоялось, и по этому поводу историк Андерсон иронично констатировал: «Такое впечатление, что никто и не думал атаковать. Шведы, вытянув линию, ожидали нападения, но русские вновь исчезли и 25-го ретировались обратно к Наргену», где и простояли до окончания кампании, высылая в море крейсеров29. Российские источники подтверждают это высказывание, но для конкретизации обстановки стоит отметить некоторые детали.
      В вахтенном журнале корабля «Ингерманланд», младшего флагмана контр-адмирала Я. Барша, отмечено, что 11 (22) августа заметили два крейсирующих шведских корабля, «которые побежали к Ангуту», то есть к Гангуту. А через несколько часов увидели там стоящий на якоре шведский флот, «ис которого в зрительные трубы сочтено 14 кораблей». В 5 час. пополудни при марсельном ветре от WNW, «малооблачной погоде и сиянии солнца» уже был «усмотрен стоящий у Ангута на якоре швецкой флот в числе 12 больших караблей и еще к ним идущих под парусами 3 карабля, да малых одномачтовых судов на якоре 2. Всего 17, в числе которых можно было видеть флаги 1 вице адмирала, 1 контр адмирала и капитана командора». Российские дозорные суда намеревались отрезать крейсирующие шведские корабли и не допустить их соединиться с главными силами, но, как зафиксировано в вахтенном журнале, «видимых от швецкого флота крейсирующих караблей нашим крейсерам отрезать было никак не можно, понеже имелись близ шхер и шли в Ангут, и на корабле Св. Александре был сигнал, чтоб возвратитца крейсерам ко флоту»30.
      Таким образом, располагая достаточными силами, адмирал Мищуков мог при желании поспешить от Гогланда к Гангуту, не задерживаясь у Наргена, и разбить шведов, пока дули благоприятные ветры. Но когда задули встречные ветры от WNW (как по журналу), то Мишуков просигналил флоту ложиться в дрейф, а 14 (25) августа приказал сниматься с якоря и отходить обратно к Наргену. Вполне подходящее объяснение для уклонения от атаки — дул коварный противный ветер.
      Пока длился этот «морской балет» адмирала Мишукова, фельдмаршал Ласси направил ему депешу с требованием поспешить с флотом к Гельсингфорсу. Обстановка на сухопутном ТВД складывалась следующая. 19 (30) августа Ласси воспрепятствовал шведским войскам передислоцироваться из района Гельсингфорса к Або, так как шведы намеревались на судах флота переправиться на территорию Прибалтики и высадиться в Эстляндии и Лифляндии. Ласси предложил шведскому командующему графу К.-Э. Левенгаупту капитуляцию, но для этого требовалась поддержка с моря.
      23 августа (2 сентября) Мишуков выслал к Гельсингфорсу только три корабля — «Святого Петра», «Город Архангельск» и «Нептунус» — и доложил коллегии, что по причине темных ночей и отсутствия лоцманов следовать к Гельсингфорсу с флотом он не может. Историк Соколов, комментируя нелогичное поведение начальника флота в кампанию 1742 г., резюмировал: «Мишуков около месяца простоял за противными ветрами, а теперь стоял за попутными. В донесении в коллегию от 10 сентября он писал: «Хотя оными, S и SW ветрами к стороне Гельсингфорса иттить можно, точию весьма опасно, ибо вышереченными ветрами, со всем флотом, ежели ветер не переменится, отойти будет не можно. И к тому, ночи темные и немалые, а фарватер узкий, и не приключилось бы флоту гибели?»31
      Отметим, что в великобританском королевском флоте подобное поведение начальников вверенных им эскадр или флотов расценивалось как трусость или предательство интересов отечества и, как правило, адмиралов ожидали военные суды и суровые приговоры. Но иное дело в России, когда неучастие в сражении по неясным причинам или уклонение от него сходило командующим с рук. Подчеркнем однако, что такие случаи происходили в основном в период боевых действий со шведами на море, чего нельзя сказать о войне с Турцией, когда русские флотоводцы смело и решительно атаковали противника.
      Несмотря на фактическое несодействие Мишукова сухопутным частям, капитуляция шведской армии, тем не менее, состоялась, и русские войска заняли всю Финляндию. Успешные операции россиян на суше вынудили шведов согласиться на мирные переговоры, местом проведения которых стороны предварительно планировали Або. В архивном документе указано: «Сентября 3 числа 1742 года. Получено известие о благополучном успехе армии Ея Императорского Величества, и что шведская армия оставила княжество Финляндское и полевую артиллерию, и чрез капитуляцию отпущена морем в Швецию, и о пропуске их судов даютца пашпорты»32.
      10 октября Балтийский флот вернулся на базу в Кронштадт, а 19-го на корабле «Св. Александр» адмирал Мишуков спустил свой флаг. Корабли предстояло разоружить, отремонтировать, и пока не подписан мир — подготовить их к следующей кампании. В ноябре в Кронштадте собрались ведущие корабельные мастера — Ричард Броун, Гаврила Окунев и Иван Рамбург, которым Адмиралтейств-коллегия поручила освидетельствовать суда на предмет выявления дефектов для исправления. На этом вопросе необходимо остановиться подробнее в силу его большой значимости.
      Освидетельствование судов и составление дефектных ведомостей являлись важной составной частью на протяжении всего существования парусного флота. Как правило, в ходе такой процедуры выявляли типовые для деревянных судов дефекты, которых набиралось достаточно много особенно после активной военной кампании, когда флот участвовал в боевых операциях и вступал в сражения. Деревянные корабли в той или иной мере были подвержены течи, а наличие незначительного уровня воды в трюме являлось нормой. Кроме того, во время штормов и под воздействием сильного ветра ломались верхние части рангоута — стеньги, а иногда даже образовывались трещины и в нижних мачтах, что также являлось типичным фактом для деревянных судов. В целях исправления повреждений прямо в море на каждом корабле и фрегате имелись запасной рангоут, такелажные веревки, паруса и другие принадлежности для проведения аварийного или боевого ремонта. А на эскадре в кампании всегда находился корабельный мастер с подмастерьями, тимерманом (главным корабельным плотником) и другими мастеровыми. Поэтому, увязывать выявленные дефекты с плохим техническим состоянием судов, как это делают отдельные авторы, неправомерно, равно как и делать выводы в целом об отсутствии флота.
      После возвращения в порт командиры составляли дефектные ведомости, и согласно этим сведениям в течение зимне-весенних месяцев проводили ремонтные работы и готовили корабли к следующей кампании, при необходимости вводя их в доки. Например, в ноябре-декабре 1742 г. при освидетельствовании обнаружили типовые для деревянных кораблей дефекты, в основном гнилость в деревянных частях набора — в гон-дек бимсах и клямсах. Так, в ведомости по флагманскому кораблю адмирала Мишукова «Св. Александру» записали: «Надлежит починить гон дек бимс один, надлежит переменить при килевании клямсы, вырубить и новые вставить мидель дек бимсов четыре», заменить планшири, пяртнерсы мачт и другие части корпуса33. Это обычная работа по ремонту корабля и его подготовке к боевой или практической кампании.
      В кампанию 1743 г. в Петербурге приняли решение для вынуждения шведов пойти на переговоры действовать по опыту Петра Великого и перенести войну к берегам Швеции, как он сделал это перед Ништадтским миром. Поэтому, открывать военные действия следовало со стороны Ботнического залива и как можно раньше. С этой целью генералу Д. Кейту, находившемуся в Або, было приказано посадить войска на галеры, оставленные в Гельсингфорсе, Борго и Фридрихсгаме, и, соединившись с галерным отрядом (с посаженными на галеры войсками) фельдмаршала Ласси, начинать военные действия в районе Або. Корабельному флоту предстояло прикрывать галерный отряд Ласси, а архангельской эскадре следовать в Балтику для совместных операций с главными силами. Так, в Кронштадте подготовили 10 кораблей (один 100-пушечный, два 70- и семь 66-пушечных), в Ревеле — семь кораблей, в основном 54-пушечного ранга. Всего вместе с архангельскими судами в составе Балтийского флота находилось 23 корабля.
      Упоминавшийся историк Соколов писал: адмирал «Мишуков, так несчастливо стоявший на якоре в прошлом году, теперь был сделан Главным командиром Кронштадтского порта, а начальство над всем флотом поручено президенту Адмиралтейств-коллегии графу Николаю Фёдоровичу Головину». Прошлую кампанию Головин назвал «бесчестием», а теперь намеревался «доставить славу флоту Ея Императорского Величества»34.
      Итак, вместо Мишукова главнокомандующим корабельным флотом Елизавета Петровна назначила Головина, которому 24 апреля 1743 г. направила указ: следовать к Гельсингфорсу и взаимодействовать с галерным флотом, дав галерам возможность безопасно пройти мимо Гангута к Або, а если у Гангута будут шведы, то разбить их. Главной на морском ТВД в 1743 г. стала задача не допустить блокирования шведами главных портов базирования русского флота — Ревеля и Кронштадта — и пресечения русским судам морской коммуникации от Кронштадта до района Або. В соответствии с этой задачей Балтийскому флоту вновь предстояло занять важную позицию у мыса Гангут, где Головин намеревался дать шведам решающее генеральное сражение.
      7 мая 1743 г. Адмиралтейств-коллегия доложила Елизавете Петровне о выведении на рейд семи кораблей и других судов, «кои такелажем, как настоящим, так и запасным удовольствованы, кроме некоторых мелочей. Провианты на четыре месяца кроме брандеров и бомбардирских на всех кораблях погружены. Морских служителей всякого звания по Штату определено кроме самого малого числа заболевших. Жалование дано сполна»35. Другими словами, важно подчеркнуть, что ситуация к началу кампании сложилась вполне благополучная. Да и сама императрица воочию смогла в этом убедиться, так как в тот день, 7 мая, лично присутствовала в Кронштадте и инспектировала флот. Этот факт отражен в журнале флагманского корабля Головина «Св. Пётр».
      По тому же журналу как важному первоисточнику проследим дальнейшее развитие событий. 22 мая флот в составе 22 единиц, включая 13 линейных кораблей, от острова Наргена направился в сторону Гангута36. На следующий день командир крейсирующего корабля «Северный Орел» отправил Головину донесение о том, что видел там двенадцать шведский кораблей и несколько других судов. 24 мая эту информацию подтвердил командир другого корабля, сообщив следующее: «Сего числа пополуночи в два часа снявшись с дрейфу пошел прямо к неприятельскому флоту», перед которым на расстоянии полумили лавировал их фрегат. «Увидя нас, идущих к себе, ретировался к своему флоту, а я с порученным мне кораблем дошед оного неприятельского флота расстояние с небольшим два пушечных выстрела и оборотив овер штаг, высмотрел» неприятелей. Шведский флот лежал на якоре «в подобие линии де баталии в самом проходе по фарватеру вест зюйд вест и ост норд ост между острова на котором маяк, и кряжу Гангутского. И по мнению моему, оные лежат тут на якоре не для чего другова, токмо для препятствия проходу галерного Ея Императорского Величества флота. А во время того нашего осмотру неприятель никакова препятствия нам не чинил. Кроме того, как стали к нему приближатца, то с адмиральского корабля выпалено было из одной пушки для сигнала, а нижние порты на всех кораблях были закрыты. Того ради точно окуратность числа пушек описать не мож­но. Флота капитан Андрей Полянский»37.
      Таким образом, шведы, хотя и находились в боевой готовности («наподобие линии баталии»), но никаких действий против русских не предпринимали.
      На состоявшемся военном совете мнения офицеров разделились: двенадцать капитанов и два контр-адмирала высказались за отклонение атаки шведов до прибытия галер, так как в таком узком месте атаковать линейным флотом нельзя. Головин вынужден был подчиниться мнению большинства и держаться в море под парусами вблизи Гангута, отправив донесение фельдмаршалу Ласси. После этого флот лавировал напротив шведского, и обоюдное пассивное противостояние продолжалось до 7 июня.
      4 июня флот шведов у Гангута увеличился до 21 вымпела, а 7 июня 1743 г. два русских корабля — «Ингерманланд» и «Азов» — открыли огонь по двум вышедшим вперед шведским кораблям. Затем еще три корабля и фрегат шведов «имели движение. И как оные стали подходить к нам ближе, то с наших напереди стоящих бомбардирских из гаубиц, також с посланных двух кораблей Ингермонландии и Азова ис пушек по неприятельским стреляли. От которой стрельбы неприятель поворотясь к своему флоту ретировался, стреляя ис пушек же, токмо вреда никакого у нас не учинено», записано в вахтенном журнале флагманского корабля Н. Ф. Головина38.
      9 июня оба флота вновь выстраивались в боевые линии, и шведы впереди своей линии ставили брандеры — зажигательные суда, которые могли бы пустить прямо на линию русских, воспользовавшись ветром, но не сделали этого. Отказ начальствующего шведским флотом от атаки во время своего преимущественного положения на ветре можно называть вторым загадочным эпизодом русско-шведской войны 1741—1743 годов. А русский командующий Головин отметил в журнале: «Хотя в бой вступить все офицеры и морские служители охотно желали, но по случаю имевшего неприятелю авантажа» не решились рисковать. Головин сослался на указ Елизаветы Петровны, в котором говорилось, что если противник окажется в превосходных силах или в преимущественном положении, то от атаки можно уклониться. На этом военные действия на море закончились.
      Также как и в 1742 г., в кампании 1743 г. не произошло генерального сражения со шведами. Но корабельный флот выполнил одну из своих главных задач — обеспечил прикрытие галерному флоту, который безопасно прошел мимо шведов на параллели Гангута в Ботнический залив. Известный автор «Жизнеописаний российских адмиралов» В. Н. Берх лаконично отметил: «Граф Головин не хотел вступить в сражение с неприятельским флотом. Причины нехотения его от нас сокрыты»39. «Причины нехотения» обоих командующих, Мишукова и Головина, разбить шведский флот «сокрыты» от нас до сих пор. 7 (18) августа 1743 г. в Або состоялось подписание мирного договора России со Швецией.
      Примечания
      1. Архив внешней политики Российской империи. Историко-документальный департамент МИД РФ (АВПРИ), ф. 96, сношения России со Швецией, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 572—574.
      2. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 587.
      3. Там же, д. 6, л. 242.
      4. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, оп. 5, д. 62, л. 8.
      5. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 7, л. 15—16.
      6. Там же, л. 175—176. Граф К.-Э. Левенгаупт — командующий шведскими войсками в Финляндии.
      7. Данные по: ANDERSON R.CH. Naval Wars in the Baltic. L. 1910, p. 215.
      8. СОКОЛОВ А.П. Морские походы против шведов 1742 и 1743 годов. В кн.: Записки Гидрографического Департамента Морского Министерства. Ч. 5. СПб. 1847.
      9. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 21, on. 1, д. 48, л. 21—21 об., 24об.
      10. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч, с. 260.
      11. РГАВМФ, ф. 212, 1742 год, д. 6, л. 2-3.
      12. Там же, л. 11об.
      13. Там же, д. 2, л. 32.
      14. РГАДА, Ф- 21, on. 1, д. 48, л. 1-2.
      15. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 215.
      16. Материалы для истории русского флота (МИРФ), ч. 9, с. 125. Донесение Корфа от 23 марта 1742 года.
      17. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 7—8об.
      18. Там же, л. 9—12.
      19. Там же, ф. 212, 1742 год, д. 4, л. 16.
      20. РГАДА, Ф. 21, on. 1, д. 48, л. 12-14.
      21. Вахтенный журнал корабля «Св. Александр», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 2766.
      22. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 70об.
      23. РГАДА, ф. 21, on. 1, д. 48, л. 186 об.-187.
      24. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а.
      25. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 71-71об.
      26. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 217.
      27. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 459.
      28. Там же, л. 456—463об.
      29. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 218.
      30. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд». 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а, л. 30, ЗЗоб.
      31. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 286.
      32. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 453.
      33. Там же, л. 307—307об.
      34. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 294 - 297.
      35. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 25, л. 7- 7об.
      36. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291. Представляют интерес наименования российских судов. Это корабли «Св. Александр», «Св. Пётр», «Слава России», «Ингерманланд», «Основание Благополучия», «Город Архангельск», «Кронштадт», «Астрахань», «Азов», «Нептунус», «Св. Андрей», «Северная Звезда». Фрегат «Воин», пакетбот «Новый Почтальон», бомбардирские суда «Юпитер» и «Самсон», брандеры «Митау» и «Бриллиант», госпитальное судно «Новая Надежда».
      37. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 26, л. 36, 40-40об.
      38. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291.
      39. БЕРХ В.Н. Жизнеописания первых российских адмиралов, или опыт истории Российского флота. СПб. 1831, с. 138.
    • Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев
      By Saygo
      Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев // Вопросы истории. - 2016. - № 5. - С. 90-102.
      Статья посвящена жизни и деятельности И. Ф. Бабичева, человека, чье имя не упоминается в исследованиях ни российских, ни зарубежных авторов, в том числе эфиопских. Биография Бабичева, который принимал активное участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях начала модернизации административного аппарата Эфиопской империи, заслуживает отдельного исследования. Авторы делают попытку восполнить образовавшийся пробел, широко используя материалы неопубликованных архивных источников.
      Эфиопия — страна с многовековой историей — не раз переживала сложные времена, определявшие направления ее дальнейшего развитие. К числу таких периодов следует отнести эпоху правления императоров Менелика II (1889—1913 гг.) и Хайле Селассие I (1930—1974 гг.), когда в стране начались серьезные перемены в области внутренней и внешней политики. Перед эфиопскими лидерами встала задача прорвать политическую и экономическую блокаду, организованную Великобританией, Францией и Италией, чьи колониальные владения в Африке граничили с Эфиопской империей.
      Начиная с 1893 г., Менелик II установил тесные контакты с Российской империей — единственной страной, не входившей в клуб колонизаторов Африканского континента. Россия оказала значительную помощь в становлении и модернизации эфиопского государства. Эфиопию посетили тысячи российских добровольцев, в том числе военные и политические деятели, дипломаты, исследователи, такие как В. Ф. Машков, Н. С. Леонтьев, А. К. Булатович, поэт Н. С. Гумилёв и другие. Позже, в 1927 г., выдающийся русский генетик, селекционер, географ Николай Иванович Вавилов не только побывал в Эфиопии, но и собрал там уникальные образцы семян сельскохозяйственных культур.
      В конце XIX — начале XX в., когда императоры Эфиопии начали социально-политические и административные реформы, им необходимы были не только союзники, но и квалифицированные кадры, которые претворили бы в жизнь планы центрального правительства.
      Получивших образование западного образца эфиопов было очень мало. Особенно нехватка кадров наблюдалась среди специалистов по международным отношениям. Поэтому первое время эфиопскому руководству часто приходилось прибегать к услугам иностранцев. Среди таких иностранных специалистов был и Иван Филаретович Бабичев (26 мая 1872 — 1952 г.)
      Сын титулярного советника Полтавской губернии, юный Иван Бабичев воспитывался в ровненском духовном училище и елисаветградском кавалерийском юнкерском училище по первому разряду. Затем он поступил на службу вольноопределяющимся II разряда в 25-й драгунский Казанский полк, где служил с 15 августа 1890 по 15 декабря 1893 года1.
      По-видимому, Бабичев был способным молодым человеком, чему свидетельствуют данные из его послужного списка:
      — 17 августа 1890 г. Иван Бабичев был командирован в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище для прохождения курса наук;
      — 7 сентября стал юнкером младшего класса;
      — 28 мая 1891 г. был переведен в старший класс полковым унтер-офицером;
      — 16 июля 1892 г. старшим унтер-офицером училища был награжден за отличную стрельбу2.
      Окончив курс по первому разделу, Бабичев был переведен в эстандарт-юнкера. До своего приезда в Эфиопию он был офицером 25-го Драгунского Казанского Его Императорского Высочества эрцгерцога австрийского Леопольда полка3.
      Прибытие Бабичева в Эфиопию полно загадок. Например, известный поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк Андрей Полонский пишет, что «в 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию. Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии... Молодой поручик самовольно покинул воинскую службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и авантюристом Н. С. Леонтьевым — на совершенно неизвестный европейцам юго-запад страны, к берегам озера Рудольф.
      Воинская дисциплина не терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться. Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую службу, получил чин фитаурари (атакующий во главе), равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской столице»4.
      Но архивные документы опровергают все вышеизложенные слова, кроме той фразы, где говорится, что молодой Иван Бабичев женился на местной красавице из знатного рода. Согласно секретному письму министра иностранных дел России военному министру генерал-адъютанту Вановскому от 11 февраля 1897 г., «французское правительство, через посредство посла нашего в Париже, сообщило о действиях русского офицера Бабичева, появившегося на Африканском побережье, населенном племенем Данакилов, якобы с официальным поручением и вступившим в сношении с одним из туземцев, служившим в качестве переводчика офицером русского судна в 1896 году. По поздним сведениям, доставленным французскими властями, офицер этот открыл с султаном Рахейты, владения которого находятся под протекторатом Франции, переговоры об уступке этой территории России»5. Получается, что Бабичев прибыл в Эфиопию не в 1898, а в 1896 г., не в сопровождении Российской миссии, а самостоятельно. Это подтверждают данные из его послужного списка:
      — 15 сентября 1894 г. — 2-х месячный отпуск по болезни с сохранением содержания;
      — 3 ноября 1894 г. — прибыл из отпуска на 14 дней раньше срока;
      — с 7 июня 1896 г. по 22 июня 1896 г. — отпуск;
      — с 16 по 26 сентября 1896 г. — уволен в отпуск;
      — 4 октября 1896 г. — прибыл;
      — просрочил в отпуске 8 дней, просрочка признана уважительной;
      — с 21 ноября по 15 декабря — уволен в отпуск. Отпуск продолжался до 28 декабря 1896 г.;
      — 21 января 1897 г. — продолжен отпуск;
      — затем разрешен 11-месячный отпуск6.
      Таким образом, скорее всего, Иван Филаретович прибыл в Джибути во время одного из своих отпусков.
      О том, к каким результатам привели переговоры Ивана Филаретовича с султаном Рахеты, информации нет. Несмотря на это, поступок молодого русского офицера стал причиной беспокойства Парижа и Петербурга, которые в то время находились в дружественных отношениях.
      В том, что поведение Ивана Бабичева имело политическую важность, свидетельствует следующее письмо министра иностранных дел: «Я не преминул доложить Государю Императору о неприятном впечатлении, произведенным выходом гражданина Бабичева на французское правительство, Его Величеству благоугодно было всевластвующе повелеть немедленно принять все необходимые меры к скорейшему прекращению этого легкомысленного предприятия, могущего вызвать нежелательные осложнения (с Францией. — Л. П., Н. К.)»7.
      В ответ на письмо министра иностранных дел генерал-адъютант Вановский написал следующие слова: «По поводу деятельности корнета Бабичева на африканском берегу Красного моря, имею честь сообщить Вашему Сиятельству (МИД), что означенный офицер может быть востребован обратно в Россию лично при посредстве чинов управляемого Вами Министерства (МИД). При сем имею честь присовокупить, что корнет Бабичев, по имеющимся здесь частным о нем сведениям, признавался своими сослуживцами по полку ненормальным (авантюристом) в умственном отношении и предпринял свою поездку в Африку совершенно произвольно»8. Таким образом, из вышесказанного можно сделать вывод о том, что молодой Иван Филаретович приехал в Африку самостоятельно, а не в сопровождении русского Красного креста или дипломатической миссии России.
      Другим документом, утверждающим, что Бабичев своевольно совершил свой первый вояж в Африку, является письмо военного министра Вановского от 29 октября 1897 г. министру иностранных дел графу М. Н. Муравьёву: «В дополнение письма моего от 21 февраля сего года (1897), имею честь сообщить Вашему Сиятельству, что офицер 25-го драгунского Казанского полка поручик Бабичев, находившийся в 11-месячном отпуску, ныне вернулся в Россию и за истечением срока отпуска подал просьбу об увольнении его в запас»9. Этот документ свидетельствует, что Бабичев прибыл в Африку не в 1898, а в 1896 — начале 1897 г., и не с российской дипломатической миссией, а самостоятельно.
      Записка Н. Леонтьева (без даты) также может стать подтверждением того, что «Бабичев был самостоятельным вольным путешественником, а не сопровождающим лицом. В январе 1897 г. (дата совпадает с 11-месячным отпуском Ивана Филаретовича. — Л. П., Н. К.) в Джибути, по дороге в Абиссинию (Эфиопию), я познакомился с поручиком Бабичевым, не имевшего достаточных средств продолжить свое путешествие. Как соотечественник я оказал ему посильную помощь, взяв с собой в Абиссинию, чтобы выручить его от крайне неудобного положения в Джибути.
      Гражданин Бабичев во время сего путешествия, как в Энтото (резиденция императора Менелика II. — Л. П., Н. К.), так и обратно, оказал мне так много услуг своим скромным и положительным характером, а также необыкновенной исполнительностью, что вскоре сделался моим ближайшим помощником и доверенным лицом... Император Менелик наградил его орденом III степени за его смелую поездку в Рахейту — поездку, которая, естественно, не могла бы не понравиться ближайшим соседям, но впоследствии никакой вражды со стороны французов к господину Бабичеву, приобретшему симпатии французской колонии в Энтото (резиденции Менелика. — Л. П., Н. К.) и расположение Абиссинцев (эфиопов. — Л. П., Н. К.). Надеюсь, что господин Бабичев возвратится со мною, как это и было его намерение. Я поручил ему все детали по делу разгрузки оружия, отправленного Негусу (Менелику И. — Л. П., Н. К.), и рассчитываю на господина Бабичева, как на важного помощника для приемки груза в Абиссинии. Если эти обстоятельства позволят мне почтительнейше просить Ваше сиятельство исходатайствовать разрешение господину Бабичеву, прошение которого на отчисление в запас армии уже принято начальством, выезда за границу, так как в лице его я теряю единственного своего помощника для правильной приемки вверенных мне военных материалов и за доброе поведение которого я ручаюсь перед начальством»10.
      Из письма господина Леонтьева следует, что Бабичев отправился в Рахит по просьбе Менелика II, а французы не были против общения Бабичева с правителем данной территории.
      Если это так, то возникает вопрос, почему официальный Петербург был отрицательно настроен к пребыванию Бабичева на Африканском Роге? Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга в Абиссинии?
      Письмо военного министра может являться косвенным доказательством того, что имели место столкновения интересов между Бабичевым и высшим чином империи.
      П. С. Вановский в своем письме от 29 октября 1897 г., адресованном министру иностранных дел Муравьёву, писал: «Офицер этот (Бабичев. — Л. П., Н. К.) обратился с рапортом в главное артиллерийское управление по уполномочению, как он заявляет, господина Леонтьева, с ходатайством об отпуске пороха и других предметов в дополнение к предметам вооружения для Абиссинского правительства. После доклада мне ходатайства поручика Бабичева я приказал не входить с ним в отношения, усматривая между тем, что, по-видимому, поручик Бабичев, входя в соглашение с господином Леонтьевым, имеет в виду продолжать в Африке свою деятельность, оказывающуюся ранее столь легкомысленной. Прошу Ваше сиятельство уведомить меня, не признаете ли Вы нужным принять относительно поручика Бабичева каких-либо мер, которые помешали бы ему снова предпринять на африканском побережье что-либо вредное нашим интересам». Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга, стоит только догадываться.
      Письмо министра иностранных дел военному министру от 3 ноября 1897 г. также является косвенным доказательством столкновения интересов: «Касательно намерения поручика Бабичева взять на себя по уполномочению будто бы господина Леонтьева доставку в Абиссинию пороха и другие предметы вооружения, имею честь уведомить Вас, что Государь Император соизволил воспретить Бабичеву поехать в Абиссинию даже по собственному желанию»11.
      Позже к недоброжелателям Бабичева прибавился и министр внутренних дел. В письме от 8 ноября 1897 г. написано: «...Сообщено надлежащим властям, чтобы упомянутому поручику Бабичеву не был выдаваем заграничный паспорт. В случае же, если названный Бабичев уже успел получить таковой, то чтобы при появлении сего лица на пограничном пункте для следования за границу, он ни в коем случае не был бы пропущен за пределы Империи, а имеющийся у него заграничный паспорт отобран и препровожден в департамент полиции»12. Бабичеву не просто запретили выезжать в Эфиопию, но и взяли у него подписку о невыезде за пределы России.
      Конечно, интриги высокопоставленных лиц империи, которые сумели убедить государя императора в необходимости запретить Бабичеву поездку в Эфиопию, не могли не разочаровать его. Тем не менее, он решил до конца разобраться в причинах столь сурового решения. Этому свидетельствует переписка между военным министром Вановским и министром иностранных дел Муравьёвым: «...Ныне стоящий в запасе армейской кавалерии поручик Бабичев обратился с докладною запиской, в коей просит выдать ему копию указанного высочайшего повеления и уведомить департамент полиции, что ему воспрещен выезд в Абиссинию, но не вообще за границу»13.
      Тем временем Бабичев добился своего перевода в запас. А 26 февраля 1898 г. получил разрешение Государя «Принять и носить пожалованный ему иностранный орден “Абиссинский орден-печать Соломона 3 степени”»14. Перевод в запас означал, что Бабичев больше не подчиняется «Военному ведомству», и тот не имеет ни юридического, ни морального права препятствовать его выезду за границу.
      Нейтрализовав «Военного министра», Бабичев продолжил мирную борьбу за свое право. В марте 1898 г. в письме, адресованном товарищу министра иностранных дел Ламздорфу, он пишет: «Прошу содействовать и ходатайствовать Вашего сиятельства перед господином Министром иностранных дел о выдаче мне удостоверения, что к выезду моему в Абиссинию со стороны министерства иностранных дел препятствий не встречается, ввиду ухода моего в запас и обязательства ничего не предпринимать от имени правительства15. Прошу резолюцию на мою докладную записку, переданную Азиатской части главного штаба 3 марта 1898 года, сообщать по адресу: Одесса, Л. Константиновскому, для передачи И. Бабичеву. На ответ мною приложено 80 к., гербовая марка, а при сем почтовая (20 к.)».
      В Одессе Бабичев начал работать на господина Леонтьева, главного поставщика оружия и боеприпасов в Эфиопию. Из Одессы он направил в МИД несколько телеграмм, с запросом об отмене запрета на поездку за границу. Однако положительного ответа не последовало.
      Тем временем Одесская газета от 5 января 1899 г. вышла со следующей заметкой: «Абиссинское посольство делает попытки завязать торговые отношения с Россией. Кроме отправленной отсюда на пароходе Русского общества “Царица” первой партии в количестве семь вагонов, доставленных из Москвы, всевозможных образцов русских товаров, посольство учреждает коммерческое агентство в Одессе, Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве в целях содействовать торговым операциям и распространять на русских рынках Абиссинские производства, таких как кофе, кожу, слоновую кость, мускус и прочее. Вопрос о приобретении парохода для совершения раз в месяц товаро-пассажирский рейсов между Джибути и Одессой, близится к разрешению. Учреждение агентства возложено на помощника г-на Леонтьева — поручика Казанского полка И. Бабичева, устраивающего теперь коммерческое агентство здесь16.
      После долгой и упорной борьбы 14 апреля 1898 г. Бабичев получил паспорт под номером 4519 из агентства МИД России в Одессе. До этого, 25 февраля 1898 г., Иван Филаретович дал подписку следующего содержания: «...я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что, в виду объявленного мне высочайшего повеления о воспрещении мне, И. Бабичеву, выезда в Абиссинию, обязуюсь в случае выезда моего за границу не вступать в пределы Абиссинии, а равно и в смежные с нею владения, вперед до получения на сие разрешения установленным порядком»17.
      Сразу после получения паспорта и разрешения на выезд за границу, Бабичев оказался во Франции. Согласно французским газетам, он был замечен в Париже в компании Леонтьева. Любопытно, что даже после того, как Бабичев покинул Россию, по поручению министра иностранных дел страны графа Ламздорфа, за ним продолжалась слежка. Например, 30 октября 1898 г. представитель России в Эфиопии господин Власов направил в МИД России Ламздорфу следующее конфиденциальное письмо: «...20 числа французский полномочный министр сообщил мне о том, что по полученным им с курьером сведениям известный поручик Бабичев прибыл в Джибути и имел столкновение с местными таможенными чинами из-за попытки погрузить ночью несколько ящиков. На более подробные расспросы об этом инциденте господин Лагард (представитель Франции) уклонился от объяснений, ограничившись лишь замечанием, что он не придает таковому никакого значения, и что Бабичева вместе с господином Леонтьевым он видел в Париже, накануне своего отъезда оттуда. Представляя вышеизложенное на благосклонное воззрение Вашего сиятельства, в дополнение к сообщению моему от 12 числа сего месяца за № 217, имею честь присовокупить, что мною принимаются меры к недопущению г-на Бабичева в пределах Эфиопии»18. За этим последовали и другие письма с донесениями, теперь уже из далекой Эфиопии.
      Между тем, 14 мая 1899 г. с торговым караваном Леонтьева в Аддис-Абебу прибыли поручик запаса Бабичев и поручик Шедёвр. Как требовали правила того времени, оба явились к российскому полномочному министру. Позже об этой встрече Власов доложил в МИД России Муравьёву: «...приняв г-на Бабичева весьма холодно, я, прежде всего, напомнил ему о выданной им подписке, коей он формально обязался не появляться в пределах Абиссинии, равно и о том, что за нарушение обязательства этого он подлежит ответственности по всей строгости законов Империи и пригласил его немедленно покинуть Аддис-Абебу, а затем и пределы Абиссинии. Когда же Бабичев сослался на неимение средств уехать, я предложил снабдить его таковыми. Прося разрешения дать ему шестидневный отдых и возможность собраться в обратный путь, Бабичев дал мне слово уехать по окончании этого срока, а между тем, по настоянию г-на Леонтьева, продолжает оставаться здесь. По такому же настоянию г-на Леонтьева, принявшему на себя всю ответственность за Бабичева, Император (Менелик II. — Л. П., Н. К.), вопреки данному мне обещанию, дал последнему разрешение прибыть сюда»19.
      Исполняя распоряжение посольства России, которое сумело убедить эфиопские власти в необходимости выслать из страны Бабичева, он уехал из Эфиопии и некоторое время жил в Джибути, где служил в компании по эксплуатации экваториальных провинций (южные провинции Эфиопии.)
      В надежде довести свое дело до самого царя, Бабичев обратился в канцелярию Его Императорского величества. Но его надежды не оправдались. 7 октября 1899 г. ходатайство Бабичева о прощении было признано ненадлежащим удостоверению. Представительству России в Аддис-Абебе было поручено добиваться высылки Бабичева из Эфиопии и прилегающих к этой стране государств, так как он нарушил данные им обязательства о невыезде в Абиссинию. Но спустя некоторое время, вопреки запрету, Бабичев возвратился в Эфиопию. Он был приглашен императором Менеликом II (скорее всего по ходатайству Леонтьева) на службу. Ему подарили имение и назначили ответственным за строительство дорог и других технических сооружений. Менелик II постепенно стал доверять Бабичеву и другие поручения. Несмотря на это со стороны полпреда России Бабичев по-прежнему считался нарушителем.
      Узнав, что 7 апреля 1900 г. в Аддис-Абебу прибыл поручик запаса Бабичев, титулярный советник Орлов решил напомнить Императору Менелику о его обещании не допускать в пределы Абиссинии означенного русского подданного. Император ответил, что Бабичев прибыл в столицу через пустыни, и поэтому Эфиопские власти не имели возможности задержать его по дороге. Кроме того, по словам Менелика, Бабичев страдал тяжелой формой лихорадки, поэтому намерение о высылке его из Эфиопии не может быть реализовано20. Таким образом, Менелик II, хотя бы на время, сделал так, чтобы вопрос Бабичева перестал быть темой разговора между Аддис-Абебой и Петербургом.
      Леонтьев также активно поддерживал Бабичева. В письме Ламздорфу он сообщал: «Быстрый отъезд Бабичева из Абиссинии может вконец подорвать мои дела, так как он является там моим единственным лицом, на которого я могу вполне рассчитывать... Убедительно прошу Ваше Сиятельство не погубить мои большие интересы в случае невозможности оставления г-на Бабичева в Абиссинии, продлить там пребывание его до моего возвращения и сдачи мне порученных дел. За его благонадежное поведение я вполне ручаюсь»21.
      С приходом В. Лапина в Эфиопию отношение российской миссии в Аддис-Абебе к поручику Бабичеву изменились. В письме, адресованном князю В. С. Оболенскому-Нелидовскому-Мелецкому Лапин рассказывал: «За время моего пребывания в Аддис-Абебе, я имел случай навести о г-не Бабичеве справки, коими выяснилось, что означенный русский подданный состоял на службе Абиссинского правительства, пользуется расположением Императора Менелика и не только не приносит вреда нашим интересам, но может быть нам весьма полезен»22.
      В феврале 1904 г. сам поручик Бабичев написал российскому царю Николаю II письмо следующего содержания: «Жажда деятельности и любознательности руководили мною, когда я впервые, высадившись на берег Африки, один отправился в путешествие. Жизнь людей черной расы манила меня вглубь страны. Высадившись в Обок, я дошел до Рахайтского султана, где пребывал несколько месяцев». Далее он сообщает, как познакомился с Леонтьевым: «Это было в конце 1895 года, я считался в заграничном отпуску. В начале 1896 года, проживая в Джибути, я намеревался уже вернуться в Россию и в это время в Джибути прибыл г-н Леонтьев для следования в Эфиопию с подарками Вашего императорского Величества императору Эфиопии. Г-н Леонтьев, узнав, что я владею арабским языком, предложил мне поехать с ним, чтобы посодействовать сложной в то время организации каравана. Я, обрадованный возможностью увидеть сказочную Абиссинию, спросив разрешения заграничного отпуска, отправился вместе с г-ном Леонтьевым в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. По окончании миссии г-н Леонтьева император Менелик II в прощальной аудиенции изволил выразить желание видеть у себя в будущем, как г-на Леонтьева, так и меня»23. «Мне, как кавалерийскому офицеру24, знакомому с уходом за лошадьми, — продолжает Бабичев, — было поручено доставить в Петербург, Вашему императорскому Величеству, лошадей императора Менелика II. При осмотре этих лошадей Вашим императорским Величеством в царском селе, я имел счастье присутствовать». Далее Бабичев пишет о том, что по непонятным причинам ему было запрещено выезжать из России. В завершении он отмечает: «Не чувствуя за собой никакой вины, марающей честь мундира офицера, я, между тем, нахожусь в положении опозоренного и не имею право общения с офицерскими представителями в Аддис-Абебе»25. «Тяготясь до боли нелегальным, будто бы, пребыванием своим в Абиссинии, я не чувствую под собой прочной почвы и ежеминутно думаю и страдаю за свое опозоренное имя и не имею возможности продуктивно применять все силы свои на пользу и служение дорогой моему сердцу России и единоверной Эфиопии, столь ласково меня здесь приютившей»26.
      То ли рекомендации Лапшина, то ли письмо самого Бабичева, произвело впечатление на государя. Тем не менее, император соизволил снять с поручика запаса Бабичева запрещение на пребывание в Эфиопии. Об этом было сообщено в посольство России в Аддис-Абебе телеграммой № 23 от 16 мая 1904 года27.
      Бабичев зарекомендовал себя способным, добросовестным служащим, и Менелик II все больше начал ему доверять дела государственной важности. Кроме того, император Эфиопии отправил Ивана Филаретовича в Европу для закупки за наличные деньги некоторого количества парных повозок, необходимых для перевозки тяжестей от Дыре Дауа (конечного пункта железной дороги) через пустыню в Аддис-Абебу.
      Бабичеву удалось убедить Менелика заказать этот товар не в Европе, а в России. В октябре 1905 г. после девятилетней разлуки с родными Бабичев прибыл в Россию не как простой отставной поручик, а как представитель императора Менелика II.
      По прибытии в Петербург, Бабичев развернул бурную деятельность. При встрече с высокопоставленными чинами он называл себя представителем Менелика II, а также директором транспорта Абиссинии. Из его писем можно сделать вывод о том, что поручик готов был служить Эфиопии верой и правдой. Приводим в качестве примера письмо Бабичева, адресованное военному министру: «Зная, что Государь император, расположенный к Абиссинии, всегда стремился поддержать ее, а в настоящее время, после тяжелой нашей войны (русско-японская война 1905 г. — Л. П., Н. К.), лишен возможности помочь ей. Я беру на себя смелость дать мысль, чем можно было бы наиболее существенно поддержать эту страну теперь же, не вызывая никаких расходов со стороны правительства». Абиссиния, только после Столкновения с Италией начавшая общение с Европой, хорошо понимая, что «белые» будут стремиться поработить ее и, сознавая, что только силою оружия она может сохранить самостоятельность, спешно вооружилась всяким хламом, который ей предлагали «белые». В этой стране можно было найти ружья всех систем — от Кремнева до Маузера, включительно. Преобладали французские ружья Гра и русские Берданки. «Состоя много лет на службе у императора Менелика в качестве строителя дорог и директора транспортов, я хорошо знаком с организацией и бытом этой страны. Полагаю, что при столкновении Абиссинии с Европейской армией, вооруженной винтовками с малокалиберными магазинами, ей, вооруженной лишь ружьями Гра или Берданками, придется очень плохо. Приобрести же малокалиберное оружие Абиссиния не имеет средств. Дружественная Россия может теперь же дать возможность этой стране вооружиться нашими трехлинейными винтовками, послужившими нам в минувшей войне (с Японией) и для нас теперь малопригодными. Если бы наше правительство признало возможным уступить мне 20 тысяч трехлинейных винтовок, находящихся в Манчжурии и пришедших после войны в негодность, то я взял бы исправить и вычистить эти ружья, пустить их на рынок Абиссинии за бесценок, чем и окупил бы свои расходы. В Абиссинии на русскую трехлинейку смотрят, как на идеал вооружения, так что с вооружением гвардии Менелика этими ружьями, казалось бы, было небезразлично и для престижа России». Бабичев дал слово, что транспортные расходы на дорогу от Манчжурии до Джибути он берет на себя28. Он не только знал слабые стороны Эфиопии, но и сумел спрогнозировать, что Европа по-прежнему желает колонизировать Эфиопию — единственную свободную страну в Африке.
      «Конечно, официальный Петербург, да и посольство России в Эфиопии, скептически относились к инициативе Бабичева. Джанхой (император Менелик) не одобряет, затеянной г-ном Бабичевым, аферы и ждет его обратно с повозками». «Я лично не доверяю кредитоспособности г-на Бабичева и его умению устроить дело... Во всяком случае, отпуск винтовок должен состояться лишь при уплате наличными»29, — писал Лапшин.
      Бабичев получил отрицательный ответ как со стороны МИД, так и военного министра. Его мечта вооружить эфиопские войска не была реализована. История помнит о том, что именно нехватка оружия и боеприпасов стала причиной поражения эфиопских войск от рук итальянских фашистов в 1936 году.
      Бабичев был одним из немногих иностранных подданных, связавших свою судьбу с Эфиопией. Он женился на эфиопской красавице — Текабеч Вольде Цадик. Вместе с семьей Бабичев поселился вблизи города Дебре Зейт (ныне Бышофту) в 60 км от Аддис-Абебы. Здесь он получил земельный участок. Название деревни Бабич, расположенной в 10 км от главной базы ВВС Эфиопии в г. Дебре Зейт, сохранилось и по сей день.
      Брак был удачным. У Бабичева родились дети: три девочки — Елена, Соня и Маруся — и два мальчика — Михаил и Виктор. Позже семья переехала в столицу. Самым знаменитым стал старший сын, Михаил Бабичев, которого в народе звали «Мишка». Он родился в 1908 году. Получил начальное и среднее образование в Аддис-Абебе в школе имени Тефери Меконина. После окончания школы, по распределению, он поступил в танковое училище. В тогдашней Эфиопии всех способных учеников старших классов направляли в военные училища.

      Мишка Бабичефф

      Мишка Бабичефф с женой, Людмилой Нестеренковой
      В 1920-е гг. Эфиопия закупила самолеты, и Михаил Бабичев стал одним из первых курсантов летного училища. Первым инструктором был Гастон Ведел, представитель французского авиационного завода «Аэроспесиаль». В октябре 1930 г. первые 9 эфиопских летчиков, в том числе одна женщина, и 11 механиков получили удостоверения об окончании летного училища. Им присвоили звания старших лейтенантов. Затем М. Бабичева отправили во Францию для продолжения обучения. Он окончил известную летную школу «Истр Франс», получил диплом с благодарностью и стал первым эфиопским военным летчиком. По возвращении на родину ему присвоили звание майора. Он стал инструктором, а затем командиром летного училища.
      Во время итало-эфиопской войны 1935—1936 гг. майор Михаил Бабичев служил военным летчиком. Первые эфиопские летчики летали на самолетах с деревянной рамой и фюзеляжем, обитым брезентом. Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее бомбардировщиками и истребителями, поэтому использовались, в основном, для осуществления связи между разными армейскими подразделениями.
      Михаил Иванович совершил полеты в Май чау (Северный фронт), Адал (Юго-Восточный фронт) и Данакиль (Северо-Восточный фронт). Кроме того, он сыграл ключевую роль в транспортировке оружия, боеприпасов и раненых воинов, был награжден различными медалями и знаками почета Эфиопской империи.
      5 мая 1936 г. после кровопролитной семимесячной войны итальянские войска оккупировали Эфиопию, которая была присоединена к другим итальянским владениям в Африке. В годы оккупации (1936—1941) майор Михаил Бабичев иммигрировал за границу. После освобождения в 1941 г. Эфиопия снова начала развивать свою авиацию, не только военную, но и гражданскую. По поручению императора Хайле Селассие I М. Бабичев организовал службы гражданской авиации страны, благодаря которым Эфиопия стала первой страной Африки, создавшей гражданскую авиацию.
      В 1943 г. были восстановлены прерванные еще в 1917 г. дипломатические связи между Эфиопией и Советским Союзом. Михаил Бабичев был направлен в СССР в ранге первого секретаря посольства Эфиопии в Москве, а в 1946—1948 гг. служил временным поверенным в делах Эфиопии в СССР.
      В Москве Михаил Иванович женился на россиянке Людмиле Петровне Нестеренковой. В 1947 г. у них родился сын Александр. 20 января 1948 г. императорская миссия Эфиопии сообщила МИД СССР, что поверенный в делах Михаил Бабичев серьезно болен30. Несмотря на старания врачей, недуг приковал его к постели. Поэтому правительство Эфиопии решило предоставить ему отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу. Михаил Иванович надеялся, что его семья поедет вместе с ним.
      8 июля 1948 г. М. Бабичев написал письмо В. М. Молотову, главе МИД СССР: «Получил от своего правительства отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу, я позволяю себе, Ваше превосходительство, направить Вам это письмо не как поверенный в делах, а как больной человек, который рассчитывает на Вашу помощь, Ваше снисхождение и Ваше понимание в том, чтобы разрешить моей жене поехать вместе со мной. Мне будет очень тяжело уехать без нее, так как я страдаю нервным заболеванием. В надежде на получение положительного ответа, я прошу Вас, Ваше превосходительство, принять уверение в моем весьма высоком уважении»31.
      Спустя некоторое время М. Бабичев написал еще одно письмо на имя Вышинского, заместителя министра иностранных дел СССР: «Я посылаю Вам это письмо, находясь больным в постели, и я имею полную надежду получить положительный ответ. Меня настигла тяжелая болезнь — кровоизлияние в мозг. Но благодаря заботам, оказанным мне советскими врачами, моя жизнь была спасена. В связи с тем, что я получил, в целях выздоровления, отпуск для поездки к себе и, поскольку слабость моего общего состояния и односторонний паралич делают очень затруднительными мое передвижение, я был бы Вам весьма признателен, если бы Вы оказали мне помощь в том, чтобы моя супруга смогла меня сопровождать. Поскольку ее присутствие и помощь всегда являлись для меня большой поддержкой, позволю себе подчеркнуть, что при наличии у меня нервной болезни ее присутствие со мной оказало бы мне ощутимую помощь для восстановления моего здоровья».
      В декабре 1948 г. Михаил Бабичев вернулся на родину, в Эфиопию, в сопровождении своей сестры Элен. Несмотря на столь трогательные слова в письмах руководителям МИД СССР, ему не разрешили взять с собой жену и сына.
      Хайле Селассйе I любил и высоко ценил первого военного летчика, основателя гражданской авиации империи. Михаила привезли домой с аэродрома, и поскольку ходить сам он не мог, его посетил император с императрицей. Монарх долго расспрашивал Михаила Ивановича об отношении русских к Эфиопии и, в частности, к нему, Михаилу Бабичеву.
      По словам Бабичева-старшего, который присутствовал во время посещения императора, Михаил отвечал императору, что он пользовался в Москве уважением, и, несмотря на свой молодой возраст и невысокий ранг, присутствовал на всех приемах наряду с послами великих держав; что его всегда безотлагательно принимал товарищ Вышинский; что ему непременно разрешили бы взять с собой жену, советскую гражданку, если бы не та шумиха, которая была поднята английской и американской прессой в связи с запрещением выезда из СССР русским девушкам, вышедшим замуж за иностранцев; что ему предлагали взять с собой его сына, но он обещал, что приедет за ним после своего выздоровления; что для него в Москве было сделано все возможное по оказанию медицинской помощи; что такое отношение к нему со стороны советских властей вызвало зависть представителей других миссий32.
      Кроме императора Михаила Бабичева навестили наследный принц, а также сановники, министры и простой народ. Это является доказательством того, что первый летчик империи пользовался не только уважением, но и любовью среди своих сограждан.
      Михаил Бабичев скончался 13 декабря 1965 г. в возрасте 54 лет. Он не надолго пережил своего знаменитого отца Ивана Филаретовича.
      М. Бабичев был похоронен в центре Аддис-Абебы, в Кафедральном соборе Святой Троицы на кладбище патриотов. На могиле начертана краткая биография «Майора Мишки Бабичева» на амхарском языке. С 2010 г. за могилой ухаживают ученики русской школы при посольстве РФ в Аддис-Абебе. 1 мая 2011 г. по случаю 99-летия со дня рождения и 45-летия со дня кончины М. Бабичева в Аддис-Абебе в Соборе Святой Троицы собралась его семья, в том числе сын Александр с супругой и сыновьями. После военного переворота 1974 г. семья Бабичева, как и многие представители эфиопской элиты, вынуждены были эмигрировать из страны. Ныне потомки Ивана Филаретовича живут в России, Италии, Франции, Великобритании и Северной Америке.
      Примечания
      1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 5.
      2. Там же, л. 5об.
      3. Там же, л. 4об.
      4. ПОЛОНСКИЙ А. Времена и пространства. Русские в Абиссинии или обычные житейские истории, russianpoems.ru/znak/p5.html.
      5. Архив внешней политики России (АВПР), АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897-1906, оп. 482, д. 2016, л. 2-3.
      6. Там же, л. боб.
      7. Там же, д. 2016, л. 2.
      8. Там же, л. 4.
      9. Там же, л. 9.
      10. Там же, л. 5.
      11. Там же, л. 10.
      12. Там же, л. 11.
      13. См. письмо военного министра по Главному штабу от 25 декабря 1897 г. № 3173. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 11.
      14. РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 4об.
      15. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 17.
      16. Там же, л. 18.
      17. Там же, л. 37.
      18. Там же, л. 40—41.
      19. Там же, л. 43—44.
      20. Там же, л. 54.
      21. Там же, л. 67.
      22. Там же, л. 71.
      23. Там же, л. 72—73.
      24. 17 июля 1894 года. За 2-верстную офицерскую скачку награжден первым призом. См. послужной список, л. 6.
      25. Там же, л. 74.
      26. Там же.
      27. Там же.
      28. Там же, л. 87—88.
      29. Там же, л. 91.
      30. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 143, оп. 2, папка 5, д. 1, л. 1.
      31. Там же, л. 2.
      32. Там же, оп. 8, папка 6, д. 9, л. 49.
    • Искендеров П. А. Абдюль Фрашери
      By Saygo
      Искендеров П. А. Абдюль Фрашери // Вопросы истории. - 2016. - № 12. - С. 16-28.
      Публикация посвящена одному из самых ярких представителей албанского национально-освободительного движения Абдюлю Фрашери (1839—1892). Автор анализирует основные этапы его жизни и политической деятельности. Основное внимание уделено активной роли А. Фрашери в деятельности Призренской лиги (1878—1881) и его видению путей формирования национальной албанской государственности.
      Трудно переоценить роль, которую сыграл в развитии албанского национально-освободительного движении и становлении государственности Албании Абдюль Фрашери. Старший из трех знаменитых братьев Фрашери (Абдюль, Наим и Сами), навечно вписавших свои имена в албанскую историю, стоял у истоков Призренской лиги (1878—1881 гг.), поднявшей знамя борьбы за освобождение Албании от гнета Османской империи и объединение всех албанонаселенных земель в единое государственное образование. Эти идеи были развиты следующим поколением албанских патриотов. Они нашли свое воплощение в провозглашении независимости Албании 28 ноября 1912 г. и в дальнейшем развитии Албанского государства уже после первой мировой войны. «Одни из самых уважаемых руководителей албанского национального движения» — так характеризует братьев Фрашери авторитетный албанский историк Кристо Фрашери1.
      Абдюль Фрашери — выходец из большой и знаменитой семьи. Помимо уже названных трех братьев в албанскую историю вписаны имена и других ее представителей. Сыном самого Абдюля был Мидхат Фрашери — основатель национального движения «Балли Комбетар», сыгравшего неоднозначную роль в истории национально-освободительной борьбы албанцев в годы второй мировой войны. Согласно официальной историографии периода правления Энвера Ходжи, «Балли комбетар» являлось националистическим антикоммунистическим движением, сотрудничавшим с оккупантами. Оппоненты коммунистов отстаивали прямо противоположную точку зрения.
      Абдюль Фрашери родился 1 июня (по другим данным — 17 августа) 1839 г. в городке Фрашер в обедневшей албанской аристократической семье («Фрашери» в албанском языке означает — «из Фрашера», «фрашерец»). Его отец Хали-бей Фрашери возглавлял нерегулярные албанские отряды, действовавшие в составе армии Османской империи. После смерти отца Абдюль Фрашери вместе со своими двумя младшими братьями отправился в Янину (город со смешанным албано-греческим населением на территории современной Северной Греции). Там он получил блестящее для своего времени образование у известного албанского ученого и педагога Хасана Тахсини, который преподавал Абдюлю философию, математику, а также арабский, персидский, греческий и французский языки. При этом пребывание и учебу Фрашери в Янине курировал лично местный губернатор.
      Начало общественно-политической деятельности Абдюля приходится на конец 1860-х гг., когда в албанонаселенных районах Османской империи стало активно разворачиваться национально-освободительное движение, особенно усилившееся в условиях Великого восточного кризиса 1875—1878 гг. и русско-турецкой войны 1877— 1878 годов. В мае 1877 г. Фрашери создал в Янине тайный комитет, в который вошли представители большинства районов Южной Албании. Его главной целью было объявлено достижение военно-политического соглашения с Грецией и совместное вооруженное выступление против Османской империи, занятой в то время войной с Россией. В качестве предварительной меры по реализации данной программы Янинский комитет установил связи с албанскими офицерами, находившимися в составе турецкой армии, а также предпринял дипломатические усилия на греческом направлении.
      В июле 1877 г. Абдюль Фрашери провел секретные переговоры с высокопоставленным представителем Министерства иностранных дел Греции Э. Мавроматисом. Но если вопросы совместных военных действий греческой армии и албанских вооруженных отрядов не вызвали серьезных разногласий, то проблема будущего устройства Албании и особенно ее границ фактически сорвала достижение соглашения. Греческая сторона требовала документально зафиксировать передачу Греции значительной части Южной Албании вплоть до реки Шкумбин, отказываясь в противном случае признавать Албанское княжество2. Не способствовала достижению албано-греческого соглашения и ситуация на балканских фронтах, в частности, приостановка наступления русской армии в районе Плевны.
      Ситуация вокруг Янинского комитета и его планов изменилась к концу 1877 г., когда в состав парламента Османской империи на основе введенной султаном Абдул-Хамидом в 1876 г. конституции были избраны сам Абдюль Фрашери и несколько его единомышленников-албанцев, а русская армия прорвала оборону Плевны и стала развивать стремительное наступление на столицу Османской империи. В сложившейся ситуации Афины сочли необходимым вернуться к обсуждению военного взаимодействия с албанцами и командировали во второй половине декабря 1877 г. на переговоры с Фрашери депутата греческого парламента Стефаноса Скулудиса. Однако греческие политические требования вновь сорвали достижение соглашения. Фрашери категорически отверг идею Афин о создании на территории Албании вассального княжества, на трон которого Греция собиралась усадить сына собственного короля Георга Николая. Он настаивал на признании Грецией независимости Албании и заключении между двумя государствами равноправного военного-политического союза против Османской империи. Остались неурегулированными и территориальные споры3.
      В результате Абдюль Фрашери принял решение прекратить переговоры и поставить вопрос о национальной государственности Албании в более широком контексте — в виде образования Албанской лиги, включавшей в себя представителей всех населенных албанцами районов Балкан и являвшейся ядром и моделью будущего Албанского государства. Соответствующие идеи обсуждались в рамках созданного в декабре 1877 г. в Стамбуле Центрального комитета по защите прав албанской национальности («Стамбульский комитет»). Его председателем был избран Абдюль Фрашери. В ходе дискуссий в рамках заседаний Стамбульского комитета было принято решение — ввиду в очередной раз изменившихся международных условий (подписание 3 марта Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора, который не признал независимость Албании, а также все более отчетливое намерение балканских стран присоединить территории, которые албанцы считали неотъемлемой частью собственного государства) отказаться от идеи немедленного провозглашения независимости страны, а сделать упор на лозунг создания в рамках Османской империи отдельного албанского вилайета с тем, чтобы воспрепятствовать планам балканских столиц по расчленению Турции и оккупации соответствующих областей. В конце мая 1878 г. Стамбульский комитет выступил с обращением, в котором говорилось: «Мы горячо стремимся жить в мире со всеми соседями — Черногорией, Грецией, Сербией и Болгарией. Мы не требуем и не хотим ничего от них, но полны решимости твердо удерживать все то, что является нашим»4.
      Албанская лига («Кувенд») была созвана в городе Призрен 10 июня 1878 года. В центре дискуссий в первые же дни ее работы оказались программные принципы и требования, в первую очередь, характер самой лиги. Представители албанских чиновников и духовенства, стоявшие на позициях поддержки Османской империи, заявили о необходимости выдвинуть лозунг не албанской, а мусульманской лиги, объединяющей всех мусульман Европейской Турции. Однако подобная идея была отвергнута Абдюлем Фрашери, отстаивавшим радикальные требования. В своем выступлении перед делегатами Призренской лиги он, в частности, заявил: «Цель кувенда состоит в том, чтобы встретить натиск безжалостных врагов, заключив албанскую бесу и дав клятву защищать, не жалея крови, землю, оставленную нам нашими дедами и прадедами»5. О том, какое значение имели данные земли и, в частности, сам город Призрен для балканских стран, свидетельствует в частности показательное заявление, озвученное в начале января 1878 г. сербским князем Миланом Обреновичем. Выступая перед членами Студенческого легиона Сербии в Белграде, он подчеркнул, что не допускает даже мысли о проведении мирных переговоров до тех пор, пока не возьмет Призрен6.
      Во многом под влиянием Абдюля Фрашери Призренская лига изначально была создана в виде военно-политической структуры с центральными органами и отделениями на местах. Сам он от имени Стамбульского комитета вошел в Центральный комитет Лиги, в котором возглавил комиссию по иностранным делам.
      Албанская историография и национально-государственная традиция отводят этому политическому объединению албанцев из различных районов Балканского полуострова роль организатора борьбы за освобождение и объединение албанских земель, за отстаивание национального суверенитета албанцев и противостояние попыткам великих держа и соседних балканских стран оккупировать исконные албанские земли. Возлагая вину за будущее обострение сербо-албанских отношений вокруг Косово на Белград, проводивший жесткую политику в отношении албанцев, они подчеркивают, что «отношение сербского правительства особенно поспособствовало ухудшению отношений между высланными албанцами из Южной Сербии и сербами из Косово (во время сербо-турецкой войны 1877—1878 гг. — П. И.). Тогда албанское национально-освободительное движение поднялось до уровня движения за автономию, общее освобождение и независимость. Оно основало и собственный руководящий орган, иными словами, создало Албанскую призренскую лигу, которая вела борьбу против всех возможных врагов и завоевателей»7. Схожей концепции придерживаются и некоторые российские исследователи. В частности, Н. Д. Смирнова видела в деятельности Призренской лиги важнейший этап «албанского национального Возрождения»8.
      Однако в исторических трудах представителей других государств балканского региона существует и прямо противоположная точка зрения на роль Призренской лиги. Ее сторонники называют данное объединение и принятые им программные документы первым свидетельством великодержавных устремлений стремительно конституировавшегося в конце XIX в. албанского этноса и считают все происходящее на Балканах в последующие годы (вплоть до настоящего времени) — насильственной борьбой албанцев за реализацию программ мы Призренской лиги и создание «Великой Албании» на основе насильственной перекройки границ региона и подавления (в том числе физического) других балканских народов.
      Первые решения Призренской лиги оказались не столь радикальными, как предлагал председательствовавший на заседаниях Абдюль Фрашери. В частности, в принятой 17 июня 1878 г. первой программе Лиги («Карарнаме» — «Книга решений») провозглашалась верность султану и территориальной целостности Османской империи. При этом данный документ ничего не говорил «об объединении албанских земель в один вилайет»9.
      Одновременно делегаты направили специальный меморандум участникам Берлинского конгресса (открывавшегося 13 июня 1878 г.), а также турецкому правительству и дипломатическим представителям великих держав в Константинополе, в котором акцентировали внимание Европы на вышеуказанных положениях. В частности, в меморандуме, адресованном представлявшему на Берлинском конгрессе Великобританию премьер-министру Б. Дизраэли, говорилось: «Мы не являемся и не хотим быть турками, но точно так же мы всей своей силой выступим против любого, кто захочет обратить нас в славян, или австрийцев, или греков; мы хотим быть албанцами»10. В Берлин отправилась полномочная делегация Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери. Кроме того, в Лондоне, Париже и Берлине были распространены петиции с изложением требований Призренской лиги.
      Однако деятелям албанского национального движения не удалось принять участие в работе европейского форума наравне с представителями их балканских соседей и даже добиться включения в повестку дня обсуждения в отдельном формате албанского вопроса. Великие державы отрицали сам факт существования албанской нации (фраза «албанская нация не существует» принадлежала председательствовавшему на Конгрессе германскому канцлеру О. Бисмарку11) и рассматривали местности с албанским населением лишь в качестве географического понятия.
      Следует также отметить, что «границы албанской территории в то время было нелегко определить»12. Наиболее авторитетными считались свидетельства консула Австро-Венгрии в Шкодере Ф. Липпиха, представившего в 1877 г. специальный меморандум по данному вопросу правительству монархии Габсбургов. В нем он впервые предложил опираться на лингвистический, а не религиозный критерий при определении этнической картины региона и на этой основе ввел понятие «языковой границы» албанских земель. Соответствующая северная граница, по его данным, начиналась чуть к югу от города Бар (Антивари) и затем шла через Колашин на Рожай (юго-западная часть Новопазарского санджака), далее — до границы с Сербией по течению реки Морава. На своем дальнейшем протяжении нарисованная Липпихом граница пересекала долину Вардара и шла далее мимо Дебара вдоль северного берега Охридского озера13.
      Однако в первую очередь в вопросах территориального разграничения албанских и в целом балканских земель собравшиеся в Берлине представители великих держав руководствовались интересами глобальной политики. Действуя в соответствии с принципами, заложенными канцлером Бисмарком, «Конгресс занялся своим делом, не особо считаясь с национальными и местными условиями, а именно — пытаясь подправить расшатанный баланс сил на Балканах. Согласно новому устройству балканских дел, Албания претерпела урезание своей территории в пользу своих соседей»14.
      2 июля 1878 г. состоялось второе общее собрание Албанской лиги, на котором в числе основных обсуждались вопросы организации зашиты албанских земель от их передачи под чужеземное господство. На основании принятых на нем решений, в северных областях Албании создавались вооруженные албанские отряды, призванные оказать сопротивление передаче присужденных Черногории и другим балканским странам земель — в том числе в Плаве, Гусинье, Шкодере, Призрене, Превезе и Янине. Был принят Статут Лиги, которая приобрела официальное название «Албанская», и был избран состав Генерального совета. Во главе этого органа остался богатый феодал из Дибры (Дебара) Ильяз-паша Дибра, однако в его составе усилилось влияние патриотических сил. Одно из положений Статута подтверждало положение Албанской лиги о формировании вооруженных подразделений «для защиты албанских территорий». Причем в этих целях предусматривалось провести в случае необходимости «мобилизацию всех мужчин, которые способны носить оружие»15. Именно принятие Статута считается обретением Албанской лигой юридической базы «для постепенного оформления в рамках османского государства албанской автономии», поскольку «у албанцев впервые появился орган защиты военным и дипломатическим путем их национальных прав»16.
      Следует отметить, что турецкие власти и на этом этапе деятельности Лиги видели в албанцах своих естественных союзников в борьбе против диктата великих держав и нарушения территориальной целостности Империи. Часть делегатов Призренской лиги во главе с представителем Тетово шейхом Мустафой Рухи Эфенди призывала своих коллег открыто заявить о том, что они «во-первых и прежде всего оттоманы, а уже затем албанцы». Константинополь также снабжал албанцев оружием и боеприпасами. В этой связи справедливыми представляются слова британской исследовательницы М. Виккерс, указывающей, что «одним из главнейших препятствий на пути культурного, национального и политического прогресса албанцев являлся продолжавшийся отказ оттоманской администрации признать, что албанцы — не турки, а особый народ с собственной отчетливой идентичностью. Обращение большого количества албанцев в ислам, а также предоставляемая им Портой безопасность против славян и греков окончательно способствовали тому, что они скорее отождествляли себя в целом с оттоманскими турками, нежели осознавали специфические албанские идеалы и цели. Таким образом, сама природа оттоманского правления отсрочила появление албанского национального самосознания и последующего национального движения, и привела к тому, что албанцы стали последней балканской нацией, обретшей свою независимость от Оттоманской империи»17.
      Вышеуказанные идеи Призренской лиги получили дальнейшее развитие в сентябре 1878 г., когда радикальное крыло Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери («Стамбульский комитет») обнародовало новую программу объединения, имевшую более радикальный характер по сравнению с предыдущей18. Ее основные положения были опубликованы 27 сентября на страницах редактируемой одним из активистов албанского национального движения Сами Фрашери стамбульской газеты «Терджюман-и Шарк» («Рупор Востока») и включали в себя следующие пункты:
      «1. Его Величество Султан должен защищать все права албанцев и не допустить, чтобы хоть одна частичка территории албанских областей была передана их соседям или другим народам, с которыми они граничат;
      2. Все албанские области, в частности, Шкодринский и Янинский вилайеты, должны соединиться в единый вилайет, так называемый «Албанский вилайет»; в его собственной среде должен быть выбран и назначен честный, способный и ученый вали, знающий страны, положение, обычаи и менталитет данного народа;
      3. Официальные лица административной и судебной сфер, которые находились бы на службе в данном вилайете, должны знать язык страны, понимать проблемы и требования, которые выдвигает народ; на официальную службу необходимо назначать тех, кто может говорить с местными жителями без переводчика.
      4. Не принимая во внимание религиозные и имущественные различия, демократическим и равноправным образом необходимо провести выборы пленарных советов таким образом, чтобы население нахий выбирало бы пленарные советы нахий, пленарные советы нахий выбрали бы пленарные советы казы, пленарные советы казы выбирали бы пленарные советы Санджака, одновременно из состава этих советов избиралась бы Национальная ассамблея;
      5. Каждый год Ассамблея проводила бы свои рабочие двухмесячные сессии в столице Вилайета. Из числа избранных членов создавался бы Совет, выполняющий национальные требования, рассматривал вопросы улучшения существующего положения и выносил несправедливости и упущения, допущенные чиновниками, на рассмотрение Национальной ассамблеи и представителя правосудия, если речь идет о подсудном деле. В этом случае судебный процесс над подобными чиновниками осуществлялся бы в рамках Национальной ассамблеи, а принятое решение приводилось бы в исполнение Центральным правительством.
      6. Вилайет поддерживал бы с Высокой Портой почтовую и телеграфную связь, а также вел переговоры на официальном османском языке, в то время как албанский язык использовался бы и применялся бы в суде, на встречах, заседаниях, в школах и гимназиях низшего уровня, которые уже существуют в областях Албании, и в тех, которые будут основаны позднее. Турецкий язык использовался бы лишь в некоторых областях знаний и наук, — там, где без этого нельзя обойтись. Почтовая службы, письменность и обучение будут осуществляться на албанском языке, а из доходов Вилайета, образующих прибыль, будет выделяться достаточно средств для развития науки и образования.
      7. Вне зависимости от религиозных различий, все албанцы должны принять участие в организации и создании национальной армии, которая, несомненно, насчитывала бы свыше двухсот тысяч военнослужащих. Для этой элитной армии, которая будет создана, существовали бы особые военные правила, а к ее подготовке и обучению были бы привлечены офицеры из иностранного государства»19.
      Многие албанские историки (в частности, К. Фрашери) предпочитают в этой связи трактовать одно из ключевых требований Призренской лиги — о создании общего вилайета для албанцев — как исходившее из сохранения Европейской Турции и потому носившее «протурецкий» характер20. Однако многие турецкие исследователи - среди них С. Кюльдже — подчеркивают, что цели и деятельность Призренской лиги изначально «находились в противоречии с интересами и самим существованием Османской империи»21. Представляется, что более обоснованной и взвешенной является точка зрения российского исследователя Г. Л. Арша, характеризующего рассматриваемый документ следующим образом: «Это первая в истории албанского национально-освободительного движения развернутая программа политической автономии Албании»22. Аналогичную оценку дала принятой программе российская газета «Голос», подчеркнувшая, что Албанская лига «приняла в последнее время характер национальный, имеющий целью домогаться образования автономного Албанского княжества, которое бы находилось только под верховной властью султана»23. Впрочем, принципиальные разногласия по вопросам истории Албании и Косово традиционно присутствуют в научной, не говоря уже о публицистической, литературе. Кроме того, как справедливо отмечает американская исследовательница Джули Мертус, «многие сторонние наблюдатели попросту не знают, что подумать о Косово»24.
      Примечательно, что столицей объединенного албанского вилайета сторонники радикального крыла Призренской лиги предполагали сделать город Охрид (современная Македония) как занимающий цен­тральное положение на Балканском полуострове. К этому времени в самой Лиге произошли существенные организационные перемены. В соответствии со своим статутом она получила официальное название «Албанская лига», а в результате переизбрания 2 июля 1878 г. прежнего Генерального совета как высшего органа данного объединения в его состав вошли приверженцы более радикальных взглядов. Новым исполнительным органом Лиги стал Национальный комитет, в состав которого вновь был избран Абдюль Фрашери в качестве руководителя комиссии по иностранным делам.
      К началу ноября 1878 г. предложенная Стамбульским комитетом новая программа Призренской лиги в целом получила поддержку со стороны ее местных отделений, правда, за исключением пункта о демократических выборах органов местного самоуправления. Абдюль Фрашери лично возглавил кампанию по сбору подписей под программными требованиями Призренской лиги в южных районах страны. В частности, он посетил города Эльбасан, Берат, Фиер, Влера, Дельвина, Гирокастра. К началу декабря необходимые подписи были собраны. Предполагалось, что затем программа будет представлена в Стамбуле албанской делегацией лично турецкому султану, однако обострение ситуации в южных районах Албании в связи со спорами о греко-турецком территориальном разграничении не позволило сделать это.
      Сам Абдюль Фрашери также пришел к выводу о необходимости выйти за рамки переговоров с Грецией и попытаться привлечь внимание великих держав. В марте 1879 г. он вместе с другим авторитетным албанским лидером Мехметом Али Вриони отправился в трехмесячное дипломатическое турне по европейским столицам. Они последовательно посетили Рим, Париж, Лондон, Берлин, Вену и, на завершающем этапе, Стамбул. Санкт-Петербург в программу турне не вошел, поскольку албанские лидеры априори были уверены в том, что Россия поддержит в территориальных спорах свою союзницу Черногорию (которой Берлинский конгресс определил приращения за счет Албании), да и Грецию тоже. Албанские делегаты представили во внешнеполитические ведомства тех стран, которые они посетили, записки идентичного содержания.
      Данный документ носил противоречивый характер, что объективно отражало неоднозначность позиции Призренской лиги по территориальным вопросам. С одной стороны, Абдюль Фрашери настаивал на невозможности передачи Греции южноалбанских земель, на которые претендовали Афины. В качестве аргумента фигурировали в том числе ссылки на чувства исторической справедливости: «Албанцы сохранили свою родину, свой язык и свои нравы, отразив в варварские времена нападения римлян, византийцев и венецианцев. Как можно допустить, чтобы в век просвещения и цивилизации нация, столь храбрая и столь привязанная к своей земле, была принесена в жертву, отдана без каких-либо законных оснований алчному соседу?»25
      С другой стороны, выступая против притязаний Греции на Южную Албанию (Северный Эпир по греческой терминологии), Абдюль Фрашери и его единомышленники со своей стороны распространили географию собственных территориальных притязаний до крупного греческого города Янина, а также городов Арта и Превеза. Авторы записки подчеркивали, что отказ великих держав от передачи этих районов проектируемой независимой Албании лишит последнюю естественных стратегических укреплений, а также плодородных зимних пастбищ для албанских пастухов. Однако главным выступал исторический аргумент — насколько емкий, настолько же и трудно доказуемый: «Албанский народ более древний, чем греческий народ; известно, что в старину Эпир был одной из составных частей Албании, и никогда греки в какой-либо мере не владели этой страной»26.
      К этому времени албанские отряды Призренской лиги уже фактически контролировали значительные территории — в том числе собственно Албанию с городом Шкодер и территорию Косово. Как признавала в те дни даже столь далекая от театра боевых действий газета, как американская «Sacramento Daily Record-Union», «турецкие офицеры и рядовые повсеместно братаются» с албанцами27. По сути, Призренская лига стала «первой албанской организацией, руководившей национально-освободительной борьбой. Заслугой ее явилось объединение, хотя и кратковременное, сил албанского народа в этой борьбе»28.
      Однако отказ Порты принять предложение Призренской лиги о создании единого албанского вилайета и нежелание великих держав обратить внимание на стремление албанцев иметь собственную государственность побудили Абдюля Фрашери перейти к более решительным действиям в русле албанского национального движения. На собравшемся в Гирокастре 23 июля 1880 г. очередном заседании Албанской лиги он обнародовал программу, имевшую радикальный характер. Она означала, что Лига берет на себя функции временного правительства автономной Албании, построенной на принципах равенства и гражданских свобод и располагающей собственной регулярной армией. За султаном, который должен был взять на себя обязательство защищать Албанию от внешней агрессии, оставлялось право назначать правителя албанского государственного образования, собирать ежегодную дань, а также получать в военное время в свое распоряжение ограниченный албанский воинский контингент. Данная программа была в целом одобрена делегатами общеалбанского собрания, однако под давлением более умеренной их части ее реализация была поставлена в зависимость от возникновения ситуации, когда Османская империя подвергнется внешней агрессии и не сможет ей эффективно противостоять.
      Однако большинство делегатов Лиги, опасавшиеся идти на разрыв с османскими властями в условиях неблагоприятной позиции великих держав, все более склонялись в сторону соглашательства с Портой. В октябре 1880 г. на состоявшемся в городе Дебар очередном общем собрании делегатов Албанской лиги произошел принципиальный раскол. Группа радикалов во главе с Абдюлем Фрашери в количестве порядка 130 чел. призвала добиваться реализации положений программы широкой автономии Албании, принятой в Гирокастре. Немного превосходившая ее по численности группа умеренных делегатов (около 150 чел.) поддержала резолюцию об обращении к турецкому правительству с просьбой о предоставлении албанским землям ограниченной автономии. Обе группы потребовали создания отдельного албанского вилайета. Наконец, небольшая группа участников форума — примерно 20 делегатов — выступила против какой-либо автономии в принципе, за сохранение в неприкосновенности существующего административно-территориального устройства Османской империи.
      Однако в Константинополе отказались даже обсуждать направленные туда резолюции, а султан Абдул-Хамид II заявил о полной неприемлемости образования отдельного албанского вилайета, назвав сторонников указанной идеи «опаснейшими врагами» Оттоманской империи и пригрозив им репрессивными мерами29.
      К этому времени отношение турецких властей к проблеме реализации решений Берлинского конгресса относительно территориального разграничения с соседними государствами претерпевало изменения. Испытывая все возраставшее давление со стороны европейских держав и понимая нежизнеспособность Османской империи в условиях внешнеполитической изоляции и возможных военно-силовых акций, султанское правительство решило форсировать выполнение наложенных на него обязательств. Это вынуждало Константинополь идти на конфликт с Албанской лигой. В начале декабря 1879 г. в Призрен прибыла очередная турецкая военная миссия во главе с губернатором Битольского вилайета Ахмедом Мухтар-пашой с тем, чтобы обеспечить, наконец, передачу Черногории округа с городами Плав и Гусинье.
      Однако решительные действия албанцев, заблокировавших продвижение турецких отрядов, в очередной раз сорвали планы «цивилизованной» Европы и Османской империи. Более того, подчинявшиеся Призренской лиге албанские вооруженные отряды нанесли 8—10 января 1880 г. в районе сел Велика и Пепич тяжелое поражение черногорским войскам, попытавшимся явочным порядком оккупировать присужденные ей Берлинским конгрессом области.
      В этих условиях правительства и дипломаты великих держав признали необходимым внести коррективы в уже подписанные ими договоренности. 18 апреля 1880 г. посланники европейских государств в Константинополе по инициативе итальянской стороны договорились о передаче Черногории вместо Плава и Гусинье североалбанских горных округов Хот и Груда к северо-востоку от Шкодера, жители которых исповедовали католицизм. И вновь попытки перекроить политическую карту Балкан без учета исторических и национальных реалий натолкнулись на решительное противодействие «несуществующей» (по мнению Европы) нации, в очередной раз получившей тайное содействие со стороны турецких властей, передавших албанским отрядам оружие и боеприпасы и позволивших им занять оборонительные позиции турецкой армии. Так произошло, в частности, в городе Тузи, расположенном в районе, подлежавшем передаче. Турецкие власти 22 апреля 1880 г. дали возможность албанским отрядам занять этот стратегически важный пункт до подхода черногорских войск, оставив им также оружие и боеприпасы, включая пушки. Организацию обороны Тузи взяли на себя Шкодринский комитет Призренской лиги, а также руководство племенного военно-политического союза Горной Малесии, в состав которого входили Хот и Груда. К маю общая численность оборонявших район Тузи албанских отрядов достигла 12 тыс. чел., включая отряды албанского племени мирдитов во главе с Пренком Биб Додой — будущим министром в правительстве князя Албании Вильгельма Вида «образца» 1914 года.
      В сложившейся ситуации в июне 1880 г. Великобритания и Австро-Венгрия убедили своих коллег по «клубу великих держав» «окончательно» пересмотреть свое же предыдущее «окончательное» решение. Теперь разменной картой в большой европейской политике стал населенный преимущественно албанскими мусульманами важный портовый город Улцинь (Дульциньо) вместе с прилегающей к нему территорией, а исполнителями — турецкие войска под командованием Дервиш-паши. А чтобы турецкое руководство на сей раз не помышляло о «двойной игре», великие державы пригрозили ему оккупацией важнейшего порта Смирна (Измир).
      В результате штурма Улциня, осуществленного значительно превосходящими по численности турецкими силами 22 ноября 1880 г., героическое сопротивление защищавшего город по распоряжению Шкодринского комитета Призренской лиги вооруженного албанского отряда под командованием Юсуф-аги Соколы было подавлено, 23 ноября в город вошли турецкие войска, а 26 ноября в него были беспрепятственно пропущены черногорские силы. Несмотря на такой исход, албанская историография традиционно трактует все события во взаимоотношениях Черногории и албанцев в 1878—1881 гг. как «войну между Черногорией и Албанской лигой Призрена», вызванной «территориальными претензиями Черногории в отношении Албании»30. Действительно, за период 1878—1880 гг. — то есть уже после завершения работы Берлинского конгресса — черногорская территория увеличилась вдвое, страна получила стратегически важные выходы к Адриатическому морю через портовые города Бар и Улцинь, и в целом использовала шанс, возникший «вследствие ослабления объятий Оттоманской империи на Балканах»31.
      В январе 1881 г. радикальное крыло Лиги во главе с Абдюлем Фрашери собралось в Призрене на собственное чрезвычайное заседание. В своей речи Фрашери, в частности, заявил: «Порта ничего не сделает для албанцев. Она относится к нам и нашим меморандумам с величайшим презрением. Порта не предприняла ничего для того, чтобы уничтожить в албанских районах старый порядок вещей и огромную нищету, и, возможно, под давлением Европы откажется от части Албании. Давайте думать о себе и работать для себя. Пусть не будет разногласий между тосками и гегами (этнические группы албанцев, населяющие соответственно южные и северные районы страны. — П. И.), пусть все мы будем албанцами и создадим Албанию»32.
      Во многом под влиянием агитации Абдюля Фрашери съезд Албанской лиги в Призрене в январе 1881 г. вошел в историю этого объединения в качестве наиболее значимого события с точки зрения радикальности принятых на нем решений. Утвержденный делегатами Национальный комитет Лиги был провозглашен «временным правительством» Албании. В его состав в качестве одного из 12-ти министров вошел и Абдюль Фрашери. На него были возложены полномочия ответственного за внешние сношения Албании.
      С этого времени вооруженные отряды, подчинявшиеся сформированной верховной албанской власти, перешли к активным боевым действиям непосредственно против турецких войск, в том числе в Косовском вилайете, Дебарском санджаке и в Македонии, где им удалось занять основные центры, включая города Дебар и Скопье (Усюоб). Однако попытки Лиги распространить вооруженную освободительную борьбу на другие албанские земли окончились неудачей. Шкодринский комитет Албанской лиги был разгромлен сразу после падения Улциня, а Янинский комитет занимался исключительно вопросами обеспечения выгодного для албанцев греко-турецкого разграничения в условиях продолжавшегося отсутствия между Афинами и Константинополем формального соглашения.
      В конце марта 1881 г. турецкие войска развернули массированное наступление против албанцев, во главе которого встал печально известный своими карательными экспедициями против албанских повстанцев Дервиш-паша. Упорное сопротивление слабо организованных и плохо вооруженных албанских отрядов было сломлено в генеральном сражении у села Штимле; в том же месяце под контроль турецких властей перешел Скопье. В конце апреля десятитысячная турецкая армия под командованием Дервиш-паши взяла штурмом Призрен, а вскоре восстановила контроль над остальными районами Косово. На всей территории, населенной албанцами, осуществлялись массовые репрессии против участников национального движения и депутатов Призренской лиги. Абдюль Фрашери был схвачен в районе албанского города Эльбасан и переправлен в Призрен, где был приговорен к смертной казни, впоследствии замененной пожизненным заключением. Абдюль Фрашери провел в призренской тюрьме около трех лет и был выпущен на свободу в 1885 г. по состоянию здоровья с условием не заниматься политической и общественной деятельностью. В 1886 г. он покинул Албанию и переехал в Стамбул, где скончался 23 октября 1892 года.
      В 1978 г. останки Абдюля Фрашери были перевезены в Тирану и торжественно захоронены на территории Большого парка в столице Албании.
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.
      1. ФРАШЕРИ К. История Албании. Тирана. 1964, с. 135.
      2. Краткая история Албании. М. 1992, с. 169.
      3. Там же, с. 170.
      4. Там же, с. 172.
      5. Там же, с. 173.
      6. The New York Herald. 18.1.1878.
      7. BRESTOVCI S. Marredhëniet shqiptare-serbo-malazeze (1830—1878). Prishtinë. 1983, c. 268.
      8. СМИРНОВА Н.Д. История Албании в XX веке. М. 2003, с. 25.
      9. GAWRYCH G.W. The Crescent and the Eagle: Ottoman rule. Islam and the Albanians, 1874-1913. N.Y. 2006, p. 46-47.
      10. SKENDI S. The Albanian national awakening, 1878-1912. Princeton University Press. 1967, p. 45.
      11. CASTELLAN G. L’Albanie. Paris. 1980, p. 10.
      12. VICKERS M. The Albanians. A Modem History. L.-N.Y. 1995, p. 30.
      13. LIPPICH F. Denkschrift über Albanien. Vienna. 1877, S. 8—9.
      14. CHEKREZI K. Albania. Past and Present. New York. 1919, p. 50-51.
      15. Краткая история Албании, с. 176.
      16. Там же.
      17. VICKERS М. The Albanians, p. 31.
      18. POLLO S., PUTO A. The History of Alania. London. 1981, p. 125.
      19. HAŞANI S. Kosovo. Istine i zablude. Zagreb. 1986, s. 284—285.
      20. FRÀSHERI K. Lidhja Shqiptare e Prizrenit. Tiranë. 1997, f. 115.
      21. KÜLCE S. Osmanli Tarihinde Amavutlluk. Izmir. 1944, f. 250.
      22. Краткая история Албании, с. 179.
      23. Голос. 29.IX.1878.
      24. MERTUS J. Kosovo: how myths and truths started a war. Berkeley-Los Angeles. 1999, p. 5.
      25. Цит. по: Краткая история Албании. M. 1992, с. 181—182.
      26. Там же, с. 182.
      27. Sacramento daily record-union. 12.V.1880.
      28. СЕНКЕВИЧ И.Г. Освободительное движение албанского народа в 1905—1912 гг. М. 1959, с. 60.
      29. Краткая история Албании. М. 1992, с. 194.
      30. Там же, с. 274.
      31. MORRISON К. Montenegro. A Modem History. L.-N.Y. 2009, p. 28.
      32. Цит. по: Краткая история Албании, с. 194.
    • Соловьев Ю. П. Иван Михайлович Лабинцов
      By Saygo
      Соловьев Ю. П. Иван Михайлович Лабинцов // Вопросы истории. - 2016. - № 10. - С. 20-43.
      Биография русского генерала от инфантерии Ивана Михайловича Лабинцова (1802—1883), героя кавказских войн, содержит описание ряда военных операций, в которых Лабинцов участвовал (взятие турецкой крепости Карс в 1828 г., Даргинская экспедиция 1845 г. и т.п.), деталей тактики и военного быта Русской Армии на Кавказе в 1828—1845 годах.
      19 июня 1828 г. войска русского Отдельного Кавказского корпуса, которыми командовал генерал от инфантерии И. Ф. Паскевич, граф Эриванский, подошли к расположенной в Закавказье турецкой крепости Карс. Шла война с Турцией, одной из целей которой было добиться независимости для порабощенной турками Греции. Основные боевые действия велись Императорской Русской армией по Дунаю и на Балканах, а войска Паскевича должны были отвлечь часть турецких сил с этого театра военных действий.
      К вечеру 19 июня, после двух «усиленных обозрений», Паскевич исходной точкой, более всего подходящей для атаки предместий Карса, избрал расположенную напротив форштадта Урта-капы (или южного) высоту на левом берегу Карс-чая. 20 июня эта высота была отбита русскими. В ночь с 20 на 21 июня там выстроили батарею и начали обстрел Карса. К вечеру под Карс прибыл русский артиллерийский парк. Тогда же Паскевич приказал генерал-майору Н. В. Королькову с 39-м и 42-м егерскими и Крымским пехотным полками строить батареи № 2 и № 3 на левом берегу Карс-чая и одновременно прикрывать эти работы1.
      Унтер-офицер 39-го егерского полка Е. Е. Лачинов, разжалованный декабрист, писал: «Наконец, с 22-го на 23-е июня и нам приказано взяться за дело; к рассвету на возвышениях левого берега сделаны две батареи, против западной стороны укреплений, а на правом — главная, образующая первую параллель. Дабы скрыть от осаждаемых настоящие намерения наши, с вечера еще, часть кавалерии, с 4-мя конными орудиями, пошла к укреплению Карадаг, а батальон пехоты, при двух легких орудиях, растянувшись как можно длиннее, заходил в тыл цитадели. Гарнизон, считая движения эти за приготовления к действительному приступу, почти все силы свои обратил к угрожаемым местам, производя сильный пушечный и ружейный огонь на стук барабанов, звук труб и громогласное ура, мало препятствуя в тишине производимым траншейным работам.
      С восхождением солнца, действие 20-ти батарейных орудий, 6-ти легких и 4-х мортир изумили турок; цитадель, крепость и башни форштата начали отстреливаться, дым, не успевая разноситься, покрыл окрестности; беспрерывные взрывы гранат и бомб, свист ядер, показывали, что с обеих сторон не шутя намерены драться и что нелегко будет овладеть Карсом. Брустверы наших батарей загорались от вспышек пороха при своих выстрелах и разваливались от неприятельских, очень метко пускаемых. С нашей стороны понесли уже несколько человек раненых; положение турок было еще хуже»2.
      Рассказ Лачинова дополняют записанные в 1831 г. воспоминания генерал-майора Н. Н. Муравьёва (будущего Карского), опытнейшего военного, побывавшего не в одном бою на Западе и на Востоке. Вот что говорил об артиллерийской перестрелке 23 июня между Карсом и осадившими его русскими Муравьёв: «Обоюдный огонь... продолжался более четырех часов сряду. Вряд ли мне случалось во всю свою службу быть когда-либо в сильнейшем огне, как в сей день, и мы бы не выдержали оного еще более двух часов: ибо бруствер и амбразуры во многих местах были почти совершенно разрушены неприятельскими ядрами, которые начинали уже подбивать нашу артиллерию и бить людей, но неожиданным образом обстоятельства переменились»3.
      Всю ночь работы по строительству укреплений в центре русских позиций прикрывала 4-я (по другим данным 7-я) егерская рота 39-го егерского полка (в егерском полку были еще карабинерные роты) под командованием 26-летнего поручика Ивана Михайловича Лабинцова (Лабинцева, Лабынцева).
      Дворянин Тульской губернии Лабинцов родился 15 января 1802 года. Образование получил в Дворянском полку4, откуда 15 апреля 1819 г. был выпущен офицером в 39-й егерский полк. В 1827 г. за участие в Русско-персидской войне был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». К 1828 г. он уже полковой казначей5. Лабинцова очевидно не случайно выбрали казначеем: «До крайности расчетливый, даже просто скупой, иногда до мелочности, до смешного, он был, однако, чужд корыстолюбия и также строго берег казенные деньги, как и свои собственные»6.
      Итак, 23 июня 1828 г., на четвертый час артиллерийской перестрелки, около половины одиннадцатого утра, поручик Лабинцов заметил движение среди турецких солдат, защищавших укрепленную высоту над Армянским форштадтом Карса. Опасаясь, что неприятель займет удобную позицию на местном кладбище, Лабинцов со своими егерями, как рассказывает очевидец и участник событий Лачинов, «решился без приказания двинуться вперед и занять кладбище. Пули и картечь посыпались на приближающихся, но Лабинцов, видя возможность овладеть высотою и батареею, на оной устроенной, дождавшись на своем месте егерей 42-го полка, бросился на шанцы неприятельские»7.
      Историю появления на том же направлении атаки егерей 42-го полка поведал генерал-майор Муравьёв. В то время, когда рота 39-го егерского полка под командой Лабинцова пошла на турок, на другом участке русских позиций — «на батареях, устроенных на левом берегу реки, несколько отдаленных от крепости» — распоряжались генерал-лейтенант князь И. М. Вадбольский и полковник (позже генерал-майор) И. Г. Бурцов, недавно назначенный Паскевичем «траншейным начальником». «Желая что-либо предпринять», названные начальники послали занять то же самое кладбище две роты 42-го егерского полка во главе с подполковником А. М. Миклашевским8.
      Соединившись, егеря Миклашевского и Лабинцова ударили по турецким укреплениям-шанцам. Лачинов, который сам был в рядах роты Лабинцова, писал: «Пустивши батальный огонь, турки не успели более зарядить ружья и таким же образом, разрядивши пистолеты свои, принялись за сабли, кинжалы, а некоторые вздумали отбиваться каменьями, — без выстрела подошли наши к шанцам и закипела рукопашная схватка. Ужасны были минуты эти; две роты 42 егерского полка, поспешавшие с кладбища на подкрепление Лабинцову, видят, что новые толпы бешенных несутся на них и продолжают путь. С яростным криком напали турки — и резня распространилась: храбрость должна была уступить множеству. Сомкнувши роту свою, Лабинцов, всегда впереди, бросается в сечу и принятый с двух сторон штыками, неприятель смешался и побежал. Егеря заняли батарею, где взяли 4 знамя (по другим данным знамен было 5. — Ю. С.), 2 орудия, палатки и множество разного оружия...»9
      Турецкую батарею (или укрепленный лагерь) брали 4-я рота Лабинцова из 39-го егерского и 2-я рота капитана М. А. Черноглазова из 42-го егерского полка. При этом Лабинцов был сильно контужен, а Черноглазов получил три пулевых ранения в левый бок, в шею и грудь10. Дело, как видим, складывалось непросто. В ответ на атаку Миклашевского и Лабинцова до 2 тыс. турецких пехотинцев из Армянского предместья пошли на вылазку «с холодным оружием в руках и с ужасным криком». Генерал-майор Муравьёв осыпал этих турок со своей батареи гранатами и картечью — но неприятель упорно шел вперед, опрокинул левый фланг егерей 42-го и заставил их вернуться к кладбищу. Правый фланг наших застрельщиков, на котором находился Миклашевский, был окружен на месте захваченного только что турецкого лагеря — и стойко оборонялся. Миклашевский рассказывал генерал-майору Муравьёву: «Наших было тут... не более 30 человек»11.
      А вот что писал сам генерал-майор Муравьёв, на глазах которого произошло действие этой драмы: «В то же время Вадбольский отрядил 42-й егерский полк, который встретил сперва бегущих и остановил неприятеля. 42-е егеря, подходя колонною быстрым шагом, несколько растянулись и открыли огонь из колонны, стреляя вверх без всякого вреда неприятелю, как то обыкновенно делают наши войска, когда теряется в строю присутствие духа...» «Когда они уже стали подходить к тому месту, над коим Миклашевский держался, — продолжает Муравьёв, — то турки, преследовавшие бежавших, были уже на берегу скалы, к коей прижали наших. С неимоверною храбростию егеря, повернув налево, полезли на скалы, на которые очень трудно было взбираться, кроме того, что их встречал над головами разъяренный и победоносный неприятель. Но ничего их не остановило; они вступили на верхнем краю скалы в рукопашный бой с турками. Все сие дело было очень хорошо видно с моей батареи... Люди смешались толпами, как на картинах рисуют; наши кололи штыками, турки саблями рубились; сие продолжалось несколько минут; наши одолели, турки бежали опять через свою батарею в предместье, и Миклашевский был выручен»12.
      Более того, на плечах противника русские ворвались на улицы Армянского предместья Карса. На захваченной Лабинцовым, Черноглазовым и Миклашевским высоте установили батарею из шести орудий, открывшую огонь по Карсу. При этом штурм турецкой крепости продолжался как бы сам собой. Все происходило стремительно и неожиданно для русских не менее, чем для турок. Лачинов вспоминал: «Все... сделалось так быстро и с таким неизъяснимым единодушием, что отчаянно защищающиеся турки, совершенно потерялись и не понимали, что вокруг их происходит, а беспрерывная пушечная пальба со всех сторон еще сильнее распространяла между ними ужас. Несколько раз опускались знамена на башнях, в знак того, что крепость покоряется, — отбой прекращал ружейный огонь, умолкали и орудия. Вдруг раздавался выстрел с крыши, или из окна, мало-помалу, снова загоралась стрельба, и снова свистели пули, лопались гранаты, и сыпалась картечь. Более десяти раз повторялось это; но вот, в нескольких местах, показались наши на стенах, на бастионах — и стих звук оружия и прекратилось кровопролитие — турки, видя невозможность устоять, решились сдаться. Испуганный паша с важнейшими чиновниками скрылся в цитадель, пославши к графу (Паскевичу-Эриванскому. — Ю. С.) с предложением условий. Вся крепость в наших руках и часть войск стояла у запертых ворот цитадели, и стены оной усеяны были гарнизоном, который с обращенными на нас ружьями, ожидал окончания переговоров. На улицах страшное смятение, вооруженных неприятелей повсюду гораздо более, нежели наших, но они испытали, что ни многолюдство, ни завалы, ни самые стены, не спасают их... Корпусный командир прибыл из лагеря на главную батарею, к нему и от него скакали офицеры с донесениями и приказаниями, важные турецкие чиновники тихо ездили на гордых жеребцах своих, сохранивших свойственную им бодрость и в те минуты, когда сердца всадников наполнялись унынием и робостью.
      Пешие продирались между нами, конница, остановившаяся в разных местах, кидала свирепые взгляды, но взгляды эти никого не пугали. Быстро приготовлены средства — заставить трепетать засевших в цитадели, если бы они осмелились держаться; но они все видели, отворили ворота, и с покорностью предстал бледный паша перед графом Эриванским»13.
      Начавший утром 23 июня 1828 г. атаку на Карс поручик 39-го егерского полка Иван Михайлович Лабинцов был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени 16 ноября 1828 года14. Следует сказать, что, бросившись в атаку на Карс, поручик Лабинцов рисковал по нескольким причинам. Во-первых, Паскевич не давал команды на штурм. Более того, когда главнокомандующий увидел уже шедшую за Лабинцовым атаку Миклашевского, то буквально закричал на стоявшего рядом генерал-майора Муравьёва: «Что это значит? Кто это приказал? С какого повода сие сделалось без приказания...? Как смели?»15 Во-вторых, Паскевич, считавший военные действия 1827 г. под Ошаканом, когда русский трехтысячный отряд под началом генерал-лейтенанта А. И. Красовского прорвался с большими потерями сквозь 30-тысячную персидскую армию Аббаса-мирзы на выручку осажденному персами армянскому первопрестольному монастырю Эчмиадзин, за поражение, перенес неприязнь свою к Красовскому на действовавший в отряде этого генерала 39-й егерский полк. Накануне импровизированного штурма Карса на глаза Паскевичу попался офицер, наклонивший голову при пролете неприятельского ядра. Паскевич «послал спросить, какого он полка? и когда ему донесли, что 39-го егерского, он вскричал: «Так я и знал! Этот полк бежал с Красовским!» Поручик 8-го пионерного батальона, бывший декабрист А. С. Гангеблов, наблюдавший эту сцену, возмущался: «И это тогда, как Красовский спас Эчмиадзин, пробившись сквозь неприятеля, который с лишком в десять раз был его сильнее»16.
      Однако, несмотря ни на что, военная карьера Ивана Михайловича Лабинцова складывалась блестяще. К 1831 г. он уже штабс-капитан и адъютант командира 3-й (егерской) бригады 20-й пехотной дивизии генерал-майора А. П. Берхмана17. Все очередные свои чины Лабинцов получал за отличие. Как писал о нем по воспоминаниям 1845 г. граф К. К. Бенкендорф: «Солдат с ранних годов своей жизни и все время на службе на Кавказе, Лабынцев, без малейшей протекции, все свои чины и награды добыл себе исключительно только своими личными заслугами и подвигами храбрости»18.
      В 1828 и 1829 гг. Лабинцов был премирован годовым жалованием. В марте 1834 г., когда 39-й егерский полк расформировали, Лабинцов, прослуживший в этом полку 15 лет, состоял старшим адъютантом штаба 20-й пехотной дивизии. И вот 14 августа 1834 г. штабс-капитана Лабинцова переводят в Лейб-гвардии Волынский полк тем же чином и с оставлением в прежней должности при 20-й дивизии. Но засидеться при штабе Лабинцов не успел — как раз в 1834 г. начался ряд «усиленных экспедиций» за реку Кубань и на черноморское побережье Кавказа. Здесь на Лабинцова обратил внимание командующий войсками Кавказской линии и начальник Кавказской области генерал-лейтенант А. А. Вельяминов. Как раз Вельяминов — в свое время ближайший сподвижник А. П. Ермолова — рассмотрел в Лабинцове выдающегося боевого офицера и стал поручать ему командование стрелковыми цепями, арьергардными частями и даже отдельными колоннами.
      Одним словом, служба ладилась: в 1835 г. Лабинцов был награжден орденом Св. Анны 2-й степени, в 1835 г. — знаком отличия за 15 лет беспорочной службы, в 1837 г. — Императорской короной к ордену Св. Анны 2-й степени, 15 августа 1838 г. произведен в полковники. После этого последнего производства Лабинцова перевели в Кабардинский егерский полк с откомандированием на учебу в образцовый пехотный полк19.
      Первую серьезную кампанию в составе Кабардинского полка, которым командовал еще А. Г. Пирятинский (позже генерал), полковник Лабинцов провел осенью 1838 г. вместе с отрядом генерал-майора А. П. Крюкова. Это был поход в Ичкерию с целью принудить к миру верные Шамилю аулы. Жители некоторых из них согласились с условиями мира, раскаялись в набегах и грабежах, отправили к русским заложников-аманатов. Упорствовал в нежелании мириться аул Миятлы, в который начальник экспедиции привел 18 октября 1838 г. три батальона Кабардинского и батальон Куринского полка, несколько казачьих сотен и 12 орудий.
      В задачу Лабинцова, под началом которого были батальон егерей Кабардинского полка и сотня казаков, входило обогнуть аул с левой стороны, занять переправу и дорогу на Зубут, то есть место возможного отступления противника. С фронта аул был атакован полковником Пирятинским также с одним батальоном Кабардинского полка при 6 орудиях. После артподготовки Пирятинский повел своих егерей в штыковую атаку. Жители аула, приготовившиеся к перестрелке, не выдержали натиска и побежали по зубутской дороге, где их встретил Лабинцов и вытеснил в лес — на позиции батальона Куринского полка. Горцы понесли большие потери. Среди погибших оказался, например, абрек-разбойник, недавно предательским образом убивший прапорщика Апшеронского полка. В плен попали шестеро мюридов Шамиля. Всех захваченных женщин и нескольких тяжело раненых горских воинов русские отпустили. «Аул был разорен, но сады были пощажены из уважения к вековым трудам, создавшим на камнях столь ценное достояние, которое вместе с жителями, рано или поздно, должно же было остаться в нашей власти», — сообщает история Кабардинского полка. В донесении генерал-майора Крюкова были, между тем, отмечены хладнокровные и благоразумные распоряжения Лабинцова20.
      22 декабря 1838 г. полковник Лабинцов был назначен командиром Кабардинского егерского полка, но принял полк только 15 марта 1839 года21. Тогда же 1-й и 2-й батальоны полка вошли в состав Чеченского отряда генерал-лейтенанта, графа П. Х. Граббе. На май 1839 г. отряду был назначен набег на Ичкерию, а позже последовал поход в аул Ахульго — тогдашнее убежище Шамиля. Участником этих походов стал будущий военный министр, граф и генерал-фельдмаршал, а в 1839 г. — гвардии генерального штаба поручик Д. А. Милютин. Он дважды описывал этот поход: в монографии 1850 г. и в мемуарах, изданных посмертно. Из обоих текстов следует, что Лабинцову в экспедициях 1839 г. доверялись самые ответственные и опасные участки: либо авангард, либо арьергард, либо фланговое прикрытие, которое вместе с Лабинцовым осуществлял еще один бывший офицер 39-го егерского полка полковник — Пулло, командир Куринского полка22. Во главе передового летучего отряда, состоявшего из двух батальонов Куринского полка, сотни казаков и двух горных орудий Лабинцов как минимум дважды в мае 1839 г. по забытым даже горцами лесным тропам выходил к убежищам Ташав-Хаджи, соратника Шамиля, контролировавшего Чечню. Оба раза Ташав-Хаджи был вынужден бежать, в первом случае в урочище Ахмет-Тала он оставил Лабинцову свое знамя23. Начальник отряда граф Граббе считал, что с Лабинцовым «все предприятия удаются». Егеря Кабардинского полка в авангарде Чеченского отряда отличились также при Саясани и Буртупае.
      Бой при Аргуани, где полковник Лабинцов возглавил правую штурмовую колонну, длился непрерывно 36 час.: с 4 час. вечера 30 мая до рассвета 1 июня. В результате горцы были побеждены. Генерал Граббе в донесении о взятии Аргуани главной причиной успеха назвал необыкновенное мужество батальонов Кабардинского и Куринского полков. Особо был отмечен «храбрейший из храбрейших полковник Лабынцов, для которого нет ничего невозможного». Путь для экспедиции Граббе был теперь свободен «во все стороны», большая часть людей Шамиля рассеялась на несколько дней, сам Шамиль с вернейшими сподвижниками заперся в ауле Ахульго, где, в конце концов, был вынужден отдать в заложники русским одного из своих сыновей. За штурм Аргуани полковник Лабинцов был 25 июня 1839 г. произведен в генерал-майоры24.
      29 июня 1839 г. 1-й и 2-й батальоны Кабардинского полка неудачно штурмовали Сурхаевскую башню, которую обороняла сотня мюридов во главе с Али-беком. Там Лабинцов был во второй раз контужен. Взяли башню 4 июля, а 22 августа Кабардинский полк занял Старый Ахульго, за что был награжден Георгиевскими знаменами. Лабинцова же за кампанию 1839 г. пожаловали орденом Св. Владимира 3-й степени и украшенной алмазами золотой шпагой с надписью «За храбрость».
      С сентября 1840 г. 3-й и 4-й батальоны Кабардинского полка действовали против горцев наиба Шамиля Ахверды-Магомы. 18 октября эти батальоны во главе с полковым командиром Лабинцовым пришли в крепость Грозную, откуда 2 ноября были посланы для истребления мятежных чеченских аулов по направлению к селению Самашки. На этом пути Ахверды-Магома со своими людьми оказывал упорное сопротивление в каждом удобном для обороны месте. Он ожидал подмогу и до ее прибытия старался задержать колонну Лабинцова. Но Лабинцов, потеряв 18 чел. ранеными, за сутки уничтожил четыре аула с припасами и вышел к Казак-Кичу. 3 ноября он был в Галай-юрте, 4-го вышел к реке Ассе, за которой на его арьергард напали до 2 тыс. горцев во главе с самим Ахверды-Магомой. Выручил бойцов арьергарда подошедший вовремя генерал Граббе. 16 ноября Лабинцов уже с четырьмя батальонами жег мятежные аулы по обоим берегам реки Гонсауль. В тот же год он был награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. В октябре 1841 г. Лабинцов с четырьмя батальонами своего Кабардинского полка участвовал в походе на Малую и Большую Чечню. 26 октября при движении на Шали колонна Лабинцова шла отдельно, лесами, слева от основных сил, истребляя чеченские хутора, запасы сена и кукурузы. 30 октября при движении на Бата-юрт Лабинцов шел справа от основного отряда. Здесь весь его лесной марш до реки Мичик превратился в сплошной жаркий бой25. В 1841 г. генерал был награжден орденом Св. Анны 1-й степени.
      21 февраля 1842 г. Иван Михайлович стал командиром 1-й бригады 20-й пехотной дивизии, а Кабардинский полк сдал своему другу полковнику В. М. Козловскому. Передача полка происходила оригинальным способом. Лабинцов вел весьма скромный, спартанский образ жизни, презрительно относился к полковым командирам, «любившим хорошо поесть, выпить, вообще, хорошо пожить». По правилам того времени накопившуюся годовую экономию вещей и материалов уходящий командир полка продавал и либо оставлял деньги себе, либо передавал для кутежа своему преемнику. Лабинцов же свою немалую экономию подарил полковым ротам26.
      27 мая 1842 г. в расположение отряда генерал-адъютанта Граббе, к разоренному аулу Хасав-юрт, генерал-майор Лабинцов привел четыре батальона Кабардинского полка и под их прикрытием — транспорт с припасами. 30 мая весь отряд Граббе двинулся из Герзель-аула вверх по реке Аксаю. Лабинцов с 1-м и 2-м батальонами Кабардинского полка составлял авангард отряда и в течение только одного дня — 1 июня — не менее 30 раз штурмовал по пути следования чеченские засеки. После взятия главного завала в урочище Кажалык, что далось большой кровью, Граббе 2 июня решил возвращаться. Теперь Лабинцов с двумя батальонами Кабардинского егерского полка, потерявшими накануне своих командиров, составил арьергард отряда и вновь боевую задачу выполнил27. В 1843 г. он был награжден Императорской короной к своему ордену Св. Анны 1-й степени28.
      24 октября 1844 г. горцы в двух верстах от Кизляра угнали табун лошадей, принадлежавший Кабардинскому егерскому полку (с 11 апреля 1843 г. официально полк именовался Егерским генерал-адъютанта князя Чернышёва), причем был убит денщик генерала Лабинцова и ранен рядовой фурштата. Поднятые по тревоге казаки сумели отбить большую часть табуна. 15 ноября Лабинцов с четырьмя батальонами пехоты отправился за реку Аргунь, разорил несколько хуторов и, забрав горские запасы сена, двинулся назад. Чеченцы упорно преследовали своих обидчиков. Арьергард Лабинцова потерял двух человек убитыми, одного пропавшим без вести и 18 ранеными29.
      К этому времени Иван Михайлович Лабинцов стал легендой Кавказа. Граф К. К. Бенкендорф в своих французских мемуарах писал: «Лабынцев имел на Кавказе одну из самых громких боевых репутаций. Это был типичный старый пехотный офицер и столь же типичный российский ворчун. В нем чувствовался человек, немало сгибавшийся под тяжестью ранца. Вечно не в духе, вечно занятый критикой, фрондер, какие водятся только у нас, с готовым всегда на устах ругательством, Лабынцев являлся блистательным офицером в день боя, особенно командуя арьергардом; это был поистине Ней Кавказской армии. С своими преданными кабардинцами, которыми он когда-то долго командовал, Лабынцев пройдет всюду и всегда, прорвет и опрокинет всякое сопротивление, хотя бы для того, как это было с ним в 1840-м году, и пришлось ему, несмотря на свое генеральское звание, лично стать во главе предпринимаемого им удара в штыки»30. Здесь любопытно обращение мемуариста к наполеоновской эпохе не только в сравнении Лабинцова с французским маршалом Неем, но и в использовании слова «ворчун», ведь так — de vieux grogneurs, «старые ворчуны» — называли солдат наполеоновской старой гвардии.
      А вот каким предстал знаменитый Лабинцов перед 28-летним штабным фидером М. Я. Ольшевским (с 1861 г. генерал-лейтенант): «Вот этот среднего роста, крепкого сложения, с толстою шеей, с простоватым, ничего не выражающим лицом, едущий на маленькой, довольно плохой лошадке, в засаленном сюртуке, ситцевой рубашке и курящий отвратительную сигару, которая вас одуряет, — это герой Кавказа, генерал Лабынцов. Он очень скуп, а потому у него и лошадь плохая, и засаленный сюртук, и ситцевая грязная рубашка, и курит он одуряющую сигару. Генерал Лабынцов грубый брюзга, всегда угрюмый, недовольный, насупившийся, вечно ругающийся. Но если он нелюбим посторонними и подчиненными, то уважаем ими за мужественную храбрость и неустрашимость. Солдаты его боятся и недолюбливают, но охотно идут с ним в бой, потому что знают, что с ним не попадут в беду; а если и случится беда, то знают, что Иван Михайлович постоит и за себя, и за них. И действительно, много опасностей пережил генерал Лабынцов во время продолжительной своей службы на Кавказе, но, кроме контузии камнем при штурме Сурхаевой башни под Ахульго, не был ни разу ранен. Недаром солдаты считали его заговоренным от пуль и ядер»31. Похожим образом описывают Лабинцова и другие мемуаристы32. И еще одна интересная деталь — в тексте Ольшевского запечатлена, кажется, та «героическая неопрятность», которая была характерным обычаем среди егерей еще в пору наполеоновских войн, и которой, помимо скупости, можно объяснить засаленный сюртук и ситцевую рубашку Лабинцова.
      То, что можно назвать нарочитой неопрятностью прежде всего при ношении униформы, было для солдат-егерей свидетельством геройства и, как принято теперь говорить, «элитного статуса» их части. Поэтому труды начальства по переодеванию таких «неопрятных» полков встречались, видимо, с небольшим энтузиазмом. Например, командир 14-го гренадерского егерского полка полковник Я. О. Отрощенко в воспоминаниях подчеркивал, что весной 1815 г. учил своих егерей, дабы «амуниция... была чиста, как и в пехотных полках»33. Полковник С. И. Маевский, назначенный в сентябре 1813 г. шефом 13-го егерского полка, рассказывал, что егерей его полка «все и всегда называли» замарашками, и что «храбрый полк как будто бы гордился именем черненького; парадными назывались только полухрабрые, а сочетанием того и другого никто еще не дорожил»34. В других армиях того времени также встречалась своеобразная традиция «героической неопрятности». Например, солдат английского 95-го стрелкового полка (аналог русских егерей), прославленного в 1980-х — 1990-х гг. романами Б. Корнуэлла о стрелке Шарпе и сериалом по этим романам, также в 1808—1814 гг. называли «трубочистами» («Sweeps»)35. Позже «героическая неопрятность» культивировалась у воинственных горцев Кавказа (воспетые Лермонтовым в «Валерике» (1840) «рукава худые» — от привычки горцев обрывать с рукавов своих черкесок ткань для пыжей36) и пластунов. Как писал в своих «Казаках» (1852—1862) Л. Н. Толстой: «На настоящем джигите все всегда широко, оборвано, небрежно; одно оружие богато. Но надето, подпоясано и пригнано это оборванное платье и оружие одним известным образом, который дается не каждому и который сразу бросается в глаза казаку или горцу»37.
      Слухи о своей неуязвимости для пуль и ядер Лабинцов употреблял на пользу дела, чему был свидетелем в Даргинской экспедиции 1845 г.
      25-летний князь А. М. Дондуков-Корсаков (в будущем генерал-адъютант и генерал от кавалерии): «Я очень хорошо помню, как, отступая с последнею цепью, при сильном натиске неприятеля, Лабинцев, желая ободрить пару молодых оробевших солдат, сказал им: “Становитесь за мной, вы знаете, что меня пуля не берет”, и велел одному из них лечь и отстреливаться между ног его, а другому из-под мышки. Можно себе представить, как подобные выходки нравились солдатам, которые были уверены, что Лабинцев, участвовавший в стольких сражениях и никогда не раненный, имел заговор против пуль»38. В это время, заметим, Лабинцов был уже начальником 19-й пехотной дивизии.
      Не забыли на Кавказе к 1845 г. и подвиг поручика 39-го егерского полка Лабинцова при взятии Карса, о чем писал, например, граф Бенкендорф39. Более того, атака навстречу неприятельскому залпу с последующей рукопашной схваткой, примененная Лабинцовым в 1828 г. при Карсе, стала, как теперь говорят, «фирменным приемом» кавказского генерала. Князь Дондуков-Корсаков вспоминал: «Раз, помню я, при штурме Дарго, когда мы подходили к завалу, в несколько рядов амфитеатром преграждавшему нам дорогу и переполненному горцами, с приготовленными против нас ружьями, генерал Лабинцов остановил на ружейный выстрел, сколько мне помнится, 2-й батальон Кабардинского полка, шедший во главе колонны, и вызвал взвод этого батальона. Как теперь вижу молоденького офицера, им командовавшего. Генерал приказал взводу, состоящему из нескольких десятков человек, штурмовать завал. Офицер с удивлением выслушал это приказание. Лабинцов тогда сказал: “Прохвост (любимое его выражение), молокосос, у тебя молоко на губах не обсохло, ты здешней войны не знаешь. Вы броситесь в штыки штурмовать, эти дураки на вас все свои ружья разрядят, мы будем кричать ура и бросимся за вами, покуда они не успеют вновь зарядить ружья — вся потеря одного только взвода”». Как офицеры, так и вся эта колонна, состоявшая из старых кабардинцев, вполне одобрили это распоряжение. Солдаты говорили: “Старый пес знает свое дело”. Со словами “с Богом, марш” бросился взвод на завалы... Большая часть людей выбыла из строя, офицер убит, а вся колонна прошла без потери, как предполагал опытный Лабинцов»40.
      Еще одним «фирменным приемом» Лабинцова стало отступление «перекатными цепями», при котором одна цепь давала залп, после чего по-егерски бегом пряталась за другую цепь и перезаряжала ружья, в то время, как передняя цепь давала свой залп. Такой прием, как говорят, был очень действенным и полезным маневром в лесных чащах. Как раз в чащобе Ичкерийского леса в 1845 г. наблюдал его в исполнении самого Лабинцова князь Дондуков-Корсаков: «Наши батареи скоро заставили замолчать неприятельские орудия, но зато верному нашему арьергарду, состоящему из славных кабардинцев, с такими начальниками, как Лабинцев и Козловский во главе, пришлось вынести на штыках весь напор горцев. Как только арьергард спустился в овраг, неприятель бросился в шашки и кинжалы, и кабардинцы, отступая шаг за шагом перекатными цепями и засадами, могли только при своей стойкости совершить это опасное движение в полном стройном порядке и относительно с умеренной потерею»41.
      Из обычаев кавказской войны неукоснительно соблюдался Лабинцовым тот, согласно которому не следовало оставлять неприятелю своих раненых и убитых. Это не только требовалось для поддержания морального состояния солдат и офицеров, но и диктовалось поведением противника, поскольку горцы «имели обыкновение после ухода войск вырывать тела, забирать платье покойников и истязать трупы»42.
      Все без исключения мемуаристы, рассказывавшие о Лабинцове, вспоминают злой язык кавказского генерала. Например, Г. И. Филипсон, генерал от инфантерии, писал: «Лабынцев не стеснялся выражаться обо всех с циническою грубостию, хотя не без своего рода юмора и остроумия, что делало ему много врагов»43. При этом высказывания Лабинцова оставались в памяти кавказских войск. Например, князь Дондуков-Корсаков рассказывал: «Мне памятен рапорт... Лабинцева, временно начальствовавшего в Темир-Хан-Шуре в 1846 году, к главнокомандующему князю Воронцову о двух командирах — Брестского и Белостокского полков. Он писал в официальной бумаге с обычной ему резкостью: “Полковники Владимиров и фон Лейн, опасаясь скорого производства в генерал-майоры, не отпускают ни положенного провианта ни вещевого довольствия чинам своих полков, пришедшим в положительную нищету” и т.д. в этом смысле. По производстве дознания, оба полковых командира были отрешены князем Воронцовым от командования...»44
      Доставалось от Лабинцова и переведенному на Кавказ генерал-губернатору Новороссии графу (позже князю) М. С. Воронцову, обладавшему, надо сказать, смолоду немалым боевым опытом и благородным характером. Дело в том, что первым военным предприятием Воронцова на Кавказе стала неудачная для русских Даргинская экспедиция 1845 г., инициатива которой исходила из Петербурга. Идею этой экспедиции старые кавказские офицеры не одобряли, а спасением своим во время Даргинского похода войска Воронцова были обязаны, по общему мнению, именно Лабинцову.
      Однажды во время Даргинской экспедиции Лабинцов сказал в сердцах о Воронцове: «Нам нужен главнокомандующий, а прислали нам генерал-губернатора»45. Разногласия Лабинцова с главнокомандующим разрешились во время той же экспедиции довольно характерным образом, о чем вспоминал князь Дондуков-Корсаков: «Старые кавказцы недоверчиво относились к Даргинской экспедиции, не понимая, что в этом деле князь Воронцов был только искупителем той пагубной системы, которою руководствовались в Петербурге и которой тот же кн. Воронцов положил конец в последующие годы. Между порицателями князя отличался между прочими Ив. Мих. Лабинцев, со свойственной его натуре резкостью и грубостью. Кн. Воронцов все это очень хорошо знал. Раз, разговаривая с Лабинцевым в Шаухал-берды перед своей палаткой, куда преимущественно направлялись неприятельские выстрелы, князь открыл табакерку, желая понюхать табаку, когда в нескольких шагах от них упала граната, грозившая разрывом своим убить или изувечить обоих разговаривавших. Первым движением князя было посмотреть в глаза Лабинцева, а сего последнего пристально впереться в глаза князя — в таком безмолвном испытании прошло несколько секунд. Гранату, между тем, не разорвало, потому что скорострельная трубка выскочила при падении. Князь, рассмеявшись, протянул Лабинцеву руку и сказал: “Теперь можно посмотреть, куда легла граната”. С тех пор не слыхал я, чтобы Лабинцев когда-либо дурно отзывался о князе Воронцове как военном»46. И даже стал приговаривать временами в адрес князя: «Однако он солдат!»47
      Даргинская экспедиция получила название по главной точке своего назначения — чеченскому аулу Дарго, расположенному, как тогда говорили, «в глухих трущобах Ичкерийских лесов, у истоков Аксая». Шамиль после нескольких поражений, понесенных его горцами от русских, избрал Дарго местом своего постоянного пребывания, разместил здесь небольшой арсенал и склады различных припасов. В Петербурге тем временем был разработан план окончательного поражения Шамиля. Для этого 6 июля 1845 г., после занятия Анди (Андии или, как называли ее солдаты Кавказского корпуса, «Индии»), граф Воронцов, имевший в своем распоряжении десять с половиной батальонов пехоты, три роты стрелков, две дружины Грузинской пешей милиции (ополчения), четыре сотни казаков, девять сотен конной милиции, два легких и четырнадцать горных орудий (всего 7690 пехотинцев, 1218 кавалеристов и 342 артиллериста) выступил к Дарго.
      Надо сказать, что в свите Воронцова было много золотой военной молодежи, находившейся в поисках славы и отличий: принц Александр Гессенский — брат цесаревны (с 1855 г. императрицы) Марии Александровны, флигель-адъютанты, гвардейцы, генштабисты и т.п. Как минимум двое петербургских гостей в надежде на орден Св. Георгия получили в командование по батальону: адъютант наследника цесаревича (будущего императора Александра II) князь А. И. Барятинский — батальон Кабардинского егерского полка, флигель-адъютант граф Бенкендорф — батальон Куринского егерского48.
      Двигался отряд Воронцова в следующем порядке: авангард, правая и левая обходные колонны, главные силы и арьергард, которым командовал генерал-майор Лабинцов. В подчинении Лабинцова были 2-й батальон Замостского егерского и 3-й батальон Апшеронского пехотного полков, четыре орудия 3-й горной батареи49.
      В ночь на 7 июля русские вышли к Дарго, преодолев труднейший путь через горный хребет, обрывистые и глубокие овраги, едва проходимые лесные тропы, под градом пуль, летевших из-за преграждавших путь частых завалов. Шамиль не стал оборонять Дарго, уничтожил в этом ауле все, что было возможно, и скрылся to своими сподвижниками в окрестном дремучем лесу. Воронцов разрушил в Дарго то, что не успел разрушить Шамиль, после чего устроил для своих войск лагерь вблизи аула. Здесь-то и началась самая трагичная часть похода. Как вспоминает граф Бенкендорф, «в день занятия Дарго силы Шамиля были слабее наших, но уже на другой день вся Чечня и весь Дагестан собрались вокруг него, и теперь многочисленный противник, словно громадный муравейник, окружал нас со всех сторон. Горцев собралось несомненно не менее 30 000 человек»50.
      Шамиль тогда же, 7 июля, на господствующей высоте у аула Белгатой, на левом берегу реки Аксай, собрал несколько тысяч горцев и открыл огонь из трех своих артиллерийских орудий по правому флангу русского лагеря. Воронцов перенес лагерь на недоступное для артиллерии горцев место, а потом распорядился, чтобы Лабинцов повел колонну из пяти с половиной батальонов, в которой преобладали чины пришедшего из России 5-го корпуса на высоту, откуда Шамиль вел огонь. Недолюбливая, по обычаю Кавказского корпуса, части, прибывшие из России, Лабинцов «подошел к князю Воронцову и своим обыкновенным, т.е. грубым, тоном сказал: “Что вы, ваше сиятельство, дали мне эту кучу милиции? Позвольте мне взять батальон или два Кабардинского полка; это будет вернее”51. Упрек был несправедлив, потому что 5-й корпус уже два года как находился на Кавказе. Стоит заметить, что в 1827 г. под Ошаканом Аббас-Мирза со своими персами отважился напасть на части русской 20-й пехотной дивизии, в том числе и на 39-й егерский полк, в котором служил поручик Лабинцов, как раз потому, что дивизия недавно пришла из России (вернее, с Крымского полуострова) и, якобы, не знала особенностей кавказской войны...
      Около 12 час. дня Лабинцов выстроил порученные ему войска в три линии. Первую линию составили 3-й и 4-й батальоны «кавказского» Навагинского и первый «российского» Люблинского полков при четырех горных орудиях. Во второй линии находились батальон «российского» Замостского полка и «кавказцы»: 3-й батальон Апшеронского, две роты Куринского полков, две роты стрелков и рота саперов при двух орудиях. В третью линию, которая была одновременно резервом Лабинцова, входили четыре сотни казаков и две сотни конной милиции под началом генерал-майора Безобразова.
      Очевидец вспоминал, что едва лишь первая линия войск Лабинцова подошла к Аксаю, «как завязалась перестрелка, перешедшая в ожесточенный бой. Навагинцы стремительно атаковали лес, защищаемый огромной массой горцев, и последние должны были быстро его очистить. Горцы, заняв аул Белгатой, упорно в нем держались; но опять навагинцы, поддержанные люблинским батальоном, выбили их оттуда штыками». Далее началось «общее преследование бегущего неприятеля до тех пор, пока он не был отброшен в овраги и леса. Но едва наши войска начали обратно отступать эшелонами, как опять горцы собрались со всех сторон, и завязали упорный бой, особенно около аула Белгатой и его кладбища, которое несколько раз переходило из рук в руки. Навагинцы и апшеронцы лихо держались и этим облегчили отступление прочих войск. На спуске к реке Аксаю генерал Лабинцев остался с батальонами навагинским и апшеронским, и пока все войска не переправились, все упорные натиски неприятеля отбивал штыками, так как почти все патроны были уже выпущены. Только в сумерки войска возвратились в лагерь, покрыв себя славою, особенно навагинцы и апшеронцы. Из лагеря было видно стройное движение войск, особенно при отступлении, что составляло на Кавказе всегда самую трудную задачу, но генерал Лабинцев, старый боевой кавказец, был мастером своего дела. Это славное дело стоило нам убитыми: 1 штаб-офицера — подполковника Познанского, командира апшеронского батальона, храбрейшего и дельнейшего офицера армии; 1 обер-офицера, 28 нижних чинов; ранеными: штаб-офицера 1 — командира люблинского батальона подполковника Корнилова, молодого, дельного офицера, весьма много обещавшего в будущем, он был ранен смертельно; обер-офицеров 8, нижних чинов 178. Надо полагать, что 7-го июля и горцы понесли значительную потерю»52. Как видим, Лабинцов не зря выпросил у графа Воронцова «кавказские» батальоны.
      Дни 8 и 9 июля прошли в незначительных перестрелках. Горцы начинали стрельбу всякий раз, как только русские фуражиры спускались на равнину, отделявшую с одной стороны наш лагерь от неприятеля. На русских надвигался голод. 10 июля Воронцов выслал 6 батальонов, часть конницы и 4 орудия навстречу большому продовольственному обозу, пришедшему из Темирхан-Шуры (Буйнакска). Посланные должны были разгрузить остановленные горскими завалами повозки, отправить их назад — и на вьючных лошадях, а также в своих заплечных мешках доставить сухари в расположение главного отряда. За два дня посланным за продовольствием войскам пришлось выдержать ряд упорных боев, которые получили у солдат название «Сухарной экспедиции». В ходе этой экспедиции у русских были убиты два генерала, 17 офицеров и 537 нижних чинов, а также оставлены в лесу три орудия. По мнению участника тех боев В. А. Геймана, дослужившегося на Кавказе до чина генерал-лейтенанта, исход «Сухарной экспедиции» был бы иным, если бы во главе ее поставили не генерала Ф. К. Клюки-фон-Клугенау, привычного к военным действиям в Дагестане, а как раз Лабинцова, который «всю свою службу был в лесных походах, требующих особого навыка»53.
      13 июля в 6 час. утра отряд Воронцова оставил Дарго и начал отход по той же дороге, по которой шесть дней назад Лабинцов водил в атаку «российские» батальоны. Накануне на военном совете у Лабинцова спрашивали, по какой дороге лучше будет отходить из Дарго. «Дойдем по всякой, если только пойдем не торопясь», — отвечал Лабинцов54. В ночь перед выступлением главнокомандующий граф Воронцов приказал собрать ружья убитых и тяжелораненых и зарыть в укромном месте, палатки порвать на бинты, все лишние вещи сжечь. «Всех тешило auto-da-fe имущества приезжих, особенно петербургских военных дилетантов. Солдаты и офицеры немало смеялись, видя, как сжигалось имущество принца Гессенского, особенно же серебро и прочие затеи князя Барятинского, которыми он так щеголял до того времени», — вспоминал князь Дондуков-Корсаков55.
      Однако настроение в войсках было тревожное, если не сказать обреченное. Граф Бенкендорф, который накануне выступления из Дарго был тяжко ранен, вспоминал: «Я сам сжег свои эполеты и аксельбанты с вензелями Государя, чтобы быть уверенным, что они не попадут в руки неприятеля; свою гербовую печать я передал барону Николаи, так как канцелярия и дела самого графа Воронцова, понятно, имели больше прав на сбережение и сохранение. Затем я положил в карман 4 плитки сухого бульона, а мои слуги оставили, кроме того, кастрюлю и рис; вот и все наши запасы на восемь дней марша. Мы высчитали, что нам потребуется восемь дней, чтобы пройти 40 верст. Это одно дает понятие, какую трудность представляли местность и дороги, по которым нам нужно было двигаться. Наше выступление из Дарго состоялось при мрачном молчании войск»56.
      Тот самый барон Николаи, которому граф Бенкендорф перед выступлением из Дарго отдал свою гербовую печать, рассказывал потом: «Когда неприятель заметил направление, которое приняло наше движение, он стал поспешно возвращаться на прежнюю свою позицию, которую мы уже оставили за собою, и подвез несколько орудий, из которых стал нас обстреливать, но безвредно. Один только наш арьергард, состоявший из двух батальонов Кабардинского полка, под начальством генерала Лабинцова, вступал в дело с неприятелем, блистательно совершая отступление как бы на учебном поле, несмотря на упорные нападения, которым он подвергался»57. Еще один участник Даргинского похода и биограф князя Воронцова — М. П. Щербинин — вспоминал, что солдаты Лабинцова действовали тогда «словно как на шахматной доске»58.
      Так или иначе, но русские выбили Шамиля с высот у аула Центери (Центорой), после чего тем же левым берегом реки Аксая стали выходить из горной области. Трехдневное движение представляло собой сплошной бой. 16 июля отряд Воронцова вышел на поляну селения Шаухал-берды, где был объявлен привал. Все оставившие воспоминания участники похода сходятся в одном — «войска покрыли себя славой, особенно кавказцы — старые полки Кабардинский, Куринский, Навагинский и Апшеронский; великолепен был и Лабынцев с своим арьергардом, выдержавший на своих плечах в течение длинных пяти дней все яростные атаки горцев...»59
      Свидетелем арьергардного боя вблизи от Шаухал-берды, а также эксцентричного поведения Лабинцова и его сподвижников в первой цепи под натиском горцев стал князь Дундуков-Корсаков. Он вспоминал: «В глазах всего отряда Лабинцев совершил замечательное свое отступление; князь Воронцов и все мы восхищались его умением пользоваться местностью и замечательными его распоряжениями. При переходе через следующий овраг, когда колонна двинулась вперед, я остался с арьергардом, желая ближе видеть действия Лабинцева... В этой же цепи видел я достойного командира Кабардинского полка Вик[ентия] Михайловича] Козловского под градом пуль, с предлинною трубкою в зубах, ободрявшего цепь с свойственным ему хладнокровием. Лабинцев подошел к нему и палкой выбил у него из губ трубку при любимом своем ругательстве: “Прохвостина, здесь не место курить”. Козловский, впрочем, весьма дружный с Лабинцевым, только возразил: “Грешно, как, Иван Михайлович, последнюю, как, у меня трубку выбивать”». Полковник (позже, как и Лабинцов, дослужившийся до чина генерала от инфантерии) Козловский «два слова как-как... вставлял без разбора в каждую фразу, хотя не был заикой, отчего речь его делалась иногда очень забавной, особенно, когда ему и без того приходилось употреблять это слово, напр[имер]: “Как ваше здоровье?”»60. Козловский, к слову, был любителем погулять, а Лабинцов вел жизнь трезвую.
      Надо сказать, что присказки или «поговорки», вроде той, которую употреблял полковник Козловский (ее полный вариант: «Как, как бишь»), были деталью интересного явления — жаргона русских кавказских войск. Не один Козловский имел свою «поговорку». Начальник «Сухарной экспедиции» генерал-майор Клюки-фон-Клугенау постоянно повторял слово «этих», погибший в той же экспедиции командир 2-го батальона Кабардинского егерского полка полковник Ранжевский приговаривал «тен, тен», а командир 1-го батальона того же полка финляндец подполковник Гроденфельд — «как же, как же, таком-то роду»61.
      То немногое, что мы знаем о солдатском жаргоне Кавказского корпуса, замечательно характеризует культурный кругозор русского воина. Так, например, люди, в прошлом у которых были походы в Европу 1813—1815 гг., довольно быстро переиначивали трудные кавказские названия на более привычный лад. Дагестанскую область Тавлию именовали Италией, Аварию — Баварией, Андию — Индией. Были и библейские ассоциации. Например, горные дороги, которые в наше время известны как «серпантин», кавказские солдаты называли «вавилонами», потому что гора с такой дорогой напоминала им вавилонскую башню. Из более простых метафор известна такая — если у солдата, заснувшего у костра, начинала от пламени тлеть пола шинели (случай довольно частый), то это называлось «поймать лисицу»62.
      Находились в жаргоне солдат кавказских войск и особенные выражения, относящиеся к наградам. Обычно высшее командование в отличившуюся в том или ином бою часть присылало определенное количество солдатских наград. Ими могли быть, например, Знаки отличия Военного Ордена — они же Георгиевские кресты, которые частенько (но совсем не обязательно) жаловались по три на роту. Определить того, кому персонально достанется Георгиевский крест, мог и командир части. Но бывало, что награда вручалась не по воле командира, а по приговору роты. То есть сами солдаты выбирали из своей среды достойного. Врученный таким образом «Георгий» назывался «голосовым крестом»63.
      Арьергардный бой 16 июля 1845 г., который наблюдал раненый князь Дондуков-Корсаков, имел замечательный в своем роде финал: «Генерал-майор Лабынцов, отражая неприятеля с фронта, но в то же время заботясь об обеспечении следования раненых и вьюков, попеременно посылал влево для занятия высот подходящие роты Навагинского и Замосцского баталионов, ограждая таким образом колонну, сколько позволяла возможность. Несмотря однако на все принятые меры, горцы успели убить несколько вьючных лошадей, что принудило оставить находившиеся на них вьюки по невозможности поднять их; при этих схватках от наших пуль и штыков много гибло горцев, но за всем тем со свойственною им жадностью к добыче, они возобновляли нападения с большим ожесточением. При прохождении арриергарда, Суаиб-Мулла, старший наиб Чечни, желая нанести последний решительный удар, соединил в одну массу все толпы свои и бросил их на 3 роту егерского генерал-адъютанта князя Чернышёва (Кабардинского. — Ю. С.) полка, оставленную у мостика; но генерал-майор Лабынцов, зная горцев, предвидел это; он подкрепил егерей скрытыми резервами и так ожидал нападения. Суаиб-Мулла погиб в наших штыках и с ним пало значительное число храбрейших и влиятельных людей Чечни, с которыми он находился в голове толпы: это поражение остановило натиски неприятеля на арриергард»64.
      Однако в Шаухал-берды положение русских скоро стало критическим: со всех сторон их окружали горцы, а еда и боеприпасы подходили к концу. Из отчаянного положения отряд Воронцова спас генерал-лейтенант Р. К. Фрейтаг, который быстро собрал среди ближайших к Герзель-аулу войск Чеченской линии семь с половиной батальонов пехоты, три сотни казаков и 13 орудий, с которыми двинулся к Мискиту, где 19 июля после жестокого боя соединился с отрядом Воронцова.
      В бою 19 июля, еще до подхода войск Фрейтага, в арьергарде Лабинцова по нерадивости подпоручика Кудрявцева погибла 1-я карабинерная рота Кабардинского полка, которая последней оставила Шаухал-берды. Очевидец вспоминал: «1-я и 2-я карабинерные роты отступали в арьергарде так называемым перекатным отступлением, 1-я левее 2-й. Последней надо было подняться на горку, а потом на ее место перейти 1-й, потому что на пути ее отступления была тина и густой кустарник, заросший диким виноградом, сквозь который не было возможности пробраться. От генерала Лабинцева послан был с приказанием подпоручик Кудрявцев, чтобы предупредить роты о порядке отступления. В это время был ожесточенный огонь со стороны неприятеля, почему, надо полагать, Кудрявцев ограничился тем, что с горки помахал платком. По этому сигналу 1-я карабинерная рота, видя, что уже 2-я отступила, тоже начала отступать прямо, как была расположена, и лишь только вошли в чащу карабинеры, горцы гикнули и окружили роту, требуя сдачи. Командующий ротою штабс-капитан Тимахович, видя безвыходное положение, обратился к роте: “что, братцы делать?” — “Ваше благородие, ляжем все, а не дадим поживы этим оборванцам”, — был ответ солдат. И действительно, карабинеры легли почти все, но не даром: в рукопашной схватке досталось порядком горцам (их, по данным русского командования, погибло около 150 человек. — Ю. С.). Бой продолжался недолго (четверть часа. — Ю. С.), но был жестокий бой и шел насмерть. Штабс-капитан Тимахович, тяжело раненый, был взят в плен, и потом уже мы слышали от лазутчиков, что с него живого сняли кожу... Из всей роты спаслось, кажется, три человека, пробравшихся кое-как сквозь чащу; они рассказывали подробности дела». По официальным данным, рота потеряла двух офицеров и до 60 нижних чинов. Вскоре однако «генерал-майор Лабынцов, устроив резервы, отразил натиск неприятеля и таким образом охранил безопасность наших раненых и вьюков»65.
      20 июля объединенные русские отряды вступили в укрепление Герзель-аул, с потерей почти 3-х тыс. чел., в том числе трех генералов66.
      31 августа 1845 г. генералу от инфантерии Воронцову, пожалованному за Даргинский поход княжеским титулом, писал из Москвы прежний кавказский главнокомандующий, генерал от артиллерии Ермолов: «Какими молодцами явились у тебя генералы Фрейтаг и Лабинцов! Я знаю неустрашимость последнего...»67 За Даргинский поход три батальона Кабардинского егерского полка получили новые Георгиевские знамена68. В 1845 г. Лабинцов был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени и пожалован чином генерал-лейтенанта со старшинством с 31 июля 1845 года. В 1847 г. генерал-лейтенант Лабинцов был награжден орденом Белого Орла — третьим по старшинству среди русских орденов.
      После Даргинского похода Иван Михайлович Лабинцов продолжал командовать 19-й пехотной дивизией. На Кавказе должность начальника дивизии имела свою специфику. Лабинцов, как вспоминает генерал Г. И. Филипсон, «жил в заштатном городе Георгиевске, и при нем был только его дивизионный штат. Все войска были в полном распоряжении кордонных начальников. Лабынцев не мог ими распоряжаться, но ему предоставлено было заботиться о хозяйственном благоустройстве. Конечно, он не делал ни того, ни другого, сидел себе в Георгиевске и ругал всех прохвостами»69. Историк русских кавказских войск, полковник А. Л. Зиссерман писал, что свойственные Лабинцову «ворчливость, угрюмость и капризность были несносны для его подчиненных, особенно бывших в более близких отношениях к нему по службе». Полковые командиры вверенной Лабинцову дивизии «пуще всякой беды» боялись инспекторских смотров Ивана Михайловича70.
      Летом 1848 г. генерал Лабинцов лечился на кавказских минеральных водах. Там, в Пятигорске, он, сам будучи еще холост, устроил семейную жизнь своего товарища и преемника в командовании Кабардинским полком генерал-майора Викентия Михайловича Козловского, сосватав за него «не очень молодую барышню» Анну Васильевну Соляникову, которая, хотя и была несколько глуховата, оказалась на поверку достойной во всех отношениях женщиной, прекрасной хозяйкой, доброй женой и попечительной матерью71.
      Там же, на водах, решилась и дальнейшая служебная карьера Лабинцова. Однажды он был приглашен в Кисловодск на обед к главнокомандующему князю Воронцову, о сложных отношениях с которым Лабинцова уже говорилось выше. Когда в определенный час все приглашенные собрались, Лабинцова среди них не было: «Сели за стол, князь был так любезен, что сам, повернув назначенный для Лабынцова стул спиною к столу, сказал громко: “Это место достойнейшего Ивана Михайловича”. А этот, между тем, не только не пришел, но даже не прислал извиниться, потому что считал себя оскорбленным за предпочтение ему другого лица на должность начальника левого фланга Кавказской линии, и подал просьбу о переводе с Кавказа на службу в Россию...»72
      В начале осени 1848 г. Лабинцов был уже в Москве, откуда 22 сентября Ермолод писал на Кавказ князю Воронцову, интересовавшемуся, видимо, судьбой строптивого подчиненного: «Видел я здесь генерала Лабинцова не более получаса, ибо на другой день уехал я в деревню; но довольно было времени заметить, что он с сожалением оставил Кавказ, где служил так счастливо, приобрел милостивое внимание Государя, пользовался твоим благорасположением. Он, конечно, понимает, что он Lamorissiere; но у нас нет баррикад, и не так легко попасть в военные министры73. Приметно грустит. Но как человек, так давно в дружбе со счастием и им балуемый, он имеет свои претензии и некоторые хорошо высказывает. Но сплетни не мое дело, и ты, конечно, не пожелаешь их знать. Он был весьма тебе преданный человек и боевой хороший инструмент»74. Обращает на себя внимание сравнение Ермоловым Лабинцова с тогдашней французской знаменитостью генералом Кристофом де Ламорисьером, выходцем из колониальных войск, сыгравшим роль и в победе, и в поражении французской революции 1848 г., после чего недолго занимавшим пост военного министра. Вероятно, Ермолов имел в виду не только сходство биографий и капризных характеров Лабинцова и Ламорисьера, но и угадывал в русском колониальном генерале политический потенциал, так и не реализовавшийся.
      К 1849 г. генерал-лейтенант Лабинцов был начальником 5-й пехотной дивизии. В этом году Иван Михайлович принял участие в Венгерской кампании, выручал австрийский престол от раскола государства. 3 июня Лабинцов среди других русских генералов представлялся императору Николаю I в г. Змигроде75. 5 июня 1849 г. главные русские силы генерал-фельдмаршала графа И. Ф. Паскевича-Эриванского, князя Варшавского выступили в Венгрию четырьмя колоннами. Правую колонну, состоявшую из двух батальонов Архангелогородского пехотного полка, из Вологодского пехотного, Костромского и Галицкого егерских полков, двух рот 2-го стрелкового и двух рот 2-го саперного батальонов, трех сотен 32-го Донского казачьего полка и 5-й полевой артиллерийской бригады, возглавлял Лабинцов. Колонна Лабинцова из окрестностей местечка Грибова, через деревню Избы перешла Карпаты и 6 июня достигла деревни Тарно.
      8 июля генерал-лейтенант Лабинцов сыграл решающую роль в деле у села Тура. Там кавалерийский отряд графа Толстого (один дивизион Харьковского уланского полка, Елисаветградский Великой Княгини Ольги Николаевны и Лубенский гусарские полки, две сотни 32-го Донского казачьего полка, 4-я конно-легкая и 2-я донская резервная батареи), направленный от Асода к Замбоку, встретился с венгерской кавалерийской дивизией Дежефи (17 эскадронов и 12 артиллерийских орудий). В общей сложности у противника было до 7 тыс. сабель. Венграми в том бою командовал польский генерал Юзеф Высоцкий.
      Очевидец вспоминал: «Толстой уже несколько часов боролся против несоразмерной силы Высоцкого; эскадрон Харьковского уланского полка..., служивший ему авангардом, с самого утра удерживал натиск венгерцев, отступая к остальной части отряда. Гусарский В[еликой] К[нягини] Ольги полк сделал несколько блестящих атак, но численность неприятеля была в три раза более. Окруженные и теснимые со всех сторон, наши кавалеристы вступили в рукопашный сабельный бой; и гибель их была неизбежна, ежели бы в эту минуту не пришла 5-я дивизия пехоты (точнее, 7 батальонов из входивших в ее состав Архангелогородского и Вологодского пехотных полков, а также 3-я батарейная батарея. — Ю. С). Лабинцов находился невдалеке от Тура.
      Узнав об опасности Толстого, он велел своей дивизии сбросить ранцы и каски и во главе ее беглым шагом явился на поле сражения. Венгры, не имея даже посредственной пехоты, боялись нашей. Появление Лабинцова обратило их в бегство; мы преследовали их десять верст до замка Сомбола (Замбок. — Ю. С), где воспользовались обедом, приготовленным для Высоцкого и его окружающих»76. Русские потеряли при Туре 8 чел. убитыми и 58 раненными и контуженными77.
      21  июля Лабинцов со своей 5-й дивизией участвовал в сражении при Дебречине (Дебрецине), где русские столкнулись с 15-тыс. венгерским корпусом Шандора Надя. 5-я дивизия держалась чрезвычайно стойко. У венгров в начале этого, победного для русских, сражения был серьезный перевес в артиллерии — 36 орудий против 16-ти у наших — и хорошие артиллеристы. В какой-то момент начальник русского 2-го корпуса генерал П. Я. Куприянов был ранен осколком гранаты в правую ногу, которую пришлось ампутировать. Командование корпусом взял на себя Лабинцов. Интересно, что начальником штаба 2-го корпуса был тогда служивший в 1828 г. так же, как и Лабинцов, в 39-м егерском полку А. К. Ушаков78.
      В 1849 г. генерал-лейтенант Лабинцов был награжден вторым по значимости русским орденом Св. Александра Невского, а в 1851 г. — алмазными знаками этого ордена, в 1850 г. — австрийским орденом Железной Короны 1-й степени, в 1851 г. — прусским орденом Красного Орла 1-й степени, в 1853 г. — австрийским орденом Леопольда 1-й степени79.
      В 1852 г. генерал-лейтенант Лабинцов оставался начальником 5-й пехотной дивизии, в 1855—1856 гг. числился командующим одновременно 1-й и 3-й пехотными дивизиями80. С 1856 по 1862 г. он командовал уже 1-м армейским корпусом. В 1856 г. Иван Михайлович был пожалован табакеркой с императорским портретом, через два года — знаком отличия за 35 лет беспорочной службы. В 1859 г. Лабинцов был произведен в генералы от инфантерии со старшинством с 8 сентября. 26 августа 1862 г. генералу от инфантерии Лабинцову была предоставлена на 12 лет аренда с годовой прибылью в 3 тыс. руб., в 1868 г. выделены 3 тыс. десятин земли, в 1869 г. пожалована украшенная бриллиантами табакерка, в 1874 г. аренда 1862 г. продолжена на 6 лет, в 1880 г. — еще на 6 лет. С 1863 г. Лабинцов числился по армейской пехоте в запасных войсках и по 80-му пехотному Кабардинскому генерал-фельдмаршала князя Барятинского полку81.
      После выхода в запас генерал от инфантерии Иван Михайлович Лабинцов поселился в Вильне, где жил «богатым человеком», «пользуясь заслуженным уважением»: к 1875 г. его избрали в почетные мировые судьи82. По обычаю кавказских генералов Лабинцов женился поздно и после перевода в Россию. От этого брака у него была дочь Екатерина, которая вышла замуж за юриста Николая Михайловича Клингенберга, в дальнейшем ковенского, вятского, владимирского и Могилевского губернатора, тайного советника и сенатора83.
      Генерал от инфантерии Иван Михайлович Лабинцов скончался в возрасте 81 года в Вильне 7 сентября 1883 года84. Похоронен в Санкт-Петербургской Александро-Невской лавре на Тихвинском кладбище, возле своей супруги Екатерины Филипповны, умершей 25 августа 1870 года85.
      Примечания
      1. Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею (АКАК). Т. VII. Тифлис. 1878, с. 750.
      2. ЛАЧИНОВ Е.Е. Отрывок из «Исповеди». В кн.: Кавказский сборник. Т. I. Тифлис. 1876, с. 138.
      3. МУРАВЬЁВ-КАРСКИЙ Н.Н. Первое взятие русскими войсками города Карса (июнь 1828 года). (Писано в 1831 году.) — Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 335.
      4. «Происходит из детей боярских и записан в 6-й части родословной дворянской книги по Тульской губернии». КЛИНГЕНБЕРГ, рожденная ЛОБЫНЦЕВА Е.И. По поводу статьи «Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г.» — Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 604; История «дворян» и «константиновцев». 1807—1907. [Б.м., б.г.] В кн.: Алфавитный список, с. 90. (Лабинцов Иван).
      5. Список генералам, штаб- и обер-офицерам всей Российской Армии, с показанием чинов, фамилий и знаков отличия. СПб. 1828, с. 542—543; Там же. СПб. 1831, с. 269—270; Список генералам по старшинству. СПб. 1840, с. 380; Кавказский сборник, т. I, с. 138; ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. IV. Турецкая война 1828—1829 гг. СПб. 1889, с. 59.
      6. ЗИССЕРМАН А. История 80-го пехотного Кабардинского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка. (1726—1880). Т. II. СПб. 1881, с. 241.
      7. Кавказский сборник, т. I, с. 138—139.
      8. Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 335.
      9. Кавказский сборник, т. I, с. 139.
      10. ПОТТО В.А. Ук. соч., т. IV, с. 60.
      11. Русский архив, т. I, № 3, с. 335—336.
      12. Там же, с. 336.
      13. Кавказский сборник, т. I, с. 140—141.
      14. Военный Орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1769—1920. Биобиблиографический справочник. М. 2004, с. 251.
      15. Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 337.
      16. Воспоминания Александра Семёновича Гангеблова. — Русский архив. 1886, т. II, № 6, с. 258.
      17. Список генералам, штаб- и обер-офицерам всей Российской Армии..., с. 269.
      18. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (продолжение). — Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 285.
      19. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 240; ЛУГАНИН А.И. Опыт истории Лейб-Гвардии Волынского полка. Ч. II. 1850—1879. Варшава. 1889, прил. № 11, с. 16; Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е января. СПб. 1840, с. 380.
      20. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 76-78.
      21. Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е января, с. 380; ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 87, 240.
      22. МИЛЮТИН Д.А. Год на Кавказе. 1839—1840. В кн.: Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб. 2000, с. 207—208.
      23. ЕГО ЖЕ. Описание военных действий 1839 года в Северном Дагестане. СПб. 1850, с. 33—35 и др.
      24. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 105—109; Кабардинский полк. В кн.: Военная энциклопедия в 18 томах, изданная И.Д. Сытиным. СПб. 1911 — 1915; Список генералам по старшинству, 1840, с. 380.
      25. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 169-173, 198-199.
      26. Там же, с. 241.
      27. Там же, с. 219—222.
      28. Список генералам по старшинству. Исправлено по 17-е марта. СПб. 1844, с. 320.
      29. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 379, 467.
      30. Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 285.
      31. ОЛЬШЕВСКИЙ М.Я. Кавказ с 1841 по 1866 год (продолжение). — Русская старина. 1893, т. 79, № 8, с. 300-301.
      32. См., например: Воспоминания Григория Ивановича Филипсона (продолжение). — Русский архив. 1884, т. I, № 2, с. 372—373; БЕКЛЕМИШЕВ Н.П. Поход графа Воронцова в Дарго и «Сухарная экспедиция» в 1845 г. (Из Записок участника). В кн.: Даргинская трагедия. 1845 год. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб. 2001, с. 547.
      33. Записки генерала Отрощенко (продолжение). — Русский вестник. 1877, т. 132, № 11, с. 262.
      34. МАЕВСКИЙ С.И. Мой век или История генерала Маевского. 1779—1848 (продолжение). — Русская старина. 1873, т. 8, № 9, с. 265.
      35. FREMONT-BARNS G. The Napoleonic Wars. The Peninsular War, 1807—1814. Oxford. 2002, p. 68.
      36. Вот описание черкесского разбойника — карамзады — из романа Е. П. Лачиновой (урожденной Шелашниковой, псевдоним «Хамар-Дабанов»), жены кавказского генерала, «Проделки на Кавказе» (1844), изображающее как раз черты этой «героической неопрятности»: «Одежда карамзады состояла в простой длинной черкеске темного цвета, из-под которой на груди блестела на белом бешмете кольчуга. Руки также были защищены кольчатыми наручами, приделанными к налокотникам; из-под наручей виднелась пунцовая материя, которая предохраняла тело от трения о сталь. Восемнадцать патронных хозров, заткнутых обернутыми в тряпки пулями, вложены были по обеим сторонам груди в гаманцы черкески. Длинные рукава, оборванные к концу, служили доказательством, что разбойник, находясь в горячих боях, выпустив все хозры, вынимал запасные заряды и, не имея чем обернуть пули, рвал, как водится, концы своих рукавов. Черкеска его в некоторых местах была прострелена и не зачинена. По черкесскому обычаю, там не кладут заплат, где пролетела пуля. Удары шашки обозначались узкими сафьянными полосами, нашитыми изнанкою вверх на тех местах, где было прорублено». ХАМАР-ДАБАНОВ Е. [ЛАЧИНОВА Е.П.] Проделки на Кавказе. Роман. Став­рополь. 1986, с. 194—195.
      37. ТОЛСТОЙ Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 6. М. 1936, с. 24.
      38. ДОНДУКОВ-КОРСАКОВ А.М., князь. Мои воспоминания. 1845—1846 гг. В кн.: Старина и новизна. Исторический сборник. Кн. 6. СПб. 1903, с. 146—147.
      39. «Будучи еще неизвестным подпоручиком и командуя слабого состава ротой 39-го егерского полка, Лабынцев при штурме Карса в 1828-м году добыл себе офицерского Георгия 4-го класса, когда атаковал по приказанию своего непосредственного начальства, если не сказать — противно приказанию Паскевича. В России нет никого, кто мог бы сравниться по отваге с армейским подпоручиком, сознающим, что за ним только и есть, что его мундир, и воображающим, что весь мир готов ему подчиниться; беззаботно и весело ставит он на одну и ту же карту и свое настоящее и будущее». Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 286; ГЕЙМАН В.А. 1845 год. Воспоминания. В кн.: Кавказский сборник. Т. III. Тифлис. 1879, с. 289.
      40. Старина и новизна, кн. 6, с. 59—60.
      41. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242; Старина и новизна, кн. 6, с. 133.
      42. Старина и новизна, кн. 6, с. 144—145.
      43. Русский архив, 1884, т. I, № 2, с. 373.
      44. Старина и новизна, кн. 6, с. 53.
      45. Воспоминания Григория Ивановича Филипсона (окончание). — Русский архив, т. II, № 3, с.109.
      46. Старина и новизна, кн. 6, с. 154—155.
      47. БЕКЛЕМИШЕВ Н.П. Ук. соч., с. 547.
      48. НИКОЛАИ А.П., барон. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845. — Русский архив. 1890, т. II, № 6, с. 249—250.
      49. Старина и новизна, кн. 6, с. 115.
      50. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (продолжение). — Русская старина. 1911, т. 145, № 2, с. 275.
      51. Русский архив. 1884, т. I, № 2, с. 373.
      52. Кавказский сборник. Т. III. Тифлис. 1879, с. 312—314.
      53. Там же, с. 370—371.
      54. ДЕЛЬВИГ Н.И. Воспоминание об экспедиции в Дарго, с. 437.
      55. Кавказский сборник, т. III, 1879, с. 329; Старина и новизна, кн. 6, с. 130.
      56. Русская старина. 1911, т. 145, № 2, с. 282.
      57. Русский архив, т. II, № 6, с. 270.
      58. ЩЕРБИНИН М.П. Биография генерал-фельдмаршала князя Михаила Семёновича Воронцова. СПб. 1858, с. 242.
      59. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (окончание). — Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 466; Старина и новизна, кн. 6, с. 133, 135, 146—147.
      60. Старина и новизна, кн. 6, с. 146—147; Из воспоминаний А. А. Харитонова (продолжение). — Русская старина. 1894, т. 81, № 3, с. 84.
      61. Кавказский сборник, т. III, с. 262, 291.
      62. КОСТЕНЕЦКИЙ Я. Записки об Аварской экспедиции на Кавказе 1837 года. — Современник. 1850, т. XXIII. № 10, отд. II, с. 82, 89; т. XXIV, № 11, отд. II, с. 74.
      63. ВЕНЮКОВ М.И. Кавказские воспоминания (1861 — 1863). — Русский архив, т. I, с. 443.
      64. Обзор военных действий на Кавказе в 1845 году. Тифлис. 1846, с. 69—70.
      65. Там же, с. 74; Кавказский сборник, т. III, с. 342—343.
      66. Даргинская экспедиция. Военная энциклопедия...
      67. Архив князя Воронцова. Кн. XXXVI. М. 1890, с. 266.
      68. Кабардинский полк. Военная энциклопедия... СПб. 1911—1915; Лабинцов Иван Михайлович. Русский биографический словарь. [Электронный ресурс].
      69. Русский архив. 1884, т. I, № 2. с. 372.
      70. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 241.
      71. Русская старина. 1894, т. 81, № 3, с. 84—85.
      72. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242.
      73. А.П. Ермолов имеет в виду французского генерала и политического деятеля Кристофа Луи Леонаде Ламорисьера (1806—1865), стрелка-зуава, с 1830 г. служившего в североафриканских колониях Франции — Марокко и Алжире (генерал-губернатором последнего Ламорисьер был с 1845 г.). В 1847 г. Ламорисьер пленил Абд-Эль-Кадера, чем завершил завоевание французами Алжира. В 1846 г. его избрали в палату депутатов. Когда 24 февраля 1848 г. во Франции началась революция, популярный Ламорисьер стал начальником национальной гвардии. На этом посту генерал отказался стрелять в народ, чем способствовал успеху восстания. Позже, однако, Ламорисьер помог Кавеньяку подавить революцию, стал военным министром, затем чрезвычайным послом в Петербурге и, наконец, вице-президентом законодательного собрания Франции. В ночь накануне государственного переворота 2 декабря 1851 г., когда к власти пришел диктатор Луи Наполеон (будущий император Франции Наполеон III), Ламорисьер был арестован и выслан за границу. В 1860 г. он возглавил армию римского папы Пия IX, но уже 18 сентября того же года был разбит пьемонтскими войсками в битве при Кастельфидардо, бежал в Анкону и был взят в плен вместе с ее гарнизоном. Последние годы жизни провел во Франции.
      74. Архив князя Воронцова, кн. XXXVI, с. 380.
      75. Дневник барона Л.П. Николаи, веденный им во время Венгерской кампании 1849 г. — Русская старина. 1877, т. ХД, № 9, с. 108—109.
      76. СОНЦОВ Д.П. Из воспоминаний о Венгерской кампании. В кн.: Девятнадцатый век. Исторический сборник. Кн.1. М. 1872, с. 268—269.
      77. Хронологический указатель военных действий Русской Армии и Флота. ТЛИ. 1826— 1854 гг. СПб. 1911, с. 129, 134; Венгерская война 1848—49 гг. В кн.: Военная энциклопедия в 18 томах, изданная И.Д. Сытиным.
      78. Дневник барона Л.П. Николаи, веденный им во время Венгерской кампании 1849 г. (продолжение). — Русская старина. 1877, т. XX, № 10, с. 247—249.
      79. Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е апреля. СПб. 1880, с. 28.
      80. Список генералам по старшинству. Исправлено по 21-е декабря. СПб. 1852, с. 153; Список генералам по старшинству. Исправлено по 15-е июля. СПб. 1855, с. 108; Список генералам по старшинству. Исправлено по 17-е февраля. СПб. 1856, с. 108.
      81. Там же, с. 28—29; Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е февраля. СПб. 1883, с. 11.
      82. Русская старина. 1894, т. 81. № 3, с. 84; ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242; Памятная книжка Виленской губернии на 1875 год. Вильна. 1875, с. 78.
      83. Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 604; Правительствующий Сенат. СПб. 1912. Сенаторы, присутствующие в департаментах, с. 45—46. 26-летний выпускник юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета Николай Михайлович Клингенберг в 1879 г. был переведен в Вильну на должность товарища губернского прокурора. Тогда, вероятно, и произошло его знакомство с Екатериной Ивановной Лабинцовой. С 1883 г. Клингенберг был виленским полицмейстером, с 1891 — ковенским, с 1896 — вятским, с 1901 — владимирским, с 1902 — могилевским губернатором. В Могилеве террористы дважды покушались на жизнь Клингенберга: в первый раз бомба, брошенная под экипаж губернатора, не взорвалась; во второй раз террористка дважды выстрелила в Клингенберга из пистолета. После тяжелого ранения Николай Михайлович был переведен в Сенат. К 1914 г. тайный советник Клингенберг был награжден орденом Белого Орла, 1-й степенью орденов Св. Станислава и Св. Анны и орденом Св. Владимира 2-й степени. Список гражданским чинам первых трех классов. Исправлен по 1-е сентября 1914 г. Пг. 1914, с. 258. В 1917 г. Николай Михайлович и Екатерина Ивановна Клингенберги проживали в Петрограде, Троицкая, 36. Их дочь, Елизавета Николаевна, — на Каменноостровском проспекте, 21. Весь Петроград на 1917 год. Адресная и справочная книга г. Петрограда, с. 317. В 1924 г. супругов Клингенбергов в городском справочнике уже не было, а единственная внучка кавказского героя — Елизавета Николаевна Клингенберг — к 1928 г. служила в Свердловске, скорее всего, не по своей воле. Обречены по рождению... По документам фондов: Политического Красного Креста. 1918—1922. Помощь политзаключенным. 1922— 1937. СПб. 2004, с. 293.
      84. Всемирная иллюстрация. 1883, № 767, т. XXX, № 13, 17 сентября, с. 227.
      85. Николай Михайлович, Великий Князь. Петербургский некрополь. Т. 2. СПб. 1912, с. 584.
    • Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 21-45.
      На фоне политических и религиозных коллизий в Священной Римской империи и Европе первой половины XVII в. характеризуются личность и политика императора Фердинанда II Габсбурга. Авторы подчеркивают как воинствующий католицизм этого императора и тенденции к утверждению абсолютистского правления, так и прагматизм и влияние на его действия со стороны окружения императора. Главными чертами политики Фердинанда II являлись стремление подавить Реформацию и укрепить позиции династии Габсбургов. Но тем самым император способствовал созданию коалиций против него как в самой Империи, так и в целом в Европе.
      «Борец за правое дело» во имя «славы Господней»1 — так называл себя император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург (1619—1637), которого часто считали главным виновником Тридцатилетней войны (1618—1648). «Как только срок войны пришел, Фердинанд на трон взошел»2, — писал о нем немецкий поэт конца XIX — начала XX в. Макс Барак (1832—1901). В действительности же правление этого императора началось на год позже — уже после начала Тридцатилетней войны. Такая неточность, допущенная Бараком, не была случайной. Уже на протяжении пяти столетий имя императора Священной Римской империи Фердинанда II (1619—1637)3 упоминается в связи с ужасающими событиями этой войны, на время которой пришлись все восемнадцать лет его правления.
      Кроме того, Фердинанд вошел в историю как ревностный католик и непримиримый противник протестантизма. В юридическом отношении его власть как императора и как наследника земельных владений Габсбургов имела существенные различия. Если, унаследовав трон эрцгерцога, Фердинанд имел относительно широкие полномочия, то, надев в 1619 г. на голову императорскую корону, он встал во главе политического образования, не являвшегося государством. Это был, скорее, союз многоконфессиональных имперских чинов (Reichsstände), представлявших собой отдельную систему государств, которая отличалась от европейской системы. Их относительная независимость от императора была регламентирована в имперской конституции (Reichsverfassung), которая не существовала в форме единой грамоты, а формировалась из нескольких общепринятых нормативных документов общеимперского уровня. Многочисленность имперских чинов, их контрастность в политическом, территориальном и конфессиональном плане усложняли управление в Империи.
      Нельзя не заметить, что Фердинанд жил в сложный период в истории Австрии и Империи в целом. Это была эпоха конфессионализации, сопровождавшаяся контрреформационными процессами, проводимыми католической церковью против реформационных учений. Все процессы осложнялись конституционным кризисом, постигшим Империю в конце XVI — первой половине XVII в., в разрастании которого Фердинанду было суждено сыграть злополучную роль. Основы этого кризиса были сформированы еще до его рождения и основывались на подрыве Аугсбургского религиозного мира 1555 г., заключенного между католиками и протестантами. Проявления внутрикризисных явлений в Империи наблюдались в усилении противоречий религиозных партий, относительном ослаблении влияния рейхстага, образовании политических и военных союзов.
      Отдельные аспекты политики и биографии Фердинанда II в той или иной степени встречаются в исторических сочинениях на европейских языках, причем упоминание об императоре часто происходит в работах, посвященных династии Габсбургов и Тридцатилетней войне. Помимо этого, существует несколько сугубо биографических сочинений, первые из которых были написаны еще в XVII веке. Их авторы — придворный историограф Ф. К. Кевенхюллер4 (1588—1650) и духовный отец императора В. Ламормайни5 (1570—1648) — входили в ближнее окружение Фердинанда и были участниками многих событий его личной и политической жизни. Неудивительно, что их работы, хоть и представляют важный источниковый материал, не могут считаться полностью объективными. Особый научный интерес к личности Фердинанда был проявлен только во второй половине XIX в., спустя более двухсот лет после смерти императора. Подлинной классикой исторической науки стал многотомный труд австрийского историка Ф. Э. Хуртера6. В этой работе положительная оценка роли
      Фердинанда для Империи была в некоторой степени преувеличена. Труд Хуртера, как и монографии его современников И.П. Зильберта и Т. Ф. Унклера7, основывался на большом количестве источников конца XVI — первой половины XVII столетия. Последующее внимание к биографии Фердинанда ограничивалось в основном изданием небольших пассажей справочного характера. Среди наиболее видных авторов этого жанра можно назвать немецкоязычных историков К. Вурцбаха, Ф. Штиве, К. Эдера и X. Хантша8. С 50-х гг. XX столетия одной из наиболее излюбленных тем исследователей стал дискуссионный вопрос о стремлении Фердинанда к абсолютизму. В работах Г. Штурмбергера, X. Хаана, И. Францла и А. Вандружки9 основной уклон делался в сторону возможностей Фердинанда по укреплению власти Габсбургов внутри Империи. Наравне с этими трудами довольно интересным является переведенный на русский язык небольшой очерк немецкого историка Д. Альбрехта10, написанный в рамках коллективной монографии об императорах Священной Римской империи. В последнее время среди биографических работ о Фердинанде важное место занимают труды американского исследователя Р. Бирли11, в монографиях которого рассматривается контрреформационная политика Фердинанда. Особого внимания заслуживает статья немецкого историка К. Кампманна12, показывающего императора в качестве одной из «сторон» Тридцатилетней войны. В отличие от западноевропейских авторов в отечественной научной литературе не существует современных фундаментальных работ, полностью посвященных личности Фердинанда II.
      Известность и политическое влияние Фердинанда в немалой степени способствовали тому, что, подобно многим монархам своего времени, он постоянно становился предметом интереса не только историков, но и представителей искусства. В разные годы современниками Фердинанда было написано несколько его портретов. Одними из наиболее известных произведений стали картины швейцарского художника Й. Хайнца Старшего, фламандского мастера Ю. Сустерманса, и австрийского мастера Г. Пахманна. Эти работы были написаны, когда Фердинанду было соответственно 26, 46 и 57 лет. На картинах современников Фердинанд представлен человеком среднего или, скорее, невысокого роста, слегка отличающегося полнотой. Он носил небольшие усы и тонкую бородку. Почти всегда зачесанные назад короткие темные волосы открывали высокий лоб. Особо четко живописцы подчеркивали его нависшие веки и тяжелый взгляд. Кроме того, согласно портретам, Фердинанда отличали большой, слегка сгорбленный нос, и несколько выступающая вперед нижняя челюсть. Такие черты лица были типичны для рода Габсбургов, что, по всей вероятности, могло быть следствием кровосмесительных браков, часто происходивших между представителями этого могущественного дома.
      Фердинанд родился 9 июля 1578 г. в австрийском городе Граце. Его отцом был эрцгерцог Внутренней Австрии Карл II Франц (1540— 1590), матерью — Мария (1551 — 1608), дочь баварского герцога Альбрехта V (1528—1579). В современном понимании это был кровосмесительный брак, что по тем временам было явлением достаточно час­тым. В данном случае мать Фердинанда одновременно приходилась племянницей его отцу. Кроме того, оба родителя находились в тесном родстве с императором Фердинандом I (1558—1564)13, который приходился мальчику одновременно и дедом по отцу и прадедом по матери. Среди ближайших предков Фердинанда были также императоры Максимилиан II (1564—1576)14, приходившийся ему дядей, и Рудольф II (1576—1612)15 — его двоюродный брат.
      Детство Фердинанда пришлось как раз на то время, когда религия играла одну из основополагающих ролей в воспитании и становлении личности. Значительное влияние на ребенка оказывали родители. По замечанию американского исследователя Б. Кёртиса, католическое благочестие характеризовало всю династию австрийских Габсбургов, что стало характерно и для юного Фердинанда16. Его отец значительную часть времени уделял политике. К концу жизни он стал нетерпим к сторонникам Реформации17. Мать имела строгое католическое воспитание. Помимо родителей, очень важная роль в становлении характера Фердинанда принадлежала иезуитам, отличавшимся особой строгостью и беспрекословным подчинением иерархической лестнице. Руководствуясь известным девизом — «К вящей славе Божьей» (Ad majorem Dei gloriam) — представители ордена распространили свое влияние во многих княжеских дворах Европы.
      В первые пять лет жизни наставниками мальчика в разные годы были люди, следовавшие канонам католического благочестия. Среди них — воспитатели Якоб Адам Аттемс, Бальтазар Шраттенбах, Ганс Видманнс, Андреас Бакес и Иоганн Вагенринг. Всех их отличало стремление научить юного отпрыска поведению в соответствии с правилами иезуитов. Кроме Фердинанда, под сильным влиянием иезуитов находился его кузен Максимилиан Баварский (1573—1651)18. Но в отличие от кузена, влияние ордена на Фердинанда было несколько сильнее. В процессе взросления он буквально впитал мысль о послушании, которая на протяжении всей жизни поддерживалась окружавшими его священнослужителями. Помимо воспитания влияние ордена распространялось и на образование юного эрцгерцога.
      1590 г. был ознаменован печальным событием. Умер отец Фердинанда эрцгерцог Карл II Франц. Фердинанду на тот момент исполнилось лишь двенадцать лет. Основным наставником Фердинанда стал его дядя герцог Баварский Вильгельм V (1548—1597), прозванный Благочестивым. Мать юного наследника Мария также желала принимать деятельное участие и в дальнейшем воспитании сына и в политических делах. Судя по ее переписке с баварским герцогом, она опасалась, что после смерти мужа ее влияние на сына может уменьшиться19. К этому времени Фердинанд находился в Граце, в котором проживало много протестантов. Это несколько беспокоило мать мальчика, которая желала оградить сына от всякого, пусть даже косвенного, влияния Реформации20. Поэтому образование Фердинанд продолжил в Ингольштадтском университете, находившемся под патронажем иезуитов. В основную программу обучения входили философия, математика, а также имперское право21. Эти дисциплины дополнялись религией, риторикой, диалектикой, историей, политикой и этикой. Кроме того, еще с детства Фердинанд обучался итальянскому языку и латыни22, а также французскому и испанскому языкам, на которых говорил довольно редко23.
      В это время в Ингольштадте учились кузены Фердинанда из династии баварских Виттельсбахов — Фердинанд (1577—1650), ставший впоследствии курфюрстом и архиепископом Кёльнским, его брат Филипп (1576—1598) и упомянутый ранее Максимилиан Баварский. По мнению немецкого историка Ф. Штиве, отношения Фердинанда со своими кузенами были доверительными, но не более того24.
      Во время обучения в Ингольштадте сознание юного эрцгерцога было уже отчасти сформировано. Казалось, что юный наследник австрийских земель уже мог стать полноценным правителем. Однако ни сам Фердинанд, ни австрийские дворяне не были готовы к этому. Протестантское дворянство уже тогда предвкушало сложности, которые могли бы возникнуть при восхождении юного эрцгерцога на престол. Это напряжение чувствовал и сам Фердинанд. В одном из писем императору Рудольфу II он жаловался на то, что австрийские дворяне были крайне недовольны тем, что их эрцгерцог слишком долгое время находился в Ингольштадте под властью иезуитов25. Сложно сказать, насколько велико было их недовольство. Фактом остается лишь то, что до достижения совершеннолетия он еще не мог лично заниматься политическими делами, поэтому на некоторое время функции управителя были передами двум регентам — кузенам Фердинанда. Период регентского правления продлился шесть лет. Первым должность регента занял известный сторонник контрреформации эрцгерцог Эрнст Австрийский (1553—1595). Ему на смену пришел претендент на польскую корону эрцгерцог Максимилиан III Австрийский (1558—1618), который, как и его предшественник, разделял неприязнь к протестантам.
      Во время регентского правления Фердинанд не проявлял слишком активных амбиций будущего правителя. Лишь в 1596 г., когда юному эрцгерцогу исполнилось восемнадцать лет, он стал править самостоятельно. В первые годы у власти он следовал советам матери и наставников, мнение которых было высшим критерием для юного эрцгерцога. С детства приученный к строгому распорядку дня, Фердинанд был верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Он никогда не спал более семи часов в сутки, был довольно любезен в общении с окружающими. При случае он не гнушался беседовать даже с крестьянами26. Немецкий историк Хуртер ссылался на оценку Фердинанда одним из современников, который находил, что взгляд, походка и все поведение Фердинанда вызывало расположение людей27. По сравнению с другими монархами эпохи, некоторую сдержанность Фердинанд проявлял лишь по отношению к женскому полу. Из развлечений он отдавал предпочтение чтению, а также музыке и охоте28. Известный немецкий историк Г. Манн характеризовал молодого Фердинанда как жизнерадостного и бодрого человека, примерного сына и семьянина, добросовестного правителя, добродушного, в случае если его благочестивый долг не заставлял его быть жестоким29.
      Среди первых заметных предприятий Фердинанда стоит отметить поездку в один из крупнейших паломнических центров в Италии — Лорето. Вдохновившись этим путешествием, в разговоре с матерью Феринанд дал обещание, что он скорее потеряет все богатство на земле, чем когда-либо позволит причинить ущерб религии. Подобная показательная набожность вызывала усмешку у населения преимущественно протестантского Граца30. Австрийские протестанты ждали от Фердинанда подтверждения их религиозных прав31, но тогда они еще не знали, с каким человеком им предстоит иметь дело в ближайшем будущем и насколько далеко может зайти фанатичная приверженность католицизму.
      Поначалу неприязнь Фердинанда к протестантам проявлялась скорее в форме нежелания компромисса. Уже тогда у него появился девиз, в котором молодой эрцгерцог характеризовал себя, как «Борец за правое дело», который «заслуживает корону» (“legitime certantibus corona”). Но каково было восприятие этого «правого дела» со стороны самого Фердинанда, показало его дальнейшее правление. Первые агрессивные шаги в навязывании католического вероисповедания стали проявляться со стороны эрцгерцога в конце XVI — начале XVII столетия. С одной стороны, это выражалось в требовании исповедовать только католицизм, с другой, сопровождалось изгнанием несогласных дворян-протестантов. В письменных обращениях к чиновникам Фердинанд настаивал на том, чтобы на должности градоначальников, городских судей и советников назначались только чиновники католического вероисповедания32. В одном из писем к управляющему Крайны Фердинанд требовал наложить штраф на проповедников за то, что во время свадьбы они чрезмерно играли на инструментах, что нарушало моральные нормы33. В этих мерах проявлялся недостаток политической гибкости Фердинанда. Единственным положительным результатом такой политики стало относительное укрепление единоличной власть эрцгерцога в Австрии. Однако и это достижение утрачивало свое значение вследствие нерешительности и чрезмерной зависимости Фердинанда от иезуитского окружения.
      На фоне антипротестантской политики в первые годы правления вокруг юноши начал складываться круг единомышленников, занявших впоследствии важные места в его окружении. Это были амбициозные люди, имевшие интерес к службе и продвижению по карьерной лестнице. В 1595 г. среди них появился Карл Харрах (1570—1628), аналитические способности которого привлекли внимание молодого эрцгерцога. Впоследствии этот человек будет играть одну из важнейших ролей в политике Фердинанда. Спустя два года, Фердинанд сблизился с бывшим студентом Тюбингенского университета Гансом Ульрихом Эггенбергом (1568—1634). Несмотря на свое протестантское прошлое, перешедший в католицизм Эггенберг с легкостью завоевал доверие матери эрцгерцога, а затем и самого Фердинанда. Но самое значительное знакомство состоялось в 1598 году. Именно тогда в Грац приехал член ордена иезуитов по имени Вильгельм Ламормайни, ставший впоследствии одним из главных участников контрреформационного движения в Европе. Набожный, яростный приверженец иезуитского ордена34, в начале 10-х гг. XVII в. он получил должность профессора философии и теологии в университете Граца, а позднее занял и пост ректора. Будучи старше Фердинанда всего на восемь лет, Ламормайни завоевал расположение семьи юного эрцгерцога. По мнению Р. Бирли, именно в этот период между Ламормайни и Фердинандом зародилась тесная дружба35. Умный и властный иезуит тонко чувствовал слабые стороны и умел с выгодой для себя использовать религиозность и нерешительность эрцгерцога.
      Помимо первого опыта в политике, одной из важнейших тем для Фердинанда стал вопрос о браке. Но, следуя традициям и нравам эпохи, разделить политику и брачные узы для столь известного семейства, как Габсбурги, было практически невозможно. В 1600 г. Фердинанд сочетался браком со своей кузиной Марией Анной (1574— 1616), дочерью отрекшегося от престола баварского герцога Вильгельма V. Фердинанд, также как и его отец, вступил в брак с девушкой, с которой являлся относительно близким кровным родственником. Однако, несмотря на это, брак был благословлен, в том числе, епископом Оломоуцким Францем Дитрихштейном (1570—1636), ставшим позднее одним из сторонников Фердинанда. Главное значение этого союза состояло в укреплении династических отношений между австрийскими Габсбургами и Баварским герцогством. За первые пять лет семейной жизни у пары родились девочка и два мальчика, которые умерли в детском возрасте. Лишь в 1608 г. у Фердинанда появился главный наследник — сын Фердинанд (1608—1657). Рожденным позднее дочерям Марии Анне (1610—1665), Сесилии Ренате (1611 — 1644) и сыну Леопольду Вильгельму (1614—1662) в дальнейшем отводилась своя роль в укреплении династических связей Габсбургов с княжескими дворами Европы. Однако год рождения главного наследника был омрачен смертью матери Фердинанда Марии, к которой он был очень привязан. К этому времени, эрцгерцог уже всецело был поглощен политическими событиями не только в своих наследственных землях, но и в Империи в целом.
      В начале 10-х годов XVII в. начался новый этап его политической карьеры. В это время одним из актуальных вопросов имперской политической элиты было противостояние императора Священной Римской империи Рудольфа II (1576—1612) и стремящегося занять его место Маттиаса (1612—1619)36. К 1612 г. тридцатишестилетнее правление Рудольфа II закончилось, и его место занял Маттиас, который, как и Рудольф, приходился Фердинанду двоюродным братом. Фердинанд поддержал его. Одной из причин этого было отсутствие у Маттиаса детей. В данной ситуации Фердинанду выпал шанс стать наследником своего кузена, претендовать на корону Чехии и Венгрии, а впоследствии и на императорский трон. Но в вопросе наследования Фердинанд был не единственным претендентом. Помимо австрийской, за корону императора боролись представители испанской ветви Габсбургов, где первым кандидатом был кузен Фердинанда испанский король Филипп III (1598—1621)37, за которым была замужем недавно скончавшаяся сестра Фердинанда — Маргарита (1584—1611). На протяжении почти пяти лет вопрос наследования остался одной из основных тем переговоров Фердинанда с Мадридом. В июле 1617 г. между сторонами было заключено соглашение, известное как «договор Оньяте», так как значительный вклад в достижение компромисса между Фердинандом и Филиппом внес испанский дипломат и государственный деятель граф Иниго Оньяте (1566—1644). По условиям договора, испанская сторона отказывалась в пользу Фердинанда от притязаний на наследование чешских и венгерских земель. В обмен Фердинанд соглашался на передачу Испании некоторых важных стратегических территорий в Северной Италии и Эльзасе38. Официально в договоре говорилось лишь о снятии кандидатуры одного претендента в пользу другого.
      На фоне этих династических переговоров с испанской стороной Фердинанд стал участником нового военного конфликта, напрямую затрагивавшего его интересы в качестве эрцгерцога. Не считая неудачной военной кампании против турок 1601 г., это было первое серьезное предприятие молодого правителя. Местом конфликта стали земли, принадлежавшие Венецианской республике. Эта война, длившаяся с 1615 г. по 1617 г., получила название Ускокской (ускоки — морские разбойники). Поводом для противостояния с Венецией послужило то, что в первой половине XVII в. на территории, подконтрольной австрийским Габсбургам, проживали ускоки — преимущественно этнические славяне, переселившиеся из регионов Османской империи. Промышлявшие пиратством, они нередко совершали грабительские набеги на венецианскую Далмацию и другие регионы. Желая ослабить влияние венецианцев в Адриатическом море, Фердинанд отказался воспрепятствовать этому. Такое поведение вызвало возмущение среди венецианской политической элиты, и республика была вынуждена ввести войска в подконтрольную австрийским Габсбургам область Фриуль. Вскоре на помощь Венеции прибыли войска из Нидерландов. Не имея достаточных финансовых и военных ресурсов для ведения войны, Фердинанд обратился за помощью к правившему тогда императору Маттиасу. Фердинанд подчеркивал, что венецианские войска угрожают не только его личным владениям, но и интересам всего рода Габсбургов. Это мнение не нашло должного отклика у императора. Маттиас, также как и испанцы, не был заинтересован отстаивать личные интересы Фердинанда в этом регионе, поэтому выделил ему лишь небольшие военные части. Фердинанд попытался попросить помощи у подконтрольных ему австрийских дворян, что также не имело должного эффекта. Никто из них не желал жертвовать своими людскими и материальными ресурсами исключительно во имя интересов эрцгерцога без существенной выгоды для себя. Успеха Фердинанд смог добиться лишь обратившись к человеку, на которого он возлагал самые большие надежды. Это был представитель чешской дворянской фамилии — Альбрехт Валленштейн, для которого эта военная кампания стала, по сути, первой, где он мог проявить себя на службе у Фердинанда. Собрав за свой счет небольшую армию, в мае 1617 г. Валленштейн направился в Италию39. Военные действия Валленштейна против венецианцев были в целом успешными. Но, несмотря на это, результат войны с Венецией стал поражением для Фердинанда. Согласно мирному договору, заключенному в сентябре 1617 г. в Мадриде, Фердинанд должен был воспрепятствовать разграблению венецианских земель со стороны ускоков. Договор укреплял влияние Венеции в Адриатическом море40. Причина такого исхода войны крылась не только в отсутствии денег и новых союзников, но и в том, что со второй половины 1617 г. главный интерес Фердинанда был уже далек от итальянских земель.
      Теперь основное его внимание было приковано к восточным регионам Священной Римской империи, где местные сословия жили в предвкушении новой борьбы за чешскую корону. В этой борьбе место Фердинанда было определено не только в качестве основного кандидата на чешский трон, но и в качестве соперника антиимперским политическим силам как в Чехии, так и в Империи. Подписание договора Оньяте в 1617 г. не на шутку насторожило протестантские сословия Чехии. По логике вещей именно они должны были принять основное участие в избрании короля, на деле же этот вопрос был решен в Мадриде, несмотря на то, что испанский король лишь снял свою кандидатуру в качестве претендента на корону. Настораживало чешских протестантов также наличие у Фердинанда репутации контрреформатора. Кроме этого, у него появился новый соперник, вероятность поддержки которого чехами была весьма велика. Им стал курфюрст Саксонский Иоганн Георг (1591 — 1656) из династии Веттинов, представлявший одно из крупнейших лютеранских княжеств Империи. Ощутимая политическая поддержка Саксонии была предложена со стороны одного из лидеров чешских протестантов Иоахима Андреаса Шлика (1569—1621). Но, опасаясь осложнения отношений с Габсбургами, Иоганн Георг Саксонский все же отверг эту идею. Одновременно Фердинанду была оказана поддержка со стороны Высочайшего канцлера Чехии Зденека Попела Лобковица (1568—1628) — ярого католика и известного сторонника Габсбургов. Летом 1617 г. Фердинанд был избран чешским королем. В следующем году он завладел и венгерской короной, что еще больше укрепило в нем надежду на императорский трон.
      Территории, перешедшие под контроль Фердинанда, имели свою специфику. В первой половине XVII в. значительная часть чешских дворян исповедовала протестантизм. Одним из важных документов, подтверждающих их права, стала «грамота его величества», выданная императором Рудольфом II в июле 1609 г. (Majestätsbrief). Этот документ гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Кроме того, эта грамота противодействовала попыткам чешских королей узурпировать свою власть41. Фердинанд откровенно пренебрег этим документом и интересами чешских протестантов. В Чехии была начата рекатолизация. Это грубо нарушало политическое равновесие в Чехии, что стало одной из главных ошибок правления Фердинанда. В итоге 23 мая 1618 г. чешские протестанты под предводительством графа Генриха Маттиаса Турна (1567—1640) выплеснули свое недовольство, выбросив имперских наместников из окна Пражского града. Это событие положило начало Тридцатилетней войне (1618—1648), ставшей для Фердинанда войной за имперскую конституцию42.
      Сразу после майских событий в Чехии политическое положение Фердинанда стало крайне сложным. Власть в чешских землях постепенно перешла к восставшим. Ситуация усугубилась тем, что в марте 1619 г. умер император Маттиас, и помимо усмирения чешских протестантов Фердинанд вступил в борьбу за императорскую корону. На этом этапе он нуждался не только в надежных политических союзниках, но также в умных и ловких сторонниках, способных поддержать его в столь сложный момент. Одним из таких людей стал рожденный протестантом, но перешедший в католицизм43, граф Максимилиан Трауттмансдорфф (1584—1650), дипломатический талант и дальновидность которого сыграли свою роль в политике Фердинанда. В задачу Трауттмансдорффа входило сопровождение эрцгерцога на сложнейших переговорных процессах. В июле-августе 1619 г. во Франкфурт-на-Майне съехались представители курии курфюрстов Империи. Встреча произошла по инициативе архиепископа и курфюрста Майнцского — известного сторонника Контрреформации и приверженца Габсбургов Иоганна Швайкхарда Кронберга (1553—1626). Это имперское собрание носило статус «выборного дня» (Wahltag), на котором должны были пройти выборы императора. В качестве короля Чехии и Венгрии для Фердинанда это было первым собранием общеимперского уровня. На нем он имел голос курфюрста. По итогам встречи, в первую очередь при поддержке католических курфюрстов Майнца, Трира и Кёльна, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи.
      Несмотря на этот успех, его политическое положение не было стабильным. Немного ранее, 31 июля 1619 г., чешские протестанты издали акты о конфедерации. Эти документы закрепляли права протестантского дворянства Чехии на выбор короля и усиление полномочий чешских сословий44, которые в августе 1619 г. лишили Фердинанда чешской короны, выбрав на его место своего лидера — протестантского курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596— 1632), известного под именем «Зимний король». Это грозило Фердинанду возможной потерей власти в Чехии и создавало прецедент по искоренению католического влияния в отдельных частях Империи. Ситуация была сложной. Фердинанд отдавал себе отчет в том, что у него не было достаточных военных и финансовых возможностей противостоять чешским протестантам лишь собственными силами. Следуя советам Ламормайни, император счел нужным заручиться поддержкой католических князей и, в первую очередь, самого могущественного из них — герцога Баварского Максимилиана, являвшегося к тому моменту одним из самых влиятельных князей Империи. Надо признать, что Фердинанд не всегда доверял своему кузену. В памяти императора еще слишком свежи были воспоминания о споре за контроль над епископством Пассау, несколько осложнившим родственные отношения между австрийскими Габсбургами и баварскими Виттельсбахами45. Беспокоило Фердинанда и то, что еще ранее со стороны Максимилиана проявлялись попытки противостоять лидерству Габсбургов среди католиков Империи. По инициативе Баварии в 1609 г. была создана Католическая лига. Ее создание стало ответом католиков Империи на созданную годом ранее Евангелическую унию, где лидирующую роль играл курфюрст Пфальцский Фридрих V. Для Фердинанда было очевидно, что Католическая лига представляла реальную военную силу, и явное лидерство в этой организации было в руках у Максимилиана. Это давало Максимилиану некоторую самостоятельность по отношению к императору, если бы личные интересы баварца пошли вразрез с интересами Фердинанда. Но на данный момент не это беспокоило Фердинанда. Первостепенное значение в его мыслях занимала возможность не конкурировать, а заручиться поддержкой своего кузена. Причем главной мотивацией для Фердинанда просить помощи у Баварии были финансовые проблемы. Как отметил немецкий историк М. Ланциннер, Фердинанду было хорошо известно, что «у его баварского кузена сундуки были всегда наполнены деньгами»46.
      Таким образом, получив титул императора, Фердинанд направился в Вену. На этом пути он сделал продолжительную остановку, в столице Баварии Мюнхене, где в сопровождении Трауттмансдорффа начал переговоры с Максимилианом. По их итогам, 8 октября 1619 г. между императором и герцогом был заключен Мюнхенский договор, согласно которому Католическая лига выставляла войска для поддержки Фердинанда. Фактически, эти силы находились под руководством Максимилиана. За неимением денег, Фердинанд соглашался предоставить баварцу ряд верхнеавстрийских территорий под залог и только частично компенсировать военные расходы. Кроме того, со стороны Фердинанда Максимилиану был обещан титул курфюрста, ранее принадлежавший мятежному Фридриху V Пфальцскому. С позиции имперской конституции, фактическое объявление Фридриха Пфальцского курфюрстом было вне закона, но самовольное предложение о передаче титула было неправомерным со стороны Фердинанда, потому как для принятия подобных решений император должен был сначала провести надлежащий правовой процесс, чего не произошло. В свое оправдание Фердинанд ссылался на право принятия «важного решения, касающегося Империи». Но и для этого ему было необходимо впоследствии получить одобрение коллегии курфюрстов, которые могли его высказать лишь на рейхстаге или совещании курфюрстов47.
      Во время мюнхенских переговоров до императора доходили тревожные вести из родных ему австрийских земель. Осенью 1619 г. поддержанная чешскими войсками армия князя Трансильванского Габора Бетлена (1580—1629) подошла к Вене. Однако, опасаясь удара с тыла, Габор был вынужден отступить. Беспокоили Фердинанда и восставшие чешские протестанты. В такой ситуации Фердинанд проводил политику не только военного подавления восставших, но и стремился использовать возможные противоречия между протестантами в пределах Империи. Явным успехом на этом пути стала его поддержка со стороны курфюрста Саксонского Иоганна Георга. Личной мотивацией лютеранского курфюрста поддержать Фердинанда стала скорее зависть и неприязнь к кальвинистскому курфюрсту Фридриху Пфальцскому, выбранному королем Чехии. Фердинанд, со своей стороны, был не менее прагматичен, чем Иоганн Георг. Император не собирался отводить саксонскому курфюрсту значительную роль в своей политике. Поняв это, а также боясь потерять доверие протестантских князей, Иоганн Георг стал постепенно смягчать проимператорскую политику. Как раз в это время чешское восстание достигло своей кульминации. 8 ноября 1620 г. императорская армия и войска Католической лиги разгромили протестантов в битве у Белой Горы, недалеко от Праги. После этого поражения Фридрих Пфальцский был вынужден бежать. Соотношение сил в Чехии изменилось в пользу Фердинанда. Победа в сражении фактически означала и победу Фердинанда над Евангелической унией, силы которой были серьезно подорваны. Таким образом, императору удалось покончить с одним из крупных военно-политических союзов.
      С начала 20-х гг. XVII в. в Чехии снова была проведена рекатолизация, которая, на этот раз, сопровождалась казнями и массовыми изгнаниями протестантских дворян. Число изгнанных достигло 150 тысяч48. Взамен протестантских священнослужителей на службу привлекались католические священники. Несмотря на религиозность, самым главным для Фердинанда была возможность отобрать земли и имущество у изгнанных и бежавших дворян-протестантов. Благодаря этому Фёрдинанд мог в должной степени поощрить за службу людей из своего окружения. Самым ярким примером нажившихся на имуществе чешских протестантов стал Валленштейн. Существенные изменения претерпевала и система управления в Чехии. Влияние чешских сословий все больше уступало место единоличной власти Габсбургов.
      На фоне чешских событий в окружении императора укреплялись позиции некоторых единомышленников и сподвижников, многие из которых стали его доверенными лицами. В 1619 г. новым иезуитским наставником Фердинанда стал Мартин Беканус, пришедший на смену Бартоломею Виллери, прослужившему возле него более двадцати лет49. В этот период Фердинанд обратил внимание на одного талантливого администратора — князя Карла I Лихтенштейна (1569—1627)50. В юности он проходил курс обучения в Женевском университете — одном из крупнейших протестантских учебных заведений того времени. Более того, в конце 90-х гг. XVII столетия он прослыл виднейшим представителем протестантского дворянства в Моравии. Но протестантское прошлое Карла Лихтенштейна не мешало Фердинанду приблизить к себе этого человека. Однако их отношения нельзя было назвать дружескими. Они были, скорее, партнерскими. За помощь в подавлении восставших, в 1622 г. Карл Лихтенштейн был назначен штатгальтером и вице-королем Чехии. Кроме него внимание Фердинанда также было обращено на дипломатический талант графа Братислава Фюрстенберга (1584—1631), также успешно проявившего себя в подавлении восстания. Среди советников императора некоторое влияние приобрели Герхард Квестенберг (1586—1646), удостоившийся позднее звания кавалера ордена Золотого Руна, и упомянутые ранее Кевенхюллер и Карл Харрах. При покровительстве Фердинанда сын Харраха Адалберт (1598—1667) получил сан архиепископа в Чехии. Опираясь на политический опыт этих людей, император был готов решать новые серьезные задачи не только во внутренней, но и во внешней политике.
      В отношениях с иностранными государствами особое внимание Фердинанда было приковано к поиску союзников для усмирения протестантских чинов. В этом вопросе его особый интерес вызывала Испания, войска которой могли поддержать интересы австрийских Габсбургов. В качестве представителя Фердинанда в Испании некоторое время важную роль играл Вратислав Фюрстенберг, но и в окружении императора находились сторонники происпанской политики. Одним из самых заметных представителей этого направления стал удостоившийся графского титула испанский дворянин Бальтазар Маррадас (1560—1638), деятельность которого способствовала поддержанию отношений Фердинанда с Мадридом. Согласно одному из посланий Кевенхюллера Эггенбергу, испанский король очень желал выступить посредником Фердинанда в вопросе о передаче курфюрстского титула Пфальца51. Со своей стороны, Фердинанд соглашался на участии испанцев в подавлении восставших в Пфальце. Такая позиция императора провоцировала привлечение в Империю военных сил чужого государства, новому распространению очага войны уже в германских землях Империи и, конечно, усугубляла внутриимперский кризис. В итоге весной 1621 г. императорские и испанские войска вступили в Верхний Пфальц.
      Главными противниками Фердинанда на этом направлении были протестантские князья — граф Петер Эрнст Мансфельд (1580—1626), маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский (1573—1638) и герцог Кристиан Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1599—1626). В итоге противостояния скоординированные действия армии императора, Католической лиги и Испании привели к разгрому протестантских сил к концу 1622 года. Как раз в этот период были урегулированы отношения с Трансильванией, что позволило Фердинанду сосредоточиться на внутриимперских проблемах.
      На фоне активной военной политики мысли Фердинанда постоянно занимали вопросы финансов. Пожалуй, это была единственная сфера деятельности, где он и его иезуитское окружение могли проявлять определенную гибкость в конфессиональных вопросах. По мере расширения военных действий, император стал испытывать все большую нужду в новых финансовых вливаниях. Именно в конце 10-х — начале 20-х годов XVII столетия в окружении императора стали появляться купцы и ростовщики. Среди финансовых партнеров Фердинанда важное место занимал Якоб Бассеви (1580—1634), верно служивший еще императорам Рудольфу и Маттиасу. Фердинанд всячески покровительствовал ему, и в начале 20-х гг. XVII в. Бассеви даже получил дворянский титул52. Кроме того, к числу видных кредиторов Фердинанда относился голландец Ганс де Витте (1583—1630), исповедовавший кальвинизм53. Примечательно, что, будучи ярым противником кальвинизма, Фердинанд не отказывался от финансовых сделок с голландцем. В поисках денег Фердинанд даже решился на коммерческую сделку, сулившую ему большие выгоды. В январе 1622 г. он подписал договор о «монетном консорциуме», в котором кроме чешского штатгальтера Карла Лихтенштейна и Валленштейна приняли участие Витте и Бассеви. По условиям соглашения, его участники получали от Фердинанда монопольное право на скупку серебра и чеканку монеты не только в Чехии и Моравии, но также в Нижней Австрии. В обмен Фердинанду было обещано 6 млн флоринов в год. Но, несмотря на положительные прогнозы, эта сделка не принесла прибыли Фердинанду и вызвала всеобщую критику, потому что участники консорциума сознательно уменьшали количество серебра в отчеканенных ими монетах. Это вело к убыткам, что заставило Фердинанда не продлевать договор54. В остальном главные сложности императора в сфере финансов были связаны с порчей монет в разных частях Империи. Неоценимую помощь в этой сфере ему оказал советник по финансовым вопросам Винсент Мушинген (?—1628) и аббат из Кремсмюнстера Антон Вольфрат (1582—1639).
      В 1623 г. наступил новый период внутриимперской политики Фердинанда. В самом начале года в Регенсбурге открылось собрание князей (Fürstentag), которое стало первым для Фердинанда после его избрания императором. Главным событием этого мероприятия явилось выполнение данного ранее обязательства Фердинанда передать своему кузену Максимилиану Баварскому право на Пфальцское курфюршество. Позднее между кузенами было заключено соглашение, согласно которому баварский курфюрст обязался в среднем выдать 12 млн гульденов для ведения военной кампании55. Среди наиболее видных княжеств, выступивших против этого решения, были Бранденбург, Саксония, а также Гессен-Кассель, которые безуспешно ссылались на имперское право56. По мнению немецкого исследователя Й. Арндта, результат Регенсбургского собрания ознаал «конституционный конфликт» в Империи57, что, по сути дела, вело к войне за имперскую конституцию58.
      Вскоре перед Фердинандом возникла новая серьезная проблема. В 1623 г. в войну против императора вступил датский король Кристиан IV (1588—1648)59. Спасти положение удалось благодаря поддержке Валленштейна, который за свой счет выставил армию. Как раз в этот период при Фердинанде стал укрепляться круг сторонников Валленштейна. Среди них видное место занимал тайный советник Фердинанда Герхард Квестенберг (1586—1646). Особой благосклонностью к Валленштейну отличался и Ганс Ульрих Эггенберг, видевший в нем и его армии средство для укрепления власти императора, в том числе перед католическими чинами Империи и, в особенности, перед Баварским герцогством. Одновременно в противовес сторонникам Валленштейна в начале 20-х гг. XVII в. при Фердинанде выделялись и его противники. Одним из них был знаток имперского права, известный своей алчностью вице-канцлер Империи и тайный советник императора Петер Генрих Штралендорф (1580—1637), который в отличие от Эггенберга не только был противником Валленштейна, но также выступал за сближение с Максимилианом Баварским. Фердинанд и его новый исповедник Ламормайни видели в Валленштейне не союзника, а средство по решению сложных военных и финансовых вопросов. С момента вовлечения Валленштейна в войну против датчан произошло некоторое укрепление позиций Фердинанда, в том числе и по отношению к Максимилиану Баварскому. Теперь армия Фердинанда находилась под командованием Валленштейна, в то время как армия Католической Лиги под командованием Иоганна Тилли (1559—1632) фактически подчинялась Максимилиану. Но даже при таком раскладе Фердинанд по-прежнему чувствовал прстоянное напряжение со стороны кузена. Это проявилось на следующем совещании курфюрстов в Мюльхаузене в октябре-ноябре 1627 г., когда со стороны князей выражались опасения относительно слишком усилившейся власти Валленштейна и, по сути, самого Фердинанда. Несмотря на ощутимую поддержку Фердинанда со стороны курфюрста Майнцского Георга Фридриха Грайффенклау (1573—1629), всем было понятно, что император не является единым предводителем католической партии в Империи. Наравне о Фердинандом рассматривалась и кандидатура его кузена Максимилиан, на стороне которого находился архиепископ Кёльнский Фердинанд Баварский. Но даже, несмотря на такое соотношение сил, военное противостояние между императором и баварским герцогом было маловероятно. Согласно протоколам переговоров участников Католической лиги, сам герцог Баварский надеялся на военную помощь Фердинанда60. Кроме этого, Максимилиан и Фердинанд были нужны друг другу, потому что их объединяли и некоторые внешнеполитические интересы. В одном из писем баварского герцога к императору видно, что и тот и другой были заинтересованы в поддержании напряжения между Испанией и Нидерландами, возможное примирение между которыми могло привести к тому, что, освободившись от Испании, нидерландские войска выступят на стороне протестантов в Империи61. А противостояние протестантам по-прежнему оставалось главной задачей императора и его баварского кузена.
      Особое беспокойство Фердинанда вызывал, на тот момент, саксонский курфюрст Иоганн Георг. Фердинанд не желал допустить, чтобы столь могущественное, по имперским меркам курфюршество как Саксония, оказало поддержку датскому королю. Опасения Фердинанда были не безосновательны. Иоганн Георг, хоть и не разделял кальвинистских взглядов Фридриха Пфальцского, был не доволен лишением того статуса курфюрста. В этом Иоганн Георг видел возможный прецедент в отношении других протестантских чинов Империи. Но, с другой стороны, в 1635 г. курфюрст получил от императора два маркграфства в Лаузице и мог надеяться на получение Магдебурга. Таким образом, император мог рассчитывать на лояльность саксонского курфюрста62.
      Не меньшие опасения у императора вызывал курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1595—1640) из династии Гогенцоллернов. Несмотря на нейтралитет Бранденбурга в военных действиях, во время датского периода войны войска Кристиана IV вступили на подконтрольную курфюрсту территорию. Фердинанд также стремился использовать Бранденбург для военных маневров своей армии в войне с датчанами. Это удалось императору после переговоров, успех в которых был достигнут благодаря одному из ближайших советников бранденбургского курфюрста — графа Адама Шварценберга (1583— 1641), склонившего курфюрста проявить большую уступчивость по отношению к Фердинанду. Нахождение императорских войск на территории Бранденбурга гарантировало неучастие Георга Вильгельма в Гаагском союзе против Фердинанда, созданном в конце 1625 г. под предводительством Дании, Англии и Нидерландов. Этим во многом определялось поведение бранденбургского курфюрста63.
      Кроме Саксонии и Бранденбурга у Фердинанда были сложные отношения с Гессен-Касселем — одним из крупнейших протестантских княжеств Империи. Исповедовавший кальвинизм ландграф Гессен-Кассельский Мориц (1572—1632) из Гессенской династии был одним из самых могущественных чинов, выступивших против Габсбургов во время датского периода войны. Однако слабым местом в антигабсбургской политике Морица стали сословия ландграфства, которые с трудом могли нести тяготы войны. Со своей стороны Фердинанд стремился договориться с сословиями и обострить внутренний конфликт в ландграфстве, чтобы лишить Морица поддержки. Эта затея удалась. В 1627 г. Мориц был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Вильгельма V (1602—1637). Главным рычагом давления на Гессен-Кассель со стороны Фердинанда был давний спор ландграфства с другим представителем Гессенской династии — ландграфом Гессен-Дармштадским Людвигом V (1577—1626) — за так называемое Марбургское наследство. Первоначально, ландграф Гессен-Дармштадский придерживался нейтралитета в военных действиях. Лишь в надежде получить поддержку Фердинанда в вопросе о спорных территориях вокруг города Марбург, Людвиг V согласился выступить на стороне императора. Надежды Гессен-Дармштадского ландграфа оправдались. Фердинанд передал ему права правления Марбургом и близлежащими территориями. Приемник Людвига V ландграф Георг II (1605—1661) также продолжил прогабсбургскую политику, надеясь использовать поддержку Фердинанда в закреплении спорных территорий.
      Несмотря на то, что усмирение протестантских чинов занимало значительную долю внимания императора, в середине 20-х гг. XVII столетия до Фердинанда стали доходить тревожные новости из его наследственных владений в Австрии, где контрреформационная политика вызывала раздражение среди населения. Еще в 1619 г. австрийские протестанты под руководством Георга Эразмуса Тшернембла (1567—1626) заключили союз с восставшими чешскими сословиями. После подавления волнений в Австрии летом 1620 г., в марте следующего года император одобрил назначение в Верхней Австрии баварского штатгальтера Адама Херберсторфа (1585—1629), заслужившего славу противника протестантизма. Основными его методами было насильственное изгнание протестантских священнослужителей и их замена католическими. Такая политика вызывала справедливое недовольство австрийских протестантов, в том числе среди крестьян. Кульминацией противостояния стали вооруженные потасовки в местечке Франкенбург в 1625 году. В ответ, по приказу Херберсторфа, несколько человек были казнены без должного следствия. Это событие вошло в историю под название «Франкенбургская игра в кости» (Frankenburger Würfelspiel) и стало катализатором новой крестьянской войны в Верхней Австрии, начавшейся весной 1626 года. Однако уже зимой того же года основные очаги сопротивления восставших были подавлены.
      Радость Фердинанда по этому поводу была дополнена новостями с севера Империи о том, что успешные наступательные действия Валленштейна и Тилли против датчан привели к поражению войск датского короля в сражениях при Дессау и Лутгере в 1626 г., что фактически означало поражение Дании в войне. В дополнение к этому, укрепив свое влияние на побережье Балтийского моря, Фердинанд поддержал идею создания императорского флота, что было относительно новым и смелым предприятием.
      После усмирения датского короля могущество Фердинанда в Империи было настолько велико, что он решился нанести новый удар в борьбе с имперскими чинами. Он принял решение за поддержку датчан в 1628 г. лишить братьев Адольфа Фридриха I (1588—1658) и Иоганна Альбрехта II (1590—1636) титула герцогов Мекленбургских и передать герцогства Валленштейну, перед которым император был в неоплатном долгу. Со стороны Фердинанда это являлось показательной демонстрацией силы. Но по-настоящему смелый шаг император сделал весной 1629 г. — 6 марта без одобрения рейхстага Фердинанд издал печально известный эдикт о реституции64, ставший «ошеломляющим ударом» по протестантизму в Империи65. Согласно этому документу, восстанавливались права католической церкви на имущество, захваченное протестантами66. Эдикт представлял собой толкование Аугсбургского религиозного мира 1555 г. с позиции католической стороны и по сути означал новое распределение сил в Империи в духе контрреформации. Эдикт вызвал опасения у католических чинов Империи, с осторожностью относившихся к усилению власти Фердинанда, достигшего в это период высшей точки своего могущества67. Логичным завершением этой победы внутри Империи стало заключение мирного договора Фердинанда с королем Кристианом IV Датским в Любеке в мае 1629 г., по которому Дания официально выходила из войны.
      Наслаждаясь победой, Фердинанд стал участником нового общеевропейского военного конфликта, разраставшегося недалеко от южных границ Империи. Этот конфликт получил название войны за Мантуанское наследство (1628—1631). В декабре 1627 г. умер герцог Мантуи Винченцо II (1594—1627) — последний представитель прямой линии знаменитой княжеской династии Гонзага. В следующем году между представителями боковых ветвей рода Гонзага разгорелся спор за герцогство. В этом первоначально локальном конфликте одну из главных ролей стало играть враждебное Габсбургам Французское королевство. Поддержав в качестве наследника на герцогство кандидатуру Карла де Невера (1580—1637), Франция — противник Габсбургов — стремилась усилить свое влияние в Северной Италии. Такое развитие событий не устраивало ни Испанию, ни самого Фердинанда, видевших в этом прямую угрозу своему влиянию в Италии. Вдобавок ко всему, к этому времени Фердинанд во второй раз женился, на этот раз на Элеоноре Мантуанской (1598—1665), дочери бывшего герцога Мантуи Венченцо Гонзаги (1562—1612). Само бракосочетание состоялось еще в 1622 г., спустя восемь лет после смерти первой жены императора. Несмотря на то, что 44-летний Фердинанд был очарован красотой девушки, которая была моложе его на двадцать лет, высока была вероятность, что этот брак был связан с дальновидными планами императора претендовать на часть Мантуанского наследства.
      К моменту начала войны, в противовес Франции, Фердинанд и Испания оказали поддержку другому кандидату на наследство — 65-летнему герцогу Гвасталле Ферранте (1563—1630). Фердинанд понимал, что ему необходимо было заручиться поддержкой имперских князей. Именно этого он намеревался добиться на собрании курфюрстов, проходившем в Регенсбурге с июля по ноябрь 1630 года. Среди влиятельных советников Фердинанда значительную роль на этом мероприятии играли Трауттмансдорфф и Маррадас. Во время собрания 7 ноября 1630 г. Фердинанд даже короновал свою вторую супругу Элеонору Мантуанскую. По оценке Б. Штолльберг-Рилингер, этим жестом он намеревался подчеркнуть значимость своей династии и значение войны за Мантуанское наследство68. Это решение Фердинанд принял вопреки опасениям его духовника Ламормайни, скептически относившегося к Мантуанской кампании. Ведь поддерживая испанского короля в этой войне, Фердинанд рисковал вызвать на себя критику имперских чинов, в том числе и католических, которые не желали воевать за интересы ни австрийских, ни, тем более, испанских Габсбургов.
      Другой важной задачей императора в Регенсбурге было получить согласие курфюрстов поддержать кандидатуру его сына (будущего императора Фердинанда III) в качестве римского короля. В ходе дискуссий император был вынужден выслушать критику курфюрстов, которая касалась недовольства главнокомандующим армии Валленштейном. Столкнувшись с оппозицией, в том числе католических князей, Фердинанд был вынужден уступить. Императору не удалось ни склонить курфюрстов к поддержке кандидатуры своего сына, ни получить поддержку в Мантуанской войне. Было принято решение об отстранении от должности главнокомандующего армией императора Валленштейна и значительном сокращении самой армии. Это было очередной ошибкой и, одновременно, политическим поражением Фердинанда. Решение, принятое в Регенсбурге, было выгодно, прежде всего, новому противнику Фердинанда, войска которого в тот момент вступили на землю Империи.
      Этим противником стал шведский король Густав II Адольф (1611— 1632), который, прикрываясь лозунгами протестантской солидарности по отношению к имперским князьям, высадился в Померании незадолго до начала Регенсбургского совещания. С этого времени началась новая, шведская, фаза Тридцатилетней войны (1630—1635). Заняв Померанию и Мекленбург, шведы очень скоро начали представлять серьезную угрозу политическому влиянию Фердинанда на севере Империи. Вдобавок к этому в начале следующего, 1631 г., императора постигло новое разочарование. На этот раз печальные вести были получены из Лейпцига. По инициативе саксонского курфюрста Иоганна Георга, в феврале 1631 г. там открылся конвент, в котором приняли участие видные протестантские князья. По итогам встречи большинство ее участников подписали манифест, одним из пунктов которого были требования к Фердинанду о возвращении протестантам земель, отобранных по Реституционному эдикту 1629 года. Предполагалось также создание отдельной армии69, которая могла бы выступить как против шведов, так и против императора. По сути, это была попытка создания нового политического союза протестантских чинов в Империи.
      Лейпцигский конвент показал недовольство имперских протестантов как Фердинандом, так и шведским вторжением в имперские земли. Но на радость Фердинанду все усилия саксонского курфюрста в конвенте оказались безрезультатны. В этом помощь Фердинанду оказал его враг — шведский король Густав II Адольф, которому создание Лейпцигского союза также было не выгодно. Очень скоро шведы начали проводить политику создания собственного союза протестантских чинов против императора, где роль Лейпцигского конвента под предводительством Саксонии не играла никакой роли. Несмотря на недоверие протестантских чинов к шведам, эта цель шведского короля была достигнута. Катализатором к этому стало разрушение войсками Тилли протестантского Магдебурга в мае 1631 года. Следствием этого стало укрепление недоверия к Фердинанду со стороны крупных лютеранских курфюршеств — Бранденбурга и Саксонии. Под давлением со стороны шведского короля, они заключили со шведами союз против императора. Среди видных протестантов на сторону шведов перешел ландграф Вильгельм V. Если вспомнить политическое поражение его отца Морица от Фердинанда в 1627 г., то союз со шведами стал своеобразным реваншем со стороны гессен-кассельского ландграфа, рассматриваемый им как возможность отомстить императору.
      На фоне перехода протестантских чинов на сторону шведского короля настоящий удар по своему престижу Фердинанд почувствовал, когда 17 сентября 1631 г. объединенная шведско-саксонская армия нанесла поражение армии Тилли у Брейтенфельда. Но, несмотря на это поражение, так сильно взволновавшее Венский двор, шведы, сами того не осознавая, сыграли и положительную роль для императора. Она заключалась в том, что, разгромив, в том числе и войска Католической лиги, подконтрольной Максимилиану Баварскому, шведский король помог императору избавиться от вооруженных сил одного из влиятельнейших конкурентов Фердинанда. Несмотря на ту угрозу, которая исходила от шведов, спустя более чем десять лет после устранения Евангелисткой унии, Фердинанду фактически удалось значительно ослабить и влияние Католической лиги. Несмотря на то, что эта организация на протяжении долгого времени была союзницей императора, она играла роль военно-политического объединения, где влияние Фердинанда не было абсолютным.
      В это время внимание императора не надолго было обращено в сторону Испании. При посредничестве Кевенхюллера, в феврале 1631 г. в Вене был заключен брак между сыном и наследником императора Фердинандом и испанской инфантой Анной Марией (1606— 1646). Этот союз хоть и укрепил отношения двух ветвей Габсбургов, но, вопреки ожиданиям Фердинанда, не сыграл значительной роли в помощи со стороны испанцев в войне. Оценивая военную обстановку в Империи, Фердинанд имел серьезные причины для опасений. Уже к началу следующего, 1632 г., шведы контролировали значительные территории возле Рейна, во Франконии, Мекленбурге, Померании и Бранденбурге. Но особое беспокойство императора вызывал поход союзной шведам саксонской армии в Чехию, что воспринималось Фердинандом как угроза не столько имперским, сколько своим личным интересам. С другой стороны, перейдя границу Баварского герцогства весной 1632 г., основная армия шведского короля могла без труда достичь и австрийских владений Габсбургов, чего Фердинанд ни в коем случае не мог допустить. В данной ситуации, единственным выходом для него оставалось снова прибегнуть к помощи Валленштейна.
      Новое назначение Валленштейна главнокомандующим скоро дало свои плоды. Оттеснив саксонцев из чешских земель, он спровоцировал шведского короля остановить поход к наследственным владения Фердинанда в Австрии и повернуть на север. В ходе сражения при Лютцене 16 ноября 1632 г. шведский король погиб, что дало Фердинанду новую надежду руками Валленштейна склонить соотношение сил в Империи в свою пользу. Однако радость императора была недолгой. После гибели Густава Адольфа его место занял не менее хитрый и даже более осторожный политический противник Фердинанда канцлер Аксель Оксеншерна (1583—1654). Продолжая начинания Густава Адольфа, он предпринял попытку объединить юго-западные протестантские княжества под руководством Швеции70. В марте 1633 г. в городе Гейльбронн начались сложные переговоры между шведским канцлером и представителями южноимперских протестантских чинов. По итогам встречи, в апреле 1633 г. между Швецией и протестантами франконского, швабского, куррейнского и верхнерейнского имперских округов был заключен Рейльбронский союз. Основными целями союза были восстановление свобод протестантских чинов и установления мира под эгидой Швеции71. Заключившие соглашение князья обязывались выделить солдат и денежные средства для борьбы против Фердинанда. Однако опасность такого объединения для императора не была столь большой, как это могло показаться на первый взгляд. Вступившие в союз со шведами князья не имели политического и военного веса в Империи. Гораздо большее беспокойство у Фердинанда вызывало постепенное осложнение отношений с Валленштейном, самостоятельность которого во внешней политике становилась все более заметной. Выполнив свою задачу по ослаблению шведской и «союзных ей протестантских армий, Валленштейн вызывал особое недовольство со стороны иезуитского окружения Фердинанда и, в особенности, Максимилиана Баварского. Фердинанда раздражало как стремление главнокомандующего к независимым переговорам со шведами, так и слухи о его намерении надеть чешскую корону. Все это выливалось в противостояние между монархом и его военачальником. Особое недовольство Фердинанда вызывало нежелание Валленштейна передать сыну императора Фердинанду III часть полномочий в военном руководстве, а также стремление Валленштейна претендовать на авторитет самого императора72. Подверженный иезуитскому влиянию Фердинанд вскоре решился на отстранение Валленштейна от должности главнокомандующего. Окончательная точка в этом противостоянии была поставлена императором, решившимся на убийство Валленштейна, которое произошло 25 января 1634 г. в Эгере. Устранение главнокомандующего сыграло положительную роль в укреплении верховной власти в Империи, а значит и власти самого Фердинанда. Император лишился талантливого военачальника, но приобрел контроль над военными структурами. Со смертью Валленштейна из жизни императора ушел главный сторонник бывшего главнокомандующего — Эггенберг. В 1634 г. пост главного министра занял граф Трауттмансдорфф.
      В военной сфере на место Валленштейна претендовал старший сын императора — Фердинанд, при участии которого 5—6 сентября 1634 г. объединенные войска императора, Баварии и Испании нанесли крупное поражение шведам и их союзникам при Нёрдлингене. После этого южноимперские земли снова оказались под контролем Фердинанда, который тотчас же воспользовался сложившимся положением и предпринял попытку переманить на свою сторону колеблющихся протестантских союзников Швеции. 30 мая 1635 г. в Праге между императором и Саксонией был подписан мирный договор, к которому впоследствии присоединились многие протестантские княжества. После Реституционного эдикта и Любекского мира с Данией 1629 г. этот договор, названный Пражским миром, стал последним из важнейших документов, подписанных в правление Фердинанда. Согласно этому соглашению, действие Реституционного эдикта откладывалось для подписавших его имперских чинов на 40 лет. Оговаривалась амнистия протестантов, ранее воевавших против императора. Договор предусматривал, что император мог иметь собственную армию, состоящую из военных частей имперских чинов. В целом Пражский мир 1635 г. был ориентирован на раскол протестантского лагеря под предводительством Швеции и должен был способствовать освобождению земель Империи от шведских войск. Договор фактически вел к роспуску Гейльброннского союза, что стало новой политической победой Фердинанда. В дополнение к этому, в 1635 г. распалась Католическая лига, которая не только полностью не контролировалась императором, но и была свидетельством упадка правовых принципов в Империи73. Несмотря на эти победы, добиться вывода шведских войск из Империи императору так и не удалось. Среди князей существовало мнение, что подлинный мир мог быть достигнут только при возврате к старой имперской конституции, определявшей соотношение сил в Империи в конце XVI столетия74.
      Несмотря на то, что Пражский мир несколько выровнял соотношение сил в Империи, в 1635 г. императора ожидала новая опасность. На этот раз неприятное известие пришло от давнего соперника Габсбургов — Франции. Не желая полного ослабления шведских позиций в Империи, французский король Людовик XIII (1610—1643) и кардинал Ришелье (1585—1642) приняли решение о вступлении страны в военные действия против Габсбургов. Помимо французов, возмущение Фердинанда вызвало поведение некогда дружественного ему курфюрста Трирского Филиппа Кристофа Зётерна (1567—1652), чьи личные политические амбиции были выше интересов конфессиональной солидарности. Фердинанда беспокоило то, что с 30-х гг. XVII в. Зётерн был склонен к сепаратным переговорам со Швецией и Францией. Захват шведами крепости Филиппсбург в качестве контрибуции создал прецедент для наступления испанцев, захвативших 26 марта 1635 г. Трир и взявших в плен курфюрста. Теперь Франция оказалась перед выбором: взять на себя защиту Трира означало вступление в войну против Испании, а, значит, и Империи. Объявление войны становилось вопросом времени.
      С головой погруженный в сложные политические проблемы, в последние годы жизни Фердинанд занимался и судьбой своих детей. В 1635 г. старшая дочь императора Мария Анна вышла замуж за своего дядю герцога Баварии Максимилиана, продолжив, таким образом, традицию династических браков. Вскоре были начаты переговоры о браке второй дочери, Сесилии Ренаты, с польским королем Владиславом IV (1632—1648) из шведской династии Ваза. Важнейшим же последним политическим успехом для Фердинанда стало избрание его сына — будущего императора Фердинанда III — римским королем в Регенсбурге 22 декабря 1636 года. Значительная поддержка в этом вопросе была оказана курфюрстом Майнцским Анзельмом Казимиром Вамбольдтом Умбштадтом (1579—1647), в очередной раз доказавшим свою верность Габсбургам.
      К этому времени император чувствовал усталость от бесконечной войны. Его самочувствие постепенно ухудшалось. Еще находясь в Регенсбурге, Фердинанд почувствовал себя хуже, у него поднялась температура. Возвращение домой было не легким. Вскоре, вернувшись в Вену, 15 февраля 1637 г. император умер. Причина его смерти точно не установлена. Согласно Кевенхюллеру, налицо были все признаки водянки75. При вскрытии тела Фердинанда медики обнаружили, что его внутренние органы были в довольно плохом состоянии76, что и стало причиной болезни.
      В зависимости от политических и религиозных пристрастий правление этого монарха по-разному оценивалось современниками. При анализе общеполитической деятельности Фердинанда II заметим, что, слабость его личности и политики проявлялась, в первую очередь, в сильной зависимости от окружения. В силу воспитания и бескомпромиссности этому правителю не было присуще тонкое понимание политической ситуации в Империи, что повлекло за собой массу ошибок. Но, даже принимая это во внимание, стоит подчеркнуть, что чрезмерно резкие, а порой и безумные политические шаги императора по отношению к имперским чинам были ни чем иным, как проявлением политической смелости Фердинанда.
      Несмотря на строгую приверженность католическому вероисповеданию, Фердинанд не судил своих приближенных, исходя из конфессиональной принадлежности по рождению. Если посмотреть на ближайших сподвижников Фердинанда, становится понятным, что некоторые из них были рождены протестантами и лишь впоследствии перешли в католицизм, что не воспринималось Фердинандом с негативной позиции. Принадлежность к конфессии имела для императора второстепенное значение и в сфере финансов, где Фердинанд порой пользовался услугами партнеров некатолического вероисповедания.
      Кроме иностранных держав, основными субъектами политических отношений Фердинанда были имперские чины, как католические, так и протестантские. Будучи глубоко верующим человеком, император оставался сторонником политики агрессивного католицизма. Особо сложные отношения у него сложились с протестантскими чинами в Австрии и Чехии, курфюрстами Пфальца, Саксонии и Бранденбурга. Среди остальных не меньшее беспокойство императора вызывали герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессен-Кассельские. Контрреформационная политика Фердинанда сопровождалось неправомерным лишением и передачей высоких титулов, привлечением иностранных войск в пределы Империи, а также реституционной политикой. Все это часто выходило за рамки основного закона Империи, следствием чего стало обострение конституционного кризиса.
      Помимо борьбы с протестантами, Фердинанд нередко сталкивался с проблемами внутри самого католического лагеря в Империи. Ближайший союзник и кузен Фердинанда — Максимилиан Баварский — не желал чрезмерного укрепления власти императора. Даже несмотря на передачу Баварии прав на Пфальцское курфюршество и династические связи, попытки императора игнорировать положения конституции вызывали опасения Максимилиана.
      На первый взгляд, большинство крупных военных кампаний Фердинанда в качестве эрцгерцога, а затем и императора, не принесли желаемого результата. За неимением должной поддержки Фердинанду гак и не удалось отстоять свои интересы в северной Италии. Не дождался он и конца Тридцатилетней войны. Не увенчались успехом попытки добиться вывода шведских и французских войск с территории Империи.
      Но эти неудачи частично возмещались победой партии императора в чешско-пфальцском (1618—1623) и датском (1625—1629) периодах Тридцатилетней войны. Даже в конце шведского периода (1630— 1635) в результате победы под Нёрдлингеном и подписания Пражского мира императору удалось добиться частичного ослабления шведского влияния в Империи. Параллельно правление Фердинанда II было ознаменовано уничтожением двух крупных военно-политических союзов в Империи — Евангелической унии и Католической лиги.
      Во многом благодаря Валленштейну в правление Фердинанда была предпринята попытка создания армии и флота, которые могли бы действовать только в интересах императора. Говорить же о стремлениях Фердинанда к абсолютизму в рамках Империи было бы не совсем правомерным, поскольку политическая структура Империи, не являвшейся государством, вряд ли могла бы соответствовать каким-либо серьезным абсолютистским настроениям.
      Фердинанд II умер 15 февраля 1637 г. в Вене и был похоронен через шесть дней в Граце в мавзолее.
      Примечания
      1. Здесь использованы часть девиза Фердинанда II (лат.) — «legitime certantibus corona» («Борец за правое дело заслуживает корону»), а также часть девиза ордена иезуитов — «Omnia ad maiorem Dei gloriam». («Во имя славы Божьей»), влияние которого на политику императора было очевидным.
      2. BARACK М. Die deutschen Kaiser. Stuttgart. 1888, S. 24: Текст оригинала: «Der Krieg schon seinen Anfang nahm, Als Ferdinand zum Throne kam». В действительности вступление Фердинанда на трон императора Священной Римской империи датируется 1619, а не 1618 г., в котором началась Тридцатилетняя война.
      3. Фердинанд II (1578—1637) — император Священной Римской империи в 1619— 1637 гг.
      4. KHEVENHULLER F.C. Annales Ferdinandei Oder Wahrhaffte Beschreibung Kaysers Ferdinandi Des Andern... Thaten-Leipzig. 1721 — 1726.
      5. LAMORMAINI W. Ferdinand II, Romanorum Imperatoris, Virtutes. Viena. 1638.
      6. HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands II und seiner Eltern. Wien. 1850—1864.
      7. SILBERT J.P. Ferdinand der Zweite, römischer Kaiser, und seine Zeit. Wien. 1836; HUNKLER T.F. Histoire de Ferdinand II, empereur d’Autriche. Limoges. 1845.
      8. WURZBACH C. Habsburg, Ferdinand II. In: Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. B. 6. Wien. 1860, S. 184—188; STIEVE F. Ferdinand II. In: Allgemeine Deutsche Biographie. B. 6. Leipzig. 1877, S. 644—664; EDER K. Ferdinand II. In: Neue Deutsche Biographie. B. 5. Berlin. 1961. S. 83—85; HANTSCH H. Kaiser Ferdinand II. In: Gestalter der Geschichte Österreichs. Innsbruck-Wien-München. 1962, S. 157-170.
      9. STURMBERGER H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Absolutismus. München. 1957; HAAN H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Reichsabsolutismus. In: Historische Zeitschrift. B. 207. München. 1968, S. 297—345; FRANZL J. Ferdinand II. Kaiser im Zwiespalt der Zeit. Graz-Wien-Köln. 1978; WANDRUSZKA A. Zum «Absolutismus» Ferdinand II. In: Mitteilungen des Oberösterreichischen Landesarchivs. B. 14. 1984, S. 261-268.
      10. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. В кн.: Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 148—169.
      11. BIRELEY R. Religion and politics in the age of the counterreformation. Emperor Ferdinand II, William Lamormaini, S.J. and the formation of imperial policy. Charlottesville. 1981; BIRELEY R. Ferdinand II, Counter-Reformation Emperor, 1578— 1637. New York. 2014.
      12. KAMPMANN C. The Emperor. In: The Ashgate Research Companion to the Thirty Years’ War. London. 2014, p. 39—53.
      13. Фердинанд I (1503—1564) — император Священной Римской империи в 1558—1564 гг.
      14. Максимилиан II (1527—1576) — император Священной Римской империи в 1564— 1576 гг.
      15. Рудольф II (1552—1612) — император Священной Римской империи в 1576—1612 гг.
      16. CURTIS В. The Habsburgs. The History of a Dynasty. L.-N.Y. 2013, p. 131.
      17. KRAWARIK H. Exul Austriacus. Konfessionelle Migrationen aus Österreich in der Frühen Neuzeit. Wien. 2010, S. 46.
      18. BIRELEY R. The Jesuits and the Thirty Years War. Kings, Courts, and Confessors. Cambridge. 2003, p. 9.
      19. Эрцгерцогиня Мария — герцогу Вильгельму Баварскому. Грац 23 сентября 1590 г. In: LOSERTH J. Akten und Korrespondenzen zur Geschichte der Gegenreformation in Innenösterreich unter Ferdinand II. Erster Teil. Die Zeiten der Regentschaft und die Auflösung des protestantischen Schul- und Kirchenministeriums in Innenösterreich. 1590-1600. Wien. 1906, S. 5.
      20. Эрцгерцогиня Мария — императору Рудольфу II. Грац 10 сентября 1590 г. Ibid., S. 4.
      21. HURTER F. Op. cit., В. 3, S. 201-202.
      22. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      23. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 577.
      24. STIEVE F. Op. cit., S. 645.
      25. Эрцгерцог Фердинанд — императору Рудольфу И. Инсбрук 24 октября 1592 г. Ibid., S. 65.
      26. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 575, 586.
      27. Ibid., S. 574.
      28. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      29. MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzählt von Golo Mann. Frankfurt am Main. 1971, S. 60.
      30. Ibid., S. 60.
      31. Совет, как с помощью католической религии эрцгерцог Фердинанд мог провести преобразование. Начало марта 1595 г. В кн. LOSERTH J. Op. cit., S. 140—149.
      32. См. например: Эрцгерцог Фердинанд — градоначальнику, судье и советнику Леобенскому. Грац 12 декабря 1595 г. Ibid., S. 174.
      33. Эрцгерцог Фердинанд — Никласу Бонгомо, администратору Крайны. Грац 14 октября 1596 г. Ibid., S. 208.
      34. BIRELEY R. Lamormaini. In: Neue Deutsche Biographie. B. 13. Berlin. 1982, S. 453.
      35. Ibid., S. 452.
      36. Маттиас (1557—1619) — император Священной Римской империи в 1612—1619 гг.
      37. Филипп III (1578—1621) — король Испании в 1598—1621 гг.
      38. WILSON Р.Н. The Thirty Years War. Europe’s Tragedy. London. 2009, p. 259.
      39. DUTHEL H. Söldner gesetzlos und gefürchtet. Die Hunde des Krieges. 2013, S. 299.
      40. ZWIEDINECK-SÜDENHORST H. von. Venedig als Weltmacht und Weltstadt. Nachdruck des Originals 1899. Paderborn. 2012, S. 166.
      41. SCHORN-SCHÜTTE L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500— 1648. München. 2010, S. 136.
      42. KOTULLA M. Deutsche Verfassungsgeschichte. Vom Alten Reich bis Weimar (1495— 1934). Berlin-Heidelberg. 2008, S. 81.
      43. Die Diarien und Tagzettel des Kardinals Ernst Adalbert von Harrach (1598—1667). Wien-Köln-Weimar. 2010, S. 222.
      44. KOTULLA M. Op. cit., S. 82.
      45. STIEVE F. Op. cit., S. 646.
      46. LANZINNER M. Maximilian I. von Bayern. Ein deutscher Fürst und der Krieg. In: Der Dreissigjährige Krieg. Facetten einer folgenreichen Epoche. Regensburg. 2010, S. 86.
      47. KOTULLA M. Op. cit., S. 83.
      48. Ibid., S. 83.
      49. STIEVE F. Op. cit., S. 663.
      50. BIRELEY R. Ferdinand II..., p. 144.
      51. Кевенхюллер — Эггенбергу. 9 января 1623 г. In: Briefe und Akten zur Geschichte des Dreissigjährigen Kriegs. Die Politik Maximilians I. von Baiem und seiner Verbündeten. 1618-1651. T. 2. В. 1. 1623, 1624. Bearbeitet von W. Goetz. Leipzig. 1907, S. 22-23.
      52. JÜTTE D. The Age of Secrecy. Jews, Christians, and the Economy of Secrets, 1400— 1800. Göttingen. 2015, p. 171.
      53. WHALEY J. Germany and the Holy Roman Empire. Vol. I. Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493-1648. Oxford. 2012, p. 579.
      54. NORTH M. Weine Geschichte des Geldes. Vom Mittelalter bis heute. München. 2009, S. 102-103.
      55. Соглашение между Фердинандом II и Максимилианом Баварским по поводу военных расходов. 28 апреля 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 137—144.
      56. KOTULLA M. Op. cit., S. 84.
      57. ARNDT J. Herrschaftskontrolle durch Öffentlichkeit. Die publizistische Darstellung politischer Konflikte im Heiligen Römischen Reich 1648—1750. Göttingen. 2013, S. 42.
      58. FUNKA. Op. cit., S. 108.
      59. Годы жизни 1577—1648.
      60. Переговоры участников Католической Лиги в Регенсбурге. 26 января 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 49.
      61. Максимилиан Баварский — Фердинанду. 12 апреля 1623 г. Ibid., S. 123—124.
      62. ПРОКОПЬЕВ А.Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585—1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб. 2011, с. 608—609.
      63. См. подробнее: БЕЛЯЕВ М.П. Бранденбург в огне Тридцатилетней войны. В кн.: Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618—1648) в событиях и коллективной памяти Европы. М. 2015, с. 116—127.
      64. Abtruck. Einer Käyseriichen Declaration So Ihre Käyseri: May: wegen dess Geistlichen Vorbehalts / beym Religions Frieden / vnnd daher rührenden restitution, der Geistlichen Gueterherauss kommen lassen / auch nachzutrucken anbefohlen. Zu Rostock Bey Johan Hallervord Buchhändlemzu finden. Im Jahr Christi. 1629.
      65. GAGLIARDO J.G. Germany under the Old Regime 1600—790. New York. 2013, p. 54.
      66. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600—1715. München. 1991, S. 212.
      67. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      68. STOLLBERG-RILINGER B. Des Kaisers alte Kleider. Verfassungsgeschichte und Symbolsprache des Alten Reiches. München. 2008, S. 190.
      69. STARBÄCK C.G., BÄCKSTRÖM P.O. Berättelser ur svenska historien. B. 4. Gustaf II Adolf. Stockholm. 1885, S. 317-318.
      70. PRESS V. Op. cit., S. 224.
      71. Ibidem.
      72. BASSET R. For God and Kaiser. The Imperial Austrian Army 1619—1918. New Haven. 2015, P. 31.
      73. KAMPMANN C. Op. cit., S. 40-41.
      74. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      75. Этот довод приводит Хуртер в своем исследовании. См.: HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands И..., В. 4, S. 565.
      76. Ibidem.