Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность

   (0 отзывов)

Saygo

Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность // Вопросы истории. - 1975. - № 10. - С. 133-141.

Среди легендарных и потому, наверное, особенно привлекательных и спорных текстов, включенных в состав «Повести временных лет», заметное место принадлежит легенде о Кие, двух его братьях Щеке и Хориве и сестре их Лыбеди. Рассказав о расселении братьев и сестры на киевских горах и об основании ими города Киева, летописец продолжает: «Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозникъ был, у Киева бо бяше перевозъ тогда с оноя стороны Днепра, тем глаголаху: на перевоз на Киевъ. Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаше в роде своем, приходившю ему ко царю, яко же сказают, яко велику честь приялъ от царя, при котором приходив цари. Идущю же ему вспять, приде к Дунаеви, к възлюби место, и сруби градокъ мал, и хотяше сести с родомъ своимъ, и не дата ему ту близь живущии; еже и доныне наречють дунайци городище Кпевець. Киеве же пришедшю въ свой градъ Киев, ту живот свой сконча; и брат Щёкъ и Хор ив и сестра их Лыбедь ту скончашася»1. Этот текст в той или иной форме вошел во многие отечественные дореволюционные и советские издания, представлен в зарубежных исследовательских работах и в антологиях. Одни историки отрицали реальность фактов о Кие и в связи с этим не считали возможным появление в Полянской земле русского княжества в «дорюриковский период» Древней Руси. Такой подход к вопросу прослеживается в ряде работ отечественных и зарубежных норманистов. Другие исследователи полагали, что запись о Кие заключает в себе определенные исторические реалии; в связи с этим делались выводы о зарождении государственности в Поднепровье задолго до «призвания варягов». В числе аргументов как pro, так и contra в основном использовались данные социально-экономического и политического характера.

Однако есть еще один аспект подхода к проблеме: анализ ее с точки зрения зарождения древнерусской дипломатии, поскольку запись о Кие связана с внешнеполитическими контактами древних полян, в первую очередь с Византийской империей. Такой подход позволяет раскрыть мало изученный до сих пор аспект становления древнерусской государственности переходного периода от первобытнообщинного строя к раннему феодализму, периода «военной демократии».

В Восточной Европе то было время возникновения классового общества, широкого использования войн как системы решения межплеменных вопросов, складывания дружинных организаций, появления «военно-демократических» предводителей2. Именно тогда было положено начало той дипломатической практике древних славян, которая является неотъемлемой частью любого складывающегося феодального государственного организма. Вот с этой-то стороны и представляется целесообразным вернуться к вопросу об исторических реалиях летописной легенды о Кие.

Ко времени, когда на берегах Волхова и Днепра появились первые стабильные восточнославянские государственные объединения, мировая дипломатическая практика проделала долгий и сложный путь. Государства Древнего Востока, Рим, греческие государства-полисы и их многочисленные колонии, Скифская держава, позднее Византийская империя и раннефеодальные государства Западной Европы, Арабский халифат, государства Средней Азии и Закавказья, Хазарский каганат, государственные образования, возникавшие в степях Причерноморья и Северного Кавказа,— весь этот разноязыкий, этнически пестрый, разнообразный в социально-экономическом, политическом и культурном отношениях мир за долгие столетия уже выработал определенные дипломатические приемы, средства, формы, заимствуя их друг у друга, примеряя опыт веков к нуждам собственной рабовладельческой и феодальной государственности. И весь этот постоянно бурлящий, волнующийся, меняющийся, воюющий и мирящийся мир плотным полукольцом охватывал Восточно-Европейскую равнину, где вдоль полноводных рек, на необозримых солнечных черноземах, на перекрестках древнейших торговых путей и в сумрачных северных лесах протекали активные общественные процессы, шло становление нового славянского государственного образования — Древней Руси. И точно так же, как долины рек, привольные степи, многочисленные городки были открыты товарам, хозяйственной сноровке, военному опыту других стран и народов, восточнославянское общество должно было неизбежно знакомиться с политическими традициями этого окружающего мира, примерять собственный опыт к уже сложившейся международной дипломатической практике, впитывать в себя все то, что могло усилить основы раннефеодальной славянской государственности, укрепить позиции княжеской власти внутри страны и содействовать ее международному престижу.

Нам представляется в связи с этим весьма правильным высказанное акад. Н. И. Конрадом положение о том, что возникшая с принятием христианства культурная связь Руси со всей христианской Европой позволила Киевскому государству «миновать «нормальные» стадии в развитии культуры, перешагнуть через них и в «ускоренном» порядке подняться, минуя ступень Античности, к культуре Средневековья... Русь сразу же включилась в орбиту культурной общности средневековой Европы»3. Думается, что подобный методологический подход мог бы быть полезен не только для определения результатов культурной связи Руси и Западной Европы в X в., но и для изучения более раннего времени, причем в разных сферах общественной жизни.

Первые известия о дипломатической практике древних славян относятся к V—VI вв. и сообщаются византийскими авторами. Эта практика совершенствовалась в ходе длительного противоборства племенных союзов склавинов и антов с Византийской империей, с другими государствами балканского и причерноморского мира. Именно в то время зарождаются те линии контактов славян и Византии, которые найдут затем яркое отражение в русско-византийских войнах И—X вв., в дипломатических соглашениях разной значимости и направленности. Греческие авторы сообщали о постоянных набегах склавинов и антов на византийские владения в V—VI вв., о мощном давлении славянского мира на Балканы с начала VI в.: тысячу фунтов золота выплатила Византия гетам в 517 г., откупившись от их опустошительного набега4. О рейдах антов на Фракию писал византийский историк Прокопий Кесарийский, он же свидетельствовал о регулярных ударах, наносимых склавинами и антами через Дунай, и о бедственном положении балканских владений империи с 527 г., когда славяне напали на Еонстантинополь при Юстиниане I. По данным Прокопия, тогда происходили «почти ежегодно» набеги склавинов и антов на византийские области5. Во время славяно-византийской войны 550—551 гг. славяне вновь подступили к Константинополю. В конце VI в. они делали пять попыток овладеть византийской столицей6.

К VI в. относится и особая практика отношений Византии и славянских племенных образований: императоры стремились поставить себе на службу военную мощь славянских племенных союзов, при помощи славянских наемных отрядов и славянских пограничных поселений отгородиться от натиска авар и болгар. Наем в императорскую армию славянских отрядов стал с VI в. обычным делом7. Юстиниан II развернул в конце VII в. целую систему пограничных опорных поселений, куда селил славян-колонистов8. Однако эта система не оправдала себя и не остановила натиска окружавших Византию «варварских» народов на границы империи.

К VI—VII вв. относятся и первые международные комбинации с активным участием славянских племенных союзов. Тот же Прокопий сообщал о заключении «договора» антов и склавинов против империи. Византийский историк Менандр Протиктор писал о попытке антов во время противоборства с аварами в VI в. приостановить на время при помощи посольских переговоров военные действия для выкупа пленных. Антский деятель Мезамир в 560 г. вел с аварами переговоры по этому вопросу. Они окончились неудачей, а первый известный нам древнеславянский посол был убит. Псевдо-Маврикий упоминал о договорах, заключенных антами и склавинами с их соседями, как о само собой разумеющемся деле. «В общем,— писал он о дипломатической практике древних славян,— они коварны и не держат своего слова относительно договоров; их легче подчинить страхом, чем подарками»9. В этом контексте не может не обратить на себя внимание упоминание о подарках, которыми византийцы стремились откупиться от своих грозных и беспокойных соседей, что указывает на применение к антам обычных для того времени приемов византийской дипломатии. Подкуп и задаривание вождей «варварских» племенных союзов или государств были обыденным делом. Автор первой половины VII в. Феофилакт Симокатта сообщал, что анты в VI в. стали «союзниками римлян» в борьбе против авар10, а по данным Иоанна Эфесского (автора конца VI в.), нашедшим отзвук в одной из византийских хроник XII в., как раз нападение авар в союзе со склавинами и лангобардами на Византию вызвало к действию этот союз антов с империей: «Тогда ромеи побудили народ антов напасть на страну славян (склавинов. — А. С.)...»11.

И еще одна характерная черта отношений славян VI в. с империей прослеживается в тот период: уплата антам крупных сумм денег и предоставление им права расселяться в пределах Византийской империи в обмен на обязательство соблюдать мир и противодействовать «набегам кочевников. Так, в середине VI в. Юстиниан I, воспользовавшись распрями антов и склавин, отправил к первым посольство, подтвердившее согласие Византии отдать им одну из крепостей на левом берегу Нижнего Дуная и выплатить деньги за обещание соблюдать мир12. М. Ю. Брайчевский считает, что эти уступки антам Византия сделала после поражения в 534 г. ее полководца Хильбудия в сражениях со славянами. Деньги, которые империя обязалась уплачивать антам, автор трактует не как единовременный откуп за сохранение мира, а как постоянную дань13. Тот же автор предполагает наличие в этом случае антско-византийского договора. В союзе с Византией славяне не раз выступали против персов и остготов, а в союзе со своими противниками тоже ее раз наносили удары по византийским владениям14.

Таким образом, даже эти ограниченные сведения о первых дипломатических контактах древних славян с Византией, аварами, лангобардами, между самими древнеславянскими племенами свидетельствуют о том, что склавины и анты находились в русле тогдашних восточноевропейских политических взаимоотношений. Вооруженные силы их межплеменных союзов прекрасно знали дорогу на Константинополь. Захват территории и богатой добычи, увод в плен мирных жителей, стремление вырвать у Византии подарки и золото в обмен на мир, участие в системе военных союзов, служба антских отрядов в византийской армии, их участие в охране имперских границ, ведение мирных посольских переговоров с соседями, в частности относительно одного из древнейших сюжетов дипломатических отношений — выкупа пленных,— все это было нормой для тогдашнего древнеславянского общества. Политические взаимоотношения антских племен с соседями не представляли собой чего-то из ряда вон выходящего. То были обычные отношения тогдашнего «варварского» мира с Византией и обычные же отношения внутри самого «варварского» мира. А приемы и методы этих отношений возникли, конечно, не в VI в., но дошли к древним славянам из глубокой древности, от греко-римского и ближневосточного мира, от племенных традиций Восточной Европы. Акад. Б. Д. Греков писал: «Анты, подобно тому как и южные, и западные славяне, уже в VI—VII веках создали свою политическую организацию, вполне своевременную при тех условиях»15. Думается, что эта характеристика целиком приложима к одному из рычагов политической организации — «дипломатической службе». Эти слова взяты в кавычки потому, что ни о какой систематической службе, конечно, тогда не могло идти и речи. Но налицо были навыки, традиции, образцы межгосударственных и межплеменных общений, дошедшие к антам от предшествующих государств, от Византийской империи, те образцы, которые оказались столь кстати развивавшейся славянской государственности.

Сквозь призму антских политических традиций представляется возможным рассмотреть и вопрос о первом контакте между Русью и Византией, сведения о котором записаны в русской летописи в виде легенды о Кие. Не будем вдаваться в подробности вопроса, существовал ли Кий в действительности. В данном случае важнее другое: в какие исторические обстоятельства летописец поставил Кия и почему. «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку гласит: «Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюгороду». Таким образом, если вопрос о социальной принадлежности Кия является для летописца дискуссионным (либо «перевозник», либо князь), то его появление в Царьграде подразумевается как факт точный и хорошо известный. Автор «Повести временных лет» здесь ничего не доказывает, никого не убеждает, он просто сообщает об общеизвестном событии. Во всяком случае, так это выглядит по стилю изложения. И, право, было бы слишком вычурным подозревать здесь летописца в некоем искусном сокрытии истины, преднамеренном тонком камуфляже и тому подобных грехах. Нет, здесь слово вырывается искренне и непроизвольно: если был бы простым перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А далее начинаются неясности: зачем ходил, когда, каков был результат появления Кия (или его реального прототипа, если события близки к реальным) в Византии?

Первым решился безоговорочно ответить на этот вопрос В. Н. Татищев. Он так трактовал эту часть летописи: «...не ходил бы к Царюгороду с сильным войском»16. В. Н. Татищев на основании сведений Никоновской летописи (где после известия о приходе Кия к Царьграду добавлено: «с силою ратью»17) решил, что Кий предпринял военный поход на Царьград, как делали это позднее и болгары, и руссы, и угры. И в дальнейшем легенда о Кие неоднократно привлекала внимание историков. А. Л. Шлецер с раздражением писал про летописную запись о Кие и его братьях: «Все тут выдумано по пристрастию к словопроизводству»; Нестор, по мнению А. Л. Шлецера, в этом эпизоде просто «преодолелся народною гордостью»18. М. В. Ломоносов вслед за В. Н. Татищевым смотрел в «Древней Российской истории» на летописную версию более реально: «Кий, может быть, усилился, ходивши по примеру других северных народов военачальником на Грецию, как объявляет Нестор, защищая его, что он не был перевозчик, как некоторые тогда говорили»19, М. М. Щербатов считал, что экспедиция Кия (которую он относит, согласно хронике М. Стрыйковского, к V в.) не могла носить военного характера, а являлась мирным путешествием, так как византийские и римские источники того времени не отмечали никаких войн Византии со славянами, болгарами или сарматами. М. М. Щербатов утверждал, что Кий не мог быть князем, так как летописи не сообщают времени его княжения, а потому он не мог быть с почетом принят в Константинополе20.

Склонен был считать Кия историческим лицом, сарматом по происхождению, И. Н. Болтин21. Вообще же многие историки XIX—XX вв., не вдаваясь в анализ этого летописного отрывка, перелагали его в общих курсах как историческую легенду, хотя по-прежнему звучали голоса в пользу историчности фигуры Кия. С. М. Соловьев едва ли не одним из первых попытался поставить легенду на реальную почву фактов. «Господство родовых понятий,— писал он,— заставляло летописца предполагать в Кие князя, старейшину рода,., хотя дальний поход в Грецию и желание поселиться на Дунае, в стране более привольной, обличают скорее беспокойного вождя дружины, чем мирного владыку рода»22. А. В. Лонгинов выдвинул версию о том, что русское посольство к византийскому императору Феофилу, отмеченное в Вертинской хронике под 839 г., имеет аналогию с рассказом о военном походе Кия на Царьград23, о возвращении его оттуда через дунайские земли, где Кий заложил г. Киевец, и о его последующих мирных сношениях с Византией. Именно в 854 г. в составе греческих войск, по мнению А. В. Лонгинова, впервые появился русский отряд. Д. Я. Самоквасов справедливо отмечал, что самый факт включения этой легенды в летопись свидетельствовал о зарождении сношений Руси и Византии в глубокой древности24.

В советской историографии этот факт также не получил однозначной оценки. Последние переводчики и комментаторы «Повести временных лет» акад. Д. С. Лихачев и Б. А. Романов, хотя и перевели текст: «То не ходил бы к Царьграду», однако не объяснили смысл появления Кия в Византии; Д. С. Лихачев отмечает эту часть летописи в комментариях вопросом: «Что имеет в виду летописец под термином «ходил» —- поход ли на Царьград или мирное путешествие, вроде поездки Ольги?»25. Сквозь призму возникновения славянской государственности рассматривал легенду о Кие Б. Д. Греков: «Несмотря на очевидную легендарность Кия, мы все-таки и сейчас не сможем обойти его молчанием, если хотим правильно поставить перед собой задачу изучения политической истории Киева с древнейших времен»26. В «Очерках истории СССР» он подходил к этой легенде в плане изучения внутренней истории русских земель и подтверждения древности и автономности происхождения Древнерусского государства; внешеполитические же аспекты легенды в данном случае не освещались27. М. В. Левченко подчеркивал реальность тех внешнеполитических событий, которые отражены в летописной записи о Кие: она «может отражать действительный факт сношений киевских князей с Византией до 860 г.»28.

Акад. Б. А. Рыбаков в многотомной «Истории СССР» обратил пристальное внимание на внешнеполитическую основу действий Кия, рассказав о его поездке в Константинополь, а деятельность этого легендарного вождя полян связал с событиями VI в., когда Юстиниан I нанимал на службу в византийскую армию славянских князей29. Большое значение для изучения этой части древнейшей русской летописи имеют и другие работы Б. А. Рыбакова. Еще в 1939 г. он высказал мнение о том, что многие явления Киевской Руси уходят корнями в антскую эпоху и «отзвуком древних антских походов к границам Византии является комментарий автора «Повести временных лет» к рассказу о Кие, Щёке и Хориве»30. В другой статье Б. А. Рыбаков отнес реалии этой легенды к VI веку. Об этом, по мнению автора, говорят и наличие армянской аналогии сказанию о Кие, записанной не позднее VII в. армянским историком Зеноном Глаком, который рассказывает о построении в стране Полуни города Куара, и тесная связь названий ряда дунайских городов с названием одноименных антских городков Поднепровья31.

Обращает на себя внимание и такая интересная деталь. Авары в 558 г. заставили императора Юстиниана I пойти с ними на мирное соглашение32 (обычно это случалось после устрашающих набегов кочевников в пределы Византийской империи). С тех пор авары стали друзьями Византии, а аварские каганы получали от империи богатые подарки. Установление этих отношений относится к VI веку. Однако это не исключало последующих военных столкновений авар с Византией. А теперь обратимся к «Повести временных лет» и посмотрим, что там говорится об отношениях авар — «обров» с Византийской империей: «Въ си ге времяна быща и обри, иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша». Таким образом, перед нами высвечивается вполне реальная картина: первые набеги авар на Византию, начало договорных отношений между каганатом и империей, новые военные конфликты, когда авары чуть было не захватили императора. Здесь же появляется фигура Кия. Автор «Повести временных лет» тем самым фиксирует события, относящиеся непосредственно к первой трети VII в. (время правления императора Ираклия: 610—641 гг.). Заметим, что легенда о Кие расположена там же, где идет речь о расселении славянских племен, о появлении на Дунае болгар и приходе угров, о нападении авар на Византию. Летописец отмечает: «Въ си же времяна». Думается, что эти сведения, сопоставленные вместе, являются еще одним аргументом в пользу отнесения событий, связанных с именем Кия, к VI или началу VII века.

Более подробно рассмотрел этот вопрос Б. А. Рыбаков в фундаментальной работе «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи». Автор переносит нас в ту эпоху, когда факты, связанные с легендой о Кие, были историческими реалиями: время образования в славянских землях мощных племенных союзов, начала массовых походов славян на Византию, колонизации южных окраин Поднепровья, участившихся случаев перехода славянской знати на службу к византийским императорам, начала смертельной борьбы славян с аварами. Используя данные Прокопия Кесарийского, Б. А. Рыбаков воссоздает время, когда «славянский князь мог стать гостем императора, мог получить великую честь и затем «с родом своим» пытаться строить крепость на Дунае и защищать ее от окрестных племен»33. Исследователь приходит к выводу, что легендарный Кий был в славянском обществе заметной фигурой: «Не так легко было тогда организовать такую экспедицию; не каждого славянского князька принимал император Византии и далеко не каждый уходил из Царьграда не только с «честью великой», но и с правом постройки города на границе империи. Славянский князь был в Византии обласкан и направлен на опасную северную границу, на Дунай»34. Б. А. Рыбаков предлагает и трактовку летописного «рода» Кия: за этим словом скрывается либо понятие племени, либо народа, либо династии; а затем автор стремится точнее установить хронологию действий славянского князя (с первых лет правления Юстиниана I до последнего упоминания об антах на Дунае, относящегося к 582—602 гг.). Если вспомнить, что к этому же времени относятся летописные упоминания о борьбе арар с Византией, закончившейся миром 558 г., и другие сведения от VI в., среди которых помещена легенда о Кие, то аргументация Б. А. Рыбакова становится особенно убедительной.

Определение характера и времени деятельности Кия (или его славянского прототипа) важно потому, что это дает возможность определить основные черты тех внешнеполитических контактов, которые имели место в VI в. между славянами и Византией, а значит, и определенный уровень развития древнерусской государственности. С этой целью обратимся еще раз к летописному тексту. О чем же говорит летописец? О том, что Кий княжил «в роде своем», что он «велику честь приялъ от царя»35. Лаконичная и не совсем ясная запись становится более понятной при сопоставлении ее не только с византийскими источниками о случаях службы славянских князей в империи, на что указал Б. А. Рыбаков, но и с данными самой «Повести временных лет», в частности с текстом об уходе двух мужей — Аскольда и Дира от Рюрика36: «И та испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»37.По пути они осели в Киеве и овладели Полянской землей. Обратим внимание на своеобразный стереотип той эпохи — уход небольших северных дружин на службу в Византию. По-иному этот текст понять трудно, так как весь стиль повествования говорит не о подготовке военного похода князей на Царьград, а о мирном характере ухода в столицу империи.

Византия давно и прочно освоила практику использования «варварских» дружин для охраны границ или в составе своей армии во время зарубежных походов. Об этом неоднократно писали византийские авторы. Не составляли здесь исключения и северные соседи Византии славяне, в том числе анты. С этими фактами перекликается запись об Аскольде и Дире, которая удивительно напоминает историю Кия. Так же, как и они, легендарный Кий был во главе «рода», который можно трактовать как отряд соратников или сородичей (возможно, и то и другое вместе). Вряд ли летописец (в данном случае имел в виду под словом «род» племя или народ, так как речь идет об осколке какой-то организации, отделенном от основных сил; это может быть либо небольшая дружина, либо часть племени, сплотившаяся вокруг уже не племенного, а дружинного предводителя. Об этом же говорит подвижный характер организация. Что касается «родов» в смысле племен, народов, то они, согласно летописи, сидели на Белоозере, на Волге, на Днепре и Дунае. Именно сидели, а не отправлялись в далекие походы.

Так же, как Аскольд и Дир, Кий пошел к Константинополю; встретил там почетный прием, а затем передвинулся к Дунаю: «сруби» там «градок малъ» и «хотяше сести с родомъ своимъ»38. Лишь сопротивление местных жителей помешало ему закрепиться в облюбованном месте, где позднее мечтал поселиться и Святослав Игоревич. Кий ушел на север и осел на Днепре. В этой версии обращают на себя внимание совершенно реальные явления: путешествие Кия во главе «рода» в Византию (именно во главе рода, а не в одиночку, так как позднее на Дунае он тоже хотел «сести с родомъ своимъ») и его уход из Константинополя на север, то ли для охраны византийской границы, как считает Б. А. Рыбаков, то ли в результате разрыва отношений с императором. Во всяком случае, можно предположить, что задолго до Аскольда и Дира северные дружины — и варяжские, и славянские, а возможно, варяжско-славянские — появлялись в пределах Византии и предлагали свои военные услуги. Отсюда и прием, отсюда и честь, отсюда и появление русских на Дунае. И было это, конечно, не военное предприятие, а мирный приход славян к Константинополю, о чем свидетельствует прежде всего фраза о великой чести, которую оказал славянскому предводителю император. Логически такая честь никак не вытекает из факта военного столкновения славянской дружины и византийских войск. Зато она объяснима в случае прихода славян на службу к византийскому императору. Это ясно и из самого строя повествования: Кий ходил не на Царьград, а «ходилъ Царюгороду». Разумеется, это деталь, но деталь немаловажная. Предлог «на» летописец обычно использует для сообщения о военном нападении на Константинополь иноземных войск; предлог «к» (реальный или подразумеваемый), а также дательный падеж, напротив, употребляются тогда, когда (речь идет о мирном приходе в Константинополь либо слу­жилых дружин, либо посольств. Вот несколько примеров. 852 год: «Приходиша Русь на Царьгородъ...». 914 год: «Прииде Семеонъ Болгарьски на Царьград...». 929 год: «Приде Семеон на Царьградъ». 943 год: «Придоша угри на Царьградъ...»39. В этих случаях летопись повествует о военных походах руссов, болгар, угров на византийскую столицу. Да и в других случаях, когда автор «Повести временных лет» говорит о нападении на Византию Олега и Игоря, на Болгарию — Святослава, описывает иные военные конфликты, он совершенно определенно употребляет предлог «на»: «Иде Олеге» на Грекы», «Иде Игорь на Грекы», «Иде Святослава.. на Болгары...». Или еще: «Приидоша печенези первое на Русскую землю», «Иде Святославъ на козафы...»40. Вспомним, наконец, знаменитую угрозу Святослава: «Хочу на вы итти»41.

Иной смысл придает летописец предлогу «к». И самый этот предлог и дательный падеж используются им для обозначения мирного прихода к городу: Аскольд и Дир «испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»; «Иде Ольга въ Греки, и приде Царюгороду»42. В таком же стиле выдержана фраза, касающаяся появления Кия в Константинополе: «Ходилъ Царюгороду». Значит, автор «Повести временных лет» по аналогии с другими подобными случаями имел в виду мирный приход к городу славянского предводителя со своим «родом». Отсюда и честь, отсюда и дальнейшее перемещение по пределам Византийской империи. Таким образом, событие, показавшееся лишь легендарным одним историкам, недостойным упоминания — другим, спорным — третьим, по сути дела являлось ординарным фактом, хорошо укладывавшимся в общую схему формирования государственности у восточных славян. Появление в славянском обществе «родов своих», которые можно отождествить с дружинами времен генезиса «военной демократии», выдвижение предводителей, способных предложить этой дружине (а если не дружине, то какой-то группе близких людей, предшествующей дружинной организации) путешествие в Византию, указывает на четкие тенденции предгосударственности.

Летописец очерчивает здесь тот период истории славянского общества, когда формировались черты «военной демократии», когда бурлящий славянский мир выплескивал на историческую арену свои первые организованные отряды, и те, приходя из родоплеменного бытия, оставляли видимые следы на мировых дорогах. Они шли сквозь Восточную Европу и Балканы в поисках удачи, опьяненные своей возраставшей значительностью и силой, воевали с Византией и аварами, сражались между собой, заключали мирные соглашения, продавали свои мечи империи, отвоевывали и заселяли облюбованные ими земли. Они учились вести посольские переговоры, осваивали язык древних дипломатических традиций, познавали роль золота, которым византийцы покупали их мир и союзные отношения. Но для традиционного мира Византии, для древних культур Востока вся эта суета сует северных соседей являлась чем-то хотя и опасным и существенным, но преходящим. Горделивый и тщеславный Константинополь мирился с этой тревогой, даже уступал славянам целые области, однако не признавал их постоянным политическим феноменом, как были признаны, скажем, в VI в. мощный Аварский каганат или в VIII в. хазары. Время Руси было еще впереди.

Приоткрывая подернутые дымкой древности события, летописец отражал лишь первые шаги будущей русской государственности. События, описанные автором «Повести временных лет» в легенде о Кие, как раз и относятся к тому времени, которое В. Т. Пашуто характеризовал так: «Восточнославянские земли еще до их объединения в одно государство участвовали в международной политике Северной и Восточной Европы; то же было и на юге. Установлению межгосударственных договорных отношений Руси с Византией предшествовали очень давние, вековые связи с ней отдельных земель восточнославянской конфедерации... Служба русских наемных дружин в Византии — отраженное свидетельство этих связей...»43. Так возникали первые контакты догосударственной Руси с Византийской империей.

В Никоновской летописи, которая в ряде случаев дает йе схожее с другими летописями описание некоторых эпизодов, содержится иная трактовка деятельности Кия и его отношений с Византией: «Аще бы былъ Кий перевозникъ, не бы ходил къ Царюграду с силою ратью; но сей Кий княжаше в роде своем и ратоваше многи страны; таже с Констаньтиноградскимъ царемъ миромъ и братьским живяше, и велию честь приимаше от него и отъ всехъ. Идущу же ему из воин, на Болъгары ходивъ, и прииде къ Дунаю, и възлюби мдсто и създа градъ, хотя тамо сестл с роды своими, и не даша ему тамо живущей, всегда рати сотворяюще»44. Здесь славянский князь выступает не в качестве политически еще не признанного предводителя дружины или наемника, обласканного императором за верную службу, а как глава суверенного государства, с которым Византийская империя весьма считается и находится в политически устойчивых отношениях «мира и братства». Достижение этих отношений Никоновская летопись связывает с военными успехами славян: Кий ходил на Константинополь «с силою ратью»; он «ратоваше многи страны», в частности дунайских болгар; поэтому-то и в Византии, и в других странах ему воздавали великую честь. А появление его на Дунае Никоновская летопись связывает не с тем, что он шел «вспять», возвращаясь после мирного прихода в Византию, как это отмечено в «Повести временных лет», но с военными действиями против болгар. Если бы мы не знали, что речь идет о Кие, то вполне могли бы представить себе, будто летописец ведет речь о Святославе Игоревиче. Та же воинственность, тот же интерес к дунайским землям, тот же удар по болгарским владениям, прежде чем приходит решение основать город на полюбившемся месте, на Дунае.

Приняв версию Никоновской летописи, мы могли бы отодвинуть по крайней мере на два столетия назад вхождение восточных славян в конгломерат восточноевропейских государственных образований и установить, что возникновение устойчивых политических отношений между восточными славянами и Византией относится уже к VI веку. При всей привлекательности подобной версии от нее, однако, следует отказаться. Весь строй жизни славянского общества того времени, его внутриполитическая организация и внешнеполитические действия свидетельствуют, что автор текста о Кие в Никоновской летописи торопил события. Но и тот минимум, с которым мы согласны, признавая реальной версию Лаврентьевского списка, указывает, что в VI в. в Византии уже хорошо знали древних славян. С ними воевали, мирились, их вождей привлекали на службу. Восточные славяне стояли на пороге образования государства. Славянское общество времен Прокопия Кесарийского, Менандра Протиктора, Феофилакта Симокатты, Псевдо-Маврикия, наряду с другими предгосударстэемыми и государственными объединениями того времени, постепенно осваивало тот политический арсенал межгосударственных отношений, которым пользовались в тогдашнем мире. Но лишь государственная зрелость и военная мощь способны были воплотить эти знания в конкретные политические действия.

Примечания

1. «Повесть временных лет» (ПВЛ). Т. I. М. 1950, стр. 13.

2. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 142—143.

3. Н. И. Конрад. Запад и Восток. М. 1966, стр. 279.

4. «История Болгарии». Т. 1. М. 1954, стр. 39.

5. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э. «Вестник древней истории» (ВДИ), 1941, т. 1(14), стр. 2S6, 243—244.

6. М. Ю. Брайчевский. К истории расселения славян на византийских землях. «Византийский временник», т. XIX, 1961, стр. 131, 135.

7. См. подробнее: «История Болгарии». Т. 1, стр. 40; «История Византии». Т. I. М. 1967, стр. 339; «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1. М. 1966, стр. 352; 3. В. Удальцова. Идейно-политическая борьба в ранней Византии (по данным историков IV—VII вв.). М. 1974, стр. 188.

8. «История Византии». Т. 2. М. 1967, стр. 42.

9. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э.», стр. 236, 242, 254.

10. Там же, стр. 268.

11. См. А. М. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. Птгр. 1919, стр. 19.

12. «История Византии». Т. 2, стр. 340; «История Болгарии». Т. 1, стр. 41.

13. М. Ю. Брайчевский. Указ, соч., стр. 128.

14. Там же, стр. 129.

15. Б. Д. Греков. Киевская Русь. М. 1949, стр. 438.

16. В. Н. Татищев. История Российская. Т. 2. М.-Л. 1963, стр. 30.

17. «Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. IX. Никоновская летопись. СПБ. 1862, стр. 4.

18. А. Л. Шлецер. Нестор. Ч. I. СПБ. 1809, стр. 182.

19. М. В. Ломоносов. Полное собрание сочинений. Т. 6. М.-Л. 1952, стр. 214.

20. М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. СПБ: 1901, стр. 176—178.

21. И. Н. Болтин. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. Т. 1. СПБ. 1793, стр. 140.

22. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Т. I. М. 1959, стр. 94.

23. А. В. Лонгинов. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Одесса. 1904, стр. 44.

24. Д. Я. Самоквасов. Древнее русское право. М. 1903, стр. 1.

25. ПВЛ. Т. I, стр. 209; Т. II. М. 1950. Комментарии, стр. 221.

26. Б. Д. Греков. Указ, соч., стр. 439.

27. «Очерки истории СССР. Период феодализма. IX—XV вв.» (далее — «Очерки»). Ч. I. М. 1953, стр. 72.

28. М. В. Левченко. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, стр. 57.

29. «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1, стр. 351—352.

30. Б. А. Рыбаков. Анты и Киевская Русь. ВДИ, 1939, т. 1(6), стр. 337.

31. Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. «Историк-марксист», 1943, № 11—12, стр. 78.

32. В. Г. Васильевский. «Труды». Т. II. СПБ. 1912, стр. 384—385.

33. Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. AL 1963, стр. 34.

34. Там же.

35. ПВЛ. Т. I, стр. 13.

36. Здесь не рассматривается вопрос об этнической принадлежности Аскольда и Дира (см. об этом: В. Пархоменко. Начало христианства Руси. Полтава. 1913, стр. 16 сл.; А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПБ. 1903, стр. 320—321; Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи, стр. 172).

37. ПВЛ. Т. I, стр. 18.

38. Там же. Т. I, стр. 13.

39. Там же. Т. I, стр. 31, 32, 33.

40. Там же, стр. 23, 33, 47. 71.

41. Там же, стр. 46.

42. Там же, стр. 18, 44.

43. В. Т. Пашуто. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, стр. 57.

44. ПСРЛ. Т. IX, стр. 4.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      И где же я был против вагрии ? Давайте выводите лингвисты вагристы . Убедительные Вы не мои . Да только сольетесь заведомо ясно . Уже и с Видукинда слились и в варинов нырнули . А5 же заранее ясно почему. Те хоть мутные но хоть бы что то.
    • Трудности перевода
      Спасибо!  "savaklı", в теории, может быть и опечаткой от "savatlı", текст Челеби арабицей оцифрован - но там я точно ничего не найду...
    • Трудности перевода
      Садаклы - с саадаком, саватлы - в броне. Эти слова очень широко распространены в тюркских языках. Фидаи - совершеннейший иранизм. Так называли еще боевиков Старца Горы. Сейчас так могут назвать громилу или вышибалу. Заслужили. Садаклы - от "са(г)адак" - саадак (обладающий саадаком). Саватлы - от "савыт/сауыт" - броня (обладающий броней). Куш кол - птицекрылый (куш - птица, кол - рука, тут - в смысле, что у них руки - как крылья птиц). Атлы - верховой (ат - конь, атлы - с конем, атсыз - безлошадный). Зорлы - иранизм, от слова "зор" (сила) - "зорлы" - "обладающий силой". Получаем на выходе: "Фидаи, с саадаками и в латах, птицекрылые, могучие". Ну и про "Кырым аскерлериле атланип хазир олдулар" - "они (все эти "птицекрылые фидаи") были готовы выступить с крымскими воинами".  Снова: Садаклы - см. выше. Шафаклы - ???, слова "саваклы" нет, а "шафаклы" - рассветный". М.б. "блистающие, как рассвет" от того, что в доспехах? Силахлы - вооруженный (от "силах" - оружие). Силихтар - категория военного вассала в Османской империи. Кубелы - в доспехах (очень старое слово - "куба", от него происходит название аула "Кубачи" - букв. "Бронники", в иранской кальке - "Зирихгеран"). Зирхлы - в кольчугах (от иранского "зирх" - кольчуга). Т.е. "имел (сахиптерлер) 20 тысяч доблестных, с саадаками, "блистающих, как рассвет" (???), вооруженных и в бронях, т.е. в кольчугах, отъявленных головорезов (зорбалар)". До 20 тысяч воинов, надев (бюрюнюп) кольчуги (зирх), луки (яй), стрелы (ок), латы (кобе) и одежды (донлара) пришли к хану. Донлара - это восточное турецкое слово. Сейчас сохранилось только в восточных областях в деревенском "каба тюркче" и в Азербайджане - "одежды, платья". Вообще, должно быть что-то теплое, т.к. "дон" - это по-турецки "мороз", "донлар" - "заморозок". Скорее всего, что-то, что надевают в холодное время года - стеганка или тулуп. В переводе все это не отражено.  
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Оставив в покое достоверность оного сообщения, просто отметим его, как ещё одно свидетельство, что и средневековые немцы понятия не имели о какой-либо "скандинавистости" Рюрика. Как и поляки(о чём был разбор ранее в теме).   
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Для любителей фантазий и бородатых легенд: Славянское царство. Происхождение славян и распространение их господства. Мавро Орбини (версия XVI века)
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Recueil des historiens des croisades
      Автор: hoplit
      Recueil des historiens des croisades.
      Assises de Jérusalem
      1. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome premier.
      2. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome II.
       
      Historiens occidentaux.
      1. Historiens occidentaux I-1
      2. Historiens occidentaux I-2
      3. Historiens occidentaux II
      4. Historiens occidentaux III
      5. Historiens occidentaux IV
      6. Historiens occidentaux V
       
      Historiens orientaux
      1. Historiens orientaux I
      2. Historiens orientaux II-1
      3. Historiens orientaux II-2
      4. Historiens orientaux III
      5. Historiens orientaux IV
      6. Historiens orientaux V
       
      Historiens grecs
      1. Historiens grecs I
      2. Historiens grecs II
       
      Documents arméniens
      1. Documents arméniens I
      2. Documents arméniens II
    • Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries.
      Автор: hoplit
      Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries
      Haythono. Liber historiarum partium Orientis.
    • Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды
      Автор: Saygo
      Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды // История, экономика и культура средневековых тюрко-татарских государств Западной Сибири. - Курган: Изд-во гос. ун-та, 2017. - С.3-9.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.