Sign in to follow this  
Followers 0

Сацкий А. Г. Дмитрий Николаевич Сенявин

   (0 reviews)

Saygo

Сацкий А. Г. Дмитрий Николаевич Сенявин // Вопросы истории. - 2002. - № 11. - С. 73-97.

В плеяде известных российских адмиралов есть два имени флотоводцев с большой буквы - Ф. Ф. Ушаков и Д. Н. Сенявин. Сложилось так, что почти все крупные победы российского флота - Чесма, Наварин, Синоп - являлись операциями по уничтожению вражеских эскадр, заблокированных на своих базах и лишенных возможности маневра. И только Ушаков и Сенявин выиграли сражения в открытом море, что расценивается специалистами как высшее проявление военно-морского искусства. Вершиной флотоводческого таланта Ушакова считается битва при Калиакре, для Сенявина же это Афонское сражение. По грамотности замысла, четкости реализации и блестящему результату последнее является классическим образцом битвы парусных флотов и с полным правом может быть отнесено к высшему достижению отечественной военно-морской мысли. Однако негативные итоги сенявинской средиземноморской экспедиции, обусловленные политическими обстоятельствами, и последовавшая затем опала Сенявина, приверженность правительственных кругов в первой четверти XIX в. континентальной доктрине и недооценка роли и значения флота, стали причиной если не забвения, то умаления заслуг одного из талантливейших адмиралов российского флота.

Фамилия Сенявины появилась в российском флоте почти одновременно с созданием регулярных военно-морских сил Петром I. Братья Сенявины: Иван, Наум и Ульян Акимовичи входили в первую немногочисленную группу русских дворян, начавших осваивать морское искусство в конце XVII века. Двое из них, пройдя все ступени нелегкой службы в петровском флоте, начиная с матросов, достигли высоких чинов: Иван Акимович стал контрадмиралом, а Наум Акимович - вице-адмиралом. Еще выше поднялся по служебной леснице младший сын последнего - Алексей Наумович Сенявин - полный адмирал, создатель и главнокомандующий Азовской флотилии, член Адмиралтейств-совета. У него в должности генеральс-адъютанта служил его двоюродный брат Николай Сенявин, отец кадетов Сергея и Дмитрия, владелец небольшого родового имения Комлево в Калужской губернии, где 6 августа 1763 г. и родился наш герой. Служба отца вдали от дома переложила все заботы по управлению имением и воспитанию детей на плечи матери. Основам грамоты Дмитрия поначалу учил приходской священник, затем недолгое время обучение продолжалось при школе кантонистов в уездном городке Боровске. На девятом году жизни его пытались определить в сухопутный кадетский корпус. А через год Николай Сенявин по совету Алексея Наумовича поместил сына в Морской корпус. Это произошло в феврале 1773 года.

В 1780 г. начались итоговые экзамены. Дмитрий Сенявин сдал их весьма успешно, заняв четвертое место в списке из 46 выпускников1. Указ о производстве в мичманы был подписан 1 мая. Каждый из выпускников получил на экипировку по 20 руб. и отрез сукна на мундир, с последующим вычетом этих денег и стоимости материи из 120-рублевого годового жалования. По случаю производства в мичманы двоюродный дядя Сенявина, Алексей Наумович, подарил ему 25 рублей.

В конце февраля 1780 г. Россия объявила воюющим странам - Англии, Франции и Испании о введении правил о вооруженном нейтралитете, призванных обезопасить морскую торговлю нейтральных государств2. Для поддержания принципов свободы мореплавания в поход были назначены три балтийские эскадры: одна в Средиземное море, другая в северные воды, и третья, под командованием бригадира Н. Л. Палибина, к берегам Португалии3. В состав последней входил линейный корабль "Кн. Владимир", на который был определен мичман Сенявин. В середине июня эскадра снялась с якорей и пошла в Атлантику. С приближением осени эскадра Палибина в соответствии с имевшимися инструкциями взяла обратный курс к балтийским портам. Однако противные ветры упорно удерживали суда в океане. Отчаявшись вернуться до зимы в свои гавани, совет командиров решил направить корабли в нейтральный Лиссабон. Зиму эскадра провела на реке Тежу под стенами португальской столицы. Едва ли не ежедневные обеды и балы у богатых негоциантов, иностранных дипломатов и португальских вельмож, ответные приемы на флагманском "Иезекииле" не позволяли скучать русским офицерам. Сенявин писал в воспоминаниях: "Я был тогда на 18-м году и резв до беспамятства". Причем "резв" до такой степени, что командующий эскадрой, близко знавший отца и дядей Сенявина, и поэтому опекавший его, предупредил, что "если ты не перестанешь беситься, я право отдеру тебя на обе корки". Палибин, относившийся к Сенявину, как к родному сыну, постоянно брал его с собой на приемы и балы. В ту зиму Сенявин близко познакомился с флаг-офицером Палибина - своим будущим покровителем и начальником капитан-лейтенантом Н. С. Мордвиновым. Прошли зима и большая часть весны, пришло время возвращаться на Балтику. Сенявин покидал Лиссабон в душевном смятении, едва-ли не со слезами, расставаясь со своей первой любовью - пятнадцатилетней англичанкой Нэнси Плиус, с которой ему доведется еще встретиться здесь же спустя 28 лет.

На кампанию следующего, 1782 г. Сенявина определили на эскадру, назначенную для похода в Средиземное море. Он уже находился на борту корабля "Америка", когда получил предписание Адмиралтейств-коллегий о переводе в числе 15 мичманов выпуска 1780 г. в Азовскую флотилию. Прибыв в Петербург для получения проездных документов, Сенявин побывал и у своего знаменитого дяди. Алексей Наумович спросил племянника, где тот хотел бы служить и услышал в ответ, что "батюшка приказал мне служить, и мне все равно там или здесь"4. Получив для препровождения на Азовское море команду из 12 матросов и унтер-офицера, Сенявин отправился на ямских подводах через Москву в Таганрог. По пути он заехал повидаться с родными в село Комлево.

Senyavin_D_N.jpg.6e668d645dad083b9417221

Battle_of_Athos_1807.thumb.jpg.43cff741b

Афонское сражение 19 июня 1807 года. А. П. Боголюбов, 1853

Tenedos.thumb.jpg.02818da39301977a019183

Остров Тенедос

Boka_oldmap.thumb.gif.85d611d594239b41b9

Карта Бока-ди-Каттаро

Из Таганрога молодых офицеров отправили в Керчь - базу Азовской флотилии. Там Сенявин получил назначение на корабль "Хотин", где находился командующий флотилией бригадир Т. Г. Козлянинов. "Хотин" перевозил в Петровскую крепость крымского хана Шагин-Гирея с сопровождавшими его мурзами. Прощаясь с экипажем, хан одарил офицеров: Сенявин получил серебряные часы. Из Петровской крепости "Хотин" вернулся в Керчь, а затем перешел в Кафу. В корабле обнаружилась сильная течь, и он возвратился для ремонта в Керчь. Здесь находился пришедший накануне из Таганрога новый 32-пушечный фрегат "Крым". Козлянинов перебрался на фрегат, взяв с собой и Сенявина. Вскоре "Крым" бросил якорь на феодосийском рейде. Офицеры часто ездили на берег, не обращая внимания на слухи о появившейся в городе чуме. Первый больной обнаружился на фрегате 1 ноября. Козлянинов отправил "Крым" в Керченский пролив. Там, вдали от города, экипаж разбил на берегу лазарет, но болезнь унесла 18 человек5.

1 января 1783 г. Сенявин был произведен в лейтенанты. В начале апреля из Петербурга в Керчь прибыли вице-адмирал Ф. А. Клокачев, назначенный главнокомандующим флота на Азовском и Черном морях, и контр-адмирал Т. Макензи. Манифестом от 8 апреля Россия объявила о включении Крымского ханства в состав империи, в результате чего российские морские силы получили Ахтиарскую бухту для базирования. Генерал-губернатор Новороссии князь Г. А. Потемкин приказал Азовской флотилии передислоцироваться в Ахтиар. 2 мая суда флотилии бросили якоря в будущей главной базе Черноморского флота. 8 мая Клокачев по распоряжению Потемкина отбыл в Херсон, чтобы возглавить Черноморское ведомство, поручив эскадру Макензи. Контр-адмирал назначил Сенявина своим флаг-офицером и адъютантом. Если судить по тому, что Сенявин позволял себе отдавать общие распоряжения по эскадре за спиной командующего, он пользовался практически неограниченным доверием Макензи.

В конце мая пришло распоряжение Клокачева о создании в Ахтиаре военного порта. Следовало приступить к постройке пристаней, казарм, сараев для хранения судового имущества, флигелей для жилья офицеров. Сенявину, как помощнику командующего, приходилось заниматься хозяйственно-бытовыми, строительными, снабженческими вопросами6. Из камня, доставлявшегося матросами из развалин расположенного поблизости древнегреческого Херсонеса, строились часовня, дом для Макензи, пристань и кузница.

В октябре 1783 г. от чумы умер Клокачев. Из столицы прибыл новый командующий вице-адмирал Я. Ф. Сухотин. Черноморский флот и военный порт в Ахтиаре продолжали строиться. Г. А. Потемкин избрал для зарождающегося города греческое имя Севастополь, которое и было утверждено Екатериной II в начале 1784 года7.

Зимние месяцы в Севастополе, как вспоминал Сенявин, проходили довольно весело. Макензи отвел большой склад под благородное собрание, где трижды в неделю собиралось общество, преимущественно офицеры. В воскресные и праздничные дни Макензи устраивал приемы в своем доме. В свободные дни общество отправлялось на охоту или на рыбалку. Всюду контрадмирал Макензи являлся со своим флаг-офицером. Несколько раз в Севастополь приезжал Потемкин. "Я всегда назначался к нему в ординарцы, - вспоминал Сенявин, - он часто по многому спрашивал меня, я угождал ему ответами и тем нравился ему"8.

В кампанию 1785 г. в море вышла эскадра, состоявшая из 66-пушечной "Славы Екатерины" и шести 32-пушечных азовских фрегатов. "Крыма", в команде которого продолжал числиться Сенявин, среди них не было. Осенью севастопольская эскадра пополнилась линейным кораблем "Св. Павел", которым командовал капитан 1 ранга Ф. Ф. Ушаков, 54-пушечным фрегатом "Св. Георгий" и 66-пушечной "Марией Магдалиной". Этот год ознаменовался радикальными переменами в управлении Черноморским ведомством, перешедшим из ведения Государственной адмиралтейской коллегии в полное подчинение Потемкину. Для руководства ведомством было организовано Черноморское адмиралтейское правление9. Вице-адмирал Сухотин отбыл на Балтику, передав дела старшему члену правления капитану 1 ранга Н. С. Мордвинову. В начале января 1786 г. скоропостижно скончался контр-адмирал Макензи. По распоряжению Потемкина в командование эскадрой вступил М. И. Войнович, оставивший Сенявина в прежней должности флаг-офицера.

Весной 1786 г. Сенявин заболел крымской лихорадкой. Войнович, с участием относившийся к здоровью своего флаг-офицера, летом назначил его командиром бота "Карабут", ходившего под почтовым флагом в Константинополь с депешами к российскому посланнику при Оттоманской Порте Я. И. Булгакову. Командующий надеялся, что смена климата положительно скажется на состоянии здоровья Сенявина. Более чем месячная задержка в Босфоре действительно излечила его от малярии10.

В первой половине 1787 г. происходило знаменитое путешествие Екатерины II в Новороссию. Главным подарком, который Потемкин намеревался преподнести императрице, являлся Черноморский флот. Немалая доля забот легла на плечи Сенявина как помощника командующего. Судя по мартовской ведомости, он продолжал числиться командиром пакетбота "Карабут". В конце апреля Войнович отправил Сенявииа с проектом церемониала встречи императрицы в Севастополе для согласования с Потемкиным, находившимся в это время при Екатерине II в Кременчуге. Проделав половину пути на перекладных, а остальные три сотни верст верхом по летучей казачьей почте, Сенявин успел в качестве зрителя побывать на балу, устроенном местным дворянством в честь высоких гостей. Уже на следующий день он с утвержденным Потемкиным церемониалом встречи отправился в обратный путь.

Под вечер субботы 22 мая Екатерина II прибыла из Инкермана на шлюпке в Севастополь. Накануне сюда был доставлен указ, подписанный 16 мая императрицей, о производстве в следующие чины большой группы офицеров. В частности, Мордвинов и Войнович были пожалованы в контрадмиралы, Ушаков в капитаны бригадирского ранга, Сенявин в капитан-лейтенанты. Сенявина Екатерине II Потемкин представлял лично11.

Поездка Екатерины II в Новороссию, расцененная европейской дипломатией как политическая демонстрация экспансионистских устремлений России на Балканы, чрезвычайно встревожила не только Оттоманскую Порту. Война началась 21 августа 1787 г. нападением турецких канонерских лодок на стоящие у Кинбурна русские военные суда.

31 августа севастопольская эскадра в составе трех 66-пушечных кораблей, двух 54- и пяти 40-пушечных фрегатов вышла в море, имея приказ уничтожить находящуюся у Варны часть турецкого флота. Когда утром 8 сентября суда подошли к мысу Калиакра, ветер переменил направление, предвещая шторм. 9 сентября начался "чрезвычайный шторм с дождем и превеликой мрачностью". Флагманская "Слава Екатерины", где при Войновиче находился Сенявин, потеряла все три мачты и бушприт уже утром. Из-за непрерывной качки в корпусе образовалась течь: вода в трюме поднялась натри метра, и несмотря на предпринятые усилия, не убывала. Стараясь облегчить корабль, за борт выбрасывали все, что только было можно. Одним из немногих офицеров, сохранивших в эти драматические часы присутствие духа и хладнокровие, был Сенявин. Корабль остался на плаву в значительной мере благодаря его мужеству, самообладанию и распорядительности. В критическую минуту он взял на себя командование спасательными работами.

"Св. Екатерина" добралась до Севастополя под импровизированной парусной оснасткой только 22 сентября. На рейде ее ожидало зрелище истерзанных пятидневным штормом судов эскадры. Она практически перестала существовать.

Войнович отправил 24 сентября Сенявина с донесениями о постигшей флот катастрофе к Мордвинову и Потемкину. В кратком письме к Мордвинову он сообщал: "Капитан-лейтенант Сенявин вам обо всем донесет обстоятельно; он офицер испытанный и такой, каких я мало видел; его служба во время несчастия была отменная". Из Херсона Сенявин отправился в Кременчуг. Здесь Потемкин задержал его на несколько дней, заставляя опять и опять рассказывать с новыми подробностями о трагическом плавании эскадры, а главное, позволяя Сенявину убедить себя, что флот к маю будущего года будет исправлен, выйдет в море и разобьет неприятеля. Только 1 октября Сенявин покинул ставку светлейшего. Прибыв на следующий день в Херсон, он узнал о нападении турок на Кинбурн и победе А. В. Суворова. Пробыв в Херсоне десяток дней, он возвратился в Севастополь.

Зима и весна 1788 г. прошли в трудах и заботах по ремонту судов и восстановлению боеспособности севастопольской эскадры. В море она вышла 18 июня. А 3 июля произошло первое большое сражение между молодым черноморским и турецким флотами. Последний в несколько раз превосходил российскую эскадру как по числу и рангу линейных кораблей и фрегатов, так и по количеству и калибру орудий. Тем не менее, лежавшие в линии баталии русские суда выдержали удар двух колонн турецкого флота, заставив последний покинуть место боя с большими повреждениями; причем особенно пострадал 80-пушечный корабль капитан-паши.

Рапорт Войновича о сражении в ставку Потемкина повез Сенявин. Излагая обстоятельства боя и отмечая заслуги офицеров и экипажей судов своей эскадры, контр-адмирал, в частности, писал, что "находящийся за флаг-капитана, капитан-лейтенант Сенявин отменно храбр и неустрашим"12. Этот рапорт стал поводом для начала открытой конфронтации между Войновичем и Ушаковым, считавшим, что контр-адмирал из зависти принизил заслуги как самого Ушакова, так и авангарда, которым он командовал, и чьи действия сыграли решающую роль в исходе сражения. Поскольку Сенявин по должности флаг-офицера занимался делопроизводством по эскадре, в том числе составлением проектов приказов, донесений, распоряжений, рапортов и т. п., то, естественно, враждебное отношение Ушакова к Войновичу распространилось и на его флаг-капитана.

На основании донесения Войновича Потемкин составил реляцию Екатерине II о сражении и отправил ее с Сенявиным в Петербург13. По прибытии в столицу он был принят императрицей и за доставление радостного известия получил из ее рук золотую, украшенную бриллиантами табакерку с двумястами червонцами14. Досрочное же производство в следующий чин (такой вид награды лицам, доставившим победную реляцию, практиковался достаточно широко) Екатерина II оставила на усмотрение князя15. По действовавшему положению Потемкин мог выбрать двух морских офицеров в ранге подполковника для назначения своими генеральс-адъютантами16. Князь назначил ордером от 11 августа вернувшегося из Петербурга Сенявина генеральс-адъютантом. По флотским спискам Сенявин продолжал числиться в чине капитан-лейтенанта, хотя теперь находился в должности, соответствовавшей капитану 2 ранга. Только в июле 1791 г. Потемкин предписал Черноморскому адмиралтейскому правлению поместить Сенявина и второго генеральс-адъютанта М. Л. Львова в список капитанов 2 ранга, считая их в этом чине с момента назначения на адъютантские должности. Служба при всесильном Потемкине порученцем хотя и накладывала огромную ответственность, но и открывала большие возможности в отношении дальнейшей карьеры, и, к тому же, давала определенные материальные выгоды: генеральс-адъютанты получали двойной оклад по чину.

Из ставки Потемкина Сенявин возвратился в Севастополь. В начале сентября там стало известно о находящихся у берегов Анатолии восьми турецких транспортных судах. Войнович решил направить туда крейсерский отряд из казенного "Полоцка" и трех греческих корсарских судов. "По известной мне способности вашей светлости штаба генеральс-адъютанта Сенявина, - сообщал контр-адмирал Потемкину, - препоручил оному сию экспедицию". Сенявин с блеском выполнил поставленную задачу. Покинув 16 сентября Севастополь, отряд, пройдя вдоль неприятельского побережья от Синопа до Гиресуна, за десять дней потопил и сжег 11 крупных и мелких грузовых судов, уничтожил несколько береговых складов и 6 октября вернулся в базу с богатой добычей и пленными17. Об успешном рейде отряда Сенявина к берегам Анатолии императрица узнала из донесения Потемкина, по представлению которого за этот поход он был награжден орденом св. Георгия 4 степени.

Следующим заданием, порученным Сенявину теперь уже Потемкиным, стал привод к Кинбурну 56-пушечного "Леонтия Мученика". Этот бывший турецкий корабль, захваченный в летних сражениях в лимане и переоборудованный в "образ европейский" у Глубокой Пристани, срочно нужен был для

усиления лиманской флотилии в связи с намеченным штурмом Очакова. Когда прошли все обещанные сроки готовности "Леонтия", Потемкин решил отправить в Глубокую Сенявина для обеспечения доставки корабля к Кинбурну. 11 октября князь предписал Войновичу "прислать как наискорее" к нему Сенявина. И уже утром 21 октября генеральс-адъютант находился на борту "Леонтия". На следующий день, несмотря на недоделки и бурную погоду, Сенявин приказал ставить паруса. Попав на мель, но благополучно снявшись с нее, он сумел привести корабль к Кинбурну18.

Зима в том году сковала льдом лиман как никогда рано. Большинство судов парусной и гребной флотилий, застигнутые морозами в лимане, все же смогли, разбивая лед, пробиться к Глубокой Пристани. Несколько судов погибло. "Св. Владимир" - 66-пушечный линейный корабль - вмерз в лед у Кинбурна. Стремясь спасти новый корабль, Потемкин приказал прорубить во льду канал к открытой воде и отправить "Владимир" в Севастополь, считая, что "из всех рисков, сей меньшой". Только к 8 января удалось вырвать корабль из ледового плена. Возглавить опасный зимний переход князь поручил Сенявину. Еще ни один корабль Черноморского флота не выходил в море в столь позднее время года. И на этот раз Сенявин с честью справился с чрезвычайно ответственным поручением - 18 января "Св. Владимир" благополучно прибыл в главную базу флота. Наградой молодому офицеру стал орден Св. Владимира 4 степени19.

Конец 1788 г. ознаменовался не только взятием Очакова, но и сменой командования Черноморским флотом. Мордвинов из-за конфликтов с Потемкиным подал в отставку; на его место князь определил Войновича, оставив Ушакова командовать севастопольской эскадрой.

При распределении капитанов на кампанию 1789 г. Сенявин был назначен на 80-пушечный "Иосиф II"20. Корабль, спущенный на воду еще в мае 1787 г. в присутствии Екатерины II и австрийского императора, в честь которого он был назван, продолжал находиться в Херсоне. И только теперь, после полного овладения лиманом, "Иосифа" перевели к Глубокой Пристани на достройку. Месяц спустя корабль вместе с новым 54-пушечным "Св. Александром" и "Леонтием Мучеником" перешел к Кинбурну для установки пушек и подготовки к выходу в море. Здесь корабли поджидали достраивающуюся у Глубокой Пристани 60-пушечную "Марию Магдалину", чтобы затем одним отрядом соединиться с севастопольской эскадрой. В конце июня на "Иосифе" поднял свой флаг Войнович.

Частым гостем на "Иосифе" был генерал-майор И. М. де Рибас, приезжавший из Очакова к Войновичу обменяться новостями и сплетнями за обильным адмиральским столом. На встречах обычно присутствовал и Сенявин21. Видимо, с этого времени и установились дружеские отношения между Сенявиным и Рибасом.

1790 г. принес очередные изменения в руководстве морскими силами на Черном море. Потемкин, недовольный упущенной возможностью дать сражение турецкому флоту из-за несогласованности и инертности действий лиманской и севастопольской эскадр в прошедшую кампанию, решил лично возглавить Черноморское ведомство, подчинив его структурные части отдельным начальникам. Ушаков получил в командование корабельный флот, И. М. де-Рибас - гребную флотилию. Войновича князь отстранил от должности и отправил командовать Каспийской флотилией. На спешно достраиваемый в Херсоне 50-пушечный фрегат "Навархия Вознесение Господне" Потемкин ордером от 14 марта определил командиром Сенявина22. Ушаков 7 апреля отрапортовал Потемкину, что на днях отправляет генеральс-адъютанта из Севастополя сухим путем, "дабы он не упуская времени находился при вверенном ему корабле".

В 20-х числах августа "Навархия" и три малых фрегата стояли под Очаковом в ожидании подхода севастопольской эскадры. Турецкий флот стоял между Тендрой и Гаджибеем. Утром 28 августа с юга подошла эскадра Ушакова и с ходу атаковала неприятеля. Тендровское сражение завершилось убедительной победой русских сил. Турецкий флот бежал в сторону Дуная, а севастопольская эскадра отправилась в Гаджибейский залив, где встретилась с гребной флотилией и "Навархией".

Началась служба Сенявина под командованием ревнителя воинской дисциплины, педантично требовательного Ушакова. Потемкин, в последнее время недовольный поведением своего генеральс-адъютанта, предписал контр- адмиралу обратить на службу Сенявина особое внимание23. Ушаков неприязненно относился к бывшему флаг-офицеру своего недоброжелателя Войновича. Сенявин платил адмиралу той же монетой. Что касается недовольства Потемкина, то оно, в частности, было связано с неувязками в вооружении фрегата "Федот Мученик", проходившим у Кинбурна под присмотром Сенявина. "Видя "Федота" я еще больше сделался Сенявиным не доволен; посоветуйте ему исправиться", - писал князь 17 августа де-Рибасу в Очаков24.

Зимой 1790 г. Сенявин ездил в Москву. По возвращении в Севастополь отношения между ним и командующим еще более ухудшились. "Кажется надеется он на какой-нибудь мой упадок и более явно наводит мне разстройку и делает помешательство в делах", - жаловался Ушаков светлейшему князю. Повод для прямого столкновения адмирала с генеральс-адъютантом не заставил себя ждать. В первых числах апреля 1791 г. Ушаков приказал отобрать с эскадры определенное число служителей "из лучших, в своем звании исправных, здоровых и способных к исправлению должностей" для отправки в Херсон и Таганрог, где они должны были составить костяк экипажей на новопостроенных кораблях и фрегатах. При смотре выделенных с судов служителей, адмирал обнаружил несколько матросов с "Навархии" с явными признаками болезней, и тут же приказал Сенявину заменить их. Тот во всеуслышание отказался это сделать. Последовал общий по флоту приказ командующего с выговором командиру "Навархии" за неисполнительность, предписанием о немедленной замене больных матросов здоровыми и предупреждением, что в случае повторения подобного адмирал будет жаловаться светлейшему. Сенявин, посчитав себя незаслуженно ославленным на весь флот, подал 9 апреля по команде рапорт с приложением прошения на имя Потемкина о расследовании инцидента, и почти одновременно с этим послал с оказией, пользуясь своим адъютантским правом, прямо на имя светлейшего жалобу с обвинениями в адрес Ушакова. Адмирал, узнав об этом, 12 апреля направил Потемкину по делу Сенявина рапорт, донесение и личное письмо. Потемкин, находясь с 28 февраля в Петербурге, отложил разрешение конфликта до своего возвращения в Новороссию.

Однако, при крайнем недовольстве Сенявиным, Ушаков, имевший от светлейшего полномочия на назначение и смещение флотских офицеров, в том числе и командиров кораблей, не посмел отстранить от командования "Навархией" строптивого генеральс-адъютанта, назначенного на эту должность самим Потемкиным. В летнюю кампанию 1791 г. Сенявин продолжал командовать "Навархией".

Севастопольская эскадра в том году вышла в море только 10 июля. Первый выход эскадры прошел, в общем, безрезультатно. Зато второй поход был успешным. 31 июля эскадра обнаружила турецкий флот, стоящий на якорях у мыса Калиакра под защитой береговой батареи. Ушаков сходу атаковал противника. Сражение при Калиакре завершилось разгромом турецкого флота.

В рапорте Потемкину Ушаков, давая оценку действиям отдельных судов и командиров, в частности, отмечал: "командующие кораблей ... "Петра Апостола" Заостровский, "Леонтия" - Обольянинов, "Навархии" - генеральс-адъютант Сенявин хотя во время боя также оказали храбрость и мужество, но, спускаясь от ветра, не столь были близки к линии неприятельской, как прочие"25. Какой-либо вины в этом названных командиров не было, а причина заключалась только в строгом следовании ими сигналам флагмана и определенным их кораблям местам в боевом ордере при его перестроениях и неоднократной смене галсов.

Победа при Калиакре явилась финалом кампании и войны в целом. 8 августа Ушаков получил депешу о заключении 31 июля перемирия, и 20 числа флот возвратился на севастопольский рейд. В этот день Потемкин, вернувшийся, наконец, из Петербурга и занявшийся рассмотрением накопившихся за его пятимесячное отсутствие дел, в частности, апрельского инцидента между Сенявиным и Ушаковым, поздравил ордером контр-адмирала с победой, объявив ему и "всем соучаствовавшим в знаменательном сем происшествии" свою благодарность, и предписал: "флота капитану второго ж ранга Сенявину, переименованному из генеральс-адъютантов, извольте приказать немедленно явиться ко мне". Отстранение Сенявина от должности адъютанта и командования кораблем без какого-либо расследования конфликта, являлось своего рода выражением признательности Ушакову как главному герою черноморских побед. Получив ордер, адмирал приказал Сенявину сдать "Навархию" новому командиру и отправляться в Яссы. Спустя неделю Ушаков получил предписание светлейшего немедленно приехать в ставку и самому. В Яссах адмирал нашел Сенявина лишенного шпаги и под арестом в кордегардии. Ему грозил военный суд и разжалование в матросы. Потемкин за "дерзость и невежество флота капитана Сенявина, нарушающие порядок и долг службы, ...готов был показать над ним примерную строгость законов"26. Ушаков же считал арест и угрозу судом достаточным наказанием для способного и храброго офицера и просил Потемкина ограничиться этой мерой, если Сенявин принесет извинения и даст обещание решительно изменить свое поведение. Светлейший пошел навстречу адмиралу и отдал ему шпагу Сенявина, разрешив вернуть ее владельцу, когда Ушаков сочтет это нужным, что сразу же и было сделано. Примирение, таким образом, формально состоялось. Однако, если судить по тому, что Сенявина не вернули в корабельный флот, не говоря уже о восстановлении в остававшейся вакантной должности генеральс-адъютанта, прощение не было полным. Правда, и его раскаяние, как показало уже ближайшее время, оказалось неискренним. В Севастополь Сенявин уже не вернулся, а получил назначение в гребной флот и отправился в Галац, где находилась Дунайская флотилия.

В начале октября 1791 г. скончался князь Потемкин. Ушаков утратил своего благодетеля. Нервозность обстановки обостряли слухи, бродившие по Севастополю. Источником "неприличных и соблазнительных для команды новостей" оказался такелаж-мастер В. Аржевитинов, получивший, как донесли Ушакову, из Херсона какие-то письма. Адмирал тут же послал чиновника изъять письма. Автором одного из них оказался Сенявин, сообщивший "новость", что вскоре И. М. де Рибас и командующий Дунайской флотилией П. В. Пустошкин будут назначены в Черноморское адмиралтейское правление и "пошлют всех других к черту", подразумевая, надо думать, в первую очередь, Ушакова, продолжавшего оставаться старшим членом этого правления. Такелаж-мастера Ушаков посадил под домашний арест, объявив о его провинности и проступке Сенявина, "которым написаны язвительные и дерзкие слова, до правления черноморского касающиеся", приказом по флоту от 24 января 1792 года27. Возмущенный неблагодарностью человека, освобожденного от "строжайшего по закону наказания" только "единственно чрез усильные прошения и ходатайство" именно его, Ушакова, адмирал обратился к Каховскому с требованием о расследовании недостойного поведения Сенявина.

С прибытием в апреле 1792 г. нового главы Черноморского ведомства вице-адмирала Н. С. Мордвинова, положение Сенявина в корне изменилось. Сам в какой-то мере пострадавший от Потемкина, адмирал с пониманием отнесся к судьбе своего давнего, еще с лиссабонской зимовки палибинской эскадры знакомого. На кампанию 1792 г. Сенявин указом Черноморского правления был определен командиром линейного фрегата "Св. Александр Невский". Получив на руки предписание, он прибыл в Севастополь. В этот год флот в море не выходил и Сенявин, как и большинство офицеров, жил на берегу.

В мае 1794 г. пришел высочайший указ о посылке эскадры для проведения практического плавания. Пять кораблей, десять фрегатов, в том числе "Св. Александр" под командованием Сенявина, и несколько мелких судов в середине июля вышли в море для обучения офицеров и служителей28. Флот требовал обновления. Первым шагом в этом направлении явился январский 1794 г. указ Екатерины II о постройке двух 74-пушечных кораблей. Эти суда проектировал и строил в Херсонском адмиралтействе корабельный мастер А. С. Катасанов. Новые корабли отличались от существовавших наличием сплошной верхней палубы. Новшество, внедренное Катасановым с согласия и при поддержке Мордвинова, вызвало споры, разделив моряков на два лагеря, - во главе с Мордвиновым, и его главным оппонентом - Ушаковым. Первый из кораблей, поначалу именовавшийся "N 1", а затем "Св. Петр", спустили на воду в начале ноября 1794 г. Его командиром Мордвинов определил Сенявина. Это назначение, видимо, было заранее обговорено, если судить по тому, что еще в сентябре Сенявин взял в Адмиралтейском правлении ссуду в 300 руб. на строительство дома в Херсоне, в котором он впоследствии и жил29.

В Севастополь Сенявин вернулся только 18 октября 1796 г. на новом корабле и в чине капитана 1 ранга, в который он был произведен 1 января того же года. На следующий день туда пришел и второй 74-пушечный корабль "Свв. Захарий и Елисавет". По прибытии капитаны подали на имя Ушакова рапорты о недостатках своих кораблей, выявленных в первом плавании. В противоположность Сенявину, давшему положительную опенку "Св. Петру", командир однотипного "Захария" И. И. Ознобишин высказал ряд претензий к конструкции и мореходным качествам корабля, что и послужило толчком к началу двухлетнего противостояния, в которое оказались втянуты и Государственная адмиралтейская коллегия, и сам император Павел I. Назначались специальные комиссии, производились опыты, писались рапорты, жалобы, объяснения. Стороны обвиняли друг друга в предвзятости, в подтасовке фактов, в давлении на подчиненных. Для Сенявина, основного сторонника мордвиновского лагеря в Севастополе, дальнейшая служба под началом Ушакова становилась несносной, особенно после состоявшегося в апреле 1798 г. очередного сравнительного испытания кораблей, закончившегося скандалом из-за уличения Сенявиным Ушакова в искажении фактов. Это обстоятельство явилось одной из главных причин, склонивших Сенявина к решению перейти на береговую должность.

В этом плане подходящим вариантом представлялось место капитана над Херсонским портом. Для Сенявина такое назначение явилось бы очередным шагом по служебной лестнице, поскольку по штату эта должность соответствовала чину генерал-майора флота. Необходимо было получить согласие Павла I на данное назначение. Мордвинов обратился за содействием к генерал-адъютанту императора Г. Г. Кушелеву. Все флотские дела шли к Павлу Петровичу или от него только через Кушелева.

Перевод в Херсон решал и личные проблемы Сенявина: там у него был собственный дом, семья, - в 1797 г. он женился на 25-летней дочери австрийского консула в Яссах Розоровича Терезе Ивановне. В доме консула однажды оказался и генеральс-адъютант князя Потемкина. Здесь Сенявин познакомился с семьей хозяина: красавицей женой-гречанкой и двумя его дочерьми30.

В кампанию 1798 г. севастопольская эскадра совершила три практических плавания в северо-западной части Черного моря. Во втором походе во время ночной грозы молния ударила в фок-мачту сенявинского "Св. Петра", серьезно повредив ее, при этом погибли три матроса31.

Возвратившуюся в Севастополь эскадру ожидал царский рескрипт об отправке в Средиземное море для оказания помощи Турции в войне против Франции. В середине августа эскадра под флагом Ушакова в составе шести линейных кораблей, в том числе и "Св. Петра", шести фрегатов и нескольких мелких судов вышла в море. Уже I октября соединенные русско-турецкие военно-морские силы заняли первый из Ионических островов - Цериго. Затем наступила очередь Занте, Кефалонии, Св. Мавры. К каждому из этих островов Ушаков направлял отдельный отряд судов с десантом. Взятие Св. Мавры, второго после Корфу по степени укрепленности острова, адмирал поручил Сенявину, выделив в его распоряжение кроме "Св. Петра" и "Навархии" еще турецкие линейный корабль и фрегат. Однако наличных сил для взятия крепости с французским гарнизоном в 540 человек и мощной артиллерией у Сенявина оказалось недостаточно, и он вынужден был просить подкрепление. К острову подошли основные русско-турецкие силы. Под угрозой штурма превосходящими силами, французское командование подписало капитуляцию, вручив Сенявину ключи от крепости, флаг и два знамени плененного гарнизона. Хотя Сенявин не справился самостоятельно с боевым заданием, тем не менее, Ушаков, оценивая в рапорте Павлу I его действия, отмечал, что Сенявин "исполнил повеления мои во всякой точности во всех случаях; ...употребил все возможные способы и распоряжения как надлежит усердному, расторопному и исправному офицеру с отличным искусством и неустрашимой храбростию"32. На основании этого представления Сенявин императорским рескриптом от 8 января 1799 г. был награжден орденом Св. Анны 2-ой степени.

Между тем, хлопоты Мордвинова об определении Сенявина капитаном над Херсонским портом увенчались успехом. Он высочайшим указом был назначен на эту должность. В Николаеве, где размещалось Черноморское адмиралтейское правление, об этом стало известно уже после ухода эскадры в Средиземное море. На запрос Мордвинова, как поступить в такой ситуации, Кушелев оставил решение вопроса на усмотрение адмирала, разрешив вернуть Сенявина на Черное море, но не считая это целесообразным33. Сенявин, будучи формально командиром Херсонского порта, остался в эскадре Ушакова до завершения Ионической кампании.

В конце осени, когда Сенявин с эскадрой Ушакова находился в Неаполе, Павел I подписал указ о пожаловании в следующие чины большой группы офицеров. Сенявин, исключенный из флотских списков после назначения его на береговую должность капитана над Херсонским портом, этим указом производился в генерал-майоры.

Из Неаполя русская эскадра перешла в Мессину, где Ушакова ожидал рескрипт Павла I о возвращении российского флота и войск на Черное море. Только в конце октября 1800 г. корабли бросили якоря на севастопольском рейде.

Спустя месяц адмирал В. П. фон-Дезин, сменивший на посту главного командира Черноморских флотов и портов уволенного от службы Мордвинова, предписал генерал-майору Сенявину вступить в свою должность34. В соответствии с новыми обязанностями Сенявина в его подчинении находились практически все структурные подразделения Морского ведомства в Херсоне, являвшегося главным центром кораблестроения на Черном море. Его главная забота состояла в обеспечении успешной деятельности верфи. Довольно долгое пребывание Сенявина в Херсоне при постройке "Св. Петра" позволило ему достаточно хорошо ознакомиться с разносторонней адмиралтейской деятельностью и теперь быстро освоить новые обязанности. Уже 5 июля 1801 г. на основании представления фон-Дезина "об отличном усердии к службе и деятельности главного начальника в Херсонском порте генерал-майора Сенявина" Александр I выразил ему официальное монаршее благоволение35. По долгу службы Сенявину приходилось вникать в различные тонкости постройки и оснастки судов, зачастую самому руководить самым ответственным завершающим этапом - проводкой новопостроенных судов через опасное в навигационном отношении Днепровское гирло36.

Летом 1803 г. Сенявин был освобожден от должности капитана над Херсонским портом и снова переведен во флот. В сентябре в Петербурге состоялось баллотирование высших морских чинов, где рассматривалась и кандидатура Сенявина. Получив при тайном голосовании все "достойные баллы", Сенявин высочайшим повелением был переименован из генерал-майоров флота в контр-адмиралы, считая его старшинство в этом чине со дня производства в генерал-майоры.

Высочайшим повелением от 27 сентября 1804 г. Сенявин назначается флотским начальником в Ревель - вторую по значению после Кронштадта военно- морскую базу на Балтике37.

В 1804 г. стала явной направленность наполеоновской экспансии на Балканы. В этой ситуации вновь возросла стратегическая весомость Ионических островов. Для воспрепятствования "видам первого консула на Ионические острова и области турецкие со стороны Адриатического и Белого (Эгейского - А. С.) моря", Александр I в подкрепление российскому островному гарнизону отправил из Севастополя пехотную дивизию под командованием генерал-майора Анрепа, а из Кронштадта отряд из двух линейных кораблей и двух фрегатов под брейд-вымпелом капитан-командора А. С. Грейга38. Летом 1805 г. правительство решило усилить контингент российских сил на Средиземном море еще одним балтийским отрядом: в начале июля последовало высочайшее повеление о подготовке к "дальнему походу", без указания конечной цели, трех линейных кораблей и военного транспорта. Спустя две недели число линейных судов было увеличено до пяти. Ход подготовки судов курировал товарищ морского министра П. В. Чичагов - фактический глава Морского ведомства.

Несмотря на все понукания Чичагова, работы затягивались. Одна из причин состояла в отсутствии командующего эскадрой. У высшего руководства были сложности с подбором подходящей кандидатуры. Формально, исходя из числа и ранга судов, отправляемых в плавание и уже находившихся в Средиземном море, соединение составляло флотскую дивизию, и в соответствии с действующим положением должно было возглавляться флагманом в чине вице-адмирала. Разумеется, кандидат на должность командующего морскими и сухопутными силами в Адриатике должен был быть хорошо знаком с условиями театра, где ему предстояло действовать. Немаловажным являлось также и знание портово-хозяйственной специфики для успешного завершения подготовки эскадры. Указанным требованиям, да и то не в полной мере, соответствовал весьма узкий круг лиц: адмирал Ф. Ф. Ушаков, вице-адмирал П. В. Пустошкин и контрадмиралы А. П. Алексиано и Д. Н. Сенявин. Назначению Ушакова препятствовали его слишком высокий чин, возраст (ему уже перевалило за шестьдесят лет), и негативное отношение к нему Александра I39. Пустошкин, командовавший эскадрой, и Алексиано служили на Черном море, и перевод их на Балтику надолго задержал бы выход эскадры. Таким образом, оставалась лишь кандидатура Сенявина.

Находившийся в Ревеле Сенявин 27 июля получил высочайшее предписание немедленно принять командование над отправляющейся в поход эскадрой. На следующий день он был уже в Кронштадте, а 30 июля отправил в Петербург обстоятельный доклад о состоянии дел по подготовке судов к выходу в море. Чичагов торопил: он обязал Сенявина завершить подготовку эскадры в двухнедельный срок, указав, что в случае невыполнения распоряжения ответственность ляжет на него.

16 августа Александр I произвел Сенявина в вице-адмиралы. 22 августа Чичагов сообщил Сенявину, что государь пожаловал ему 3000 руб. на "снаряжение" себя в плавание и назначил такую же ежемесячную сумму столовых денег. Несмотря на все трудности, Сенявин смог сообщить в Петербург, что эскадра будет готова к плаванию 23 августа. Спустя два дня после указанного срока эскадру посетил император. Уже перед отплытием Сенявин получил для руководства к действию секретную инструкцию, подписанную царем, с изложением целей экспедиции и политической ситуации, сложившейся в Европе. Документ категорически запрещал заходы в порты Франции и подчеркивал нежелательность посещения любых других портов кроме датских и английских40.

10 сентября эскадра оставила Кронштадт и взяла курс на Ревель. Загрузив там отсутствовавшее в главной базе снаряжение и добрав экипажи, корабли вышли в море. Спустя три недели показались берега Британии, и 9 октября суда стали на Спидхедском рейде. Пополнив эскадру двумя купленными в Англии бригами, погрузив на суда заказанные заранее припасы и взяв на борт нанятых по контракту по лекарю и подлекарю на каждый линейный корабль, а главное снабдив корабельные пушки английскими орудийными замками, эскадра 16 ноября оставила Портсмут. Выход оказался неудачным: в проливе Ла-Манш ее встретил жестокий встречный ветер. Сенявин вынужден был дать сигнал о возвращении. Ночью исчезли в неизвестном направлении 80-пушечный "Уриил", 74-пушечный "Селафаил" и транспорт "Кильдюин", появившийся лишь спустя три дня. Сильный ветер и отсутствие сведений о пропавших кораблях не давали покоя Сенявину. Только в конце месяца ветер изменил направление. Адмирал тотчас же отправил "Кильдюин" для поиска кораблей или хотя бы сведений о них. 3 декабря отряд вновь отправился в путь. При выходе в Ла-Манш русские суда встретились с частью английской эскадры, возвращавшейся на родину после Трафальгарской победы над соединенным франко-испанским флотом. Флагманский "Ярослав" приветствовал 15-ю пушечными выстрелами шедшие с наполовину спущенными флагами и вымпелами корабли во главе с "Виктори", на борту которого находилось тело павшего в сражении адмирала Г. Нельсона41.

Присоединившийся вскоре к отряду "Кильдюин" доставил известие, что "Уриил" и "Селафаил" прошли в океан. Подгоняемая устойчивым попутным ветром эскадра шла на юг. Сенявин остерегался встречи с французскими кораблями. В середине декабря отряд пришел к Гибралтару, на рейде которого Сенявин нашел "Уриила" и "Селафаила". Эскадра опять была в сборе и спустя два дня вышла в Средиземное море. Короткие остановки у берегов Сардинии, в Мессине, и наконец, 18 января эскадра достигла Корфу, над знакомым Сенявину рейдом прокатился грохот орудийного салюта с крепостных бастионов и кораблей отряда А. С. Грейга. Теперь под началом Сенявина находилось 10 линейных кораблей, 5 фрегатов, 6 корветов, столько же бригов, канонерские лодки, вспомогательные суда, и почти 12-тысячный корпус экспедиционных войск.

Между тем обстановка на континенте резко изменилась. Поставленная Наполеоном на колени Австрия отдала победителю в числе прочего бывшие венецианские материковые владения42. Инструкции, полученные Сенявиным при отплытии, в значительной мере потеряли актуальность. Александр I 24 ноября подписал указ об отправлении в Россию большей части армейских полков экспедиционного корпуса, а 14 декабря - рескрипт на имя Сенявина о возвращении всех морских сил в Черное море.

Франция, заняв Западные Балканы, отрезала Ионические острова и соответственно российский гарнизон от материковых баз снабжения и получала возможность открытого давления на Турцию с целью склонения ее на свою сторону. В случае разрыва союзных отношений между Турцией и Россией прерывалась тонкая нить поставок через черноморские проливы. Республика Семи Островов оказывалась в наполеоновских клешах и ее падение было лишь вопросом времени. Обсуждение сложившейся ситуации высшими морскими и армейскими чинами при участии полномочного представителя Александра I при Ионической республике гр. Г. Д. Мочениго позволило утвердиться во мнении, что наилучшим вариантом защиты островов является занятие участка балканского побережья в центральной части Адриатики. Таким образом, опираясь на помощь славянского населения Далмации, Черногории и Герцеговины, традиционно приверженных России, Сенявин мог надеяться остановить французские войска на дальних подступах к островам. Успех операции зависел от быстроты и решительности действий. Следовало упредить передачу австрийцами ключевых крепостей побережья французам. Однако ввод российских войск в формально уже принадлежащие Франции, но еще занятые австрийскими гарнизонами прибрежные укрепления, возможен был только в случае их перехода по просьбе жителей под российское покровительство. Кроме того, успех намеченной операции в значительной степени зависел от достаточности контингента сухопутных войск. Для Сенявина это являлось самой болезненной проблемой, поскольку генерал Б. П. де-Ласси, командующий армейским экспедиционным корпусом, имел указ императора от 24 ноября о возвращении всех полков в Россию. Но настоятельные просьбы Сенявина и Мочениго, да и сама обстановка склонили де-Ласси к принятию компромиссного решения. Сенявин, ссылаясь на чрезвычайность военных обстоятельств, выделял суда для транспортировки только одного из шести армейских полков. Де-Ласси отправлялся на Черное море с этим полком, формально приступив тем самым к выполнению царского указа. Оставшиеся же войска переходили под начальство Сенявина.

Когда в конце января австрийский комендант Боко-ди-Каттаро объявил населению о предаче порта Каттаро и области французам, это вызвало бурное негодование жителей. Российский дипломатический агент в Черногории известил об этом Сенявина, тут же направившего туда суда с десантом. Русские войска при поддержке отрядов светского и церковного главы Черногории Петра Негоша заняли Каттарскую область. Стратегическое положение Ионической республики и условия базирования русского флота существенно улучшились. Заняв часть далматинского побережья и опираясь на граничащую с Боко-ди- Каттаро Черногорию, Сенявин мог рассчитывать, что ему удастся если не предотвратить, то сильно затруднить продвижение французских сил на юг. Мало того, адмирал разработал и приступил к осуществлению плана наступательных операций в северном направлении с целью овладения далматинским побережьем, и, в первую очередь, городом Рагуза (Дубровник. - А. С.). Располагая значительными морскими силами, Сенявин активно использовал их для блокады занятой противником части побережья, нарушения его морских коммуникаций и зашиты торгового мореплавания каттарских судов, ходивших по принятии Боко-ди-Каттаро покровительства России, под российским флагом. Действия флота оказались столь успешными, что Наполеон потребовал от Австрии закрыть свои порты для российских и английских судов. Сенявин с частью эскадры находился в Триесте, когда его комендант фельдмаршал Цах получил по этому поводу предписание из Вены и предложил адмиралу немедленно покинуть порт. Ответ Сенявина был лаконичен: "...оставлю порт как только исправлю некоторые повреждения моих кораблей". Однако Цах задержал в гавани несколько каттарских судов под российским флагом. Адмирал расценил это как оскорбление русского флага и категорически потребовал их немедленного освобождения, пригрозив, в противном случае, начать бомбардировку города и силой забрать не только свои, но и австрийские суда43. Комендант вынужден был подчиниться, увидев что русские корабли стали выстраиваться в боевую линию.

Планы развития военно-политического успеха, достигнутого в Боко-ди-Каттаро и Черногории, перечеркнул полученный адмиралом 27 марта рескрипт царя об отзыве морских сил в Россию. Сенявин начал скрытно, стараясь преждевременно не встревожить своих балканских союзников, готовиться к отплытию в Черное море44. Однако, пока указ три месяца добирался до Корфу, многое переменилось. Александр I указом от 3 февраля предписал задержать армейские полки на Корфу, отменив тем самым свое распоряжение от 24 ноября об эвакуации экспедиционного корпуса де-Ласси. Депешу из Министерства иностранных дел об этом решении царя Мочениго получил вскоре по прибытии рескрипта от 14 декабря 1805 года. Сложилась противоречивая ситуация: армейские части оставались, а флот должен был уйти из Средиземного моря, что резко снижало обороноспособность островов, не говоря уже о Каттарской области. Это понимали и Сенявин и Мочениго, настоятельно убеждавший адмирала задержаться с отзывом кораблей из Адриатики, мотивируя это тем, что по логике вещей вот-вот должен прийти и приказ об отмене рескрипта от 14 декабря. "Я нахожу весьма правильными доводы ваши, чтобы мне дождаться другого повеления и, принимая все ваши виды во уважение, поставлю себе также за долг несколько повременить", - соглашался с дипломатом адмирал.

Ситуация разрядилась по прибытии на Корфу почты на имя де-Ласси. Однако последний уже находился на пути в Россию. Полагая, что в пакете могут также находиться бумаги, относящиеся к морским силам, Мочениго и Сенявин после некоторых колебаний вскрыли пакет, где нашли ряд документов, из которых следовало, что "начальствующий вице-адмирал Сенявин вправе отложить возвращение эскадры в черноморские порты до получения высочайшего о том повеления"45. Только в конце мая Сенявин получил императорский рескрипт, отменявший прежний от 14 декабря и предоставлявший ему право вести военные действия по своему усмотрению, имея в виду, что "главным предметом ... есть обеспечение Ионической республики, Морей и всей Греции от всякого непрятельского нападения"46. Это позволяло адмиралу активизировать военные действия в Адриатике. Однако время было упущено: французских войск в Далмации "гораздо умножилось", что не дало русским войскам овладеть Рагузой.

Но уже в середине лета 1806 г. российские завоевания на балканском побережьи вновь оказались под угрозой их потери: 8 июля уполномоченный российского правительства П. Я. Убри подписал в Париже договор, по которому Россия обязалась вывести войска и передать Боко-ди-Каттаро и другие занятые ею области австрийцам для последующей передачи их французам. Получив депешу от Убри со статьями договора, Сенявин вынужден был вступить в формальные переговоры с австрийскими представителями "дабы выиграть время", упирая при этом на невозможность самостоятельного, без императорского повеления, принятия решения о выводе войск. Твердая позиция Сенявина и на этот раз не подвела его, - Александр I отказался ратифицировать парижский "акт сего мнимого умиротворения"47 и, в общем, одобрил действия адмирала в отношении невыполнения статьи договора Убри о Боко-ди-Каттаро.

1806 г. ознаменовался очередным военно-политическим кризисом, одним из следствий которого явилось объявление Турцией войны России. Сенат Ионической республики, отвергнув требование Порты, под протекторатом которой она находилась, выступить против России, принял демонстративное решение поднести Сенявину золотые, украшенные бриллиантами шпагу и жезл, подчеркнув тем самым свою приверженность России, роль ее вооруженных сил и лично адмирала в защите независимости республики, ее экономических интересов48.

Из Петербурга прибыли новые инструкции, где Сенявину предписывалось перейти с основными силами в Архипелаг для пресечения подвоза продовольствия и стратегических материалов в Константинополь, а при благоприятной обстановке и атаковать столицу Турции с моря. Автором этой авантюристической идеи являлся Чичагов, настоятельно навязывывший ее Александру I. План предполагал совместные действия Черноморского флота со стороны Босфора и эскадры Сенявина от Дарданелл. Для выполнения этой задачи адмиралу разрешалось обратиться за содействием к английским союзникам. При этом вся ответственность за последствия операции возлагалась на Сенявина; как говорилось в инструкции: "...как добрые, так и худые следствия не к иному чему, как собственным дарованиям и искусству вашему отнесены будут"49. Сенявин, трезво оценивая авантюристичность этого проекта, тем не менее, вынужден был формально принять его к исполнению.

На Корфу достоверное известие о ведении открытых военных действий между Россией и Турцией прибыло 5 февраля 1807 года. Спустя пять дней Сенявин, оставив часть сил в Адриатике, с восемью линейными кораблями и фрегатом, имея на борту два батальона пехоты, легкую артиллерию и 250 албанских стрелков, отправился в Эгейское море. Спустя еще пять дней эскадра стала у острова Идра для пополнения запасов питьевой воды. На Идре узнали новость, что английская эскадра, упредив русских, еще 9 февраля прошла через Дарданеллы к Константинополю. В ночь на 21 февраля Сенявин спешно двинулся к проливу50, где через два дня увидел английскую эскадру вице-адмирала Дакуорта, исправлявшую повреждения после своего рискованного похода к Константинополю. Английский адмирал имел предписание заставить Порту под угрозой бомбардировки с кораблей турецкой столицы разорвать союзные отношения с Францией. Однако, пока шли переговоры, турки установили береговые батареи и подтянули в Босфор военные суда, а французские инженеры привели в боевую готовность артиллерию дарданелльских крепостей. Чтобы не оказаться в ловушке, Дакуорт вынужден был вернуться в Эгейское море, прорываясь по длинному и узкому проливу под огнем пушек крепостных батарей.

Сенявин пытался уговорить Дакуорта повторить прорыв к Константинополю, но теперь уже совместными силами. Английский адмирал отказался, ссылаясь поначалу на необходимость исправления почти трети своих судов, а затем на полученный им приказ перейти с эскадрой к Египту для блокирования его портов. Англичане ушли из Архипелага. Созванный Сенявиным военный совет высказал мнение о невозможности прорыва через Дарданеллы, вследствие чего решено было ограничиться блокадой пролива. В качестве опорной базы эскадры адмирал выбрал Тенедос, расположенный в 10 милях к югу от входа в Дарданеллы. С вершины его единственной горы удобно было следить за устьем пролива. 8 марта корабли начали обстрел островной крепости и побережья, затем был высажен десант. Турки упорно сопротивлялись, но, тем не менее, спустя три дня над крепостью был поднят императорский штандарт.

Стремясь выманить турок в море, Сенявин демонстративно направлял отдельные отряды судов то к острову Митилена, то к Салоникам, то отходил от Тенедоса со всей эскадрой, провоцируя капитан-пашу напасть на остров. Наконец, восемь линейных кораблей, шесть фрегатов и множество мелких турецких судов приблизились к Тенедосу. Дождавшись попутного ей южного ветра русская эскадра 10 мая направилась к стоящему на якоре неприятельскому флоту. Турки выстроили боевую линию поперек устья пролива. Между тем ветер слабел, сильное течение из пролива стало относить турецкие суда мористее, ломая боевую линию. Капитан-паша дал сигнал входить в пролив. Однако ветер и течение препятствовали этому, вынуждая турецкие корабли становиться на якорь. Сблизившись с неприятелем в рассыпном строю, русские корабли поодиночке вступали в бой, произвольно выбирая себе противника. Стремясь нанести как можно больше вреда вражеским кораблям, русские канониры стреляли по их корпусам, а не по мачтам и реям. И в этом была их тактическая ошибка. Воспользовавшись усилением ветра и темнотой, турецкие суда ставили паруса и уходили под защиту крепостных батарей. Русские же корабли вернулись к Тенедосу. Так, без явного успеха закончилось первое сражение сенявинской эскадры с турецкой.

Между тем блокада Дарданелл все действенней сказывалась на положении Константинополя: запасы продовольствия подходили к концу, неимоверно вздорожали продукты, над жителями нависла угроза голода. Вспыхнул бунт, закончившийся свержением Селима III. Новый султан потребовал от капитан-паши решительных действий, приказав ему отобрать у русских Тенедос и обеспечить свободный подвоз хлеба из Малой Азии. К этому времени и турецкая, и русская эскадры усилились: капитан-паша получил подкрепление из Босфора, к Сенявину пришли два линейных корабля из Адриатики.

Турецкий флот вышел из пролива 10 июня и, пройдя несколько миль, стал на якорь, готовый в любой момент отойти под прикрытие крепостных батарей. Летом в этой части Эгейского моря южный ветер, благоприятный для перехода русской эскадры от Тенедоса к устью пролива, дул редко и слабо; господствовали ветры северной четверти горизонта51. Учитывая имевшееся к тому же довольно сильное постоянное течение из пролива в море, добраться до капитан-паши можно было только поднявшись северней устья пролива, чтобы, спускаясь оттуда с сильным попутным ветром, успеть отсечь от него турецкую эскадру. Сенявин 12 июня приступил к выполнению этого обходного маневра, предварительно отдав свой знаменитый приказ по эскадре, которым должны были руководствоваться капитаны в предстоящем сражении.

План боя, изложенный в приказе, однозначно расцениваемый военно-морскими специалистами и исследователями истории флота, как образец высокого военно-морского искусства эпохи парусного флота, предусматривал атаку каждого из трех турецких флагманских кораблей двумя русскими с одного борта с дистанции картечного выстрела. Две оставшиеся пары кораблей - Сенявина, и младшего флагмана А. С. Грейга - должны были обеспечить кораблям основной группы выполнение задачи по выведению из строя турецких флагманов. Учитывая опыт боя у Дарданелл, Сенявин четко оговорил не только сами цели, но и направление стрельбы: "...Есть ли неприятель под парусами, бить по мачтам, есть ли же на якоре, то по корпусу." Приказ заканчивался словами: "...надеюсь, что каждый сын отечества почтится выполнить долг свой славным образом"52.

Русская эскадра из 10 линейных кораблей оставила якорную стоянку у Тенедоса и, обойдя остров с юга, направилась к северу. Капитан-паша, узнав об уходе русских от Тенедоса, напал на остров: его корабли обстреливали укрепления, с анатолийского берега на лодках на остров переправилось до 7 тыс. турок. Тем временем Сенявин выполнил задуманный маневр и вышел с наветренной стороны к месту, где еще недавно стоял неприятельский флот. Не обнаружив его ни там, ни в проливе, он 17 июня отправился к Тенедосу. Заметив паруса приближающихся от пролива русских кораблей, Саид-паша снялся с якоря и скрылся с флотом за островом. Разогнав своим приближением по бухточкам побережья турецкую гребную флотилию, Сенявин вынужден был остановиться для пополнения снабжения и запасов гарнизона крепости. Утром следующего дня он отправился на поиски капитан-паши. Вечером адмирал взял курс к Дарданеллам, стремясь занять выгодную наветренную позицию на случай, если каптан-паша еще не успел проскользнуть в пролив. Эскадры разделял только остров Лемнос. На рассвете следующего дня, 19 июня, с русских судов увидели выходящий из-за Лемноса неприятельский флот в составе 10 линейных кораблей, шести фрегатов и нескольких меньшего ранга судов, держащий курс также к северу. Колонна русских линейных кораблей, подгоняемая почти идеальным для нее по силе и направлению ветром, под всеми парусами шла наперерез неприятельской эскадре. В 8 часов утра на мачте флагманского "Твердого" затрепетали разноцветные флаги - сигнал начать сражение. Турецкие корабли шли в боевой линии, в центре которой находились три адмиральских корабля. Высокий уровень организованности и боевой выучки экипажей позволил провести начальную фазу боя почти в соответствии с разработанной адмиралом схемой. Сам же Сенявин с "Твердым" и "Сильным" сражался на самых ответственных участках то с одной, то с другой группой неприятельских судов, препятствуя им прийти на помощь своим флагманским кораблям. "...Турецкие корабли, жестоко повреждаемые, не переставали отчаянно драться и нападать; ...и безусловно можно признаться, что турецкий корабль легче разбить, потопить, сжечь, нежели принудить сдаться"53.

Сражение закончилось вблизи Афонского полуострова поражением турецкого флота: в плен был взят, правда сильно поврежденным, без мачт, с разбитой артиллерией и заваленными телами убитых палубами, вице-адмиральский корабль; два фрегата и линейный корабль взлетели на воздух; два фрегата затонули от полученных повреждений, и у острова Тассо турки сами сожгли разбитые линейный корабль и фрегат.

Остатки турецкого флота ушли в Дарданеллы, а затем в Константинополь, где адмиралу и четырем капитанам отрубили головы "за то, что не умерли в сражении"54, а Сенявин, получив сообщение, что Тенедос в отчаянном положении, отправился спасать его гарнизон. Окружив кораблями остров, он под дулами корабельных пушек принудил турецкий десантный отряд в 4600 человек сдаться на условии, что отпустит их с оружием и имуществом. Тенедос вновь перешел полностью в руки русских. Корабли исправляли полученные в последнем сражении повреждения, продолжали блокаду пролива.

Между тем обстановка на континенте снова резко изменилась. 23 августа прибыл курьер с высочайшим рескриптом, которым повелевалось прекратить военные действия, передать Тенедос Турции, а Ионические острова и Боко-ди- Коттаро - Франции, флоту же и армейским полкам возвращаться в Россиию. Формального перемирия с Турцией еще не было, и поэтому Сенявин приказал перед уходом с Тенедоса взорвать укрепления. В Корфу эскадра пришла 4 сентября.

Крутой поворот в политике России после Тильзитского мира поставил Сенявина в сложное положение: вчерашние союзники - англичане, чей флот господствовал в Средиземном море и Атлантическом океане, не говоря уже о проливе Ла-Манш и Северном море, завтра могли стать противниками. Пока этого не случилось, следовало спешить с возвращением на Балтику.

Шесть армейских полков на купеческих судах отправились в Триест, откуда они пешим порядком должны были идти в Россию. Корабли, фрегаты и транспорты Черноморского флота ушли в Триест и Венецию, дожидаться обещанного Наполеоном Александру I согласия Турции на пропуск этих судов через проливы для возвращения в Севастополь. Балтийский отряд из 10 линейных кораблей, двух фрегатов и шлюпа под флагом Сенявина покидал Корфу 19 сентября.

6 октября корабли вышли в Атлантику, но уже к вечеру следующего дня встречный шквал остановил эскадру. После десяти дней изнуряющей борьбы Сенявин повел эскадру в открытый океан, надеясь отыскать вдали от берегов благоприятный ветер. Но и там он нашел все тот же крепкий северный ветер. Изношенные корабли с трудом держались на плаву. Ночь с 26 на 27 октября принесла ураган, разбросавший суда по океану и причинивший им повреждения, с которыми дальнейшее плавание стало невозможным. Сенявин сумел собрать большую часть эскадры и направился в нейтральный, по его сведениям, Лиссабон. 30 октября эскадра вошла в порт, где, к глубокому облегчению, адмирал нашел два своих корабля, потерявшихся во время последнего шторма. По осмотру Сенявиным судов, оказалось, что практически все они требовали серьезного ремонта. Адмирал обратился к португальским властям за позволением закупать необходимые материалы и остаться эскадре до весны в Лиссабоне, на что было получено разрешение.

Однако Лиссабон оказался не лучшим местом для зимовки русской эскадры. В город должны были войти французские войска. Английская эскадра заблокировала устье реки Тежу. Сенявин отправил в Петербург рапорт с просьбой снабдить его инструкциями на дальнейшее время.

Между тем, власть в Португалии сосредоточилась в руках наместника Наполеона генерала Жюно. На первых порах отношения Сенявина с новыми властями складывались достаточно дружески: французы содействовали ремонту кораблей русской, теперь союзной им эскадры; на балу, состоявшемся 12 января 1808 г. на флагманском корабле "Твердый", кроме гостей из города присутствовали штаб генерала Жюно в полном составе и офицеры испанских полков, входивших в состав его корпуса55. Англичане, поначалу опасавшиеся, что эскадра Сенявина намерено прибыла в Лиссабон в соответствии с секретными статьями Тильзитского договора, убедились в ошибочности своих предположений. И хотя Англия и Россия формально находились в состоянии войны, командование английской эскадры не предпринимало никаких враждебных действий против русских.

Только в середине февраля 1808 г. в Лиссабон прибыли инструкции для Сенявина. Чичагов сообщил адмиралу указания Александра Т. Император выражал уверенность, что в случае атаки британским флотом русской эскадры, "неприятель будет отражен и честь Российского флага защитится"; если же нападение произойдет "гораздо превосходнейшими силами", и гибель судов будет неминуема, то разрешалось команды снять с кораблей, а их сжечь или затопить, чтобы они не стали добычей неприятеля. Если же эскадра сохранится в боеспособном состоянии, то ее действия должны быть подчинены распоряжениям Наполеона, которые адмирал будет получать через российского посла в Париже. Документ недвусмысленно давал понять, что в войне с Англией эскадра должна играть пассивную роль. Бонапарта, понятно, это не устраивало. Стремясь заставить Россию фактически вести военные действия против Англии, он добился, что Александр I подписал 1 марта 1808 г. рескрипт командующим эскадрами, находящимся вне страны, в том числе и Сенявину, с приказом "учредить все действия и движения вверенной начальству вашему эскадры, чиня неукоснительно точнейшие исполнения по всем предписаниям, какие от его величества императора Наполеона посылаемы вам будут"56.

Курьеры, прибывавшие из Петербурга и Парижа, доставляли не только повеления, все жестче ограничивавшие самостоятельность действий адмирала, но иногда и приятные сюрпризы. В мае нарочный привез награды, пожалованные Александром I за победы над турками. Сенявин получил орден св. Александра Невского.

Давление французского командования на Сенявина возрастало по мере ухудшения положения наполеоновских войск в Португалии. Восстания в северных провинциях страны и в Испании против владычества Франции, высадка английских десантов на португальском побережьи побуждали Жюно все настойчивей требовать участия в военных действиях российских войск и кораблей. Сенявин же отмалчивался или отделывался отписками с зачастую явно надуманными причинами отказа. Ничто не могло заставить адмирала, видевшего в сохранении эскадры свою главную задачу, нарушить избранный им негласный нейтралитет.

В середине августа 1808 г. французские войска в Португалии потерпели поражение. Жюно подписал конвенцию о сдаче, и англичане заняли Лиссабон. Если при французах положение русской эскадры было сложным, то теперь оно стало критическим. Англичанам предпочтительно было захватить эскадру в качестве военного трофея. С другой стороны, зная решительность и непреклонность Сенявина, они понимали, что тот скорей взорвет или затопит свои суда, чем сдаст их неприятелю. Начались переговоры. Сенявин с завидной дипломатической тонкостью ссылался на неучастие русских в военных действиях на стороне французов, и на то, что теперь, после освобождения Португалии и восстановления ее государственности, эскадра находится в порту вновь нейтральной страны со всеми вытекающими отсюда последствиями, определяемыми международными договорами. Английский адмирал Коттон приказал в ответ поднять над фортами британские флаги, заявив, что взятый с бою Лиссабон не может считаться нейтральным портом.

Лондонский кабинет заранее наметил возможные варианты действий в отношении русской эскадры и наделил Коттона необходимыми полномочиями для ведения переговоров. Признание Лиссабона нейтральным портом влекло необходимость до момента подписания перемирия между Россией и Англией держать у устья Тежу эскадру, равную по силе сенявинской, для блокирования последней. Содержание такого отряда обходилось довольно дорого, да и корабли целесообразней было использовать в борьбе с французским флотом. Поэтому англичане, в общем-то, принудили Сенявина под дулами орудий занятых ими фортов принять более выгодный для них вариант интернирования эскадры в одном из портов Англии. Впоследствии в объяснительной записке царю Сенявин по этому поводу писал; "...будучи стесняем со всех сторон несоразмерно превосходнейшими неприятельскими силами..., был уверен, что при малейшем с моей стороны упорствовании эскадра должна непременно истребиться или достаться во власть неприятеля, ...с другой стороны, находил выгоду купно с честью поддаться на предложения неприятельские"57. 22 августа Сенявин и Коттон подписали конвенцию, по которой русские корабли передавались на сохранение английскому правительству, обязующемуся возвратить их России в теперешнем их состоянии в течение шести месяцев после заключения мира; военнослужащих с эскадры правительство отправляет за свой счет в Россию без каких-либо ограничений относительно их дальнейшей службы. По настоянию Сенявина командующие эскадрами утвердили дополнительные статьи, чрезвычайно важные для Сенявина, поскольку речь шла об ограждении чести и достоинства российского флага: "Флаг его императорского величества на моем корабле и на других русских кораблях не снимается, покуда адмирал не сойдет со своего корабля, или покуда их капитаны не учинят того же самого". Утверждая это требование Сенявина, Коттон вышел за рамки данных ему полномочий, что навлекло на него немало нареканий английского общественного мнения и служебное разбирательство.

31 августа корабли русского отряда, приняв на борт экипажи остававшихся в Лиссабоне неблагонадежных "Рафаила" и "Ярославля", в сопровождении равного по силе эскорта покинули Португалию. Когда спустя две недели эскадры подходили к портсмутскому рейду, на кормовых флагштоках русских кораблей развивались андреевские флаги. На следующий день, 15 сентября, сенявинская эскадра перешла на внутренний рейд под барабанный бой выстроенной для официальной встречи английской морской пехоты и возмущенные выкрики из собравшихся на берегу толп народа, требовавших убрать неприятельские флаги. 16 сентября Сенявину вручили ноту первого лорда адмиралтейства, аннулирующую от имени короля как неправомочные дополнительные статьи конвенции, и в категоричной форме требующую снять флаги. Выразив официальный протест по данному поводу, адмирал, тем не менее, ответил, что "находясь в порте и владении английском не могу не исполнить воли его королевского величества". На следующее утро на мачтах русских кораблей были подняты только вице-адмиральский флаг на флагмане и капитанские вымпелы на остальных. Командир Портсмутского порта расценил это как нарушение королевского указа и, угрожая применить силу, потребовал немедленно спустить и их. Вскоре адмирал Монтегю уже читал резкий ответ Сенявина: "...я здесь еще не пленник, никому не сдавался, не сдамся и теперь, флаг мой не спущу днем, и не отдам его как только вместе с жизнью моею". Монтегю больше не настаивал, и флаги были спущены "в обыкновенное время по захождении солнца, с должными почестями"58. От предложения съехать ему и капитанам для жительства на берег Сенявин отказался и продолжал находиться на кораблях вместе с экипажами до конца пребывания в Англии, сохранив, во многом благодаря этому, в командах воинскую дисциплину и порядок в этот долгий период вынужденного бездействия.

В середине октября суда эскадры перешли на отведенное им место постоянной стоянки между островом Уайт и городком Госпорт. Без флагов, со спущенными реями и стеньгами, свезенными на берег порохом и пушками, они являли собой удручающую картину. В Портсмуте в это время находились в плену экипажи фрегата "Спешный" и транспорта "Вильгемина". "Спешного", везшего на Корфу около двух миллионов рублей в золотой и серебряной монете жалованья экипажам судов сенявинской эскадры, разрыв между Россией и Англией застал на портсмутском рейде. Фрегат был захвачен, деньги конфискованы. Однако серебряный сервиз - подарок Александра I Сенявину, также находившийся на борту фрегата, англичане передали адмиралу как его собственность59. Подарок царь сделал еще до прибытия эскадры в Португалию и заключения конвенции о передаче ее англичанам, узнав о чем император "был очень опечален, но делу помочь было уже поздно"60.

На эскадре понимали, что до открытия весенне-летней "коммуникации" на Балтике, британское адмиралтейство не может отправить экипажи в Россию, хотя их содержание было весьма накладно для англичан: месячная сметная сумма превышала 400 тыс. руб. Несмотря на то, что портовые власти мелочно экономили на всем, вовлекая тем самым Сенявина в бумажную войну с адмиралтейскими чиновниками, русским морякам жилось, особенно в сравнении с их пленными товарищами со "Спешного", довольно сносно. Офицеры могли посещать Портсмут, совершали поездки на остров Уайт. "...Мы здесь не похожи на врагов, а более на друзей, - писал своим знакомым в Россию один из офицеров, видя в этом прежде всего заслугу Сенявина. - ...Этот удивительный начальник сумел снискать уважение и у неприятелей"61. В феврале 1809 г. адмирал Кэри, сменивший Монтегю, приезжал на эскадру официально выразить Сенявину благодарность лондонского кабинета "за поведение офицеров и нижних чинов". Признательные сослуживцы, в большинстве искренне уважавшие и любившие Сенявина, решили преподнести ему в качестве памятного подарка серебряную вазу, которую заказали в Лондоне, и благодарственный адрес - "Общий глас офицеров к своему начальнику господину вице-адмиралу Дмитрию Николаевичу Сенявину". Растроганный адмирал дал бал, пригласив на обед всех офицеров, которые "были вполне счастливы, что заплатили благодарностью отличному нашему начальнику".

В июне 1809 г. началась подготовка к размещению экипажей на английских грузовых судах для отправки их в Россию. Однако вскоре она была приостановлена в связи с нехваткой транспортных средств для операции по высадке британских десантных войск на голландское побережье. Только 3 августа личный состав эскадры был погружен на купеческие суда. Вечером следующего дня конвой из 21 транспорта в сопровождении английского фрегата "Чампион", где находился Сенявин, покинул Портсмут. В проливе Большой Бельт, "Чампиона" сменил пришедший из Англии фрегат "Тартар", привезший Сенявину подарочную серебряную вазу. 8 сентября адмирал со всем личным составом прибыл в Ригу, завершив свою драматичную четырехлетнюю средиземноморскую эпопею. После выполнения карантинных, таможенных и прочих формальностей, команды отправились сухим путем частью в Кронштадт, частью в Ревель. Сенявин же отбыл в Петербург, где ему предстояло дать отчет о своих действиях правительству. Ехал он с тяжелым сердцем, будучи поставлен в известность о запрете появляться при дворе. Началась долгая полоса опалы. Александр I не простил Сенявину Лиссабонскую конвенцию, явившуюся нарушением его указов и поставившую императора в неблаговидное положение перед Наполеоном, не говоря уже о беспрецедентном в морской истории России факте сдачи боеспособной эскадры противнику.

В столицу Сенявин прибыл 24 сентября. Здесь он находился до весны 1811 г., занимаясь сдачей обширной документации по эскадре и подготовкой многочисленных отчетов для различных служб Морского министерства. В 1810 г. адмирал по семейной традиции определил своего первенца Николая в морской кадетский корпус62. Наконец, все бумажные дела были, в основном, закончены, и в апреле 1811 г. он был назначен императорским указом главным командиром Ревельского порта, что, в общем, можно расценить даже как некоторое продвижение по службе по отношению к его прежней должности старшего морского начальника. Вице-адмирал уехал в Ревель, оставив семью в Петербурге.

После четырехлетнего, практически, единовластного командования эскадрой и армейскими частями, второстепенная береговая должность была не в радость Сенявину. Тяготило все, - и недоброжелательное отношение со стороны царя и морского руководства, и бедственное состояние флота, когда из списочного состава в 42 линейных корабля на Балтике в строю находилось только 963 и собственное стесненное материальное положение, а главное, невыполненные обязательства перед сослуживцами по экспедиции о выплате им призовых денег тотчас же по возвращении на родину.

До вступления Турции в войну деньги для расходов по эскадре поступали через Севастополь и частично от графа Мочениго. С закрытием проливов поступление финансовых средств прекратилось, и Сенявин вынужден был использовать на содержание эскадры и войск суммы, получаемые от продажи захваченных неприятельских, так называемых, призовых судов и грузов, являвшихся подействовавшим узаконнениям собственностью команд, захвативших приз. По возвращении в Россию адмирал сразу же принялся хлопотать о выплате своих и служительских призовых денег, составлявших сумму около 400 тыс. червонцев. Поначалу это касалось подлежащих демобилизации увечных и отслуживших свой срок морских чинов, которым правительство выплачивало задолженности по курсу 3 руб. 30 коп. за червонец. Столь низкий курс, служителям армейских частей, вернувшимся из Англии, выплата денег с утверждения императора производилась из расчета 9 руб. за червонец, был определен Александром I в отместку морякам за сдачу своих кораблей. Когда же Сенявин обратился с просьбой о выдаче 25 тыс. руб. из положенной ему призовой суммы, он получил не просто отказ, а отказ с императорской резолюцией, "что нельзя предполагать установленной о призах награды тогда, когда и сама эскадра приобретавшая сии призы, оставлена наконец в руках неприятельских"64.

Началась многолетняя, унизительная для Сенявина тяжба с правительством о выплате призовых денег. Причем речь шла уже не о нем лично, а о сослуживцах по экспедиции, безуспешно пытавшихся получить принадлежащие им деньги, и обращавшихся за содействием к бывшему своему командующему. Сенявин старался доказать чиновникам, что императорская резолюция о призах относится только к нему, как главнокомандующему, и что только он несет ответственность за подписание Лиссабонской конвенции, а призовые деньги суть не награда, которую можно дать или не дать, а законная личная собственность российских подданных, отданная ими на время казне. Нельзя сказать, что морская администрация этого не понимала, но императорская резолюция являлась предлогом для отказа от выплаты денег, которых как министерство, так и правительство не имело. Инфляция, огромный дефицит государственного бюджета, обусловленные непрерывными войнами, опустошили казну. Тем не менее, правительство в 1811 г. нашло возможность выплатить долг в 2 450 000 руб. по особой статье бюджета "на удовлетворение команд бывших в эскадре вице-адмирала Сенявина жалованьем, провизиею и прочим", но не включавшей призовые деньги65.

В 1812 г. Сенявин подал прошение на имя царя о своем желании участвовать в войне против Наполеона. На обескураживающую резолюцию императора "где? в каком роде службы? и каким образом?" адмирал в письме морскому министру И. И. де Траверсе ответил, что он даже согласен уволиться с должности, набрать из своих крепостных крестьян отряд и вступить в ополчение, чтобы "служить таким точно образом, как служил я всегда, и как обыкновенно служат верные и приверженные русские офицеры государю императору своему и Отечеству"66. Письмо вообще не было удостоено ответа. Оскорбленный столь явным пренебрежением, адмирал подал прошение об отставке и был уволен в апреле 1813 г. от службы с пенсионом половинного жалованья, составившим 1000 рублей. В этом году на Балтику вернулось два линейных корабля из оставленных Сенявиным в Портсмуте - "Мощный" и "Сильный". Вошедшие в состав флота в 1805 г., они сохранились лучше других. За остальные пять кораблей и фрегат, которые уже не могли выйти в море из-за плохого состояния, англичане уплатили России по их остаточной стоимости. Корабли доставили в Кронштадт корабельную артиллерию и амуницию, снятые в свое время англичанами с судов эскадры.

Сенявин поселился в Петербурге в небольшом бревенчатом доме, где жил почти затворником. Скудость средств, которыми он располагал, не позволяла ему содержать семью в дорогом для жизни Петербурге и он отправил ее, видимо, в свое небольшое имение в Тульской губернии. Длительная тяжба по поводу находившегося под арестом его родового калужского имения в 183 души мужского пола, постоянно требовала денег, и он все больше и больше влезал в долги. Иногда навещавшие его сослуживцы с трудом узнавали в сидящем обычно на скамейке у ворот понуром пожилом человеке своего бывшего командира: жизнерадостного, высокого и крепкого, с румянцем во всю щеку. Снова и снова адмирал обращался к властям с прошениями о выдаче ему и его бывшим подчиненным призовых денег. В последнем прошении, находясь на грани отчаяния, адмирал писал: "Честь моя жестоко страдает и отнимается хотя неважное все и последнее мое достояние (то есть спорное имение. - А. С.), и я, не имея никакого имущества, а получая токмо тысячу рублей пенсиона, нахожусь в крайнем со всех сторон стеснении под бременем долгов". И в конце крик души: "Государь, не попусти упасть под бременем чувствований страждущей чести и не лиши действия ... тобой любимого правосудия, того, который не щадил ни имения, ни самой жизни для запечатления тебя, государь, опытами своего усердия и верноподданической преданности"67. Наконец, император смилостивился: в 1818 г. была назначена призовая комиссия. По итогам ее работы Сенявин в 1820 г. получил 300 тыс. руб. серебром призовых денег. Большая их часть ушла на оплату его долгов.

В том же, 1820 году, случились события, неприятные для Сенявина. В марте сын Николай оставил флотскую службу и перешел в лейб-гвардии Финляндский полк с чином поручика. 7 ноября близкий знакомый Сенявина уведомил его о слухе "будто существует здесь (то есть Петербурге. - А. С.) какое-то общество, имеющее вредные замыслы против правительства, и что почитают его, Сенявина, начальником или головою этого общества". Сообщение чрезвычайно обеспокоило адмирала, поскольку грозило куда более серьезными последствиями, чем просто царская опала. Утром следующего дня Сенявин был первым посетителем на квартире управляющего министерством внутренних дел графа В. П. Кочубея. В беседе с графом он отмел всякие домыслы о своем участии в антиправительственном обществе, о существовании которого даже не знал, и заверил Кочубея в полной лояльности и преданности верховной власти и лично императору. Однако назвать имя человека, сообщившего ему этот слух, он отказался, сославшись на непорядочность такого поступка. Министр одобрил намерение адмирала нанести визит по этому же поводу столичному военному генерал-губернатору и писать государю, "если он, Сенявин, уверен в невинности своей, как и он, граф Кочубей, полагает"68. Каких-либо последствий для Сенявина это дело, видимо, не имело.

Сразу же по воцарении Николая I Сенявин подал прошение о принятии его на службу. Новый император, видимо, знал обстоятельства опалы известного адмирала и придерживался по данному поводу отличного от покойного брата мнения. Царская резолюция от 24 декабря 1825 г. гласила: "Принять прежним старшинством и объявить, что я радуюсь видеть опять во флоте имя, его прославившее"69. На следующий день Сенявин первым из российских моряков был пожалован в генерал-адъютанты. Между тем, сын Николай в марте 1826 г. попал под арест по делу декабристов. Затем, по ходу работы следственной комиссии выявилось, что руководители Северного общества намеревались включить в свое временное правительство адмиралов Мордвинова и Сенявина70. Отца не тронули, но сына продержали до середины июня, когда по решению комиссии, не выявившей явных связей капитана лейб-гвардии Сенявина с заговорщиками, его освободили, "вменяя арест в наказание".

31 декабря 1825 г. император подписал рескрипт, предписывавший создание "Комитета образования флота", куда, в частности, вошли Д. Н. Сенявин, А. С. Грейг, И. Ф. Крузенштерн. Комитет заслушал доклад Сенявина с анализом причин упадка морских сил России и программой их обновления, ставшей основой для разработки новых штатов отечественного флота71.

В кампанию 1826 г. Сенявин командовал эскадрой, стоявшей на кронштадтском рейде. Николай I продолжал осыпать милостями стареющего флотоводца: он жалует его чином адмирала и назначает сенатором. Тем самым император как бы стремился показать, сколь высоко ценит верховная власть верность и преданность трону в человеке, который, не в пример другим, ничем не обделенным, но вышедшим 14 декабря на Сенатскую площадь, имел все основания для недовольства властью, но, тем не менее, даже в мыслях не усомнился в священности основ монархии.

1827 г. принес резкое обострение Восточного вопроса. Новая война с Турцией стала, практически, неизбежной. Сенявин рассчитывал на назначение его главным командиром Черноморского флота. Однако царь поручил ему сопровождать с отрядом кораблей до Портсмута отправляющуюся в Средиземное море эскадру контр-адмирала Л. П. Гейдена. С начала мая Сенявин почти все время находится в Кронштадте, занимаясь подготовкой эскадр к походу. Свой флаг он поднял на линейном корабле "Азов", которым командовал капитан 1 ранга М. П. Лазарев, будущий известный российский адмирал. Эскадры трижды посещал Николай I, удостаивая каждый раз Сенявина "высочайшего благоволения"72. Накануне отправления в море адмиралу было пожаловано 25 тыс. руб. серебром. При награждении моряков по случаю Наваринской победы царь не обошел и Сенявина: ему были пожалованы бриллиантовые знаки к ордену св. Александра Невского.

В кампании 1828 и 1829 гг. Сенявин продолжал командовать эскадрами, совершая плавания по Балтике. Царь жалует его 12-летней арендой в 8 тыс. рублей. В последнем походе Сенявин серьезно занемог: на ногах появились отеки, перешедшие в водянку. По рекомендации врачей он в следующем году, взяв четырехмесячный отпуск, поехал в Москву лечиться искусственными минеральными водами. Однако болезнь прогрессировала. К тому же Сенявина в этом году постигло тяжелое горе: умер младший сын Лев, до этого оставивший службу в армии по причине слабого здоровья.

Скончался адмирал 5 апреля 1831 г., оставив двух дочерей - Марию и Александру, и сына Николая Дмитриевича, ставшего командиром 30-го егерского полка. Он не намного пережил отца: случайная простуда оказалась фатальной для 34-летнего полковника. Д. Н. Сенявин завещал похоронить себя без всяких почестей на Охтинском кладбище. Однако ледоход на Неве не позволил исполнить последнюю волю усопшего. Император пожаловал на погребение 5 тыс. руб., оплатил казенный долг адмирала в 30 тыс. руб., пожаловал вдове адмирала Терезе Ивановне пожизненную пенсию в 10 тыс. руб., и сам командовал почетным воинским эскортом на всем пути траурной процессии от Адмиралтейской церкви до Благовещенского собора Александровской лавры, где упокоился выдающийся российский адмирал.

Примечания

1. КОРГУЕВ Н. Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852 г. СПб. 1897, с. 32.

2. ВЕСЕЛАГО Ф. Ф. Краткая история русского флота. СПб. 1893, с. 112 - 113.

3. Русские и советские моряки па Средиземном море. М. 1976, с. 50.

4. Записки адмирала Д. Н. Сенявина. - Морской сборник. 1913, N 7, с. 7, 12, 13, 16.

5. Материалы для истории русского флота. Ч. VI. СПб. 1877, с. 601.

6. История города-героя Севастополя. 1783 - 1917. Киев. 1960, с. 30.

7. ГОЛОВАЧЕВ В. Ф. История Севастополя как русского порта. СПб. 1872, с. 86.

8. Записки Сенявина, с. 25.

9. История отечественного судостроения. Т. 1. СПб. 1994, с. 260.

10. Записки Сенявина, с. 28.

11. Приложения и дополнения к камер-фурьерскому журналу 1787 г. СПб. 1886, с. 70.

12. Материалы. Ч. XV. СПб. 1895, с. 55. 58. 60.

13. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. - Сборник военно-исторических материалов. Вып. 6. СПб. 1893, с. 354 - 358.

14. Записки М. Гарновского. - Русская старина, 1876. N 5, с. 32.

15. Памятные записки А. В. Храповицкого. М. 1990, с. 78.

16. Военная энциклопедия. Г. 7. СПб. 1912, с. 226.

17. Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 197, оп. I, д. 63, л. 78; ПЕТРОВ А. П. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. СПб. 1880, с 206 - 208.

18. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. - Сборник военно-исторических материалов. Вып. 7. СПб. 1894, с. 51; Жизнь моя. Записки адмирала Данилова. 1759 - 1806 гг. Кронштадт. 1913, с. 110.

19. АРЦИМОВИЧ А. А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. - Морской сборник. 1855, N 4, с. 157 (отдел учено-литературный).

20. Материалы, ч. XV, с. 230.

21. Письма адмирала И. М. де Рибаса. - Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 11. Одесса. 1879, с. 396. 400, 401.

22. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. Вып. 8. СПб. 1894, с. 17.

23. Материалы, ч. XV, с. 293. 383.

24. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического, вып. 8, с. 139.

25. Материалы, ч. XV, с. 381 - 386, 404.

26. Адмирал Ушаков. Документы. Т. I. М. 1951, с. 521, 536.

27. Письма адм. И. М. де Рибаса, с. 428; Материалы, ч. XV, с. 409.

28. Адмирал Ушаков. Документы, с. 618.

29. РГАВМФ, ф. 245, оп. 1, д. 138; ТИМОФЕЕНКО В. М. Города Северного Причерноморья во второй половине XVIII века. Киев. 1984, с. 138.

30. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч., N 11, с. 267; ФРАНСIСКО ДЕ МИРАНДА. Щоденник. - Київська старовина, 1996, N 1.

31. СОКОЛОВ А. П. Летопись крушений и пожаров судов русского флота от начала его по 1854 год (1713 - 1854), СПб. 1855.

32. Адмирал Ушаков. Документы. Т. 2. М. 1952, с. 177.

33. Архив гр. Мордвиновых. Т. 2. СПб. 1901, с. 686 - 687.

34. Материалы. Ч. XVI. СПб. 1902. с. 477, 530.

35. РГАВМФ, ф. 243, оп. 1. д. 124, л. 29; Материалы. Ч. XVII. СПб. 1904, с. 36.

36. РГАВМФ, ф. 1057, оп. 1, д. 124, л. 22.

37. Материалы, ч. XVII, с. 560; ГОЛОВИЗИН К. Очерки для истории русского флота. - Морской сборник, 1883, N 10. с. 156 (отдел неофициальный).

38. ТАРЛЕ Е. В. Сочинения. Т. 10. М. 1959, с. 248 - 250; ВЕСЕЛАГО Ф. Ф. ук. соч. Ч. 11. СПб. 1895, с. 328.

39. РГАВМФ, ф. 25, оп. I, д. 16, л. 15, 16.

40. ГОЛОВИЗИН К. ук. соч., N 12, с. 89 - 112.

41. БРОНЕВСКИЙ В. Записки морского офицера в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Д. Н. Сенявина от 1805 по 1810 г. Ч. 1. СПб. 1836, с. 66.

42. ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. М. 1957. с. 175.

43. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч., с. 112 - 114; ШАПИРО А. Л. Адмирал Д. Н. Сенявин. М. 1958, с. 126.

44. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч., с. 175 - 177.

45. СТАНИСЛАВСКАЯ А. М. Россия и Греция в конце XVIII - начале XIX века. М. 1976, с. 239.

46. РГАВМФ, ф. 315. оп. 1, д. 65, л. 80 - 83.

47. ШИЛЬДЕР Н. Император Александр I, его жизнь и царствование. Т. 2. СПб. 1904, с. 152.

48. СТАНИСЛАВСКАЯ А. М. ук. соч., с. 331; ГОНЧАРОВ В. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. - Морской сборник, 1913, N 7, с. 60 (отдел неофициальный).

49. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 63.

50. ПАНАФИДИН П. И. Письма морского офицера. Пг. 1916, с. 50.

51. КОКОВЦОВ М. Г. Описание Архипелага и Варварийского берега. СПб. 1786, с. 19.

52. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч. Ч. 3. СПб. 1837, с. 88.

53. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 62.

54. БРОНЕВСКИЙ В. Письма морского офицера. Ч. 2. М. 1825, с. 358, 361.

55. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 84.

56. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 80 - 81; ТАРЛЕ Е. В. Сочинения, т. 10, с. 331.

57. Там же, с. 343.

58. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч. N 12, с. 253 - 255; БРОНЕВСКИЙ В. Записки, ч. 4. СПб. 1837, с. 298 - 299.

59. ГОЛОВИН В. М. Путешествие на шлюпе "Диана". М. 1961, с. 126; ДАВЫДОВ Ю. В. Вечера в Колмове. И перед взором твоим... Опыт биографии моряка-мариниста. М. 1989, с. 228; ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 96 - 97.

60. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч. N 12, с. 254.

61. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 101.

62. Общий морской список. Ч. 8. СПб. 1894, с. 207.

63. КАЛЛИСТОВ Н. Д. Русский флот и двенадцатый год. СПб. 1912, с. 20 - 27.

64. РГАВМФ, ф. 25, оп. 1, д. 145, л. 17об., 17.

65. БЛИОХ И. О. Финансы России XIX столетия. Т. 1. СПб. 1882; БРЖЕСКИЙ Н. Государственные долги России (Историко-статистическое исследование). СПб. 1896; ПЕЧЕРИН Я. И. Исторический обзор росписи государственных доходов и расходов, СПб. 1896; Сборник РИО. Т. 45. СПб. 1885, с. 458.

66. АРЦИМОВИЧ А. ук. соч. N 12, с. 260.

67. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 91 - 95.

68. ТАРЛЕ Е. В. Сочинения, т. 10, с. 354, 355.

69. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 95.

70. СЕМЕНОВА А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М. 1982, с. 14.

71. История отечественного судостроения, т. 1, с. 345; БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XIX в. М. 1973, с. 494.

72. Записки Государственного адмиралтейского департамента. СПб. 1827, с. 291 - 302.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback


There are no comments to display.



Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now



  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Алексей Алексеевич Брусилов
      By Saygo
      Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов // Вопросы истории. - 1988. - № 11. - С. 80-97.
    • Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов
      By Saygo
      Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов // Вопросы истории. - 1988. - № 11. - С. 80-97.
      "Очень уж путаная внутренняя обстановка, потому тяжело. Ты не можешь себе представить, сколько получаю писем из разных концов России со всевозможными жалобами, в особенности от крестьян и духовенства на разные неправды". Генерал, писавший эти строки, встал, подошел к окну салон-вагона и долго стоял, глядя в ночную мглу. Его худое нервное лицо с большим лбом, едва уловимым восточным разрезом глаз и длинными, "кавалерийскими", полу седыми усами было задумчивым. Передернув плечами, на которых поблескивали вензеля генерал-адъютантских погон, он снова сел за стол. "Возмущаются главным образом на дворян, купцов и вообще на богатых людей", - продолжал писать он, обращаясь к жене. Его худощавая фигура в кителе с белым крестом офицерского Георгия 3-й степени на шее отбрасывала тень на стену. "Это ужасно. Общее неудовольствие этими беспорядками и мародерами тыла...". Автор письма оставил перо и задумался.
      Не спавший той декабрьской ночью 1916 г. генерал был командующий войсками Юго-Западного фронта Брусилов. Война длилась уже более двух лет. Крупнейшее военное достижение летом 1916 г. - Луцкий прорыв, прозванный "Брусиловским", остался позади, не получив развития и завершения. Брусилов понял, что армиям его фронта бесполезно ждать поддержки от войск Западного и Северного фронтов. Одним же фронтом достичь конечного успеха было невозможно. Генерал-адъютант считал, что при одновременном давлении на противника трех фронтов, даже несмотря на громадную нехватку вооружения и боеприпасов, удалось бы отбросить австро-германские войска далеко на юго-запад. Успех всего русского фронта, в свою очередь, мог ускорить победоносное для стран Антанты завершение войны. Но возможность эта, по мнению Брусилова, теперь была утеряна, виновниками чего он в глубине души считал бездарного Верховного главнокомандующего - Николая II и его начальника штаба генерала от инфантерии М. В. Алексеева.
      Брусилов не знал о той закулисной интриге, которая плелась вокруг его имени и организованного им ранее наступления. Инициаторами ее были настолько могущественные люди, что против них не могли устоять ни царь, ни тем более Алексеев. Этими людьми были Григорий Распутин и царица Александра Федоровна. Распутин-Новых к той поре уже приобрел огромную власть над истеричной царицей, а через нее влиял и на "самодержца всея Руси". "Старец" беззастенчиво пользовался этим и вмешивался даже в "высокую политику". Он принадлежал к придворной партии примирения с Германией. Эта группировка ярых монархистов боялась, что при неудачном исходе войны либо власть перейдет к либеральным буржуазно-помещичьим кругам, либо вообще грянет революция, а династия Романовых падет. После того как Николай II сменил на посту Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, попытки вести тайные переговоры о сепаратном мире стали более активными.

      Что касается майского прорыва на Юго-Западном фронте, то за день до его начала, 21 мая, Алексеев передал Брусилову высказанное царем желание "переменить в корне" план прорыва. Как вспоминал Брусилов, Алексеев "вызвал меня к прямому проводу и при Клембовском (начальник штаба Юго-Западного фронта, генерал-лейтенант. - Ю. С.) передал мне, что Верховный главнокомандующий желал бы отложить атаку, чтобы собрался кулак и ударил в одном месте. На это я ему ответил, что каждый имеет свою методу, а я задумал ударить по всему фронту и менять этого не могу и не хочу. Если недовольны мною, то надо сменить, а не требовать перемены действий"1 Пожелание царя срочно возникло после того, как к нему в Ставку приехала царица.
      А 4 июня, когда обозначился крупный успех Брусилова, Александра Федоровна передала мужу слова Распутина: "Он просит, чтобы мы пока не наступали слишком усиленно на Севере, потому что, по его словам, если наши успехи на Юге будут продолжаться, то они (немцы. - Ю. С.) сами на Севере станут отступать либо наступать, и тогда их потери будут очень велики, если же мы начнем там, то понесем большой урон"2. "Он, - писала царица уже 25 июля, - находит, что во избежание больших потерь, не следует так упорно наступать"3. В то же самое время проходило "стокгольмское свидание" - встреча товарища председателя Государственной думы А. Д. Протопопова с представителем Берлина банкиром Вартбургом. 8 августа в письме царицы царю говорится: "Наш друг надеется, что мы не станем подниматься на Карпаты и пытаться их взять, так как, повторяет он, потери снова будут слишком велики"4. Усилия придворной партии возымели действие, и Николай II отдал распоряжение приостановить наступление. "Наш друг, - тотчас откликнулась царица, - говорит по поводу новых приказов, данных тобой Брус, и т. д.: "Очень доволен распоряжением Папы, будет хорошо". Однако наступательные бои армий Брусилова продолжались, ибо их невозможно было сразу оборвать. "Милый, наш друг совершенно вне себя, - жаловалась царица в письме царю от 24 сентября 1916 г., - оттого, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше, издать этот приказ"5.
      Брусилов же всего этого, конечно, не знал, хотя кое-что слышал, а кое о чем догадывался. Но он не понимал тогда главного: что самодержавная система прогнила и была обречена. Старый царский генерал, всю жизнь веривший в существующий строй и мучительно переживавший утрату былых идеалов, отождествлявший царя с Россией, народом и армией, он любил родину. Проигрыш войны означал для него гибель России. Рушились цели всей его жизни и долгой военной службы...
      Дальние предки Алексея Алексеевича были выходцами из Речи Посполитой. Они вели происхождение от известного польско-украинского дипломата и воеводы Адама Киселя, недруга Богдана Хмельницкого и противника воссоединения Украины с Россией. Многие Брусиловы служили затем в российской армии XVIII и XIX столетий. Прадед и дед имели младший штаб-офицерский чин секунд-майора, отец Алексей Николаевич в чине майора участвовал в Бородинском сражении и был там ранен. Его сын родился 19 августа 1853 г. в Тифлисе, когда отец стал уже генерал-лейтенантом и занимал должность председателя полевого аудитора (военного ревизионного суда) Кавказской армии. Вслед за Алексеем в семье родились Борис, Александр (вскоре умерший) и Лев. Борис впоследствии был крупным московским землевладельцем, самым богатым из братьев Брусиловых, но, в конце концов, разорился. Лев, как и Алексей, посвятил себя военной службе, участвовал в русско-японской войне 1904 - 1905 гг., командуя крейсером "Громобой", и умер контр-адмиралом, будучи начальником Генерального морского штаба.
      Их родители скончались рано, оставив детей на попечение богатой бездетной тетки А. Т. Гагемейстер, которая со своим мужем старалась дать племянникам "подобающее" дворянам воспитание и образование. 14-летного Алексея отвезли в петербургский Пажеский корпус, куда отец записал его еще четырехлетним. Там в старших классах преподавались тактика, артиллерия, фортификация, топография, военная история. Юноша обнаружил склонность к этим дисциплинам, а в строевой отдавал предпочтение кавалерийской езде. 18 лет он окончил Пажеский корпус. Согласно традиции пажи могли после выпуска служить по выбору в любых частях. Гвардия оказалась Алексею не по карману, и он избрал 15-й драгунский Тверской полк, стоявший на Кавказе. Четыре года прослужил прапорщик Брусилов в родных для него местах. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. прервала полупраздную жизнь молодого офицера. Боевое крещение поручик Брусилов получил под Карсом в мелких кавалерийских стычках, несколько раз оказывался под прицельным огнем. В одном из боев под ним была убита лошадь, но он остался невредим. В ночь на 6 ноября 1877 г. Брусилов участвовал в штурме Карса. За войну он получил три боевых ордена.
      Позднее Брусилов продолжал служить в том же полку, затем поступил в петербургскую Кавалерийскую школу и по окончании ее в 1883 г. по разряду "отличных" в чине ротмистра был зачислен преподавателем той же школы. Хорошие познания в военном и кавалерийском деле, принципиальность и прямота характера снискали ему уважение среди сослуживцев. Несколько лет подряд он избирался членом и председателем офицерского суда чести, в 1890 г. был произведен в подполковники, в 1892 г. "за отличие по службе" - в полковники с "зачислением по гвардейской кавалерии", в 1900 г. стал генерал-лейтенантом, а в 1902 г. - начальником этой школы. К той поре он уже был известен в военных кругах и как автор статей по специальности.
      В апреле 1906 г. по настоянию генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича Брусилова назначили начальником 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. То была высокая честь, поскольку дивизия считалась при дворе одной из лучших и была "любимым детищем". В январе 1909 г. он получил в командование 14-й армейский корпус, стоявший в Люблине, - крупное войсковое соединение, включавшее пехоту, кавалерию и артиллерию. Брусилов понял, что ему не хватит прежних, кавалерийских познаний и опыта. Он начал усердно работать над изучением мало известных ему прежде видов войск. Как военачальник он отличался особой подтянутостью, аккуратностью, не переносил неряшливости в одежде и плохой выправки, считал молодцеватость показателем дисциплины и выучки. В одном из тогдашних приказов по войскам оп отмечал небрежность в одежде офицеров одного из своих полков и, напротив, отличную выправку солдат. Брусилов ненавидел пьянство и неоднократно подвергал разжалованию офицеров за пьяные дебоши в ресторанах или даже за посещение кафешантана. Ту же линию он проводил в Варшавском военном округе, где в 1912 - 1913 гг. служил помощником командующего войсками округа.
      Известие о Сараевском убийстве, послужившем в июне 1914 г. поводом для начала первой мировой войны, Брусилов получил в Киссингене, курортном городе на юге Германии, где он отдыхал и лечился вместе с женой. Курортная публика нимало не была обеспокоена новостью. Но последовавшие затем газетные сообщения об австро-венгерском ультиматуме Сербии и заявлении России о поддержке ею последней убедили Брусилова в неизбежности войны. 18 июля он прибыл в штаб 12-го корпуса, командиром которого стал в 1913 г., а с началом войны принял командование 8-й армией, входившей в состав Юго-Западного фронта. Его армия занимала самый южный участок фронта - от румынской границы до Проскурова и 5 августа начала наступательные действия. В газетах появилась телеграмма: "Армия Брусилова взяла Галич". Взятие крепости Галич с его тяжелой артиллерией и большим запасом снарядов к ней явилось значительным успехом.
      Эта операция обеспечила левый фланг для дальнейшего наступления на сильно укрепленные позиции австрийцев. Затем в 6-дневном Гродекском сражении русские армии вновь нанесли поражение противнику. Открылся путь на Венгерскую равнину. Кровопролитным сражением под Перемышлем закончилась победная для русских войск Галицийская операция, длившаяся более месяца. В ней проявились оперативный талант Брусилова и его стремление наступать, опережая удары врага. Сражения 1914 г. показали, что австро-венгерская разведка ошиблась до войны, когда характеризовала Брусилова в одном из своих донесений в Венский штаб как человека, который "едва ли сможет справиться с должностью командира корпуса". Выявилось, что он "тянет" и на командарма.
      Брусилов был известен заботой о "нижних минах", воевавших в тяжелых условиях. Характерен его приказ от 6 декабря 1914 г. "Об обеспечении войск горячей пищей": "Мы требуем от солдата громадного напряжения, и солдат это дает, по необходимо, чтобы он был сыт. Ставлю заботу, чтобы солдат имел ежедневно горячую пищу, первейшею обязанностью всех начальствующих лиц, несмотря ни на какие препятствия. Те начальники, у которых солдат голоден, должны быть немедленно отрешаемы от занимаемых ими должностей" 6. Имелись и другие его распоряжения подобного рода. Заботливое отношение Брусилова к солдатам создало ему большую популярность.
      В конце апреля 1915 г. немцы, перебросив с Запада несколько лучших корпусов, развернули мощное наступление в районе Горлицы, на правом крыле Юго-Западного фронта. Русские армии дрогнули. В июне пал Львов, затем Перемышль. Большая часть Галиции снова оказалась в руках противника. 8-я армия, которая защищала Перемышль, отступала вместе с другими. Это отступление из Галиции Брусилов называл катастрофой, а причиной ее считал, помимо "неосмотрительной стратегии" Верховного командования, непонимание местной обстановки командующим Юго-Западным фронтом генералом от артиллерии И. И. Ивановым. Немалую роль сыграли тогда необеспеченность русских армий боевыми средствами, общее техническое превосходство немцев и просчеты Петербурга. На фронте из-за нехватки боеприпасов гибли или попадали в плен целые полки, бригады и дивизии, а в Архангельске лежали горы снарядов, привезенных из Англии, но не доставленных на фронт, потому что железнодорожному начальству и чинам Артиллерийского управления никто не дал взятки.
      Американский журналист Дж. Рид в качестве корреспондента журнала "Metropolitan Magazine" летом 1915 г. побывал в России на Юго-Западном фронте и затем изложил свои впечатления в очерке "Как они воевали", впервые опубликованном на русском языке в журнале "30 дней". Он рассказал о случае пропажи 17 млн. мешков муки, предназначавшихся как раз для. армий Юго-Западного фронта. Полковник, разговаривавший с Ридом, предполагал, что мука была продана румынам, а затем переправлена в Австрию7. Рид приводил также много других чудовищных фактов неорганизованности, халатности, воровства, взяточничества и беззакония, царивших в русском тылу и на фронте летом 1915 года.
      Удручающие результаты кампании 1915 г. на Восточном фронте заставили задуматься англо-французские правящие круги о дальнейшем положении России как союзника. Уже было ясно, что Николай II и его камарилья могут привести страну к поражению и возможному сепаратному выходу из войны. Последнего Антанта допустить не хотела. В марте 1916 г. во французском городе Шантийи состоялось совещание представителей союзников. Важнейшим его решением было признание необходимости общего наступления на всех фронтах против Германии и Австро-Венгрии, причем Россия должна была развернуть его в начале мая, другие союзники - спустя две-три недели. Вскоре Париж и Лондон потребовали от Петербурга выполнения решения совещания в более ранние сроки, чем намечалось, поскольку в мае итальянцы потерпели от австрийцев поражение под Трентино.
      На Восточном фронте началась спешная подготовка к наступательным операциям, намеченным на 22 мая (4 июня п. ст.). Юго-Западному фронту, как стало известно Брусилову, предстояло играть сравнительно пассивную роль в предстоящей операции. Но Брусилов стал готовить 8-ю армию к активным действиям и разработал план наступления, решив нанести главный удар в направлении Луцка и еще несколько вспомогательных, после чего начал перегруппировку войск. А затем он был назначен командующим Юго-Западным фронтом и предложил Ставке развернуть главное наступление именно на его фронте. Когда согласие было получено, Брусилов изложил командующим армиями свой план. Он в корне отличался от общепринятых тогда взглядов на осуществление прорыва фронта противника. Считалось, что прорыв лучше начинать на одном участке, сосредоточив там максимальное количество артиллерии и людских резервов. Но такой удар, как считал Брусилов, мог принести успех лишь в случае, если оборона противника оказывалась недостаточно прочной. Ведь именно слабость русской обороны явилась одной из причин успеха Горлицкого прорыва в 1915 году.
      Новое в плане Брусилова заключалось в том, что прорыв австрийских позиций должен был осуществляться на четырех направлениях сразу - главном и вспомогательных, чтобы рассредоточить внимание, силы и средства неприятеля и лишить его возможности маневрировать резервами. 8-я армия наносила основной удар через Луцк. Южнее 11-я армия наступала на Золочев, 1-я - на Станислав и 9-я - на Коломыю. Войскам фронта предстояло прорвать мощные оборонительные позиции, состоявшие из двух-четырех укрепленных полос, расположенных одна за другой на расстоянии 5 - 10 км, каждая в две-три линии окопов с узлами сопротивления. Позиции австрийцев оборонялись почти полумиллионными войсками с многочисленной артиллерией и пулеметами. По огневой мощи противник значительно превосходил русские войска, которые ощущали особенно большой недостаток в тяжелой артиллерии.
      Брусилов отдавал себе отчет в громадных трудностях прорыва мощной обороны и потребовал максимальной тщательности при подготовке наступления. Район расположения противника был хорошо изучен пехотной и авиационной разведкой. С самолетов были сфотографированы укрепленные позиции, затем фотографии увеличены и развернуты в планы. Когда каждой армии был намечен участок для удара, туда скрытно подтягивались войска, заранее тренировавшиеся во втором эшелоне в преодолении препятствий. 22 мая около 5 час. утра орудия Юго-Западного фронта открыли общий огонь по проволочным заграждениям и окопам противника. Временами обстрел прекращался. Оглушенные солдаты врага выбирались из укрытий для отражения атаки русской пехоты. Но через 15 мин. огонь возобновлялся. Так происходило несколько раз, причем на некоторых участках артиллерийская подготовка длилась двое суток.
      Первой двинулась вперед 9-я армия в Буковине. 8-я армия перешла в наступление 23 мая. Тут наметился главный успех. 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда представляла собой в тот день сравнительно мало организованную толпу, практически брошенную офицерами. К 26 мая она была разгромлена в излучине р. Стырь. За три дня австрийский фронт был здесь прорван на протяжении до 80 км и отброшен на несколько десятков км, а в дальнейшем откатился до Киселина и Горохова. К концу июля соседняя, 3-я армия Западного фронта стояла у р. Стоход, 11-я дошла с боями до истоков Буга, 7-я пробилась к Галичу, 9-я взяла Черновцы и ворвалась в Карпаты. Однако Ставка Верховного командования не сумела развить этот успех в стратегическом масштабе. Правда, этот прорыв облегчил положение французов под Верденом и итальянцев у Трентино. Ускорилось вступление Румынии в войну на стороне Антанты. Четверной союз потерял здесь в мае - июле 1916 г. до 1,5 млн. убитыми, ранеными и пленными и много боевой техники8. И в то же время продолжить эффективное наступление Юго-Западному фронту после сентября уже не удалось.
      Когда начинался революционный 1917 год, на этом фронте было затишье. Шла позиционная война. В тылу же надвигалась буря. Она разразилась в Феврале и, набирая силу, неудержимо понеслась к Великому Октябрю. В те месяцы Брусилов активно поддерживал линию Временного правительства на войну "до победного конца". 22 мая (4 июня), в годовщину прорыва на Юго-Западном фронте, он был назначен Верховным главнокомандующим, 19 июля (1 августа) замещен Л. Г. Корниловым и временно оставлен "не у дел". В конце октября 1917 г. этот генерал от кавалерии, вокруг имени которого уже сложились легенды, проживал в Москве, в Мансуровском переулке на Остоженке. Эта улица, а также и соседняя Пречистенка (ныне Кропоткинская) стал тогда местом одного из самых ожесточенных сражений между силами революции и контрреволюции. В начале ноября отряды красногвардейцев и революционных солдат стремились овладеть главным центром контрреволюции - штабом Московского военного округа, находившимся на Пречистенке. В боях применялась и артиллерия.
      Осколком снаряда, влетевшим в квартиру, Брусилов был ранен в ногу. Как только об этом стало известно, у его дома была поставлена революционная охрана, сам он вскоре перенесен в ближайшую хирургическую лечебницу, а затем отправлен в госпиталь к известному в то время хирургу С. М. Рудневу. Рана оказалась серьезной, Брусилову предстояло длительное лечение. Началось подлинное паломничество к нему в госпиталь представителей различных контрреволюционных организаций, старавшихся привлечь известного военачальника на сторону врагов Советской власти. Он получил письмо от "граждан Москвы", подписанное священниками, купцами, фабрикантами, офицерами и чиновниками, с соболезнованием по поводу страданий, причиненных ему "врагами и предателями родины", и с выражением надежды, что он пребудет "верным сыном отчизны"9. Письмо, однако, осталось без ответа. Брусилова посетила некая М. А. Нестерович-Берг, выполнявшая тогда роль связной между московским контрреволюционным подпольем и белыми генералами на Дону - М. В. Алексеевым, А. И. Дутовым, А. М. Калединым. Она передала Брусилову письмо, в котором ему предлагалось бежать на Дон.
      Генерал ответил: "Никуда не поеду. Пора нам забыть о трехцветном знамени и соединиться под красным"10.
      О переписке бывших царских генералов, разворачивавших на Дону белое движение, с Брусиловым в ноябре 1917 г. вспоминал и А. И. Деникин. Он утверждал, что Брусилов просил у Алексеева "полномочий для работы в Москве", на что Алексеев "дал полномочия и поставил задачу - направлять решительно всех офицеров и все средства на Дон". Вскоре, однако, белогвардейцы убедились, что "Брусилов переменил направление и, пользуясь остатками своего авторитета, запрещает выезд офицеров на Дон"; далее Деникин, одно время командовавший тем же фронтом, что ранее Брусилов, писал: "Вероятно, нет более тяжкого греха у старого полководца, потерявшего в тисках большевистского застенка свою честь и достоинство, чем тот, который он взял на свою душу, давая словом и примером оправдание сбившемуся офицерству, поступавшему на службу к врагам русского народа"11.
      Попытки перетянуть Брусилова в стан врагов трудового народа начались еще до Октябрьской революции. Первой из них явилось назначение его Верховным главнокомандующим в мае 1917 года. Временное правительство рассчитывало использовать в своих интересах популярность Брусилова и его убежденность в необходимости довести войну до победного конца. Одним из действенных средств борьбы с нараставшей революционностью масс и усиливавшимся влиянием большевиков буржуазно-помещичьи круги считали наступление на фронте: успех его приведет к усилению военщины, которая покончит с большевиками. "Едва ли можно сомневаться, - писала кадетская "Речь", - что наступление может нанести внутреннему врагу - большевизму не менее тяжкий удар, чем внешнему врагу"12. Успехи на фронте вызвали бы также подъем оборончества, использовав которое можно было попытаться отложить, а затем и совсем снять решение главных внутренних вопросов - о мире и земле; в случае же неудачи наступления - свалить вину на тех же большевиков.
      Организовать победоносное наступление как раз и должен был новый главковерх Брусилов. Брусилов согласился занять предложенный пост. Это соответствовало в ту нору его воззрениям. Сообщая брату Борису о новом назначении, он писал: "Одно тут чрезвычайно тяжело - это грандиозная ответственность перед Россией. Ответственности вообще не боюсь, да и личных целей не имею и славы не ищу, но от всей души желаю и имею лишь одну цель - спасти Россию от развала, неминуемого в случае проигрыша войны"13. В своем первом приказе по войскам новый главковерх, искренне веривший в то, что писал, призвал войска сплотиться вокруг красного стяга с девизом "Свобода, равенство и братство" и ринуться на врага, навсегда сокрушив германский милитаризм, угнетающий народы всего мира14.
      В те дни Брусилов продолжал следовать империалистической политике Временного правительства, поддерживал и проводил все его мероприятия, направленные против демократизации армии, делал все, чтобы, укрепить дисциплину в целях продолжения войны. Он принимает крутые меры против митингов и собраний в войсках, дает согласие на восстановление полевых судов и смертной казни на фронте, распоряжается применять оружие в случае неисполнения приказов командования15.
      Документы свидетельствуют о том, что генерал пытался также пресечь влияние большевиков в армии, просил Временное правительство присылать на фронт своих комиссаров для агитации против большевиков, требовал признать их пропаганду государственной изменой и сурово карать за нее и в районе боевых действий, и в тылу16.
      Во время июньского наступления под Львовом Брусилов телеграфировал А. Ф. Керенскому: "Считаю, что оздоровление в армии может последовать только после оздоровления тыла, признания пропаганды большевиков и ленинцев преступной, караемой как за государственную измену"17. Сразу же после провала этого наступления Временное правительство стало активнее вынашивать антинародные планы. А правые откровенно мечтали о военном диктаторе, который не остановится перед кровавыми репрессиями. 16 июля на совещании у главковерха премьер Керенский предлагал подготовить Петроград к эвакуации, имея в виду и возможную сдачу его немцам. Брусилов, правда, возражал, говоря, что столице ничто не угрожает. "Страна искала имя"18 - так выразил позднее Деникин желание контрреволюции иметь во главе сильного человека. Несмотря на свое отрицательное отношение к пролетарской революции и популярность в кругах правых, Брусилов для этой цели не годился из-за своей честности. К тому же, когда ему было сделано подобное предложение, он решительно отказался.
      19 июля 1917 г. Брусилов был заменен на посту главковерха Л. Г. Корниловым, которого еще в 1914 г. он едва не отдал под суд за неумелое командование войсками и неисполнение приказа. Корнилов оказался для контрреволюции более подходящей фигурой. Он не поколебался ни сдать немцам Ригу, пи готовить ту же участь революционной столице, ни начать подготовку переворота. По распоряжению Керенского Брусилов еще до приезда Корнилова передал дела начальнику штаба, после чего должен был направиться в распоряжение правительства. Обиженный скоропалительным и немотивированным смещением, Брусилов попросил разрешения уехать в Москву.
      К вспыхнувшему вскоре корниловскому мятежу он отнесся резко отрицательно. Об этом свидетельствуют мемуары Нестеррвич-Берг - активной деятельницы контрреволюционного. "Союза бежавших из плена", одним из руководителей которого был Корнилов. На одном из заседаний Союза в сентябре 1917 г., писала она, было решено захватить власть и объявить диктатором Корнилова, содержавшегося тогда под арестом в Быховской гимназии. Для руководства войсками возникла необходимость в подходящей фигуре. Вновь обратили взоры к Брусилову, о чем и сообщили ему. Генерал ответил: "Вы не первые ко мне с таким предложением, по должен вам сказать, как всем вашим предшественникам, что почитаю всю эту затею авантюрой, во главе которой я, генерал Брусилов, стоять не намерен. Довольно того, что генерал Корнилов оказался изменником и, собрав бунтовщиков, пошел против правительства"19.
      Во время боев в Москве за власть Советов контрреволюционный Комитет общественной безопасности надеялся использовать Брусилова и предпринял попытку вывезти генерала из его дома, находившегося в зоне артиллерийского обстрела, чтобы затем объявить его диктатором Москвы вместо полковника К. И. Рябцева. Белые очень хотели, чтобы авторитетный военачальник приказал офицерам, которых в Москве было в то время несколько тысяч и большинство которых занимало выжидательную позицию, выступить на стороне контрреволюции. Такой приказ, несомненно, сыграл бы свою роль, но Брусилов наотрез отказался20. Это случилось еще до его ранения. Оставшись сторонним наблюдателем, он присматривался к действиям Советской власти.
      На излечении Брусилов находился восемь месяцев. После его выписки из госпиталя в июле 1918 г. давление на генерала со стороны белогвардейцев возобновилось. Нейтральность его позиции внушала им уверенность, что, в конце концов, он все же встанет под белые знамена. Некоторые знакомые советовали ему просто уехать в Одессу, где жили родственники жены. Вспоминая позднее об этих месяцах своей жизни, Брусилов писал: "Одно время, под влиянием больших семейных переживаний и уговоров друзей, я склонялся к отъезду на Украину и затем за границу, но эти колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к моим глубоко засевшим в душе убеждениям... Это тяжко, конечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жизни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и не считаю для себя возможным и достойным"21.
      Летом 1918 г. положение Советской Республики осложнилось. Как характеризовал его А. Н. Толстой, "стиснутая до пределов княжения великого князя Ивана Третьего, Советская Россия отчаянно билась на четыре стороны, - пробивалась к хлебу, к морю, к золоту"22. Контрреволюционеры поднимали мятежи по всей стране. Республика трудящихся была зажата в кольце фронтов. В августе 1918 г. Брусилова посетил английский дипломат и шпион Б. Локкарт. Не назвав вначале себя, он попытался уговорить генерала согласиться, чтобы его переправили в Самару. И вновь Брусилов отказался.
      Вскоре ВЧК перехватила письмо Локкарта, в котором тот, в частности, сообщал о планах контрреволюции сделать Брусилова белым вождем, использовав его популярность. ВЧК не смогла пренебречь этим обстоятельством - Брусилов был арестован. В письме Ф. Э. Дзержинскому он просил объяснить причину задержания, поскольку не знал за собой никакой вины и неизменно отвергал предложения перейти к белым или уехать за границу. Дзержинский посетил арестованного и, рассказав ему о письме Локкарта, объяснил, что его напрямую ни в чем не обвиняют, но, учитывая планы врагов, вынуждены продержать некоторое время под стражей. Генерал отнесся к сказанному с пониманием. Жене он писал: "Сидим на гауптвахте в Кремле. Пожалуйста, будь спокойна и не огорчайся. Ты хорошо знаешь, что ни я, ни Ростя ни в чем перед правительством не провинились, а потому спокойно ждем решения"23.
      Вначале на гауптвахте к нему относились как к "контре" (время было сложное и драматичное: начало гражданской войны, убийство эсерами В. В. Володарского и М. С. Урицкого, покушение на Ленина, антисоветские заговоры, бандитизм). К Брусилову даже не допускали врача, ежедневно наблюдавшего его до ареста, несмотря на то, что рана вновь открылась и вызывала большие страдания. По воспоминаниям Локкарта, арестованного несколько позднее Брусилова и также содержавшегося в Кремле на гауптвахте, генерал выглядел больным, истощенным и старым, передвигался с трудом, опираясь на палку. Жена Брусилова Н. В. Желиховская энергично хлопотала за мужа: она обращалась в Совнарком и ВЧК, добилась, чтобы ее принял Ф. Э. Дзержинский, и доказывала, что генерал в силу своих убеждений не мог примкнуть к контрреволюции, да и не в состоянии был участвовать в каком-либо контрреволюционном заговоре, ибо более восьми месяцев находился в больнице. Желиховская просила облегчить участь мужа, разрешить ей и врачу посещать его и получила разрешение ежедневно приходить к мужу. С пропуском, подписанным Дзержинским, Брусилова начал посещать профессор С. К. Лесной, сделавший в свое время ему две операции и продолжавший теперь прерванное лечение. А через два месяца Брусилов и брат его жены были освобождены.
      После этого к нему "снова посыпались бесконечные требования со стороны всевозможных политических партий и людей различных каст, классов, состояний. Все тянули его на свою сторону, все требовали, чтобы он поступил так, как им желательно, а не так, как он хочет"24. Однако генерал так и не перешел в лагерь контрреволюции. Но далеко не сразу встал он и на сторону Советской власти. Прежде он пережил душевную борьбу. Бывшему царскому генерал-адъютанту, потомственному дворянину, человеку монархических убеждений, хотя и презиравшему Николая II, глубоко религиозному, нелегко было отрешиться от привычных идей и понятий своего сословия, признав Советскую власть в России законной и справедливой. Ему помогло то обстоятельство, что он был большим патриотом Родины и честным человеком. Не принял он и интервенцию, ибо он полагал, что независимость страны необходимо беречь и защищать.
      К середине июля 1919 г. в Красную Армию было зачислено, добровольно или по мобилизации, 32 с лишним тысячи бывших генералов и офицеров. А к августу 1920 г. Советской власти служили свыше 48 тыс. офицеров, более 10 тыс. военных чиновников и около 14 тыс. врачей. К концу гражданской войны они составляли треть комсостава Красной Армии и Красного Флота25. Большинство из них "либо внутренне стали на точку зрения Советской власти, либо силой вещей увидели себя вынужденными добросовестно служить ей"26. В числе таких генералов и офицеров уже находились тогда М. Д. Бонч-Бруевич, И. И. Вацетис, К. И. Величко, С. С. Каменев, А. А. Самойло, Д. П. Парский, Б. М. Шапошников, М. П. Каменский, Ф. Ф. Новицкий, С. Г. Лукирский, А. И. Егоров, А. И. Корк, Д. М. Карбышев, В. М. Альтфатер и мн. др. Генералы А. П. Николаев, А. В. Станкевич, А. В. Соболев участвовали в сражениях с белыми, были взяты ими в плен и казнены (первые два посмертно награждены орденом Красного Знамени). От рук белых погиб и единственный сын Брусилова (от первого брака) Алексей, вступивший в 1919 г. в Красную Армию. Об этом сообщила газета Политотдела 7-й армии: "В Киеве по приговору военно-полевого суда белыми был расстрелян корнет Брусилов, сын известного царского генерала. Он командовал Красной кавалерией и попал к белым в боях под Орлом"27.
      Генералы Н. И. Раттэль, В. Н. Клембовский, А. М. Зайончковский, которых знал и уважал Брусилов и которые тоже служили в Красной Армии, неоднократно убеждали его доказать свою любовь к Родине, к русскому народу. В апреле 1919 г. Брусилов писал Клембовскому, что состояние его здоровья (раненая йога и больной желудок) не позволяет ему поступить на военную службу, но что он мог бы принять участие в работе Военно-законодательного совета РККА. Прямое служение делу обороны Советской страны реально началось для Брусилова с работы в Военно-исторической комиссии по изучению и использованию опыта первой мировой войны при Всероссийском главном штабе28 в апреле 1920 года. Брусилов разрабатывал тему "Действия 8-й армии в 1914 году до начала Галицинской битвы". Но ему не удалось закончить этот труд вследствие, как он отмечал29, новых своих обязанностей и занятий. Они появились в связи с нападением белополяков на Советскую Республику. Долгое время оставаясь нейтральным в ходе гражданской войны, Брусилов теперь решился принять участие в защите Родины от интервентов.
      1 мая 1920 г. он обратился с письмом на имя начальника Всероглавштаба Раттэля, предложив организовать "совещание из людей боевого и жизненного опыта для Подробного обсуждения настоящего положения России и наиболее Целесообразных мер для избавления от иностранного нашествия"30. Это письмо было одобрено Политбюро ЦК РКП (б), а 2 мая 1920 г. приказом Реввоенсовета Республики было образовано Особое совещание (ОСО) при главнокомандующем всеми вооруженными силами; Председателем ОСО назначался Брусилов. В состав ОСО вот ли также А. А. Поливанов - бывший военный министр России, В. Н. Клембовский - бывший начальник штаба Юго-Западного фронта, А. Ё. Гутор - бывший командующий Юго-Западным фронтом, сменивший на этом посту Брусилова, и некоторые другие крупные военачальники старой армии. Кроме них, в работе совещания принимали участие видные большевики, в том числе Н. И. Подвойский, которого Брусилов высоко ценил.
      Вскоре "Правда" опубликовала письмо Брусилова во Всероглавштаб, Сопроводив его следующей статьей: "Назначение А. А. Брусилова председателем Особого совещания, естественно, вызвало к себе значительный интерес. Создание Особого совещания, в состав которого наряду с опытнейшими военными специалистами входят виднейшие работники- коммунисты, было понято некоторыми в Прямом противоречии с текстом и смыслом приказа РВСР как создание Нового командного состава, притом коллегиального характера. Разумеется, ни о чем подобном не может быть и речи. Особое совещание состоит при главнокомандующем С. С. Каменеве, в руках которого сосредоточена вся полпота военно-оперативной власти. Особое совещание имеет своей задачей разработку военно-административных и хозяйственных вопросов, связанных с обслуживанием Западного фронта (формирование, воспитание командного состава, пополнение, все виды снабжения, работа транспорта и пр.). Незачем пояснять, какое значение имеет этот круг вопросов и как важно внести в разрешение их опыт тех важнейших военных работников, которые входят в состав совещания. Сам председатель Особого совещания А. А. Брусилов слишком хорошо знает военную историю и достаточно богат личным военным опытом широкого масштаба, чтобы допускать мысль о раздроблении командной власти. Он это достаточно ярко выразил в печатаемом ниже письме на имя начальника Всероглавштаба. Из текста этого письма, которое дало в значительной мере толчок к созданию Особого совещания, читатели увидят как те мотивы, которые побудили А. А. Брусилова предложить свои услуги Советскому правительству в деле обороны России от польско- шляхетского нашествия, так и те взгляды А. А. Брусилова, которые достаточно объясняются его прошлым и которые целой исторической эпохой отдалены от взглядов Советской власти... В высокой степени знаменательно, что А. А. Брусилов признает, безусловно, правильной советскую политику, выразившуюся в безоговорочном признании независимости Польской Республики. Не менее знаменательно и то, что А. А. Брусилов самим фактом предложения своих услуг для дела борьбы с буржуазно-шляхетской Польшей Как бы подтвердил от лица известных общественных кругов, что рабоче-крестьянская власть имеет право желать и требовать поддержки и помощи от всех честных и преданных народу граждан, независимо от их прошлого воспитания, в той великой борьбе на Западе, от которой зависит будущность трудовой России"31.
      Эта статья свидетельствовала о большом значении, которое придавала РКП (б) патриотическому поступку группы генералов бывшей царской армии. Ленин сказал в этой связи: "Даже бывшие царские генералы признают несправедливыми притязания Польши и идут помогать нам"32.
      Особое совещание рассмотрело многие вопросы организации, вооружения и снабжения Красной Армии. Были подробно разработаны структура и штаты пехоты, кавалерии, артиллерии, авиационных и санитарных частей с учетом опыта мировой и гражданской войн. Выступления Брусилова в Особом совещании говорят о его искрением стремлении передать Красной Армии свои разносторонние военные знания и боевой опыт. Заслуживает внимания его высказывание о подготовке командного состава. На другом заседании Брусилов подчеркнул необходимость отличной организации разведки, которой он, еще будучи командующим Юго-Западным фронтом, придавал первостепенное значение и хорошо ее наладил, что в значительной степени предопределило успех наступления его войск летом 1916 года.
      25 мая 1920 г. в Особом совещании обсуждался вопрос о воззвании ко всем бывшим царским офицерам с призывом добровольно вступать в РККА. "Нужно так эти письма написать, - говорил Брусилов, исходя из характерной для него тогда позиции, - чтобы они ясно поняли, что дело в данный момент вовсе не в классовой борьбе, а в том, чтобы нашу самостоятельность отстоять и вместе с тем отстоять пределы, в которых находится наше государство"33. Совещание поручило Брусилову составить проект документа, что он и сделал. Текст воззвания "Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились" был опубликован за подписью Брусилова и других членов Особого совещания. В нем говорилось: "В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения"34.
      Вслед за тем был опубликован декрет Совнаркома РСФСР за подписью Ленина об освобождении от ответственности за совершенные в прошлом преступления против Советской власти тех бывших офицеров-белогвардейцев, которые помогут ликвидировать последние очаги контрреволюции в Крыму, на Кавказе и в Сибири и тем самым ускорят победу Советской Республики на польском фронте. После декрета на содержавшийся в воззвании призыв откликнулось несколько тысяч бывших офицеров, прежде уклонявшихся от службы в Красной Армии или воевавших в белых армиях35.
      Брусилов имел прямое отношение и к другому воззванию, адресованному Советской властью врангелевским офицерам. История этого дела такова. 8 сентября 1920 г. в расположение 13-й армии РККА (Юго-Западный фронт) перешел врангелевец поручик Яковлев. Он рассказал о разложении войск Врангеля и заговоре большой группы офицеров, находящихся в штабах; тайная организация "намерена низвергнуть Врангеля и объявить его армию красной Крымской под командой Брусилова", - сообщил перебежчик, но для этого необходимы от Советского правительства гарантии полной амнистии всем врангелевцам, а также соответствующее обращение Главкома Красной Армии. В качестве доказательства серьезности сообщения и реальности предложения заговорщиков Яковлев готов был выдать руководителей белогвардейской организации, действующей на советской территории и готовящей контрреволюционное восстание.
      Это сообщение, переданное в Центр членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта С. И. Гусевым, Ленин назвал "архиважным" и в телеграмме в Реввоенсовет посоветовал принять предложение Яковлева, проверив его предварительно; независимо от этого "тотчас же изготовить обращение-манифест" с точными предложениями и гарантиями 36. Манифест был составлен. Он призывал офицеров- врангелевцев отказаться от постыдной роли на службе у польских панов и французских ростовщиков и сложить оружие, бесчестно направленное против собственного народа; добровольно перешедшим на сторону Советской власти гарантировалась полная амнистия. Манифест был включен в листовку, распространенную затем среди врангелевских войск. "Все, что есть честного в русском офицерстве, - говорилось в ней, - уже встало на защиту Советской России и борется за ее независимость, за возможность мирного труда, за власть трудящихся на фронтах против Польши и Врангеля, и только вы до сих пор еще ведете братоубийственную войну, находясь в стане наших врагов"; далее напоминалось об образовании Особого совещания, проделавшего большую и полезную работу, о выпущенном им воззвании и подчеркивалось, что "теперь выпущено еще обращение к вам, подписанное вождями Советской России и А. Брусиловым".
      В листовку вошел и текст "Воззвания к офицерам армии барона Врангеля", подписанного председателем ВЦИК М. И. Калининым, председателем Совнаркома В. И. Ульяновым (Лениным), наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким, главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики С. С. Каменевым и представителем Особого совещания при главкоме А. А. Брусиловым37. Воззвание было опубликовано также в центральной печати38 . Манифест произвел сильное впечатление на войска белой армии, засевшей в Крыму. Заместитель председателя РВС Э. М. Склянский позднее рассказывал Брусилову, что среди врангелевцев брожение усилилось, многие солдаты не хотят воевать, так что их силой заставляют идти в бой либо эмигрировать.
      Работая в Особом совещании, Брусилов получил возможность детальнее наблюдать ход гражданской войны и обобщать ее опыт. Он письменно высказал ряд важных мыслей о развитии Красной Армии, ее видов и родов войск. Как бывший кавалерийский офицер, много сделавший для прогресса конницы, он, тем не менее, признавал, что общая роль кавалерии резко упала, что объяснялось развитием авиации и новых средств связи, которые способны ограничить действие таких факторов, как скрытность, внезапность и подвижность кавалерии. Он придавал очень большое значение сравнительно новому роду войск - военно-воздушным силам и писал: "Совершенно необходимо обратить самое усиленное внимание, не жалея ни средств, ни трудов, на самую энергичную постройку воздушных судов вполне современных типов и необходимо твердо помнить, что наша отсталость в этом отношении грозит Красной Армии в будущем, а, следовательно, и всей Советской Республике большой бедой. Героическими усилиями нам необходимо догнать наших возможных врагов и в дальнейшем никак не отставать в развитии этого нового вида оружия"39.
      Интересны размышления Брусилова о народной армии, высказанные им в конце 1920 г. в беседе с сотрудником журнала "К новой армии" - органа Главного управления Всевобуча. Брусилов считал, что "многомиллионная народная армия может быть только милиционного характера"40. Вопрос о создании милиционной армии (т. е. широкое обучение масс военному делу вместо создания профессионально-регулярных войск) впервые после Октябрьской революции специально обсуждался на VIII съезде РКП (б) в 1919 г.; IX съезд партии принял в 1920 г. резолюцию о переходе к милиционной системе строительства РККА. Однако провести эту реформу в жизнь не удалось: помешали война с Польшей и борьба с Врангелем. Сама жизнь диктовала создание регулярной Красной Армии. Брусилов же, говоря о милиционной армии, вовсе не имел в виду те классовые причины, которые побуждали партию большевиков обратиться к этой идее. Понятия "буржуазный государственный аппарат", частью которого являлась старая армия, "пролетарская милиция" и т. и были ему чужды. Высказываясь за милиционную армию, Брусилов вкладывал в данное понятие лишь мысль о необходимости всеобщего военного обучения, чтобы обеспечить вооруженные силы хорошо подготовленным пополнением и кадрами.
      В октябре 1920 г. Особое совещание, выполнив возложенные на него задачи и принеся значительную пользу делу обороны страны, стало свертывать свою работу. После ликвидации совещания Брусилов был включен в состав Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете Республики, занял должность главного инспектора ГУ КОН (Главного управления коннозаводства и коневодства РСФСР). Несмотря на возраст, он энергично взялся за восстановление коневодства41. Одновременно он занимается в 1921 - 1924 гг. военно-педагогической деятельностью: читает лекции в Академии РККА, преподает теорию езды и выездки в 1-й кавалерийской школе, начальником которой был его давний знакомый, также бывший генерал, Д. Н. Логофет.
      В феврале 1923 г. Брусилова назначают на должность инспектора кавалерии РККА и одновременно представителя Реввоенсовета в Главном управлении коневодства Наркомзема СССР. В 1924 г. 70-летний Брусилов, выйдя в отставку, остался в распоряжении Реввоенсовета СССР "для особо важных поручений". Ему была назначена пожизненная пенсия. У него появилась возможность отдохнуть, поправить здоровье. Он получил бесплатную путевку в санаторий "Узкое" под Москвой, принадлежавший Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ). Там он много читал и писал.
      Брусилова уважали в Красной Армии за ум, прямоту взглядов, патриотизм и искреннюю лояльность по отношению к Советской власти. На вопрос одного иностранного корреспондента, как Брусилов относится к ней, Алексей Алексеевич ответил: "Я подчиняюсь воле народа - он вправе иметь правительство, какое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой Советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой мною родины"42. Эти слова объективно выражали убеждения Брусилова.
      В одном из пражских архивов сохранилась запись ого беседы с чехословацким инженером И. Шромом, находившимся в январе 1922 г. в Москве43. Беседа проходила наедине. Брусилов говорил предельно откровенно. Как писал Шром, несмотря на то, что 68-летний генерал выглядел не совсем здоровым, утомленным, он высказывался "спокойно, связно, логично, с огромной верой в лучшее будущее России, к которому она, по его мнению, все-таки должна прийти и придет сама, своим собственным трудом". В ходе беседы, продолжавшейся более часа, Брусилов отметил, что из-за революции он, конечно, многое потерял: победоносное завершение первой мировой волны с участием старой России принесло бы ему и славу, и большие почести, - но он не жалеет о потерянном, т. к. значение всего того, что произошло и происходит в России, огромно и личные интересы тут не имеют значения.
      Россия, говорил Брусилов, находится сейчас в неизмеримой нужде, в которую ее ввергли разные причины, и нельзя в этом обвинять новую власть. Большевики во многом оказались правы: они с корнем вырвали русскую прогнившую аристократию, лишили фабрикантов и помещиков их богатств, накопленных в течение многих лет за счет народа, сохранили целостность России. Подчеркнув, что он не социалист и никогда им не станет, Брусилов сказал, однако, что революция была необходимостью, и выразил уверенность в том, что страна выкарабкается из той нищеты, в которой она находилась и пока еще находится. "Россия будет строить и уже сейчас начинает строить. Русский народ сейчас ничего не хочет, кроме мира, чтобы иметь возможность трудиться и вырваться из упадка". С самого начала Брусилов был против иностранного вмешательства в русские дела: "Я знаю, что любая иностранная помощь, а особенно военная, очень многого стоит той стране, которой ее оказывают". И напомнил, что он категорически воспротивился настояниям жены бежать за границу, ибо считал своей обязанностью остаться в России во время революционных бурь: "Революция - это наше внутреннее дело. Те русские, которые бежали из России и из-за границы указывают, как мы должны здесь действовать, совершенно не имеют на это права".
      На вопрос, почему он не выступил вместе с Колчаком, Юденичем и Деникиным, Брусилов ответил, что их дело было обречено на провал. Стремления белых генералов оказались антинародными, и народ за ними не пошел. Всюду, куда бы они ни вступали со своими войсками, восстанавливались старые порядки. Белые генералы руководствовались в своей борьбе личными интересами, воевали за возвращение старых привилегий, опирались на иностранную помощь и потому не смогли добиться успеха. После падения этих трех белых командующих остался Врангель. Если Колчак, Юденич и Деникин, объединившись, могли бы еще иметь какие-то шансы на успех, то Врангель с самого начала не мог ни на что рассчитывать. Что он мог сделать с 50-тысячной армией против всей России? Его действия, во время которых он подверг неслыханным жестокостям население Крыма, нельзя назвать не чем иным, как преступлением. Кроме того, на совести Врангеля судьба тех 100 тыс., которых он эвакуировал и которые сейчас тяжко страдают, физически и духовно, разбросанные по всей Европе.
      Брусилов объяснил Шрому, почему он поднял голос в защиту Советской России, когда на нее напала Польша: он руководствовался патриотическими мотивами, не желая, чтобы его Родина потерпела поражение или понесла какой-то урон, и посчитал долгом предложить свои знания и опыт делу обороны страны. В конце беседы Брусилов сказал, что всегда относился к Чехословакии с симпатией и уважением, что ему особенно нравится в чехах и словаках их горячий патриотизм. Брусилов, как выяснилось из беседы, живо интересовался новыми, послеверсальскими государствами, их границами и населением. Он расспрашивал Шрома также о положении русских эмигрантов в Юго-Восточной Европе, заметив: "С этим элементом вам трудно будет".
      Затем Брусилов коротко поведал гостю о себе, сказав, что им с женой живется нелегко. Приходится много работать. Цель его работы сейчас - восстановить пришедшее в упадок коневодство. Трудиться тяжело, т. к. отсутствуют должная организация дела и согласованность усилий. Но он надеется, что постепенно все наладится. Служба дает ему заработок, которого хватает на скромную жизнь. Пришлось привыкнуть и к домашней работе, которой Брусилов и его жена не знали до революции. "Но мы все не жалеем, что здесь остались и что страдали и еще должны страдать. В России растут и раскрываются из народных глубин новые силы, могущество которых мы не можем оцепить даже приблизительно. Я твердо уверен, что Россия из всего этого выкарабкается, оживет, медленно, но верно". В заключение Шром записал, что Брусилов "находится в хорошем расположении духа, в его непосредственных словах звучит разумная и трезвая гордость, и вера в русское будущее".
      С большим уважением относился к Брусилову наркомвоенмор СССР М. В. Фрунзе. Когда в 1925 г. у Брусилова начала болеть раненая нога, Фрунзе ходатайствовал перед правительством о разрешении для больного выехать на лечение в Карловы Вары, и разрешение было получено. В свою очередь, и Брусилов очень уважал Фрунзе. Высокого мнения о личности Брусилова были А. И. Егоров, Р. П. Эйдеман44, другие видные советские военные деятели. До конца жизни сохранял благодарность к Брусилову герой гражданской войны Г. И. Котовский. В октябре 1916 г. он за революционную деятельность был приговорен военным судом к повешению и за день до исполнения приговора обратился к Брусилову как командующему Юго-Западным фронтом, утверждавшему приговоры, с просьбой заменить ему повешение отправкой на фронт в самое опасное место или же, в крайнем случае, расстрелять. Брусилов помиловал Котовского45.
      Нежелание Брусилова стать на сторону контрреволюции и честное его служение Советской власти вызывали бешеную злобу ее врагов. В конце гражданской войны в белоэмигрантской газете "Общее дело", издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым, появилась в четырех номерах статья "Как они продались III-му Интернационалу". В ней приводился перечень 12 бывших царских генералов, которые теперь ставились белой эмиграцией "вне закона" и подлежали смертной казни через повешение, когда "законная власть" снова водворится в России. Первым в списке стоял Брусилов. "Перечисленные же поименно удовлетворяют всем условиям, способным определить суд над ними или их памятью в будущей России, - говорилось в статье. - То есть они: 1) поступили на советскую службу добровольно, 2) занимали посты исключительной важности, 3) работая не за страх, а за совесть, своими оперативными распоряжениями вызвали тяжелое положение армий Деникина, Колчака, Петлюры... Летом 1920 года в Крыму было опубликовано воззвание офицеров Генерального штаба к находившимся в армии Врангеля. После прочтения имен подписавшихся стало жутко: оказалось, что громадное большинство мозга армии - генеральный штаб - не здесь, с нами, а там - с ними46. И их умелую предательскую руку чувствовали в критическую минуту и Колчак, и Деникин, и Врангель"47.
      Брусилов скончался 17 марта 1926 г. в Москве от воспаления легких. На следующий день был опубликован некролог "Памяти А. А. Брусилова", в котором говорилось: "Брусилов гораздо раньше других понял гниль царского самодержавия. В феврале 1917 года он оказал энергичное давление на бывшего царя, убеждая его отречься от престола. После Февральской революции Брусилов неоднократно подчеркивал, что свои посты он намерен занимать лишь по соглашению с Советами рабочих и солдатских депутатов. После Октября А. А. Брусилов остался лояльным гражданином Советской Республики. Он не ушел в стан врагов рабоче-крестьянской власти. Наоборот, в грозную годину наступления белополяков он возвысил свой голос и обратился к населению с просьбой и горячим призывом помочь Красной Армии отразить врага"48. Алексей Алексеевич был похоронен со всеми воинскими почестями на Новодевичьем кладбище. Среди венков, возложенных на его могилу, находился большой венок с кумачовой лентой, на которой было написано: "Честному представителю старого поколения, отдавшему свой боевой опыт на службу СССР и Красной Армии, А. А. Брусилову от Реввоенсовета".
      Советские историки и писатели уделили значительное внимание военному таланту Брусилова, его роли в истории отечественной армии и воинского искусства. Издан ряд книг, посвященных ему49. Во время Великой Отечественной войны на сцене Малого театра в Москве с успехом шла драма И. Л. Сельвинского "Генерал Брусилов". В 1943 - 1944 гг. был опубликован роман С. Н. Сергеева-Ценского "Брусиловский прорыв", в 1947 г. - роман Ю. Л. Слезкина "Брусилов". Но в 1948 г. имя Брусилова исчезло со страниц печати, а книги о нем - с библиотечных полок. Что же было причиной такого поворота в его оценке?
      В 1923 г. Брусилов завершил работу над книгой "Мои воспоминания". Изложение кончалось в ней тем, что, смещенный Временным правительством с поста верховного главнокомандующего, он покинул армию. В заключение Брусилов выражал надежду, что ему удастся написать второй том воспоминаний, где он постарается вспомнить подробности его жизни при Советской власти. После смерти Брусилова его жена, получавшая за мужа пенсию в СССР, уехала в Чехословакию лечиться и не вернулась на родину. Она увезла с собой личный архив мужа, включая рукопись воспоминаний. Алексей Алексеевич, умирая, завещал издать их только на родине. Н. В. Желиховская выполнила его завет: отрывки из "Моих воспоминаний" были опубликованы в NN 4 и 5 журнала "Война и революция" за 1927 г., затем в 1929 г. вышли полностью отдельным изданием50. В дальнейшем они выпускались у нас в 1941, 1943 и 1946 годах.
      Личный архив Брусилова после смерти его жены в Праге в 1938 г. перешел в Русский заграничный исторический архив (РЗИА), созданный в 1923 г. в Праге белоэмигрантами.
      В 1946 г. большая часть РЗИА, в которую входили и брусиловские материалы, поступила в СССР. Среди них был обнаружен машинописный оригинал со вставками от руки, где от лица Брусилова описывалась его жизнь в Советской России. Содержание рукописи было антисоветским и имело целью как бы оправдать Брусилова, хотя бы и после его смерти, перед белой эмиграцией.
      Тогдашнее руководство Министерства внутренних дел СССР (государственные архивы в то время входили в ведение МВД), не разобравшись в происхождении рукописи и не проведя ее исследования, сообщило в 1948 г. И. В. Сталину, что автор рукописи - сам Брусилов, написавший ее в 1925 г. во время пребывания на лечении в Чехословакии. Дело усугубилось тем, что наиболее антисоветские и антисемитские места рукописи использовали в своей пропаганде органы фашистской Германии после нападения на СССР в 1941 году. Вот почему имя Брусилова и все, что было с ним связано, оказалось у нас с 1948 г. под запретом. Замалчивание этого имени вызывало недоумение у советских людей. Усилиями Военно-научного управления Генерального штаба, Главного архивного управления при Совете Министров СССР, редакции "Военно-исторического журнала" и других заинтересованных учреждений вопрос об отношении к Брусилову был в начале 1960-х годов еще раз рассмотрен.
      Рукопись т. н. второй части воспоминаний, приписываемой Брусилову, была исследована во Всесоюзном институте криминалистики. Графологическая экспертиза установила, что эта часть "воспоминаний" написана другим лицом, скорее всего его вдовой. Кроме того, рукопись подвергалась затем редактированию кем-то из лиц, ненавидевших Советскую страну51. Был проведен также лингвистический анализ рукописи комиссией Института русского языка АН СССР во главе с проф. С. И. Ожеговым. На основе сравнительного изучения стилистических и грамматических особенностей изданных "Моих воспоминаний" и рукописи комиссия определила, что вторая часть "воспоминаний" - подделка52. А выявление и изучение всех архивных документов, относящихся к советскому периоду жизни Брусилова, позволило установить, что он вообще не оставлял какой-либо рукописи воспоминаний о своей жизни после Октября, кроме некоторых отрывочных заметок.
      Так было восстановлено честное имя А. А. Брусилова, и оно вновь появилось на страницах советской печати. К 110-й годовщине со дня рождения генерала, отмечавшейся в августе 1963 г., многие газеты и журналы напечатали материалы о нем, в том числе много новых и интересных, а Воениздат выпустил 5-е издание "Моих воспоминании". Следующее увидело свет в 1983 году.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Луцкий прорыв. Труды и материалы к операции Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. М. 1924, с. 22 - 23.
      2. Переписка Николая и Александры Романовых. Т. IV. М. - Пг. 1926, с. 286.
      3. Там же, с. 391.
      4. Там же, с. 406.
      5. Там же. Т. V. М. -Л. 1927, с. 59.
      6. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВНА) СССР, Приказный отдел, д. 1866, л. 288.
      7. 30 дней, М., 1927, N 7, с. 61 - 62.
      8. См. подробнее: Ростунов И. И. Русский фронт первой мировой войны. М. 1976.
      9. ЦГВИА СССР, ф. 162, оп. 1, д. 3, лл. 298 - 299.
      10. Нестерович-Берг М. А. В борьбе с большевиками. Париж. 1931, с. 100.
      11. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. М. - Л. 1926, с. 29. Брусилов впоследствии, прочитав мемуары былого сподвижника, в своем "Ответе А. Деникину" категорически отверг обвинения в предательстве интересов России. Он писал, что всегда считал себя принадлежащим к народу России и полагал вполне естественным делить с ним его участь.
      12. Цит. по: Минц И. И. История Великого Октября. В 3-х тт. Изд. 2-е Т 2. М. 1978. с. 509.
      13. Центральный Государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР) СССР, ф. 5972. оп. 3, д. 69, л. 122.
      14. ЦГВИА СССР, ф. 162, оп. 1, д. 6, л. 60.
      15. Брусилов А. А. Мои воспоминания. М. 1983, с. 238; ЦГВИД СССР, ф. 2067, отт. 1. д. 15, л. 130.
      16. ЦГВИЛ СССР, ф. 2067, оп. 1, д. 10, л. 210; ф. 300. оп. 1, д. 391, л. 67об. и др.
      17. Цит. по: История гражданской войны в СССР. Т. 1. М. 1936, с. 235.
      18. Деникин Л. И. Очерки русской смут л. Т. 2. Париж. Б. г., с. 29.
      19. Нестерович-Берг М. А. Ук. соч. с. 23 - 24.
      20. Московский военно-революционный комитет, октябрь-ноябрь 1917 года. М. 1968, с. 167 - 168; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917 - 1920 гг. М. 1988, с. 33.
      21. Брусилов А. А. Ук. соч., с. 246.
      22. Толстой А. Собр. соч. Т. 3. М. 1958, с. 397.
      23. ЦГАОР СССР, ф. 5972, оп. 3, д. 80, л. 198; "Ростя" - Р. Н. Яхонтов, брат жены Брусилова Н. В. Желиховской, арестованный вместе с А. А. Брусиловым.
      24. Там же, д. 80, л. 198.
      25. Кавтарадзе А. Г. Ук. соч., с. 167; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1967, с. 107.
      26. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9- е. Т. 2, с. 99.
      27. Боевая правда, 20.XII.1919.
      28. Всероглавштаб - один из центральных органов Народного комиссариата по военным делам. Создан в мае 1918 года. Занимался формированием и обучением частей Красной Армии. В феврале 1921 г. слит с Полевым штабом и Штаб РККА.
      29. Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА), ф. 11 он 2 д. 1043, л. 585.
      30. Военно-исторический журнал, 1963, N 3, с. 80.
      31. Правда, 7.V.1920.
      32. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 121.
      33. ЦГАСА, ф. 33988, оп. 1, д. 276, лл. 54 - 55.
      34. Правда, 30.V.1920.
      35. Кавтарадзе А. Г. Ук. соч., с. 169.
      36. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51, с 277.
      37. ЦГАСА, ф. 198, оп. 2, д. 193, л. 43.
      38. Правда, 12.IX.1920.
      39. Военно-исторический журнал, 1963, N 3, с. 83.
      40. К новой армии, 1920, N 16, с. 32.
      41. О соответствующих планах стало известно Ленину (см. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. И, с. 83).
      42. Гудок, 26.VIII.1921.
      43. Фотокопия записи беседы хранится в Главном архивном управлении при Совете Министров СССР.
      44. Эйдеман, начальник тыла Юго-Западного фронта, затем командарм-13 в 1920 г., а с 1925 г. начальник и комиссар Военной академии, лично знакомый с Брусиловым, после его смерти вел переговоры с вдовой генерала об издании его воспоминаний в СССР (таково было завещание Брусилова) и написал предисловие ко второму изданию. Однако второе издание "Моих воспоминаний" Брусилова вышло в 1941 г. уже с предисловием другого автора, ибо Эйдеман был в 1937 г. репрессирован. В своем предисловии Эйдеман, в частности, писал: "В 1925 году Брусилов едет на лечение в Чехословакию - в страну, вооруженные силы которой зародились на Юго-Западном фронте мировой войны, возглавлявшемся А. А. Брусиловым. В Чехословакии печать и официальные круги окружают Брусилова исключительным "вниманием". Ему делаются предложения остаться за границей, Брусилов - человек долга и чести - отвергает эти предложения. Глубоко честный и прямой во всех своих мыслях и поступках, он не мог быть ни вредителем, ни предателем" (ЦГАСА ф. 33987, оп. 3, д. 240, л. 31).
      45. Военно-исторический журнал, 1962, N 10, с. 54.
      46. Газета перепутала воззвание "К офицерам армии Врангеля", подписанное Калининым, Лениным и Брусиловым, с первым воззванием, подписанным членами Особого совещания.
      47. Цит. по: Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М. 1958, с. 318 - 320.
      48. Правда, 18.III.1926.
      49. Обзор литературы о Брусилове см.: Смолин А. В. На службе победившего пролетариата (А. А. Брусилов). В кн.: Научная биография - вид исторического исследования. Межвузовский сборник научных трудов. Л. 1985.
      50. Впервые отрывок из воспоминаний был опубликован при жизни Брусилова в журнале "Россия" (М., 1924, N 3); упомянем также о рижском издании книги в 1928 году.
      51. Подробнее см.: Ваксберг А. Преступник будет найден. М. 1963. с. 154 - 155.
      52. Огонек, 1964, N 31, с, 24 - 25.
    • Алексей Ермолаевич Эверт
      By Saygo
      Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт // Вопросы истории. - 2014. - № 5. - C. 30-51.
    • Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт
      By Saygo
      Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт // Вопросы истории. - 2014. - № 5. - C. 30-51.
      Среди высших генералов русской армии периода первой мировой войны генерал от инфантерии Алексей Ермолаевич Эверт не отличался выдающимися победами, но и не терпел крупных поражений. Он был упорен и гибок в обороне, но весьма нерешителен в наступлении. Тем не менее, главнокомандующий армиями Западного фронта с августа 1915 по март 1917 г. находился на вершине армейской иерархии русской военной машины эпохи последней войны Российской империи - первой мировой.
      Алексей Ермолаевич Эверт родился в Московской губернии 20 февраля 1857 г. в семье офицера, и с самого начала ему была предписана военная служба. 1-й Московский кадетский корпус и 3-е военное Александровское училище стали началом военной карьеры русского военачальника. В преддверии русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., 10 августа 1876 г. А. Е. Эверт стал подпрапорщиком, выпущенным в лейб-гвардии Волынский полк.
      В составе Волынского полка он принимал участие в русско-турецкой войне, ставшей борьбой за освобождение славян Балканского полуострова от многовекового турецкого владычества. Первоначально русское военно-политическое руководство рассчитывало на относительную непродолжительность военных действий, а потому Гвардия временно оставалась в России. В августе 1877 г. Эверт был произведен в прапорщики Гвардии, а затем - в подпоручики. После ряда неудач, показавших упорство противника, гвардейские дивизии были отправлены на фронт. Первое боевое крещение молодой офицер получил 19 декабря 1877 г. в составе отряда генерела И. В. Гурко под Ташкисеном. Затем, после зимнего перехода через Балканы, Гвардия победоносно дошла почти до стен турецкой столицы - Стамбула. Наградами Эверту за русско-турецкую войну в 1878 г. стали чин поручика и орден Св. Анны 4-й степени. В 1879 г. поручик Эверт был пожалован орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом.
      Дальнейшая служба протекала гладко и обыкновенно для невоенной эпохи императора Александра III Миротворца. В 1882 г. Эверт по 1-му разряду окончил Николаевскую Академию Генерального Штаба (ГШ), после чего был произведен в штабс-капитаны. Он состоял при штабе Московского военного округа, а затем служил старшим адъютантом 3-й пехотной дивизии, получив на этом посту очередную награду - орден Св. Анны 3-й степени. Окончание Академии внушило Эверту благоговение перед аксельбантом генштабиста. Современники вспоминали, что в годы первой мировой войны Эверт при комплектовании своих штабов неизменно отдавал предпочтение офицерам ГШ в обход армейского офицерства.
      В 1886 г. капитан Эверт состоял для поручений при штабе Варшавского военного округа, приобщившись тем самым к театру будущей войны против Германии. Затем, будучи произведен в подполковники, служил старшим адъютантом в штабе округа. Был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени. Необходимое для повышения по служебной лестнице цензовое командование батальоном подполковник Эверт проходил в 1889 - 1890 гг. в 40-м пехотном Колыванском полку.
      В 1888 - 1893 гг. Эверт являлся штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа. Здесь в 1891 г. он был произведен в полковники и спустя 2 года занял должность начальника штаба 10-й пехотной дивизии. Был награжден орденами Св. Анны 2-й степени и Св. Владимира 4-й степени. Немногим более года, в 1899 - 1900 гг., полковник Эверт командовал 130-м пехотным Херсонским полком. В 1900 г. был произведен в генерал-майоры, после чего получил должность начальника штаба 11-го армейского корпуса (АК). Как видим, большую часть своей военной карьеры, вплоть до производства в генералы, Эверт провел на разнообразных штабных должностях. Эта традиция продолжилась и в новом столетии. С апреля 1901 г. вплоть до русско-японской войны Эверт являлся начальником штаба 14-го, а затем, 5-го АК. В 1903 г. он был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени.
      Русско-японская война 1904 - 1905 гг. стала новым этапом в военной карьере генерала, позволив ему набраться опыта вооруженного противоборства. Как и другие главкомы первой мировой - М. В. Алексеев и Н. В. Рузский - Эверт потребовался на Дальнем Востоке лишь со сменой главнокомандования - после отстранения Наместника адмирала Е. И. Алексеева. Развертывание трех Маньчжурских армий из одной потребовало присылки из России большого числа офицерских кадров высшего звена. Но, в отличие от Алексеева и Рузского, отправленных в штабы 2-й и 3-й армий, Эверта ждало более высокое назначение. В октябре 1904 г. генерал-майор Эверт был назначен на должность генерал-квартирмейстера полевого штаба главнокомандующего сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. Новый главнокомандующий А. Н. Куропаткин уволил своего прежнего помощника В. И. Харкевича, взяв на его место Эверта: "Преемник Харкевича - Алексей Ермолаевич Эверт, будущий главнокомандующий Западным фронтом в мировую войну, был в ту пору еще совсем молодым генералом. Высокий стройный брюнет с тщательно подстриженной бородкой, в широких шароварах с красными лампасами, в мягких сапогах с большими шпорами, он в церкви истово крестился, перед обедом выпивал рюмку водки и ни на минуту не терял подобающего генералу величия1.
      Работа генерал-квартирмейстера заключалась в оперативно-стратегической работе штаба армии. Генерал-майор Эверт столь "пришелся ко двору" Куропаткину, что после своего смещения с поста главнокомандующего в результате проигранного Мукденского сражения, Куропаткин взял к себе в начальники штаба 1-й Маньчжурской армии именно Эверта. Казалось бы, Эверт должен был приобрести громаднейший опыт руководства целой армией, а то и группой армий. Так оно и было. Но, помимо этого, генерал Эверт всецело поддался влиянию своего патрона - Куропаткина. В ходе первой мировой войны это скажется самым негативным образом: вверенные Эверту войска (сначала армия, а потом фронт) умели прекрасно обороняться, но почти не умели наступать.
      К. А. Залесский справедливо пишет, что Эверт "получил свое боевое воспитание в школе ген. Куропаткина и оставался его прилежным учеником до конца"2. Эверту были присущи все недостатки куропаткинской школы. Это и тщательная подготовка сражения при нехватке волевого фактора для проведения составленных планов в жизнь, и мелочное вмешательство в действия подчиненных командиров, и "заваливание" низших штабов массами разнообразных инструкций, наставлений, записок и прочее. Вся эта документация, по идее, должна была служить укреплению боевой мощи войск. На деле же не хватало одного - методов и приемов проведения в жизнь тех постулатов, что провозглашались на бумаге. И главное - личного примера воли и силы духа.
      Читая документы той эпохи, можно подумать, что генерал Эверт являлся одним из лучших полководцев русской армии в 1914 - 1917 гг., столь подробны и толковы были его боевые наставления. К сожалению, большая их часть была неисполнимой и потому ненужной, а то и вредной. Часто вместо того, чтобы руководить боем, штабы оказывались под прессом канцелярской работы, а страдало дело, за что солдаты и офицеры расплачивались своей кровью. Такая составляющая куропаткинской школы была замечена в Европе, готовившейся к первой мировой войне. Германский военный теоретик Ф. фон Фрейтаг-Лорингофен отмечал: "недостаток русского управления: в момент, когда надо делать дело, принимать решение и отдавать приказания - у русских возникают чисто принципиальные, академического порядка, пререкания об обстановке"3.
      В то же время, крайности в командовании, которые были присущи Куропаткину, - мелочность, канцеляризм, высокая степень нерешительности - все это у Эверта проявилось куда слабее. Поэтому, вверенные генералу войска отлично оборонялись, неплохо контратаковали и, в целом, выглядели не хуже своих соседей. Но вот в наступлении они отставали от многих других. Принцип - "Лучше не допустить поражения, нежели рисковать победой", стал путеводной звездой Эверта. Он предпочитал синицу в руках журавлю в небе. На дерзость, которую А. В. Суворов называл "мужеством генерала", Эверта и не хватало.
      Русско-японская война закончилась для Российской империи бесславным Портсмутским мирным договором. Да, к этому моменту Маньчжурские армии были сильны и готовы обрушиться на врага, как о том эмоционально писали современники, предсказывая несомненную русскую победу в случае перехода в наступление с Сыпингайских позиций. Но воля полководцев, надломленная неудачами, не была готова к перелому в ходе войны. А потому Портсмутский мир, вырванный у японцев искусной дипломатией С. Ю. Витте, явился объективной неизбежностью. В 1905 г. Эверт был произведен в генерал-лейтенанты. Наградами за русско-японскую войну в 1906 г. стали Золотое оружие и орден Св. Станислава 1-й степени с мечами.
      Окончание конфликта на Дальнем Востоке и последствия революции 1905-1907 гг. потребовали от российского политического руководства реорганизации Вооруженных Сил. В июне 1905 г. был создан Совет Государственной Обороны, образованный по инициативе великого князя Николая Николаевича, который и возглавил новый орган управления армией. В 1906 г. Эверт стал начальником Главного штаба, чьей основной работой являлись кадры армии. Назначенный по выбору военного министра А. Ф. Редигера и его помощника А. А. Поливанова (военный министр в 1915 - 1916 гг.), генерал Эверт на новом посту должен был выполнить "трудное дело очистки Главного штаба от неспособных и обленившихся работников, и упорядочивания его работы". Редигер сообщал: до нового назначения "я его видел всего раз, но он произвел на меня самое лучшее впечатление... всеобщий отзыв о нем из армии был отличный". На посту начальника Главного штаба "он оказался безукоризненно честным и хорошим человеком с большим здравым умом, но не выдающимся администратором; человек добрый, он Главного штаба не вычистил и не подтянул. Эверт был очень твердых убеждений, пожалуй, даже упрям, и высказывал их вполне откровенно, так что мы неоднократно жестоко спорили с ним. Я его за это очень уважал и любил, но все же было трудно работать с человеком, с которым по некоторым вопросам (особенно по организационным) я совершенно расходился"4.
      В 1907 г. Эверт был награжден орденом Св. Анны 1-й степени. В связи с неоднократными просьбами о переводе в строй, пусть даже на должность командира дивизии, что для бывшего начальника Главного штаба было бы понижением, а также, вследствие разногласий с военным министром по проблемам реформирования армии, в мае 1908 г. генерал-лейтенант Эверт был назначен на должность командира 13-го АК, а в 1911 г. произведен в полные генералы - от инфантерии. В июне 1912 г. Эверт занял пост командующего войсками Иркутского военного округа и войскового наказного атамана Забайкальского казачьего войска. Здесь он получил последнюю предвоенную награду - орден Св. Владимира 2-й степени.
      Начало первой мировой войны и объявление всеобщей мобилизации застало генерала Эверта в Иркутске. Согласно расписанию высшего командования, он должен был командовать одним из Сибирских корпусов, так как должности командующих армиями уже были заняты представителями пограничных и центральных военных округов. В связи с тем, что Сибирские корпуса по мобилизации собирались достаточно длительное время и не сразу перебрасывались в европейскую часть страны, они должны были составить второй эшелон вторжения в Германию и Австро-Венгрию. Таким образом, в самом начале войны Эверт оказался не у дел, ибо существовавшие Сибирские корпуса уже имели своих командиров, смещать которых было бы неправильно. Единственной вероятной вакансией мог стать 6-й Сибирский корпус, образуемый при мобилизации, так что, вероятнее всего, первоначально генерал Эверт предназначался именно на эту должность.
      Тем не менее, не успели еще фактически начаться военные действия, как в действующей армии, которая, по мобилизации, должна была состоять из 6 армий на фронте и 2 в тылу, открылись еще 2 армейские вакансии. Это было связано с просьбой французских союзников о помощи, вследствие стремительного броска германских армии к Парижу в начале войны. Выполняя союзнический долг, 1-я и 2-я русские армии Северо-Западного фронта (СЗФ) уже 4 августа 1914 г. (1-я армия) перешли государственную границу против немецкой Восточной Пруссии. В то время во Франции начиналось Пограничное сражение, в котором французы рассчитывали перемолоть германскую военную машину. Расчеты союзников были опрокинуты: смяв французов гигантским маневром через Бельгию и отбросив их в центре в Арденны, немцы неудержимо катились к Парижу, откуда уже эвакуировалось правительство.
      Французский посол М. Палеолог лично умолял императора Николая II "спасти прекрасную Францию". В связи с тем, что Северо-Западный фронт Я. Г. Жилинского увяз в укрепленной Восточной Пруссии, обороняемой инициативным и решительным противником, а помощь требовалась немедленно, Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич повелел образовать в районе Варшавы две новых армии. Эти армии - 9-я и 10-я - должны были отправиться по кратчайшему операционному направлению сразу на Берлин. Уже 26 июля был отдан приказ об образовании 9-й армии, включавшей Гвардейский и 1-ый армейский корпуса. Через 4 дня, 30 июля, была создана 10-я армия в составе 18-го и 22-го АК. В 20-х числах августа эти армии должны были быть пополнены до 4 - 5 корпусов прибывающими на театр военных действий Сибирскими корпусами. Командующим 9-й армией был назначен командующий войсками Приамурского военного округа, войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск П. А. Лечицкий. Командующим 10-й армией - командующий войсками Иркутского военного округа, войсковой наказной атаман Забайкальского казачьего войска Эверт.
      Карьера генерала Эверта сразу же выросла на целую ступень. Пока войска стягивались к Варшаве (22-й АК, например, перебрасывался из Финляндии), Эверт должен был сформировать армейский штаб. Выполняя распоряжение начальства, он выехал на фронт, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей, когда судьба совершила еще один кульбит, переменив 10-ю армию на 4-ю.
      Юго-Западный фронт (ЮЗФ) Н. И. Иванова должен был провести охват сосредоточенной в Галиции главной австро-венгерской группировки и образовать двойное кольцо окружения противника. Но накануне войны австрийцы изменили свое оперативное планирование, и главный удар наносили по северному крылу русского ЮЗФ (4-я и 5-я армии), одновременно ведя оборону против восточного русского крыла (3-я и 8-я армии). Австрийский главком Ф. Конрад фон Гётцендорф рассчитывал разгромить 4-ю и 5-ю русские армии прежде, чем будет разгромлена 3-я австрийская, закрывавшая Львов от 3-й и 8-й русских армий Н. В. Рузского и А. А. Брусилова.
      10 августа 1914 г. русское северное крыло перешло в наступление, и одновременно по нему ударили австрийцы, которые рассчитывали сначала уничтожить 4-ю и 5-ю русские армии, а потом, отбросив 3-ю и 8-ю, двинуться на Варшаву. В результате, австро-венгерская группировка на северном фланге гигантской операции (1-я и 4-я армии и группа Куммера) насчитывала в своих рядах до 530 тыс. штыков и сабель при 1036 орудиях. В свою очередь, русские 4-я (А. Е. Зальца) и 5-я (П. А. Плеве) армии имели 260 тыс. чел. при 882 орудиях. Двукратное превосходство в живой силе, наряду с 15%-м преимуществом в артиллерии, должно было принести австрийцам победу.
      В этот момент в состав 4-й русской армии входили Гренадерский, 14-й и 16-й АК, 13-я кавалерийская дивизия и Отдельная гвардейская кавалерийская бригада, а также входившие в состав 4-й армии и выдвинутые на левый берег Вислы 14-я кавалерийская дивизия, Уральская казачья дивизия и 3-я Донская казачья дивизия, при поддержке 72-го пехотного Тульского полка имели перед собой германский ландверный корпус Р. фон Войрша в 50 тыс. штыков при 36 орудиях. Общая численность закрывавшей люблинское направление 4-й армии - 109 тыс. штыков и сабель при 426 орудиях, а численность надвигавшихся на Люблин 1-й австрийской армии В. фон Данкля и группы Г.-Р. Куммера фон Фалькенфельда - 278 тыс. штыков и сабель при 574 орудиях. Таким образом, на люблинском направлении противник имел тройное превосходство в количестве войск. Положение русских облегчало то, что группа Куммера (50 тыс. при 106 орудиях) не успевала к началу сражения. За это время в 4-ю армию были влиты 3 второочередные дивизии - 80-я, 82-я и 83-я.
      В ходе встречного сражения под Красником 10 августа был разбит 14-й АК. На следующий день - Гренадерский и 16-й АК. Таким образом, русские потеряли около 20 тыс. чел. (пятую часть армии) и 30 орудий. 4-я армия стала отступать на север, к Люблину. В Ставке решили, что главная вина за поражение лежит на командарме, поэтому 12 августа генерал Зальца был смещен с занимаемого поста. Пост командующего 4-й армией занял не успевший возглавить 10-ю армию и, тем более, создать ее штаб, генерал Эверт. Ему досталось тяжелейшее наследство - разгромленная и обескровленная армия. Тем не менее, возложенную на него Ставкой задачу он выполнил превосходно: ударная австро-венгерская группировка была обескровлена и потеряла все выигранные при сосредоточении темпы ведения операции. Искусно маневрируя немногочисленными резервами и артиллерией, командарм сдержал атаки вдвое превосходящего противника, удержав Люблин.
      В этот момент, когда отчетливо проявилось распределение сил противника, начальник штаба ЮЗФ М. В. Алексеев, который фактически и руководил фронтом, составил новый план операции. Вместо окружения, предполагаемого перед войной, которое было уже невозможно, Алексеев намеревался совместным наступлением 5-й и 3-й армий выйти в тылы главной австрийской группировки, наступавшей на 4-ю армию. Для исполнения этого плана 4-я русская армия должна была удержаться на своих позициях и не допустить сдачи Люблина. Эта задача, с подходом подкреплений, была блестяще выполнена генералом Эвертом. В свою очередь, отказавшись от охвата русского правого фланга, соединенного с линией Вислы, Данкль потерял первоначальное превосходство и теперь мог только шаг за шагом теснить русских к Люблину большой кровью и с потерей драгоценного времени, так как к русским спешили подкрепления. Влив три второочередные дивизии в оборону Эверт смог насытить ее и людьми. Главная задача - выигрыш времени впредь до подхода резервов - была успешно выполнена.
      Штабы армий ЮЗФ уже получили от Алексеева примерный план последующих действий - командарм знал, что вскоре его армии предстоит перейти в контрнаступление, поэтому Эверт сумел устоять от соблазна бросать в бой по частям подходившие на помощь полки дивизий 18-го АК, собрал весь корпус целиком, уступом за правым флангом своей армии, чтобы иметь возможность контрудара. Бросать войска в бой "пакетами", в отличие от нерешительного противника, командарм не стал, ибо при неравенстве сил это грозило растрепыванием резервов. Сравнивая сошедшихся в поединке командармов, Н. Н. Головин считает: "Распоряжения генерала Эверта делали 4-ю армию готовой в ближайшие дни к переходу к активным действиям и, таким образом, сохраняли в его руках свободу действий для последующих дней. Командование армией ген. Эвертом в эти дни стоит много выше командования ген. Данкля"5. В те дни часть своего времени генерал Эверт проводил в войсках, лично инструктируя подчиненных командиров, чтобы своевременно получать сведения о маневрировании австрийцев, он полагался на разведку, в том числе и авиационную. Летчик В. М. Ткачёв вспоминал о встрече с командармом: "массивный, внушительного вида мужчина с рыжеватой окладистой бородой"6.
      Тем временем, получая успокоительные заверения из 4-й армии М. фон Ауффенберга о якобы свершившемся "разгроме" 5-й русской армии, австрийское командование приступило к перегруппировке. Ф. Конрад фон Гётцендорф приказал ослабить накал боев под Люблином впредь до подхода группы Кум-мера и германского ландверного корпуса Войрша. Эти три дня, потерянные австрийцами, были использованы русской Ставкой для переброски в район Люблина резервов из-под Варшавы, которые должны были составить 9-ю и 10-ю армии для наступления на Берлин.
      Лишь 17 августа группа Куммера перешла на правый берег Вислы и стала подтягиваться к месту сражения. Вслед за ней двигались немцы. В замыслах фон Данкля стоял двойной охват 4-й русской армии: группой Куммера при поддержке немцев с правого фланга и частями 5-го АК - с левого. Для этого австрийское наступление на Люблин было приостановлено, чтобы не терять людей в напрасных атаках на укрепленные позиции. Однако русские не позволили австрийцам прорвать свой фронт и активной обороной так сковали 1-ю австрийскую армию, что фон Данкль отказал в поддержке 4-й австрийской армии, требовавшей резервов для развития успеха на Холмском направлении. Эверт наносил постоянные контрудары, чтобы не дать неприятелю возможности разъединить единство обороны 4-й и 5-й армий.
      К 19 августа под Люблин прибыл Гвардейский корпус, и теперь Эверт мог уверенно смотреть в будущее. В тот же день противник прорвал русскую оборону у станции Травники, на короткое время перерезав железнодорожную линию Люблин - Холм. Но 20 августа 1-я Гвардейская пехотная дивизия и Петровская бригада (Преображенский и Семеновский гвардейские полки) ударом на Владислав во встречном бою разорвали стыки 10-го и 5-го корпусов неприятеля, вынудив его к отходу.
      В результате предпринятой Конрадом перегруппировки 4-й армии подо Львовом и переброски русской Ставкой под Люблин 9-й армии, на северном участке ЮЗФ русские получили превосходство. Теперь здесь австрийцы имели 19 пехотных и 4 кавалерийские дивизии против 28 пехотных и 10,5 кавалерийских дивизий у русских. Это означало, что Алексеев решил наносить главный удар на северном фланге силами 4-й, 9-й и 5-й армий. Русское командование должно было торопиться, так как 17 - 18 августа в Восточной Пруссии была уничтожена 2-я русская армия А. В. Самсонова, и в Ставке опасались, что немцы бросятся в Польшу на помощь австро-венграм. Ключом к наступлению должно было стать Люблинское сражение (21 августа в Люблине Иванов и Алексеев провели совещание с командармами), и разыграть его должен был командарм 4-ой армии.
      22 августа фронт противника был прорван, и 1-я австрийская армия попятилась на юг. 25 - 26 августа русские перешли в общее наступление. В этот день командарм отдал приказ за N 49: "Обращение через меня за помощью не всегда может быть своевременным, а потому вновь напоминаю командирам корпусов оказывать друг другу взаимную поддержку, стремясь к достижению общей цели, поставленной армии. Для того, чтобы командирам корпусов приобрести свободу маневрирования, необходимо... иметь сильные резервы, а между тем наблюдается равномерное растягивание войск по всему фронту, вследствие чего, естественно, управление боем быстро выходит из рук высших начальников". 27-го числа в плен было взято более 15 тыс. австрийцев. В сражении 28 - 30 августа под Рава-Русской и на Городокских позициях 3-я и 8-я русские армии сдержали натиск противника, пытавшегося переломить ход операции, после чего Конраду не оставалось ничего иного, как отдать приказ об общем отступлении к Карпатам. Русское преследование 8 сентября застопорилось, упершись в австрийскую крепость Перемышль, для штурма которой сосредоточивались русские армии.
      Галицийская битва стала первым реальным испытанием для Эверта как самостоятельного военачальника уровня командующего армией. Здесь отчетливо проявились те полководческие качества, которые были присущи ему во время первой мировой войны: великолепие в обороне и проведении контратак, наряду с недостатком волевых качеств в наступлении. Комендант крепости Ивангород А. В. фон Шварц, который в августе 1914 г. подчинялся Эверту, так характеризует полководца: "Он имел вид очень энергичного человека, но на самом деле таковым не был. Я не могу сказать, чтобы он был нерешительным, но в продолжение всего его командования 4-й армией он обнаружил большую растерянность и ни разу не принял такого решения, которое при умелом проведении дало бы громкий успех или нанесло бы удар при обратных обстоятельствах. Однажды он мне сказал: "Моя армия никогда не имела большого успеха, но никогда и не несла больших потерь". Лично я считаю такую излишнюю осторожность недостатком для военного начальника, так как во многих случаях, решительным ударом можно было нанести неприятелю неисчерпаемый вред.
      Но он не предпринимал ничего, принимая все меры для отражения наступления противника, теряя время, уступая неприятелю инициативу действий и окончательно упуская подходящий случай. Другим недостатком его характера было пристрастие к офицерам Генерального штаба. Принадлежа к этой корпорации, он отдавал офицерам Генерального штаба явное предпочтение и часто совершенно несправедливо. Однако, за всеми этими свойствами, скрывалось доброе сердце"7. Как бы то ни было, но отрицать заслуги генерала Эверта в обороне Люблина невозможно. Особенно, если учитывать тяжесть обстановки, неожиданность назначения на пост командарма, ведение борьбы с превосходящим противником. За доблесть и полководческое умение, проявленные в период Галицийской битвы, 18 сентября Эверт был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.
      Получив сообщение о поражении австрийцев в Галиции и одновременно вытеснив 1-ю русскую армию из Восточной Пруссии германское командование на Востоке, по приказу кайзера Вильгельма II решило оказать помощь своему австрийскому союзнику, которому угрожал разгром. Образование 9-й германской армии А. фон Макензена позволило немцам перенести боевые действия на линию Средней Вислы.
      В ходе Варшавско-Ивангородской наступательной (15 сентября - 26 октября) и Лодзинской оборонительной (29 октября - 6 декабря) операций 4-я армия генерала Эверта действовала на стыке Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, входя во второй. В середине сентября 4-я армия оборонялась против 9-й германской армии, стремившейся овладеть переправами через Вислу (Ивангород и Варшава) и тем самым запереть русских в Польше. К 22-му числу соединения 4-й армии были прижаты наступавшим противником к Висле, в районе крепости Ивангород, которая в оперативном отношении подчинялась командарму. Русские были вынуждены отойти на правый берег Вислы, а попытки создания плацдармов на левом берегу были отбиты немцами. Однако 3-й Кавказский корпус В. А. Ирманова сумел зацепиться за небольшой плацдарм под Козеницами, куда затем был переправлен и 17-й АК. Тем самым была создана база для последующего контрнаступления. Как и ранее, генерал Эверт показал себя выдающимся знатоком оборонительного боя, сумев удержать позиции.
      В преддверии контрнаступления пополненная 4-я армия насчитывала почти 2 тыс. офицеров, 155 тыс. солдат при 643 орудиях и 317 пулеметах. В этот день русские приступили к расширению Козеницкого плацдарма. Бои под Козенице принесли с собой массу жертв с обеих сторон, сходившихся во встречных атаках, и характеризовались обескровливанием противоборствующих армий. В ходе контрнаступления австро-германцы были отброшены от Вислы и, пользуясь железнодорожным транспортом, быстро отступили, уничтожая за собой всю инфраструктуру. Ставка предполагала удар на Берлин, где понесшая большие потери 4-я армия вновь должна была играть роль связующего звена между СЗФ, образующим ударную группировку в районе Варшавы, и ЮЗФ, готовившимся штурмовать Краков.
      Проведя молниеносную перегруппировку, 9-я германская армия 29 октября бросилась вперед, стремясь окружить и уничтожить выдвинутую вперед 2-ю русскую армию С. М. Шейдемана в Лодзи. В то время как немцы совершали обходной маневр, разделив 1-ю и 2-ю русские армии, австрийцы, оборонявшиеся под Краковом и в Карпатах, должны были сковать и русский центр, который состоял из 4-й и 5-й армий.
      2-я австро-венгерская армия Э. фон Бём-Эрмолли своими атаками сумела остановить 4-ю русскую армию, вынужденную в очередной раз обороняться против превосходивших сил противника, так как 5-я русская армия должна была идти на помощь войскам Шейдемана. В свою очередь, Эверт не позволил австрийцам сдержать движение 5-й армии, маршировавшей к Лодзи, и та сумела разомкнуть "клещи", образованные немцами вокруг 2-й русской армии. Одна из причин этого успеха - самоотверженные оборонительные действия 4-й русской армии, остановившей австрийцев. В декабре 4-я армия была отведена за Вислу, имея на противоположном берегу ряд плацдармов, в расчете на переход в наступление в кампании 1915 года.
      Упорство и воинское искусство противника показали, что предвоенные расчеты на скоротечный характер войны не оправдались. Спустя полгода с начала военных действий, высшие военачальники это прекрасно понимали. Письма с фронта отражают осознание русскими полководцами неоспоримого факта затягивания войны. Так, 5 декабря 1914 г. Эверт писал своей супруге Надежде Игнатьевне (урожденной Познанской), от брака с которой у него было семеро детей: "...дела не так хороши как бы хотелось, и война, хотя и победоносная, но затянется наверно надолго..."8.
      Начало 1915 г. прошло для 4-й армии в позиционных стычках локального характера. В то время, как части 8-й, 9-й и 11-й армий участвовали в Карпатской наступательной операции, 3-я и 4-я армии ЮЗФ бездействовали. 4-я армия, отделенная от 3-й армии Вислой, должна была удерживать занимаемые позиции, взаимодействуя с армиями СЗФ, закрепившимися на левобережных плацдармах. Натиск русских в Карпатах поставил Двуединую монархию на грань военного крушения, и лишь своевременная поддержка немцев, образовавших ударные группировки на наиболее важных направлениях, позволила австро-венграм удержать свои позиции.
      К декабрю 1914 г. в Российской империи оказались исчерпанными мобилизационные запасы боеприпасов. Сознавая необходимость помощи Австро-Венгрии, зная о кризисе вооружения в России и, наконец, не добившись решительной победы во Франции, германское военно-политическое руководство приняло решение в кампании 1915 г. перенести главные усилия на Восток с целью вывода России из войны. Для этого севернее Карпат сосредоточивалась германская ударная 11-я армия фельдмаршала Макензена, которая была составлена из соединений, выведенных с Французского фронта.
      19 апреля 1915 г. превосходящие силы австро-германцев начали Горлицкий прорыв. Главный удар неприятеля был нанесен по 3-й русской армии Р. Д. Радко-Дмитриева, которая через две недели перестала существовать. К сожалению, соседи не смогли оказать ей своевременной помощи. Части 8-й армии А. А. Брусилова, находившиеся южнее, также были атакованы, и должны были отступать под натиском неприятеля, чтобы не оказаться запертыми и затем неминуемо уничтоженными в Карпатах. Части 4-й армии Эверта были заблокированы противником между реками Дунаец и Висла. К концу мая русские были практически вытеснены из Галиции. 4-я армия, оборонявшаяся на Висле, еще в середине мая была передана в состав СЗФ. В первой декаде июня она удерживала фронт от Лодзи до Вислы, противостоя при этом германской 9-й армии фельдмаршала принца Леопольда Баварского и австрийской 4-й армии эрцгерцога Иосифа-Фердинанда. Таким образом, летом 1915 г. генерал Эверт сошелся в поединке с весьма высокопоставленными особами Центральноевропейских держав.
      В ходе Вилколазской армейской операции в конце июня, предпринятой войсками 3-й и 4-й армий, австрийцы потерпели тяжелое поражение на правом берегу Вислы. Наступление четырех русских корпусов опрокинуло врага на участке между районом Красника и Вислой. Тем самым был предотвращен прорыв неприятеля в тыл русскому СЗФ с юга. Неприятель потерял более 50 тыс. чел., в том числе пленными - 297 офицеров и 22 464 солдата. Ошеломленный неожиданным русским контрнаступлением противник смог возобновить наступление на люблинском направлении только через неделю9. В оборонительных сражениях кампании 1915 г., которые велись и против немцев, и против австрийцев, Эверт проявил себя с лучшей стороны.
      Авторитет командарма Эверта в русской армии находился на очень высокой ступени. Так, его кандидатура рассматривалась при назначении на пост Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего в августе 1915 года. При смене состава Ставки император Николай II 23 августа сам занял пост Верховного Главнокомандующего. Так как все понимали, что роль царя в управлении армией будет номинальной, встал вопрос о выборе его ближайшего помощника. Одним из кандидатов и был выдвинут Эверт, которого, в пику Алексееву, поддерживал Н. В. Рузский. По некоторым данным, кандидатура Эверта была отклонена из-за его немецкой фамилии, что в условиях развязанной Ставкой кампании шпиономании могло иметь самые негативные последствия во внутриполитическом отношении. Сам император Николай II решительно высказался в пользу Алексеева.
      Интересно, что во Франции почему-то придавали преувеличенное значение Эверту в период перестановок в иерархии высшего генералитета. Говоря о телеграмме из Петрограда, посвященной смене русского Верховного Главнокомандования, французский президент Р. Пуанкаре писал: "Николай II встанет лично во главе армии, ему будут помогать при ведении военных операций генералы Эверт и Алексеев"10. Таким образом, в то время военный талант Эверта расценивался не ниже таланта Алексеева. В свое время Алексеев, занимая пост генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, находился в подчинении Эверта - генерал-квартирмейстера главнокомандующего на Дальнем Востоке. С тех пор Алексеев, питавший определенный пиетет в отношении чинопроизводства, уважительно относился к Эверту. Однако, в августе 1915 г. предпочтение было отдано Алексееву, что, несомненно, являлось верным решением царя.
      В то же время, Эверта также ожидало повышение в должности. Еще осенью 1914 г. Ставка намеревалась образовать третий фронт, который должен был наступать в Германию - на Берлин. Однако владение оперативной инициативой позволило немцам сдержать русских в Польше, и тем самым образование третьего фронтового управления было отложено на будущее. Перемена Ставки требовала одновременно провести и разукрупнение разросшегося СЗФ. В состав Северного фронта (СФ), который возглавил Рузский, вошли 5-я, 12-я, а затем и 10-я армии. В состав Западного фронта (ЗФ) - 1-я, 2-я, 3-я, 4-я армии, которые и возглавил Эверт. Это назначение, вне всякого сомнения, явилось следствием достойной оценки оборонительных действий, предпринятых Эвертом в кампании 1915 года.
      Не успев еще принять новое назначение Эверт был вынужден противостоять новому наступлению противника: 10-я германская армия 26 августа бросилась на Вильно, имея целью окружить и уничтожить 10-ю русскую армию. 29 августа немцы ворвались в Свенцяны, 1 сентября подошли к Молодечно, до Минска оставалось 25 верст. Железнодорожные линии Полоцк - Молодечно и Молодечно - Вильно оказались перерезанными. Но импровизированный штаб ЗФ не растерялся и, наряду с ведением оборонительных действий, стал готовить базу для нанесения контрудара. Удержав Минск, 9 сентября 2-я армия В. В. Смирнова при поддержке сводных кавалерийских корпусов перешла в общее контрнаступление. Под командованием В. А. Орановского была образована конная армия из 6 кавдивизий численностью в 18 тыс. сабель. В ходе Свенцянского прорыва 4 - 16 сентября русские успешно отошли восточнее линии Вильно - Огинский канал, спрямив фронт и не допустив окружения ни одной русской части. К этому времени пять армий ЗФ насчитывали в строю всего 369 722 человека. Советский исследователь, сравнивая управление со стороны Эверта с деятельностью Рузского и Алексеева, писал: "Командующие фронтами, кроме Эверта, тратили непомерно много времени на домогательства и вымогательства сил для своих фронтов... прямую противоположность выказал командующий Западным фронтом Эверт, широко смотревший на события, не суживавший свою деятельность разграничительными линиями фронтов, по-деловому организуя действия подчиненных ему армий в интересах двух фронтов... Упустив в свое время перегруппировку к стыку фронтов, русские, благодаря весьма компетентному оперативному руководству командующего Западным фронтом Эверта, исправили свое положение предпринятой перегруппировкой сперва 4, затем 6 корпусов, а всего 9 армейских корпусов и 5 кавалерийских дивизий, снятых из линии фронта, выведенных в резерв и брошенных преимущественно походом на сотни километров вдоль фронта в сторону образовавшегося прорыва. Вывод корпусов в резерв из армий фронта в процессе их отхода или обороны, хотя бы против слабого противника был, до известной степени, сложным, а также и рискованным: фронт мог быть прорван противником на другом участке. Однако командующий фронтом не опасался этого, смело выводя свои корпуса в резерв, в противоположность начальнику штаба главкома, который продолжал в течение всей операции колебаться, опасаясь за весь фронт и его отдельные участки. При этом все выводимые в резерв корпуса были своевременно направлены в наиболее важный район действий на стык фронтов"11.
      Проведенный маневр предотвратил прорыв австро-германцев между Двинском и Сморгонью. Правда, русским пришлось сдать противнику Вильно, Молодечно и Барановичи, но был прочно обеспечен Минск. Русские отступили, но на втором этапе операции сами перешли в контрнаступление. В сентябре 1915 г. генерал Эверт сумел остановить наступление противника. Но вот в кампании 1916 г., когда потребуется наступать, он, к сожалению, не сумеет проявить "страсть" к победе.
      В новой должности Эверта ожидала очередная награда, ставшая для него наиболее высокой. За бои 4-й армии в мае под Опатовом и в июне под Люблином, а также за проведение Виленско-Свенцянской операции 8 октября 1915 г. он был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени, а в декабре произведен в генерал-адъютанты.
      Первой наступательной операцией Эверта в новом качестве стало наступление на озере Нарочь весной 1916 года. Германское командование приняло решение обескровить французскую армию и тем самым склонить ее к сепаратному миру. Ближе к концу зимы немцы ударили по крепостному району Вердена. Уже 7 февраля 1916 г. французы обратились с просьбой к Николаю II об оказании немедленной помощи. Таким образом, повторялась ситуация августа 1914 г., когда не успевшие сосредоточиться русские армии бросились в Восточную Пруссию, чтобы ударом в затылок не позволить немцам овладеть Парижем. Гибель армий СЗФ в Восточной Пруссии остановила русский натиск, но побудила немцев ошибиться в стратегии и перебросить на Восток 2 корпуса из ударной группировки, уже заходившей на Париж. Итогом стала Битва на Марне и переход войны в позиционную фазу.
      Характерно, что русские командиры предвидели такой расклад событий. Эверт в начале 1916 г. писал Алексееву: "Мы обязаны начать наступление тотчас, как только определится германское наступление на французов, не теряя времени, со всей энергией и стремительностью". И далее он сообщал свое видение проблемы: "Агентурные сведения, опросы пленных, отсутствие каких-либо новых германских частей не только на Западном и Северном фронтах, но даже и на Юго-Западном, несмотря на предпринятое нами там недавно наступление, - все это, в связи с уводом значительной части германских войск с Балканского полуострова, указывает на полную вероятность развития германцами в ближайшем будущем наступательных действий на их Западном фронте... Если это случится, то мы даже в чисто узких, эгоистических интересах оставаться пассивными ни в коем случае не можем, дабы не дать германцам возможности разбить наших союзников и нас по частям"12.
      Таким образом, предвидение генералом Эвертом грядущих событий, вне сомнения, говорит о его уме и дальновидности. Он, во-первых, верно понял, что немцы будут наступать во Франции, во-вторых, говорил о необходимости оказания помощи союзникам. Наконец, Эверт настаивал на производстве ударов на Востоке именно зимой, пока весенняя распутица не привела к невозможности наступать, после чего ждать пришлось бы до лета, а за это время германцы имели бы шансы на вывод Франции из войны. При этом русское наступление должно было быть превентивным, дабы не позволить немцам воспользоваться климатическими условиями весны.
      Все это свидетельствует о том, что Эверт был полностью уверен в необходимости проведения наступления еще за три месяца до Совещания 1 апреля, на котором было принято решение о продвижении вперед летом 1916 г., чего добивался Брусилов. К сожалению, провал Нарочской наступательной операции привел Эверта к выводу о невозможности прорыва германской обороны без надлежащей поддержки тяжелой артиллерии, каковой в 1916 г. у русских не было.
      Прорыв эшелонированной обороны противника, укреплявшейся несколько месяцев кряду, требовал как героизма войск, так и надлежащего технического обеспечения для поддержки этого героизма. К 15 ноября 1915 г. в русских армиях находилось 3177 пулеметов при минимальной потребности в 4426. За 4 месяца зимы 1915 - 1916 гг. единственный в России завод, производивший пулеметы, - Тульский оружейный - дал еще 2 176 пулеметов13.
      В качестве ударной группы на ЗФ, который должен был играть главную роль в предстоящей операции, должна была выступить 2-я армия В. В. Смирнова, наступавшая на Свенцяны - Вилькомир. Также предполагалось сковать противника по всему фронту, для чего 10-я армия Е. А. Радкевича наступала на Вильно. Взаимодействие с армиями СФ, где Рузского сменил А. Н. Куропаткин, должно было упрочить шансы на успех. Основные военные действия, по выбору Ставки, должны были развернуться в районе озера Нарочь14. Климатические условия затрудняли проведение широкомасштабного наступления, однако в Ставке надеялись достичь положительных для себя итогов операции еще до весенней распутицы. Наступление по льду Нарочского озера позволяло задействовать в ходе операции сразу крупные силы и действовать на широком фронте, отвлекая усилия противника от направлений главных ударов. К сожалению, подготовка операции заняла те три недели, что потребовались погоде, чтобы превратиться в весеннюю распутицу. Это обстоятельство свело на нет возможность наступления.
      27 февраля командарм 2-ой армии заболел, и его временно заменил командарм 4-ой армии А. Ф. Рагоза. Сложилась парадоксальная ситуация: за неделю до решительного наступления ударную армию возглавлял человек, не знавший ни войск, ни штаба армии, ни их возможностей, ни местной обстановки. При этом он параллельно командовал и соседней армией. Ответственность за создание столь ненормальной обстановки целиком лежала на Эверте, который не догадался передать командование ударной армией на время проведения операции (или хотя бы самого тактического прорыва) начальнику штаба 2-й армии М. А. Соковнину.
      К моменту наступления 2-я армия, по существу, имела двойную по сравнению с обычной, численность, что неизбежно должно было затруднить управление войсками как при подготовке удара, так и непосредственно в бою. И плюс еще 4-я армия. Под Нарочью по сути, армейский штаб руководил тремя армиями нормального состава. Ввиду этого, Эверт старался лично контролировать обстановку, что приводило к неизбежным трениям между его штабом и штабом Рагозы. Участники войны сообщали, что "ни на одном из фронтов телеграф не работал так много, как у Эверта. Он самым старательным образом подготовлял все операции, вмешивался во все детали работы командующих армиями и корпусных командиров, но не решался атаковать. Очевидно, наполеоновская равнодействующая у этого военачальника сильно уклонилась в сторону ума и в ущерб характера"15.
      Общее превосходство русской стороны в численности над 10-й германской армией Г. фон Эйхгорна составляло 4,6 раза. Такой перевес побуждал высшее командование надеяться на успех даже при техническом отставании и силе немецкой обороны. Эверт делал все, чтобы исключить даже намек на элемент риска и действовать наверняка: "Никогда ни один военачальник не работал столько, сколько работал генерал Эверт. Заваленный отчетами, таблицами, ведомостями, он в свою очередь засыпал войска бесчисленным количеством приказов, указаний, наставлений, стремясь обязательно все предусмотреть до последней мелочи. Генерал Эверт и начальник его штаба генерал Квецинский не умели мыслить иначе, чем по трафарету Французского фронта, стремясь с совершенно негодными средствами воспроизвести и так невысокие образцы Шампанской битвы сентября 1915 года... Создать же свое, новое, найти выход из стратегического тупика, куда завела русские войска чужая мысль, они были не в состоянии. За суетливой работой штаба Западного фронта чувствовалась большая нервность, неуверенность в себе и в войсках"16. Следовательно, атака была подготовлена очень хорошо - перевес в силах и средствах, несомненно, давал массу шансов на победу.
      И вот здесь-то и сказалась отвратительная организация управления. Перенасыщенность 2-й армии людским контингентом и личное незнание войск и их командиров вынудили Рагозу разделить армию на три группы и резерв: получалось раздробление сил и средств на отряды с импровизированными и потому неизбежно слабыми штабами, что не позволило создать сильной ударной группы на направлении главного удара.
      Нарочская операция началась 5 (18) марта. После непродолжительной артиллерийской подготовки (снаряды следовало экономить) русские войска бросились в прорыв. Атаки продолжались 10 дней, с каждым новым шагом увеличивая число жертв. Расследование действий артиллерии, проведенное генералом-инспектором, великим князем Сергеем Михайловичем, показало, что высший командный состав не умел правильно использовать артиллерию: "многие старшие общевойсковые и пехотные начальники, и даже некоторые старшие артиллерийские начальники не умели целесообразно использовать могущество огня артиллерии при наименьшей затрате снарядов" 17. Возможность маневрирования резервами позволила германскому командованию успешно отразить русские атаки на всех участках фронта. Чем дольше продолжалась операция, тем больше русское численное превосходство над противником теряло свое значение, столь могущественное на бумаге перед началом наступления.
      Отмечая недостатки в тактической подготовке пехоты и ее качество к весне 1916 г., Рагоза заметил, что перед атакой не всегда даже высылались разведчики для определения сделанных проходов в проволочных заграждениях, что при атаке не только передние, но и последующие цепи залегали. Причем солдаты, начиная бежать во весь рост со слишком далекого расстояния, останавливались для стрельбы, "так как не хватает духа сойтись на штык..."18. Даже признавая справедливость мнения командарма, нельзя не спросить, почему сам Рагоза не сумел должным образом подготовить прорыв неприятельских оборонительных линий артиллерийскими ударами?
      Германцы сумели отразить наступление, нанеся русским громадные потери - до 90 тыс. человек. Тем не менее, немцам пришлось перебросить из Франции две пехотные дивизии и приостановить атаки на Верден, дав французам возможность отправить на этот участок оборонительного фронта все наличные резервы. По сути, это и стало главным результатом Нарочской наступательной операции, ибо для самого Восточного фронта никаких позитивных результатов провала наступления найти нельзя.
      В конце апреля, подводя итоги мартовским боям у озера Нарочь, в Ставку была представлена "Записка" по поводу выполнения операций на ЮЗФ в декабре 1915 г. (сражение на Стрыпе), а также Северном и Западном в марте 1916 года. Этот документ впоследствии был использован А. А. Брусиловым при подготовке прорыва в мае 1916 г. "Записка" решительно осудила бессознательную храбрость, пассивное упорство под огнем пулеметов и определила фронт атаки для армии не менее, чем в 20 верст, а в идеале - до 30. Для успеха атак документ требовал "обратить больше внимания на выучку, тренировку и особенно на воспитание нижних чинов"19.
      Эверт посчитал, что одной из существенных причин поражения стало невнимание низших штабов и строевых командиров к указаниям штаба фронта. Так, в Приложении к приказу N 723, посвященному недочетам в организации мартовских боев 2-й армии, указывалось, что "значительная часть их может быть объяснена недостаточно внимательным отношением к своевременно разосланному проекту "Общих указаний для борьбы за укрепленные полосы"". Также в качестве предпосылки к итоговой неудаче выделялось "неумелое обращение с новейшими техническими средствами ведения боевых действий или пренебрежением общими правилами управления в бою". Сам Эверт отметил такие основные моменты неудачи наступления, как: отсутствие надлежащей точности в разведке неприятельских позиций для выработки твердого плана атаки и успеха артиллерийской подготовки; поверхностность и нецелесообразность подготовки исходного положения для атаки; недостатки в устроении позиционных дорог и колонных путей; непродуманность расположения телефонных линий; невнимание к обучению войск атаке укрепленной позиции, в частности - к умению держать правильное направление и быстрому закреплению в занятых окопах; неумение использовать корректировку артиллерийской стрельбы посредством авиации; возложение необоснованных надежд на тяжелую артиллерию со стороны ряда пехотных и артиллерийских начальников, ввиду малого знакомства с ее свойствами20.
      Выходило, что штаб фронта сделал все для успеха, а уже на местах все это было утрачено. При этом Эверт не потрудился понять, что войскам надо не только указывать: их еще надо непосредственно учить. Главным результатом Нарочской операции лично для Эверта стал психологический надлом. Он пришел к твердому убеждению, что прорвать германскую оборону имеющимися техническими средствами невозможно, невзирая ни на какой героизм войск. Громадные потери ужаснули его. Как пишет западный автор, "Успешными генералами 1-й мировой войны были те, кто не сломался и не впал в пессимизм, когда им выпала тяжкая участь иметь дело с цифрами потерь"21. Таковы были объективные проблемы наступательных усилий в позиционной борьбе. Генерал Эверт не оказался в данном смысле "успешным генералом". Им был сделан вывод, что русская армия должна отказаться от прорывов впредь до насыщения ее техникой. Но произойти это насыщение могло разве что в 1917 г., а посему кампания 1916 г. на Восточном фронте, по его мысли, должна была быть пассивной.
      В кампании 1914 - 1915 гг. Эверт неплохо руководил 4-й армией, в качестве командарма от обороны он был превосходен. Его усилия по ликвидации Свенцянского прорыва немцев в сентябре 1915 г. это отчетливо показывают. Но вот в наступлении он себя не проявил. Вероятно, пост командующего фронтом был для Эверта слишком высоким, не соответствующим ни его способностям, ни волевому настрою: "Если легче разбираться в способностях и продвигать людей во время войны, то предназначения на высокие командные посты сопряжены с большими трудностями и часто ошибками. Тем более, что характер и способности, проявляемые человеком в мирное время, зачастую совершенно не соответствуют таковым в обстановке боевой. Достаточно вспомнить блестящую и вполне заслуженную мирную репутацию генерала Эверта, далеко не оправдавшуюся на посту главнокомандующего Западным фронтом..."22. Эверт не выдержал испытания высоким назначением. Это позволило западным исследователям, и во многом справедливо, отнести русских главнокомандующих Северным и Западным фронтами к представителям армии старого образца периода русско-японской войны 1904 - 1905 гг. по сравнению с Брусиловым в период Луцкого (Брусиловского) прорыва: "Типичным примером неумелых действий "старой" русской армии (в отличие от "новой армии" во главе со "здравомыслящими специалистами", появившейся летом 1916 г.) было наступление у озера Нарочь в 1916 году"23. По мнению одного из критически настроенных участников войны, Эверт "не обнаружил никаких талантов, кроме способностей к канцелярскому сидению"24. Летом 1916 г. психологический фактор проявится в еще большей степени, ибо если относительно Нарочи можно говорить об объективных недостатках командования, то о Барановичах - уже как о саботаже лично генералом Эвертом. Разумеется, из лучших побуждений - сбережения людей.
      1 апреля 1916 г. в Ставке под председательством Верховного Главнокомандующего императора Николая II состоялось Совещание высшего генералитета, которое должно было утвердить оперативно-стратегическое планирование на летнюю кампанию. Алексеев указал обязательное условие - "к решительному наступлению без особых перемещений мы способны только на театре севернее Полесья, где нами достигнут двойной перевес в силах", после чего должны были последовать прения. Куропаткин и Эверт решительно выступили против наступления в принципе. В качестве основных причин отказа от удара выдвигались: недостаток тяжелой артиллерии, способной взломать оборону противника, мощь неприятельской обороны и, наконец, нежелание союзников оказать помощь России летом 1915 года. "Слова генерала Эверта - это русское офицерство, спрашивающее себя в негодовании на французов и англичан - в военном союзе надо ли быть честным в отношении бесчестных союзников? Ответом русской воинской чести на эти слова было повеление Верховного Главнокомандующего: наступать"25.
      Совещание 1 апреля должно было бы закончиться нерешительным компромиссом мнений, что грозило уничтожением любого плана кампании. Алексеев, умный, но недостаточно волевой полководец, не мог противиться мнению Куропаткина и Эверта в категорической форме, так как свято соблюдал воинскую иерархию, а эти военачальники некогда были его командирами. Планирование Ставки могло оказаться несостоятельным, однако, Брусилов решительно поддержал Алексеева и настоял на наступлении. Бесспорно, Куропаткин и Эверт были по-своему правы. Оснащение русской армии техникой отставало от тех условий, что требовались для прорыва германского оборонительного фронта. Но поражение в Нарочской наступательной операции надломило волю генерала до той степени, когда нежелание исполнять приказы Верховного Главнокомандования вырастает до ступени саботажа.
      Тем не менее, согласно плану Ставки, Эверт получал задачу нанесения главного удара, СФ обязывался содействовать ему, а ЮЗФ должен был наносить вспомогательный удар с целью недопущение переброски противником резервов на направление главного удара. Таким образом, Эверт, невзирая на откровенное нежелание наступать, должен был организовать главный удар на Восточном фронте в кампании 1916 года. Именно это стало главной ошибкой - ни в коем случае нельзя было передавать главный удар на тот фронт, главнокомандующий которого не желал наступать. Но Алексеев знал ум Эверта, не сомневался в его полководческом таланте, а потому пришел к мнению, что наступление состоится так, как это следует сделать. Сместить же Эверта с занимаемого им поста Алексеев не мог, так как данное право являлось прерогативой императора.
      Главный удар должен был быть нанесен в направлении на Вильно, приблизительно 28 - 29 мая. Этот момент стал пиком ответственности Эверта, а, значит, и его славы в случае победы. На деле же все обернулось сплошным негативом, который должен был бы предвидеть Алексеев. Как обычно, Эверт рьяно принялся за подготовку поставленной ему задачи. Даже не веря в возможность прорыва неприятельской обороны, как и в собственные силы, он старался лично контролировать ход организации наступления: "Подготовка войск состояла в обучении частей атаке укрепленных позиций на учебных городках. Особое внимание было обращено на подготовку главной ударной группировки на молодечненском направлении. Главкозап Эверт лично входил в детали работ, посещал занятия, давал подробные указания. Ряд начальников штаба фронта командировался в войска и низшие штабы для поверки хода подготовки"26. В преддверии готовившегося наступления, следует обратить внимание и на характеристику генерала как человека и начальника. Журнал "Нива", помещавший на своих страницах впечатления о встречах своего корреспондента с русскими военачальниками, в N 26 сообщал читателям: "Высокого роста, брюнет, с легкой проседью, в простой солдатской рубахе защитного цвета, с белым Георгиевским крестом на груди, в шароварах с желтыми лампасами сибирского казака, А. Е. Эверт производит впечатление человека железной воли, решительного характера. Каждое движение его говорит об уверенности и сознании своей духовной силы. Но, несмотря на все эти качества, составляющие отличительные черты его, Алексей Ермолаевич поражает всех своей необычайной простотой и доступностью. Он внимательно выслушивает каждого, какое бы тот ни занимал положение в военной иерархии. Как начальник, Алексей Ермолаевич требователен и настойчив, но требователен не только к другим, а и к себе, причем к себе еще более, чем к другим. Он пользуется неограниченным авторитетом и любовью у подчиненных. Будучи главнокомандующим армиями Западного фронта, имея у себя в подчинении миллионы людей, генерал Эверт своей скромностью более напоминает ротного командира, чем заслуженного и закаленного в боях вождя... Алексей Ермолаевич - солдат до мозга костей, и вопросы политики его интересуют лишь постольку, поскольку внутренняя политика содействует успешному выполнению задач, поставленных армии ее Верховным Вождем. Он всецело душой с армией и уверен в конечной нашей победе так же, как в этом уверена на фронте, в окопах, вся армия, от генерала до последнего солдата". Данная характеристика если и не исчерпывающа, то, несомненно, верна и достаточно объективна. Генерал Эверт был тем человеком, который не мог искренне и достойно исполнять дело, которое он считал невыполнимым в принципе. Поэтому, "железная воля" и "решительный характер" Эверта в такой ситуации играли против полученной задачи.
      Как известно, Брусилов наносил главный удар своего прорыва 8-й армией А. М. Каледина, стоявшей на стыке с ЗФ. То есть, Брусилов оттягивал на себя часть тех неприятельских резервов, что могли быть посланы против Эверта. Он всегда мог объединить порыв своих войск с прорывом, который будет совершен армиями соседа. Правда, Брусилов не учел нежелание Эверта не только наступать, но и взаимодействовать с ним.
      22 мая армии ЮЗФ бросились вперед. Начало прорыва, перенесенное по просьбе итальянцев на неделю раньше предполагаемого, позволяло рассчитывать, что за то время, пока Брусилов будет громить австрийцев, германцы окажут своему союзнику посильную помощь, что облегчит главный удар на виленском направлении силами ЗФ. Действительно, уже с 27 мая германские части появились перед соединениями Каледина. Однако этот же день стал переломным в кампании 1916 г. на Восточном фронте. Видя неимоверный успех соседа, и желая отделаться от наступления, но в то же время не имея воли открыто отказаться от удара, Эверт попросил об отсрочке начала наступления. И Ставка не сумела ему отказать: директива от 27 мая разрешала ЗФ отложить удар до 3 июня (1 июня Эверт выпросит отсрочку до 6 июня).
      Таким образом, наносивший всего только вспомогательный удар ЮЗФ должен был драться в одиночку не неделю, а уже все две. Между тем, тяжелая артиллерия и резервы заблаговременно сосредоточивались у Эверта. Не имея этого, Брусилов не мог надлежащим образом развить успех прорыва и был вынужден сдерживать войска, понесшие большие потери в тактической зоне неприятельской обороны. Понимая, что его удача может захлебнуться, он требовал от Ставки давления на штаб Эверта, чтобы побудить его наступать как можно быстрее. При этом Брусилов даже пытался обвинить его в "предательстве", как нарушении интересов стратегического наступления, что повторил впоследствии и в мемуарах27. В свою очередь, Эверт не желал "работать во славу Брусилова".
      ЮЗФ выполнил свою задачу и перевыполнил - противостоявшие ему австро-венгерские армии были разгромлены. Теперь следовало бить севернее Полесья, однако сроки наступления откладывались. Выходило, что ЗФ, который должен был наносить главный удар, бездействовал, позволяя противнику наращивать свое сопротивление против ЮЗФ. Выхода было два: немедленно передать Брусилову главный удар или развернуть его армии на Рава-Русскую и Львов. Однако Эверт всячески стремился поощрить движение войск Брусилова на Ковель - на помощь ЗФ, который при этом оставался в бездействии.
      Желая совершенно увильнуть от атаки, Эверт сообщил Алексееву, что, в связи с успехами ЮЗФ, лучше будет перенести направление главного удара с виленского на барановичское. То есть, вся весенняя подготовка местности к атаке пошла насмарку. Учитывая, что на подготовку фактически совершенно иной операции требовалось время, Эверт просил Ставку о новой отсрочке. При этом он ясно намекнул, что провал атаки на виленском направлении очевиден и несомненен, в то время, как на барановичском направлении, находящемся по соседству с районом атаки 8-й армии ЮЗФ, можно получить успех. Не решившись спорить, Алексеев дал свое согласие на перегруппировку. Правда, С. Г. Нелипович считает, что, напротив, это Алексеев убедил Эверта "передать Брусилову еще два корпуса и перенести направление главного удара от Вильно к Барановичам"28.
      Эверт надеялся, что армии Брусилова возьмут ковельский район, прорвутся в тыл врага, стоящего против ЗФ, после чего наступление станет делом сравнительно легким, ибо противник будет больше думать об отходе, а не о сопротивлении. В тот же самый день 3 июня, когда армии ЗФ должны были наступать на Вильно после первой отсрочки, Эверт сообщил Алексееву, что пока будет проходить переброска войск на барановичское направление, необходимо, чтобы Брусилов по-прежнему наступал на Ковель. Преследуя обще-стратегические цели, Алексеев его поддержал, в тот же день 3 июня телеграфируя Брусилову: "Ближайшей задачей фронта является сосредоточение сил и нанесение удара теперь же на Ковель..."29.
      Узнав о переносе удара на барановичское направление и, следовательно, новом откладовании срока наступления Западного фронта, Брусилов справедливо ответил Алексееву, что в этом случае успехи прорыва ЮЗФ "ограничатся лишь тактической победой и... на судьбу войны никакого значения иметь не будут". Брусилов считал, что даже самый факт наступления всех фронтов разом, пусть даже и без определяющего успеха, уже не даст противнику возможности продолжать переброску своих немногочисленных резервов под Ковель30. Тем не менее, Эверт вплоть до провала операции под Барановичами, полагал свой удар главным. А потому он не отказывался ни от резервов, ни от запасов боеприпасов, ни от услуг ЮЗФ, вынужденного целый месяц наступать в одиночестве, в то время как перенасыщенный войсками ЗФ все еще "готовился" к наступлению. Единственным плюсом стало лишь то, что, получив информацию о переносе русского удара на барановичское направление, немцы перебросили в этот район 13 дивизий, но и те в основном были взяты из той группировки, что готовилась отбить атаку на Вильно.
      Всего для атаки только в 4-й ударной армии Эверт сосредоточил 19,5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии общей численностью в 325 тыс. штыков и сабель при 1324 пулеметах, 742 легких и 258 тяжелых орудиях. Для развития успеха создавался резерв в 5 корпусов. Со стороны противника район Барановичей оборонялся армейской группой Р. фон Войрша в 80 тыс. штыков при 248 орудиях. Простое сравнение: в начале Луцкого прорыва Брусилов имел в своих 4 армиях 168 тяжелых орудий. Здесь же только в одной армии находилось 258. Какой же успех должен был бы последовать при надлежащем использовании этих сил?
      19 июня 1916 г. части 4-й армии Рагозы бросились в прорыв. В первый же день атаки войска 9-го и 25-го АК ворвались в первые линии неприятельской обороны. Гренадерский и 35-й корпуса атаковали двумя днями позже. Но все атаки были отражены немцами, а те русские подразделения, что все-таки вклинились в оборону, выбивались контратаками. На третий день наступления были введены в бой резервы - 3-й Кавказский и 3-й Сибирский корпуса. Сменяя друг друга, русские атаковали и атаковали, лишь увеличивая количество жертв, ибо неверна была сама организация наступления: "Стремление удержать везде достаточные для занятия всего позиционного фронта силы привело к тому, что больше 80% дивизий в момент решительного наступления сидела, ничего не делая, в окопах"31. Ситуация с Нарочским наступлением повторилась точь-в-точь, с той поправкой, что тогда можно было свалить вину за неудачу на климат. 22, 24, 25 июня русские атаки продолжались с неослабевающей яростью. Результат остался прежним - поражение с громадными и бесцельными потерями в 80 тыс. человек.
      25 июня Эверт вновь сообщил Алексееву о своей неготовности к новому прорыву. Не сумевший организовать ни взаимодействие артиллерии с пехотой, ни маневр резервами во время уже развернувшегося сражения, он переложил значительную часть ответственности за неудачный исход операции на рядовой состав. Генерал с негодованием заметил, что в начале боя многие солдаты самовольно оставляют окопы и уходят в тыл, а возвращаются уже после атаки. Эверт призвал офицерский состав дивизий беспощадно расстреливать таких бойцов "на глазах нижних чинов их частей"32. Стоит ли винить не желавших напрасно погибать солдат? Ведь каждый боец видел, что при таких командирах ничего хорошего не выйдет, но репрессалии коснулись низов армии, чего и следовало ожидать.
      После передачи главного удара Брусилову, ЗФ остался в полосе рядовых стычек и активно передавал войска соседу. Приказ Ставки теперь гласил: "Целью ближайших действий армий Западного фронта поставить удержание находящихся перед ним сил противника, держа их под угрозой энергичной атаки или продолжения операции в барановичском направлении". Весь июль прошел в не имевших определенной цели перегруппировках, так как Эверт по-прежнему наступать не желал. Поддаваясь требованиям Ставки, 3 августа новое наступление было назначено на 15-е число. Затем - на 23-е. Однако 22 августа, после проведения артиллерийской подготовки, операция была вновь отменена под предлогом наступающей осенней распутицы. 27 августа армии ЗФ произвели частный удар на Червищенском плацдарме, после чего фронт замер в мелких локальных стычках.
      С другой стороны, в крови захлебнулся и Брусиловский прорыв. Громадные потери при небольших видимых результатах поразили страну и позволили готовившей государственный переворот оппозиции воспользоваться этим козырем в борьбе против Николая II. Современники не сумели сразу оценить, что русские неудачи были не хуже неудач союзников, гораздо более богато оснащенных техникой. Завязанная русскими "мясорубка" на Восточном фронте, вывела из строя не меньше людей противника, нежели потеряли русские (С. Г. Нелипович считает, что русские потери были, как минимум, в 1,5 раза выше).
      Разочарование итогами кампании 1916 г. было столь велико, что 7 октября такой выдающийся офицер и военный теоретик как А. Е. Снесарев записал в дневнике: "Не надо нам гениальных, которые решают дивные задачи, а дайте нам средних, но храбрых, честных в труде и исполнительных. Дивизия, в которой будут такие, непобедима; она не будет, может быть, иметь ярких разгромов, но она обеспечена от поражений и осечки не даст"33. Именно таков был генерал Эверт. Тот самый Эверт, который ни разу не был тяжело разбит, но и ни разу блестяще не победил, который своим бездействием провалил кампанию. Уж если такие офицеры как Снесарев предпочли бы Эверта Брусилову, то надо отметить высочайшую степень недоверия войск к своим руководителям.
      17 - 18 декабря на Совещании в Ставке решались две задачи - реорганизация Действующей армии ("реформа Гурко") и оперативно-стратегическое планирование на будущий год. Эверт утверждал, что теперь, когда противник сконцентрировал против ЮЗФ значительные силы, "едва ли наше наступление на этом фронте будет иметь большое развитие и значение". Еще меньше шансов на успех, по мысли Эверта, имело бы наступление на Балканы через Румынию, ибо использовать для главного удара Румынский фронт ударом на Болгарию невозможно, так как уже теперь нельзя должным образом питать находящиеся там войска, вследствие единственной железнодорожной колеи, соединяющей армии Румынского фронта с Россией. А затем будет невозможно вывезти оттуда войска, а противник нанесет контрудар на каком-либо оголенном участке другого фронта. Поэтому Эверт вновь выдвинул идею о проведении главного удара опять-таки армиями Западного или Северного фронтов. То есть, провалив атаки лета 1916 г., он еще раз предлагал себя для главного удара весной 1917 года. 10 ноября Эверт сообщил Алексееву, что операции кампании 1917 г., "если и не приведут войну к полному окончанию, то, во всяком случае, предрешат с очевидностью ее исход..."34. Дело в том, что войска получили технику для прорыва, что давало уверенность в успехе. Теперь для наступления Эверт испрашивал только для ударной армии около 2 тыс. орудий, в том числе не менее 700 средних и тяжелых калибров. Однако нанесение главного удара все-таки отводилось Брусилову.
      В отличие от других высших генералов, Эверт не сыграл выдающейся роли во время отречения от престола Николая II и падения российской монархии. Эверт и Сахаров (помощник главнокомандующего армиями Румынского фронта) являлись наиболее лояльно настроенными по отношению к царю главкомами. Оппозиционные заговорщики прекрасно знали это, а потому Эверт и Сахаров остались вне связей с либеральными кругами Государственной Думы. Началом участия Эверта в переломных событиях февраля 1917 г. явилась телеграмма Алексеева главнокомандующим фронтами, где он прямо предложил положительно ответить на вопрос о необходимости отречения императора от престола в пользу сына при регентстве брата великого князя Михаила Александровича.
      Известно, что Эверт пытался, насколько возможно, уклониться от ответа на вопрос Ставки относительно отречения. Только убедившись, что весь высший генералитет, кроме него самого и Сахарова, поддержал переворот, Эверт вынужденно присоединился к общему мнению своих коллег. Безусловно, все это отнюдь не оправдывает Эверта и Сахарова, по сути дела, нарушивших присягу Верховному Главнокомандующему, но их колебания и нерешительность подтверждают точку зрения, что, вероятнее всего, они не обладали точной информацией о готовящемся перевороте. А главное, в условиях, когда Ставка (Алексеев) и герой прошлогодней кампании (Брусилов) поддержали идею отречения, другие не решились на поддержку императора, находившегося к тому же в руках сторонника отречения (Н. В. Рузский). В своей телеграмме от 2 марта на имя императора Эверт указал: "При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный вашему величеству верноподданный умоляет ваше величество, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной Думы, выраженном им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно видимо способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии". Ссылка на М. В. Родзянко и Рузского показывает, что Эверт до последнего момента был отстранен от того объема информации, которым располагали поддерживавшие планы дворцового переворота генералы.
      Первое время после свержения монархии в среде русского офицерского корпуса, в большинстве своем исповедовавшего монархическое мировоззрение, царило смятение. Гучкову так рассказывали о происходившем в Минске: "первые же дни революции, но уже государь отрекся, идет митинг в каком-то большом правительственном здании. В этом зале герб Российской империи. Солдатами заполнен весь зал. Эверт на эстраде произносит речь, уверяет, что был всегда другом народа, сторонником революции. Затем осуждали царский режим, и когда эта опьяненная толпа полезла за гербом, сорвала его и стала топтать ногами и рубить шашками, то Эверт на виду у всех аплодировал этому"35. Подобного рода поведение обычно характеризуется в диапазоне от "хамелеонства" до "предательства". Прежде всего, такие термины употреблялись эмигрантами по отношению к Брусилову. Однако же, вне сомнения, внешнее отречение от монархии было присуще всему высшему генералитету, в большинстве своем не ожидавшему того, что случилось. Генералы рассчитывали на "ответственное министерство", либо, в крайнем случае, - на перемену фигуры монарха. Лишь единицы, вроде начальника 3-го кавалерийского корпуса графа Ф. А. Келлера, открыто выступили в поддержку монархии. Свою роль, бесспорно, сыграл и конформизм - власть есть власть, от которой будет зависеть твое существование. Таким образом, Эверт явился обычным русским генералом высокого ранга, против своей воли втянутым в революционный процесс, а потому и достаточно некрасиво ведшим себя в первые дни революции. А. Е. Снесарёв писал в дневнике: "Эверт, Щербачёв и т.д. чуть ли не заделались "товарищами"... Спешат, упали, о достоинстве забыли"36. По отношению к генералу Эверту это не совсем справедливо. Из 5 наиболее высокопоставленных генералов, лишь 2 были лояльны существующей власти. Они первыми и поплатились за свою лояльность царю.
      Уже 11 марта 1917 г. Эверт был отправлен в отставку с мундиром и пенсией. Осторожный, монархически настроенный, обманутый заговорщиками полководец никому не был нужен. Алексеев не настаивал на смене Эверта, но военный министр Временного правительства Гучков заявил, что Эверт не может командовать фронтом: "полная неспособность которого известна всем, начиная от вас и кончая последним солдатом". Всего через месяц после отставки Эверта в отставку отправится и сам Гучков - в результате Апрельского кризиса.
      Эверт являлся убежденным монархистом, и его поведение можно объяснить исключительно растерянностью. К счастью, в отличие от Рузского, Алексеева и Брусилова, играть неприглядную роль ему пришлось недолго. Всего лишь 7 дней. О настоящих же убеждениях генерала при встрече в Смоленске свое свидетельство оставил минский губернатор: "А. Е. Эверт, человек изумительно цельный и определенный, не скрывая и не прячась, открыто обвинял себя в предательстве Государя... Он полагал, что главным вопросом момента было обеспечение возможности продолжать войну, и думал, что эта возможность сохранится при удовлетворении требований взбунтовавшегося Петроградского гарнизона и возглавившей этот бунт Государственной Думы о смене личности царствующего Монарха"37. Как и прочие высшие генералы, Эверт рассчитывал, что после бескровной смены власти, страна продолжит войну, а не скатится в революционную смуту. Это говорит не о политической близорукости или наивности генералитета, а о неадекватности оценок ситуации и перспектив ее развития в данных конкретных условиях. По словам Друцкого-Соколинского, Эверт сказал: "Я, как и другие главнокомандующие, предал Царя, и за это злодеяние все мы должны заплатить своей жизнью".
      В дальнейшем Эверт не принимал участия в революции и гражданской войне. В 1918 г. старый полководец, как и многие другие "бывшие", был арестован ВЧК, что позволило некоторым эмигрантам говорить о нем, как о расстрелянном в результате "красного террора". Однако эти годы Эверт проживал в Смоленске, а затем в Верее, где на закате дней занимался пчеловодством. В этом городе он и скончался 10 мая 1926 г., пережив всех главнокомандующих фронтами эпохи первой мировой войны.
      В генерале Эверте, как ни в ком другом из русских полководцев, наблюдается раздвоение наполеоновской формулы квадрата ума и воли. Ум Эверта вряд ли можно оценить ниже ума других русских полководцев. Воля же сочетает в себе, если можно так выразиться, "упорную осторожность". Если Рузский всегда действовал при превосходстве сил, теряя имевшиеся возможности в ходе противоборства с противником, то Эверт не смущался этим (Лодзинская или Августовская операция Рузского и Виленско-Свенцянская операция Эверта). Если Куропаткин, все подготовив самым тщательным образом, пасовал перед волей неприятеля, то оборонительные действия 4-й армии в 1914- 1915 гг. показывают, что Эверт, в случае необходимости, вполне мог противопоставить воле врага свою волю. 4-я армия часто отлично дралась против превосходящих сил врага. Но вот стремления к риску, на что отваживались, например, Брусилов и особенно Юденич, у Эверта почти не было. В тот момент, когда ситуация требовала бросить в дело последний фактор - риск, основанный на воле и суворовском мужестве генерала, Эверт не мог переломить себя. И если в обороне имевшейся у полководца воли вполне хватало, то для наступления, где требовался риск, ибо инициатива принадлежит наступавшему, уже нет. Поэтому в оценке Эверта как крупного полководца, проваленная кампания 1916 г. сводит на нет его достижения в кампаниях 1914 и 1915 годов.
      Примечания
      1. ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. М. 1986, с. 218 - 219.
      2. ЗАЛЕССКИЙ К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М. 2003, с. 698.
      3. Сборник ГУГШ. СПб. 1913, вып. 52, с. 88.
      4. РЕДИГЕР А. Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. Т. 2. М. 1999, с. 43.
      5. ГОЛОВИН Н. Н. Галицийская Битва. Первый период, Париж. 1930, с. 253.
      6. Пит. по: ГРИБАНОВ С. В. Пилоты Его Величества. М. 2007, с. 275.
      7. ШВАРЦ А. В. Оборона Ивангорода в 1914 - 1915 гг. М. 1922, с. 71.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5956, оп. 1, д. 5, л. 128об.
      9. СЫРОМЯТНИКОВ А. Наступление и оборона в условиях позиционной войны. Лекции. Пг. 1917, с. 143 - 144.
      10. ПУАНКАРЕ Р. На службе Франции 1915 - 1916: Воспоминания. Мемуары. М.-Минск. 2002, с. 48.
      11. ЕВСЕЕВ Н. Свенцянский прорыв (1915 г.). М. 1936, с. 232, 238.
      12. Пит. по: ПОДОРОЖНЫЙ Н. Е. Нарочская операция в марте 1916 года. М. 1938, с. 5 - 9.
      13. История Тульского оружейного завода, 1712 - 1972. М. 1973, с. 122.
      14. История Первой мировой войны 1914 - 1918. Т. 2. М. 1975, с. 185.
      15. Стратегический очерк войны 1914 - 1918 гг. М. 1923, ч. 6, с. 32.
      16. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии. Т. 4. М. 1994, с. 33.
      17. БАРСУКОВ Е. З. Артиллерия русской армии (1900 - 1917 гг.). Т. 4. М. 1948, с. 143.
      18. ГАРФ, ф. 826, оп. 1, д. 368, л. 4.
      19. Там же, ф. 5956, оп. 1, д. 13, л. 24, 26об., 29, 31, 34.
      20. Там же, ф. 826, оп. 1, д. 349, л. 27 - 28об.
      21. КИТАН Д. Первая мировая война. М. 2002, с. 364.
      22. ДЕНИКИН А. И. Старая армия. Офицеры. М. 2005, с. 107.
      23. БРИТТС Э., КЛЭВИН П. Европа Нового и Новейшего времени. С 1789 года и до наших дней. М. 2006, с. 230.
      24. ЗАЛЕССКИЙ П. И. Возмездие (причины русской катастрофы). Берлин. 1925, с. 191.
      25. МЕССНЕР Е. Луцкий прорыв. К 50-летию великой победы, Н. - Й. 1968, с. 57.
      26. ОБЕРЮХТИН В. И. Барановичи. 1916 год. М. 1935, с. 46.
      27. БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1983, с. 200, 203.
      28. НЕЛИПОВИЧ С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М. - Цейхгауз. 2006, с. 13.
      29. Российский военно-исторический архив (РТВИА), ф. 2003, оп. 1, д. 56, л. 142 - 143, 148об.
      30. ГАРФ, ф. 5972, оп. 1, д. 3, л. 168.
      31. СНИТКО Н., ШЛЯХТЕР Я. Использование войск. Часть 1: Германская армия в 1914- 1919 годах. М. 1930, с. 132.
      32. ГАРФ, ф. 826, оп. 1, д. 368, л. 23.
      33. Афганские уроки: выводы для будущего в свете идейного наследия А. Е. Снесарева. М. 2003, с. 269.
      34. РТВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 277, л. 25.
      35. Александр Иванович Гучков рассказывает... М. 1993, с. 102.
      36. Цит. по: Военно-исторический журнал. 2004, N 11, с. 54.
      37. ДРУЦКОЙ-СОКОЛИНСКИЙ В. А. На службе отечеству. Записки русского губернатора. Орел. 1994, с. 58.
    • Цветков В. Ж. Михаил Васильевич Алексеев
      By Saygo
      Цветков В. Ж. Михаил Васильевич Алексеев // Вопросы истории. - 2012. - № 10. - С. 23-48.
      Генерал Алексеев - начальник штаба верховного главнокомандующего российской армии Николая II, верховный главнокомандующий "революционной армии" 1917 г. и "организатор российской контрреволюции", верховный руководитель Добровольческой армии - сыграл заметную роль в судьбоносный период истории России. Правда, роль его в событиях оценивается подчас предвзято. До сих пор выходит немало сочинений, авторы которых категорично называют Алексеева "бесталанным стратегом", "бездарностью, незаслуженно обласканной царскими милостями", "изменником Государю Императору", "руководителем генеральского заговора". Сложная, неоднозначная фигура в российской истории и, к сожалению, малоисследованная1.
      Родился будущий генерал 3 ноября 1857 г. в патриархальной военной семье, глава которой, Василий Алексеевич Алексеев, - выслужившийся из сверхсрочных унтер-офицеров "армеец". Мать, Надежда Ивановна Галахова, была дочерью учителя словесности. Семья жила в Вязьме, а затем переехала в Тверь. В 1872 г. умерла Надежда Ивановна. Овдовевший Василий Алексеев остался с двумя детьми - 8-летней дочерью Марией и 15-летним Михаилом. Михаил учился в Тверской классической гимназии и особыми успехами не отличался. Желая направить сына к военной карьере и не располагая средствами, отец после 6-го класса гимназии отдал его вольноопределяющимся во 2-й гренадерский Ростовский полк. Затем Михаил Алексеев поступил в Московское пехотное юнкерское училище. Военное обучение проходило лучше гимназического, и молодой юнкер обратил на себя внимание училищного начальства усердием и дисциплиной. И еще несколько характерных черт отличали воспитанника: скромность, некоторая замкнутость и истовая религиозность. Получая образование без "протекций" и "ходатайств", Алексеев, вполне в духе православной традиции, понимал, что надеяться нужно на бога, но и самому "не плошать", а служить и честно "тянуть лямку". Училище было закончено по первому разряду зимой 1876 года.
      В 1877 г. началась война с Османской империей. В "турецкий поход" молодой прапорщик отправился в рядах "родного" 64-го пехотного Казанского полка, в котором раньше служил его отец. В августе 1877 г. полк сражался под Плевной. Алексеев в должности полкового адъютанта служил в штабе отряда генерала М. Д. Скобелева. Проявив исполнительность и смелость, он заслужил боевые ордена св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, св. Анны 4-й степени.
      Участие в боевых действиях способствовало продвижению по службе. Алексеев к концу войны дослужился до чина подпоручика. В январе 1881 г. был произведен в поручики, а в мае 1883 г. - в штабс-капитаны. По свидетельствам современников, "у начальства Михаил Васильевич был одним из лучших офицеров"2. После окончания войны он решил держать экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Ведь рассчитывать на "протекции" по-прежнему не приходилось, а предстояла служба в новой, реформированной армии. Но намерения продолжить военное образование осуществились нескоро.
      В октябре 1885 г. Алексеев принял должность командира роты Казанского полка. Здесь опыт боевой штабной работы дополнился опытом строевого начальника. В отношениях со своими солдатами Алексеев считался "демократом" и командовал ротой, опираясь на авторитет знаний и опыта, не требуя слепого подчинения, без грубых окриков - это отличало нового командира от многих других.
      Четырехлетний "строевой ценз" командования ротой не прошел даром. В 1886 г., во время корпусных маневров под Белостоком, командир корпуса генерал-лейтенант М. Ф. Петрушевский ходатайствовал за него перед начальником Академии Генерального штаба генерал-адъютантом М. И. Драгомировым; летом 1887 г. Алексеев выехал из Вильно в Петербург и сдал вступительные экзамены3.
      В Академии отмечали тщательность его подготовки, педантичность и исключительную работоспособность. Светской жизнью Петербурга он пренебрегал, да и вряд ли был бы принят в ее среду провинциальный армейский офицер. Зато в его характере развивались такие черты, как вдумчивость, стремление максимально расширить познания, не ограничиваясь рамками установленной программы.
      Высокий результат при прохождении "дополнительного" (третьего) курса Академии давал право на зачисление в списки офицеров Генерального штаба и на самостоятельный выбор вакансии для продолжения службы. Кроме того, "за отличные успехи в науках" он был в мае 1890 г. произведен в капитаны по Генеральному штабу.
      Изменилась и личная жизнь 33-летнего генштабиста. Вскоре после окончания учебы Алексеев обвенчался с 19-летней Анной Николаевной Пироцкой, дочерью батальонного командира Казанского полка. В январе 1891 г. в Екатеринославе состоялась их свадьба, и затем молодая чета переехала в Петербург. А в декабре у них появился первенец - Николай. В феврале 1893 г. родилась дочь Клавдия, и в 1899 г. - Вера, будущая хранительница семейного архива, автор книги о своем отце.
      Алексеев был причислен к Генеральному штабу и назначен на службу в Петербургский военный округ. Летом он начал службу в штабе округа. Однообразие военно-бюрократического быта тяготило его. Но вскоре начались лагерные сборы при штабе гвардейского корпуса, во время которых Алексеев "отдыхал душой", вернувшись к привычным для себя полевым занятиям. Тем же летом 1890 г. выпускнику Академии неожиданно удалось получить дополнительный заработок и первый опыт профессиональной преподавательской работы. Ему поручили проведение занятий с юнкерами Николаевского кавалерийского училища по топографическим съемкам и военно-административному праву. Первый педагогический опыт оказался удачным, и хотя в училище у Алексеева была "временная работа", вскоре преподавательский труд стал для него основным4.
      В мае 1894 г., накануне производства в чин подполковника, состоялся перевод в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба, на должность младшего делопроизводителя. Здесь он, по собственному его признанию, учился анализировать особенности ведения современной войны, учитывать во всей сложности характеристики театра военных действий, оценивать техническое оснащение противостоящих армий, состояние путей сообщения, фронтовых резервов, продовольственного снабжения. Во время работы Алексеева в Военно-ученом комитете начались разработки будущих операций русских войск на западной границе, в частности, планов нанесения ударов по Австро-Венгрии через Галицию, Карпаты. В Комитет регулярно поступала информация о численности армий европейских государств, их вооружении и обучении. Все это тщательно изучалось и анализировалось штабными работниками.
      Продолжалась и преподавательская деятельность. С ноября 1893 г. Алексеев проводил занятия по уже разработанному им курсу тактики в Академии Генерального штаба. В 1890-е годы по инициативе генерал-майора Д. Ф. Масловского в учебный план был включен курс истории русского военного искусства. В июне 1898 г. в составе Академии была создана соответствующая самостоятельная кафедра (позднее - кафедра истории военного искусства), что потребовало привлечения новых преподавательских кадров. Исполняющим должность экстраординарного профессора по новой кафедре был назначен полковник Алексеев: в дополнение к курсу тактики он теперь вел занятия и по курсу отечественного военного искусства5. К каждой лекции Алексеев тщательно готовился, стремясь не упустить ни малейшей детали. По свидетельству генерал-майора Б. В. Геруа, не всегда его лекции воспринимались с интересом. Во внешности профессора Алексеева "ничего не было от Марса. Косой, в очках, небольшого роста. В лице что-то монгольское, почему его иногда звали "японцем". Лектор он был плохой, привести в законченный вид и напечатать свой курс не имел времени, но практическими занятиями руководил превосходно"6.
      Период 1890 - 1904 гг. был наиболее спокойным в его жизни. Он уверенно продвигался по служебной лестнице: в апреле 1898 г. был произведен в чин полковника, в октябре - в генерал-майоры. Но ситуация в самой империи и на ее рубежах в это время не отличалось стабильностью. Начало войны на Дальнем Востоке застало его в должности начальника оперативного отделения генерал-квартирмейстерской части Главного штаба7. По прибытии на фронт в ноябре 1904 г. он принял должность генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, на него возлагалась организация разведывательной работы, контроль за боевым снабжением частей и многие другие разнообразные обязанности.
      Положение русской армии осложнялось. Уже был сдан Порт-Артур, и армии под командованием генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина готовились к генеральному сражению под Мукденом. Стратегические планы и тактические решения Куропаткина генерал-квартирмейстер 3-й армии воспринимал скептически. В одном из писем супруге Алексеев отмечал: "Колебания и боязнь - вот наши недуги и болезни, мы не хотим рисковать ничем и бьем и бьем лоб об укрепленные деревни... И противник остается хозяином положения". Но даже при таком мнении о высшем командовании Алексеев не позволял себе открытой критики, протеста, выражения недовольства8. Во время Мукденского сражения штабная работа была напряженной и требовала постоянных контактов с действующими войсками. Во время одного из оборонительных боев Алексеев и его помощники попали под артиллерийский обстрел. Генерал был ранен, но смог организовать отступление. За доблестное командование он был награжден золотым Георгиевским оружием с надписью "За храбрость"; в дальнейшем во время войны он также был награжден орденом св. Станислава 1-й степени с мечами9.
      Вернувшись после войны в Петербург, Алексеев в сентябре 1906 г. принял должность первого обер-квартирмейстера в переформированном Главном управлении Генерального штаба. Теперь в его ведении находились проблемы, связанные с разработкой общего плана будущей войны в Европе. В ГУГШ Алексеев, как и новый начальник Академии Генерального штаба генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын, пользовались авторитетом среди участников образовавшегося кружка генштабистов. В эту группу входили вернувшиеся с фронтов русско-японской войны будущие известные лидеры Белого движения, соратники Алексеева - полковник Л. Г. Корнилов (бывший ученик Алексеева в Академии Генерального штаба), капитаны С. Л. Марков, И. П. Романовский, А. А. Свечин10. Алексеев выступал с предложениями о реформе военного аппарата, улучшении штабной работы. Он утверждал, что роль "полководца", то есть верховного главнокомандующего, должна быть максимально освобождена от текущей штабной работы, чтобы он мог сосредоточиться на стратегических проблемах. Деятельность штаба должна строиться на основе четкого разделения функций каждого отдела, определения должностных полномочий каждого работника в интересах максимального приспособления к решению стратегических и тактических задач.
      Не оставались в стороне и академические проблемы. Алексеев составил доклад, в котором предлагал принципиально изменить порядок поступления в Академию Генерального штаба и систему распределения выпускников. Он считал целесообразным расширить численность слушателей с 300 - 350 до 450 человек. Выпускников следовало в обязательном порядке направлять сначала в войска для прохождения стажировки и только затем переводить на службу в Генеральный штаб, если они показали свою пригодность. О высокой оценке деятельности Алексеева свидетельствовало награждение орденом св. Анны 1-й степени в 1906 г. и производство в генерал-лейтенанты "за отличие по службе" 30 октября 1908 года. Его доклад о реорганизации учебного процесса в Академии получил одобрение (исполнению намеченного помешала война)11.
      30 августа 1908 г. Алексеев был назначен начальником штаба Киевского военного округа, имевшего важное стратегическое значение. Командовал округом генерал от артиллерии Н. И. Иванов. Алексеев разработал план оперативно-стратегического развертывания войск округа на случай предполагаемого наступления в Галиции. Существовавшие на тот момент планы исходили из вероятности ведения войны против Австро-Венгрии и Германии одновременно. Алексеев был сторонником нанесения главного удара по Австро-Венгрии, для чего следовало сосредоточить все силы Киевского и Одесского округов на границе и, если противник, воспользовавшись незавершенностью мобилизационного развертывания, начнет вторжение, то нанести сильный контрудар и перевести военные действия на территорию Галиции и Буковины.
      Эти планы были изложены Алексеевым в докладе "Общий план войны", датированном 17 февраля 1912 года. В нем Алексеев критически оценивал официальный план, одобренный в 1910 г. военным министром, генералом от кавалерии В. А. Сухомлиновым. В этом плане, исходя прежде всего из соображений "союзнического долга" перед Францией, устанавливалась необходимость нанесения главного удара по Германии. Алексеев же исходил из того, что "в первый период войны России следует наносить главный удар Австро-Венгрии, назначая для этого возможно большие силы". Для обоснования направления главного удара Алексеевым был приведен анализ геополитических перспектив. Он считал, что российское командование должно в своих интересах использовать очевидное стремление славянских народов, находившихся в составе империи Габсбургов, к обретению национальной независимости. Последующие события подтвердили правильность данных прогнозов12.
      После критики Алексеевым плана войны отношения с Сухомлиновым ухудшились. Перевод его из ГУГШ в округ многие оценивали как некое "понижение по службе". Еще более заметным "понижением" считался перевод Алексеева в июле 1912 г. с должности начальника штаба Киевского округа в Смоленск на должность командующего 13-м армейским корпусом. Однако "переход в строй" дал ему возможность почувствовать перемены, происходившие не в высших военных сферах, а в среде офицеров и солдат. И все же с точки зрения эффективности использования его штабного опыта это перемещение вряд ли принесло пользу.
      В этой ситуации обнаружилась еще одна черта характера Алексеева. Вместо ожидаемых твердости и категоричности в отстаивании своих взглядов, он проявлял порой неожиданную уступчивость. Можно было заметить стремление избежать столкновения, когда возникало противостояние, в котором ему - по его должности, "бюрократическому весу" в системе военного управления - заведомо пришлось бы уступить министерским чиновникам. К этому добавлялось свойственное христианской этике смирение и терпимость к своим противникам. (Эти качества проявились и во время революционных событий февраля-марта 1917 года.) И это несмотря на то, что в трусости Алексеева нельзя было упрекнуть.
      Приближалась война. 19 июля 1914 г. он принял должность начальника штаба Юго-Западного фронта, в состав которого вошли армии, развернутые на основе хорошо знакомого ему Киевского военного округа. В августе-сентябре 1914 г. русские войска на Юго-Западном фронте действовали с успехом. Австрийское командование предполагало, разгромив русские армии у Люблина, развернуть дальнейшее наступление на территории Польши. В свою очередь немецкие войска, наступая навстречу австрийцам, должны были замкнуть окружение и захватить переправы через Вислу. В создаваемый таким образом "польский мешок" попали бы значительные силы Северо-Западного и Юго-Западного фронтов. Отсутствие должного внимания Ставки верховного главнокомандующего к действиям Юго-Западного фронта привело к тому, что австро-венгерским войскам удалось произвести сильное давление в направлении на Люблин и Холм. Не смущаясь неудачами в Люблин-Холмском сражении, Алексеев быстро составил новый план. Поскольку теперь правый фланг Юго-Западного фронта прочно опирался на линию Люблин-Холм-Ковель, а наступательный порыв австро-венгерской армии явно ослабевал, было решено скорректировать направление контрударов: попытаться опрокинуть левый фланг австро-венгерских войск, отбросить их от Люблина и перейти в общее фронтальное наступление. Удары левофланговых армий Юго-Западного фронта на Галич и Львов оказались сокрушительными и во многом неожиданными для австрийского командования. 21 августа 1914 г. пал Львов. Австро-венгерские войска оказались не только отброшенными за пределы российской границы, но и оставили почти всю Галицию и Волынь. Была окружена мощная крепость Перемышль, являвшаяся узловым оборонительным пунктом в обороне противника. Ему потребовалось перебросить подкрепления и резервы с других направлений, в частности, с Балкан, что существенно облегчало положение сербской армии. За успешное проведение операции Алексеев получил звание генерала от инфантерии (24 сентября 1914 г.) и орден св. Георгия 4-й степени.
      В разработке и проведении стратегических планов заслуги Алексеева были несомненны. Сказался характерный для него "почерк" стратегической работы: холодная трезвость рассуждений, выдержка в расчетах, отсутствие эмоциональности, импульсивности.
      Победоносная Галицийская операция и явные неудачи соседнего Северо-Западного фронта в Восточной Пруссии повлияли на перемену отношения высшего военного командования к Юго-Западному направлению. По оценке современников, "инициатива операций, видимо, была в руках Алексеева. Ставка в основу действий клала планы, выработанные штабом Юго-Запада для себя. Главная масса войск была в руках Юго-Запада. Уже тогда высказывалось мнение, что место Алексеева не в штабе Юго-Запада, а в Ставке"13. Наступление Юго-Западного фронта успешно развивалось. В начале
      1915 г. был окружен и капитулировал гарнизон крепости Перемышль, сильнейшего укрепленного пункта в Галиции. Сразу же после взятия Перемышля, 17 марта 1915 г. Алексеев был назначен командующим Северо-Западным фронтом. В отличие от Юго-Западного, Северо-Западный фронт не провел крупных победоносных операций. Под командованием Алексеева оказалась группировка из восьми армий, стратегической задачей которых было нанесение ударов не только в Восточной Пруссии, но и далее на Берлин. Однако вместо наступательных операций штабу фронта приходилось отражать активные удары противника.
      В апреле 1915 г. началось мощное австро-немецкое контрнаступление. Юго-Западный фронт не сдержал натиск. Отступая из Галиции и Волыни, русские армии вынужденно открывали фланг Северо-Западного фронта. В сложившейся обстановке от командующего фронтом требовались гибкость и оперативность, и со своей задачей он справился. По линии Белосток-Брест, переходя в частые контратаки, медленно и планомерно отходили русские войска на восток. Затянуть "польский мешок" противнику так и не удалось. Фронт был выпрямлен, армии спасены, планы немецкого командования не осуществились. Союзники по Антанте выразили свое признание заслуг генерала: 14 января 1916 г. он был награжден британским орденом св. Михаила и св. Георгия.
      Становилось очевидным, что скорого окончания военных действий ожидать не приходится. В этой обстановке вполне оправданным выглядело решение Николая II возглавить действующую армию и флот, принять должность верховного главнокомандующего. 18 августа состоялось официальное назначение Алексеева начальником штаба верховного главнокомандующего. "Тяжело мне... не по количеству работы, а потому что по неисповедимым указаниям Господним я скоро... стану в такой среде, в такой атмосфере, которую я не знаю, боюсь, к которой не подготовило меня мое скудное воспитание и незаконченное для высокого света образование", - так писал Алексеев о своем предстоящем "повышении"14.
      Однако первоначальные опасения Алексеева, что на новой должности ему трудно будет строить взаимоотношения с императором, на деле не оправдались. По воспоминаниям современников, их отношения "базировались на взаимном и полном доверии". Николай II полностью передал Алексееву ("моему косоглазому другу") не только всю "бумажную" часть деятельности, но и всю стратегическую и оперативно-тактическую работу. Проявилась и еще одна черта, сближавшая царя-главкома и его начальника штаба - это глубокая православная вера.
      Ставка находилась в Могилеве. Алексеев регулярно делал доклады Николаю II, начинавшиеся после 10 часов утра. К этому времени он просматривал сообщения, полученные с фронтов за предыдущий день. В первой, "информационной" части доклада, включавшей чтение донесений и пояснения на карте, участвовал генерал-квартирмейстер М. С. Пустовойтенко. Во время второй части доклада, содержавшей "обсуждение происшедшего, принятие решений, назначения, рассмотрение важнейших государственных вопросов", Алексеев оставался наедине с государем, и содержание их бесед оставалось неизвестным.
      Генерал А. И. Деникин считал, что "такая комбинация, когда военные операции задумываются, разрабатываются и проводятся признанным стратегом, а "повеления" исходят от верховной и притом самодержавной власти, могла быть удачной". Однако Николай II последнее слово при принятии принципиальных решений сохранял за собой. Вопросы стратегического планирования, разумеется, разрабатывал Алексеев, тогда как вопросы назначений и отставок зависели только от воли Николая II15. Но вот что постоянно отмечали очевидцы: "Михаил Васильевич оберегал дело от всяких посторонних влияний и вмешательств. В этом отношении он, столь неограниченно деликатный и мягкий, сразу давал понять, что не допустит в святое святых тех, кому этого хотелось бы лишь для собственного любопытства". Можно объяснять подобные действия начальника штаба соображениями секретности: вероятность внедрения немецкой разведки даже в самые высшие "сферы" не исключалась. Но куда более опасными и подчас раздражающими представлялись ему желания придворных, находившихся в Ставке, и многочисленных представителей "общественности" узнать детали готовившихся военных операций16.
      "Нерасторопность" правительства в деле снабжения армии побуждала Алексеева расширять сотрудничество с "общественными кругами". На этой основе сложились его контакты с деятелями Союзов земств и городов и Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК). Одним из наиболее активных представителей "общественности" был А. И. Гучков, уже знакомый Алексееву по периоду работы в ГУГШ и позднее - по времени командования Северо-Западным фронтом. Сама по себе идея сотрудничества власти и общества во имя победы над врагом выглядела позитивной. "Общественная инициатива", направленная на поддержку фронта, выражалась также через посредство Военно-морской комиссии Государственной думы, члены которой входили в состав созданного Особого совещания по обороне государства. В практику таким путем вошло совместное обсуждение членами Государственной думы, Государственного совета и Совета министров вопросов производства военной техники и боеприпасов. И все же многие представители "общественности" не упускали случая доказать явные преимущества работы структур ЦВПК и Земгора перед правительственными структурами, продемонстрировать гораздо большую степень своих "патриотических усилий" по сравнению с "бездеятельностью" чиновников. Этим отличалось и поведение Гучкова. В своем честолюбивом стремлении к политическому лидерству он не останавливался подчас перед крайне резкой критикой действий власти. Осенью 1916 г. широкое распространение получили машинописные копии оставшегося безответным письма Гучкова Алексееву от 15 августа 1916 года. В нем Гучков в резкой форме отзывался о деятельности правительства, обвиняя конкретных министров и при этом отмечая успехи военной стратегии самого Алексеева, намеренно противопоставляя фронт тылу, генерала - министрам, подчеркивая заслуги Ставки. Но Алексеев еще со времени "великого отступления" 1915 г. был хорошо осведомлен относительно положения в тылу и отнюдь не питал иллюзий относительно дееспособности правительства. Гучков не "раскрывал глаза" Алексееву. Для пользы дела нужны были конкретные, реальные действия по улучшению снабжения фронта, а не эмоциональные оценки действий правительства со стороны пусть даже и довольно известного представителя "общественности". К самому Гучкову у Алексеева отношение было в то время нейтральным, но после Февраля 1917 г. - определенно отрицательным ввиду тех непоправимых ошибок, которые были допущены им в должности "революционного" военного министра.
      Что касается вероятности участия Алексеева в том, что позднее получило наименование "дворцового переворота", то мнение, выраженное Гучковым позднее, в эмиграции, о том, что Алексеев "был настолько осведомлен, что делался косвенным участником", не подтверждается какими-либо конкретными сведениями об участии генерала в "заговоре". В рукописном очерке о подготовке "дворцового переворота" Гучков сообщал иное: "Никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось". "Заговорщики" сознавали, что им не удастся "получить участников в лице представителей высшего командного состава", - и напротив, были вполне уверены в том, что "они бы нас арестовали, если бы мы их посвятили в наш план"17.
      Реальная точка зрения генерала сводилась к необходимости укрепить власть, сосредоточить решение важнейших вопросов военной организации и снабжения армии в одних руках. В начале лета 1916 г. под влиянием очевидных успехов на фронте в высших военных сферах обсуждались задачи наращивания военного производства. При поддержке генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича начальник ГАУ генерал А. А. Маниковский представил в Ставку докладную записку с обоснованием предложения о создании должности "Верховного министра государственной обороны". В его компетенции находились бы все вопросы, связанные с производством вооружения, распределением военных заказов, их финансированием. Сам же этот министр должен был подчиняться только верховному главнокомандующему. Алексеев в целом поддержал записку Маниковского, составив на ее основе доклад государю (15 июня 1916 г.). Но подобные планы не получили действенной поддержки со стороны власти18.
      Военные планы на 1916 год Алексеев составлял со всей свойственной ему тщательностью и педантичностью. Очевидно было, что год может стать переломным. Требовалось учитывать не только потенциальные возможности российского Восточного фронта, но и принимать во внимание планы союзников по Антанте. На состоявшейся в марте межсоюзнической конференции во французском городе Шантильи было намечено одновременное наступление союзников в мае. 22 марта 1916 г. Алексеев представил Николаю II доклад, в котором детально рассматривались возможности общего наступления Восточного фронта. Отмечая существенное численное превосходство над противником, начальник штаба пришел к выводу о необходимости энергичного наступления войск Северного и Западного фронтов сходящимися ударами в направлении на Вильно. Юго-Западный фронт, имея против себя многочисленные силы австро-венгерский армии, должен был сковывать противника, не давая ему возможности перебросить подкрепления на помощь немцам, а затем перейти в наступление - после того как его соседи, Северный и Западный фронты, смогут развить успех в Полесье. На растянутом Восточном фронте, при недостаточной сети железных дорог и слабости шоссейных коммуникаций, невозможно было рассчитывать на оперативное использование резервов в случае отдельных "точечных" ударов. Поэтому генеральное наступление требовало одновременного участия всех фронтов российской армии19.
      Итоговый план, утвержденный после совещания главнокомандующих фронтами в Ставке 11 апреля 1916 г., несколько отличался от первоначального. Главный удар теперь предписывалось нанести Западным фронтом, а Северный и Юго-Западный должны были оказывать ему содействие, наступая на флангах. Однако не прошло и месяца, как план опять пришлось изменить ради спасения Италии, перешедшей из Тройственного союза в Антанту. Теперь начать наступление предстояло частям Юго-Западного фронта, с целью "притянуть к себе" силы австро-венгерской армии20.
      22 мая 1916 г. войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Начался знаменитый "Брусиловский прорыв". В историографии подчас встречается утверждение, что командующий фронтом действовал вопреки мнению Алексеева, который не принимал новую тактику прорыва неприятельских позиций. На самом деле здесь, очевидно, имел место не конфликт двух тактических методов прорыва, а разное понимание его результатов: генерал А. А. Брусилов не исключал эффективного развития наступления на любом из участков фронта, тогда как Алексеев стремился добиться гарантированного успеха именно там, где это будет наиболее выгодно для реализации стратегического плана наступления всех фронтов. Целесообразность концентрированных фронтальных ударов была очевидна тогда, когда требовалось "разорвать" линию обороны противника. Одновременные фронтальные удары, как правомерно считал Брусилов, не позволяли противнику подводить резервы к отдельным участкам прорыва. Алексеев, не возражая Брусилову в принципе, поддерживал идею фронтальных "демонстративных ударов", которые при этом позволяли бы сохранять силы для последующего развития наступления. Но в любом случае, после того как оборона прорвана, следовало развивать силу удара на отдельных стратегически важных направлениях, концентрировать ресурсы именно на этих участках. Фронтальное наступление, таким образом, отнюдь не исключало отдельных, сосредоточенных прорывов, что, в сущности, и подтвердилось дальнейшим развитием Брусиловекого прорыва21.
      Наступление Юго-Западного фронта продолжалось почти три месяца. Первоначальный план прорыва был выполнен полностью. 25 мая был взят Луцк. За первые три дня войска Юго-Западного фронта прорвали оборону противника в полосе 8 - 10 км и продвинулись в глубину на 25 - 35 километров. Ситуация на фронте быстро менялась и требовала оперативных решений со стороны Ставки. Ввиду очевидного успеха Брусилова Алексеев пересмотрел план общего наступления, и теперь нанесение главного удара предоставлялось Юго-Западцому фронту. В принципе это было своеобразным развитием предвоенного, хорошо известного начальнику штаба плана развертывания сил российской армии, по которому основным считалось именно юго-западное направление. К этой же цели Алексеев склонялся и в начале 1916 года. Теперь преимущества эти становились неоспоримыми. По новому плану действий, главным направлением удара становился район Ковеля - стратегически важный узел железных дорог, центр коммуникаций, соединявший австро-венгерские и немецкие войска. Здесь наступала наиболее боеспособная, 8-я армия Юго-Западного фронта22.
      Директива Ставки от 26 июня 1916 г. предусматривала создание мощного "кулака" для нанесения решающего удара под Ковелем. После того как 8-я армия достигла тактического успеха, закрепить его должны были гвардейские полки, составившие Особую армию под командованием генерала от кавалерии В. М. Безобразова. Алексеев считал Безобразова недостаточно подготовленным для такой ответственной роли, но Николай II настоял на своем решении. 15 июля наступление возобновилось, и в течение нескольких дней русские войска пытались пробиться к Ковелю. Героические атаки гвардейских полков сопровождались огромными потерями, но добиться успеха не удалось. К противнику подошли подкрепления, и бои остановились, возобновилось состояние "позиционной войны".
      Большие потери гвардии многие ставили в вину Алексееву. В этом усматривалось едва ли не умышленное стремление "сына фельдфебеля", "не любившего гвардию", поставить гвардейцев под удар. Но гвардейские полки несли неоправданные потери отнюдь не из-за "неприязни" начальника штаба верховного главнокомандующего, а из-за слабой подготовки атак, недостаточной разведки местности, неудовлетворительной координации действий строевых начальников и, нередко, неуместной "гвардейской" самоуверенности идущих в атаку солдат и офицеров23.
      Брусиловский прорыв предопределил общий, успешный для Антанты, итог кампании 1916 года. Но этот успех не был подкреплен должным содействием других фронтов, а также союзников24.
      Осенью 1916 г. здоровье Алексеева ухудшилось. На это влияли и тяжелая работа, и постоянное нервное напряжение, и хроническое недосыпание. В начале ноября он еще принимал участие в разработке планов на 1917 год. По мнению Алексеева, следовало отдать приоритет Юго-Западному фронту и нанести главный удар на львовском направлении. Наступление планировалось начать не позднее 1 мая 1917 года25. Из-за обострения болезни он вынужден был отойти от руководства штабом и несколько дней находился буквально на грани жизни и смерти. Для улучшения здоровья было решено отправить Алексеева в отпуск в Крым. Его должность временно занял генерал от кавалерии В. И. Гурко26. Но отъезд не означал перерыва в его работе. В Морское собрание в Севастополе, где поселился Алексеев, был протянут прямой телеграфный провод, что позволяло регулярно запрашивать его мнения по неотложным вопросам.
      1916 год заканчивался в условиях стабильного фронта, но все более нараставшего внутриполитического кризиса. Потенциальные "заговорщики" во главе с Гучковым помышляли о разработке конкретного плана действий. Не оставили они без внимания и Алексеева. Точных сведений о встрече генерала с "оппозиционерами > в Севастополе нет. По воспоминаниям дворцового коменданта В. Н. Воейкова, Алексеев будто бы сказал двум посетившим его делегатам Государственной думы: "Содействовать перевороту не буду, но и противодействовать не буду". А согласно воспоминаниям Деникина, на вопрос о своем участии в "перевороте" Алексеев ответил категорическим отказом. Во время войны, особенно, накануне решающих сражений, радикальные изменения обстановки в стране создают огромную опасность для армии, которая "и так не слишком прочно держится"27.
      Подлечившись, он решил вернуться в Ставку и 17 февраля 1917 г. выехал в Могилев. Незаконченный курс лечения периодически напоминал о болезни высокой температурой и болью.
      Вечером 24 и 25 февраля из Петрограда были получены первые относительно подробные сведения о "беспорядках", антиправительственных выступлениях. По воспоминаниям полковника В. М. Пронина, офицера генерал-квартирмейстерской части Ставки, "особого значения" этим сведениям "как-то не придавали"28. Телеграмма командующего Петроградским военным округом генерал-лейтенанта С. С. Хабалова хотя и сообщала о рабочих демонстрациях и столкновениях с полицией, все же вызывала оптимизм: "толпа разогнана", порядок в столице восстановлен и положение контролируется местными властями. Однако из телеграмм председателя Государственной думы М. В. Родзянко следовало, что в Петрограде "гражданская война началась и разгорается", а "правительство совершенно бессильно подавить беспорядок". Поскольку же председатель Думы давно имел в Ставке репутацию "паникера", его словам не придали большого значения. Большего доверия заслуживала депеша военного министра, генерала от инфантерии М. А. Беляева, утверждавшего, что "власти сохраняют полное спокойствие".
      Беляев и Хабалов просили незамедлительной отправки в Петроград "надежных войсковых частей". Хотя Петроградский военный округ был выделен из состава Северного фронта и наделен правами особой армии, с подчинением ее непосредственно командующему округом, Алексеев не оставил его без поддержки. В общей сложности, около трех дивизий наметил он направить с разных фронтов и из внутренних округов против петроградских мятежников. Во главе этих войск, по его настоянию, должны были находиться "смелые помощники", "прочные генералы", решительные начальники. Начальнику Московского военного округа, генералу от артиллерии И. И. Мрозовскому предписывалось объявить и Москву на осадном положении, чтобы не допустить распространения революции по стране. Положение, однако, серьезно осложнялось тем, что предназначенные к отправке части предстояло снять с фронтовых позиций, переместить к местам погрузки и оперативно перевезти к местам сосредоточения для дальнейшего "похода на бунтующий Петроград". Сделать это в течение нескольких дней не представлялось возможным29.
      Упрекать Алексеева за "преступное бездействие" в создавшейся ситуации, нельзя. Напротив, учитывая временное затишье на фронте, наштаверх принимал все возможные меры для переброски армейских частей против надвигавшейся революции. Что касается политических "уступок", то здесь генерал опирался первоначально на предложения великого князя Михаила Александровича, предлагавшего государю назначить главой правительства, наделенного чрезвычайными полномочиями, князя Г. Е. Львова, как человека, хорошо зарекомендовавшего себя в отношениях с "общественностью", но затем стал склоняться к возможности введения "ответственного министерства".
      Сильное беспокойство у Алексеева вызывало неизменное желание Николая II как можно скорее оставить Ставку и выехать в Царское Село, где находилась в опасности его семья. Были получены сведения о переходе на сторону восставших частей петроградского гарнизона, примеру которого мог последовать и царскосельский. Все это чрезвычайно беспокоило царя, и после недолгих колебаний он решил ехать в Царское Село. Алексеев, напротив, был убежден, что оставлять Ставку в столь неопределенном положении и рисковать отъездом к "бунтующему Петрограду" недопустимо. К 28 февраля правительство в Петрограде уже заявило о "коллективной отставке", а Хабалов и Беляев окончательно выпустили из рук средства ликвидации "петроградского бунта".
      Заверив Алексеева в том, что он не поедет в Царское Село, Николай II неожиданно изменил свое решение и покинул Могилев. Начальнику штаба поручалась координация действий по отправке войск к Петрограду. Утром 28 февраля из Ставки выехал Георгиевский батальон. С вечера 28 февраля 1917 г. начались самые тяжелые для Ставки часы. Непосредственной связи с императорским поездом не было, и, по свидетельству Пронина, "сведений о местонахождении государя добыть не удалось". Еще утром 28 февраля в Ставку пришли сообщения о том, что власть в столице фактически перешла к "самочинно созданному" Временному комитету Государственной думы во главе с Родзянко. 1 марта телеграфная связь Ставки с Царском Селом была прервана. Алексеев первоначально не вел собственных переговоров с Родзянко, отправляя телеграммы Хабалову и Беляеву, а позднее пользовался посредничеством штаба Северного фронта. И только получив известие о контроле Комитета над связью и железными дорогами, в категорической форме потребовал от Родзянко незамедлительно восстановить прерванное с Петроградом прямое сообщение, предупредив о гибельности вмешательства столичных политиков в дела фронта30.
      Если в борьбе с "внешним врагом" цели и задачи были ясны, то для ведения успешной борьбы с "внутренним врагом", в условиях тяжелейшей войны, надежность воинских частей становилась относительной. Отправленные против столицы, но "разагитированные" посланцами революционного Петрограда полки и батальоны отказывались "стрелять в народ", заявляли о своем "нейтралитете"31. Надежды Алексеева на "подавление бунта вооруженной силой" окончательно исчезли после полученных днем 1 марта сообщений о том, что "полная революция" произошла в Москве и на сторону мятежников перешел Кронштадт. Если раньше можно было рассчитывать на создание "ударного кулака" против одной только столицы, то теперь, для подавления революционного московского гарнизона и Балтийского флота, сил очевидно не было32. В этой ситуации оставалось надеяться исключительно на "политические уступки", которые, как могло представляться в Ставке, позволяли продолжать войну и сохранить хотя бы минимальную устойчивость фронта.
      В 3 часа дня 1 марта в Ставке были получены сведения о том, что поезд государя находится на станции Дно. Блокированные в своем движении к Царскому Селу, литерные поезда царя-главковерха вынуждены были направиться в Псков, в месторасположение штаба Северного фронта. Алексеев, не исключая возможности создания "ответственного министерства", решил настоять перед государем о согласии с прежними условиями Комитета Государственной думы. К тому же полученная от Николая II телеграмма предписывала до приезда государя в Царское Село войскам, направленным в Петроград, "никаких мер не предпринимать". Казалось, что вероятность мирного разрешения конфликта сохраняется. В Псков был отправлен составленный камергером Н. А. Базили проект манифеста о "даровании ответственного министерства".
      В ночь на 2 марта согласие государя подписать манифест было получено, и сообщение об этом было отправлено в Петроград. Но вскоре из штаба Северного фронта пришли сообщения, что "династический вопрос поставлен ребром, и войну можно продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения государя от престола в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича". Алексеев, получив депешу из Пскова, разослал ее содержание всем командующим фронтами с собственным добавлением: "Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения"33.
      Вполне закономерен в этой связи вопрос о противоречивости в действиях Алексеева: как можно было так быстро отказаться от полученного согласия Николая II на "ответственное министерство", чтобы признать революционные предложения Родзянко и Рузского, связанные с необходимостью отречения? Здесь, очевидно, следует отметить недостаток твердости у Алексеева в столь критических условиях. Очень верно отметил позже эту его психологическую черту генерал А. С. Лукомский в переписке с Деникиным по поводу издания "Очерков русской смуты": "Начавшиеся в Петрограде события должны были его (Алексеева. - В. Ц.) побудить определенно заставить государя с места дать ответственное министерство и затем принять решительные меры для подавления "Петроградского действа". И он это сделать не мог, но.., что ему помешало?". Ответ Деникина был краток и точен: "Вы упрекаете Алексеева за то, что он якобы мог сделать, но не сделал: заставить государя пойти на реформы и подавить "Петроградское действо"? Нет, не мог - по слабости своего характера и по неустойчивости государева характера"34.
      Важно помнить, что ко 2 марта перспективы силового "подавления бунта" представлялись в Ставке исчерпанными. Но оставалась главная цель, ради которой можно было идти на любые политические уступки: победа в войне. В изменяющихся условиях Алексеев стремился к максимально возможному сохранению преемственности власти, к недопущению скоропалительных, непродуманных перемен. "Сознавая, насколько отречение царя может тяжело повлиять на армию, Алексеев стремился, чтобы Николай II, перестав быть царем, все же некоторое время оставался бы верховным главнокомандующим и этим как бы примирил раздоры в армии... По плану Алексеева, через некоторое время государя должен был сменить прибывший с Кавказа великий князь Николай Николаевич"35.
      В ночь на 3 марта из Пскова были получены новые сообщения. В 1 час 30 минут в Ставку пришла телеграмма о назначении государем нового председателя Совета министров - князя Г. Е. Львова и нового главковерха - великого князя Николая Николаевича, но после этого последовало внезапное решение: "Государь император изволил подписать акт об отречении от престола с передачей такового великому князю Михаилу Александровичу". По воспоминаниям Пронина, "отречения императора от престола и за сына никто не ожидал, это было полной неожиданностью для всех"36.
      Позиция Ставки оставалась неизменной. На престол должен был вступить великий князь Михаил Александрович, и в России должна сохраниться монархия. В течение всего дня 3 марта Алексеев безуспешно пытался связаться с Петроградом, отправлял телеграммы на имя Львова и Родзянко, настаивая на незамедлительной публикации акта отречения государя и скорейшем объявлении о присяге новому императору Михаилу37. Не случайно, получив известие об отказе вступить на престол Михаила Романова до вынесения решения об этом Учредительным собранием, Алексеев отмечал роковую ошибочность подобного акта: "Хотя бы непродолжительное вступление на престол великого князя сразу внесло бы уважение к воле бывшего государя и готовность великого князя послужить своему отечеству в тяжелые, переживаемые им дни; на армию это произвело бы наилучшее, бодрящее впечатление". Поздним вечером 3 марта Алексеев на вокзале лично встречал вернувшийся из Пскова литерный поезд с уже бывшим императором.
      Новое правительство все больше увлекалось массовой политикой и все меньше думало о самом важном государственном деле - победоносном окончании войны. Военное министерство во главе с Гучковым вместо удовлетворения насущных потребностей фронта 5 марта направило в Ставку приказ, устанавливающий новые отношения между офицерами и солдатами. В нем отменялись установившиеся столетиями традиции отдания воинской чести, титулования, вводились "политические права и свободы". Алексеев был убежден, что подобные меры несвоевременны, а в условиях войны - губительны. Если отдельные перемены во "внешнем облике" армии еще можно было, по мнению Алексеева, принять, то "политические" перемены представлялись "совершенно недопустимыми". "Учитывая степень культурного развития нашего солдата... в число делегатов и число членов различных собраний, образуемых с политической целью, попадут исключительно мастеровые, то есть крайний левый элемент... Втягивание армии ныне в политику приведет к невозможности продолжать войну, и не позже июня Петроград будет в руках германцев, которые продиктуют нам мир по своему желанию и в экономическом отношении нас поработят"38.
      Прежняя "царская Ставка" доживала последние дни. Было решено, что государь выступит с прощальным обращением к армии. В ночь на 8 марта по распоряжению Алексеева в войска был передан "прощальный приказ императора", лично написанный Николаем II 7 марта. Но вскоре в Ставке была получена телеграмма от Гучкова, запретившего распубликовывать приказ, и дальше штабов армий и отдельных корпусов и дивизий (на Румынском фронте) он не прошел39. 8 марта Николай II под контролем представителей Временного правительства, доставивших в Могилев распоряжение о его аресте, покинул Ставку.
      Неожиданно для Алексеева изменилась и военная иерархия. Предполагаемое вступление в должность главковерха великого князя Николая Николаевича так и не состоялось. Еще вечером 6 марта у Алексеева состоялся длительный разговор по прямому проводу с Гучковым и Львовым. Петроградские политики снова, ссылаясь на изменившиеся политические обстоятельства, указывали генералу на неприемлемость представителя Дома Романовых на посту главнокомандующего, и под таким давлением Николай Николаевич заявил о своей отставке.
      Алексеев стал исполнять обязанности главковерха, а со 2 апреля принял эту должность формально. Теперь ему самому в полном объеме предстояло принимать и проводить в жизнь стратегические решения, контролировать положение на фронтах, поддерживать взаимодействие с союзниками. В разговоре с Алексеевым 6 марта Львов говорил ему, что он "пользуется доверием правительства и популярностью в армии и народе". Но против кандидатуры Алексеева выступал Родзянко, считавший генерала приверженцем "диктаторских" методов управления. А представители нарождавшейся в те дни советской власти и вовсе были уверены в крайней "реакционности" "царского генерала". Политика революции властно вторгалась и беспощадно ломала установившуюся стратегию войны, и игнорировать политические факторы становилось невозможным40.
      В военной сфере прежде всего требовалось уточнить стратегические планы, разработанные в начале года. В условиях происходивших революционных перемен Алексеев пессимистично оценивал возможности крупных военных операций и считал необходимым лишь соблюдение обязательств перед Антантой. Ставка не смогла получить полноту военной власти и стать, по словам Деникина, "объединяющим командным и моральным центром". Нарастала "демократизация" армии, ярко выраженная в так наз. Декларации прав солдата, которая закрепляла принцип участия солдат в политических акциях, в выборах, политических и профессиональных организациях41. И все же при главковерхе Алексееве делалось все возможное для того, чтобы сохранить боеспособность фронта. 4 мая он вместе с командующими фронтов прибыл в столицу, и здесь состоялось первое после начала революции расширенное совещание военачальников с министрами Временного правительства, членами Комитета Государственной думы и представителями Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Стенограмма заседания отразила словесную готовность министров и лидеров Совета поддержать требования военных, однако реальность оказалась далека от ожиданий. "Армия на краю гибели, - предостерегал Алексеев в своем докладе, - еще шаг - и она будет ввергнута в бездну, увлечет за собою Россию и ее свободы, и возврата не будет"42. В результате сроки намеченного наступления пришлось перенести на начало июня.
      Радикальным революционерам, советским структурам, фронтовым, армейским, корпусным комитетам нужно было оперативно противопоставить контрреволюционные структуры, настроенные на решительные действия ради продолжения войны "до победного конца". С 7 по 22 мая в Ставке прошел 1-й съезд влиятельной военной организации, послужившей позже одной из основ формирования Белого движения - Всероссийского Союза офицеров армии и флота. Ввиду продолжавшегося падения боеспособности войск на фронте, по мнению Алексеева, необходимо было приступить к частичной демобилизации солдат (прежде всего старших возрастов), а взамен - создать особые подразделения из добровольцев - убежденных сторонников продолжения "войны до победного конца"43.
      Неожиданно 22 мая он получил предписание сдать должность генералу Брусилову. Причиной "опалы" считалось выступление генерала на съезде Союза офицеров. Однако вернее следовало бы признать его отставку результатом усиленного давления на правительство со стороны Исполкома Петроградского совета.
      Выйдя в отставку и перейдя формально "в распоряжение Временного правительства", Алексеев вместе с семьей поселился в Смоленске. В своем новом положении генерал получал информацию о положении на фронте, но не имел возможности влиять на принятие тех или иных решений. Неожиданное бездействие удручало его. Однако Алексеев уже приобрел значительный авторитет среди тех политических сил, которые летом 1917 г. все более определенно заявляли о назревшем "сдвиге вправо". Алексеев принял предложение войти в состав создаваемого Совета общественных деятелей, политический "вес" которого поддерживался благодаря участию в его работе известных политиков и военных: Родзянко, Милюкова, Юденича, Корнилова. В Совете пытались преодолеть традиционное отчуждение военных и политических сфер.
      25 июля в Большом театре начало работу Всероссийское Государственное совещание, призванное оказать поддержку Временному правительству. 28 июля на утреннем заседании выступил Алексеев. Его доклад полно и правдиво обрисовал тяжелое состояние фронта. Выступление в Москве стало первым появлением генерала перед столь большой "невоенной" аудиторией. Доклад вполне можно было считать своеобразной программой-декларацией для военных кругов44.
      Совещание завершилось формально-декларативной поддержкой политического курса Временного правительства. Казалось, победил "средний", "умеренный" путь развития революции. Однако вскоре страну потрясли события, ставшие, по мнению многих, главной исходной причиной "октябрьского переворота". 9 августа в "государственной измене" был обвинен генерал Корнилов, отправивший накануне, по согласованию с Керенским, части 3-го конного корпуса генерала А. М. Крымова на Петроград. Отношение Алексеева к военно-политической позиции Корнилова было в общем благожелательным. Требования твердой власти, укрепления воинской дисциплины, борьбы с дезертирством на фронте и саботажем в тылу он полностью поддерживал. Но представлялась рискованной форма исполнения этой программы Корнилова. Немедленная военная диктатура, полный разрыв с правительством А. Ф. Керенского, готовность к радикальным действиям, вплоть до прямого военного переворота - это, по мнению Алексеева, грозило окончательно развалить и без того неустойчивое состояние фронта и тыла. Примечательно, что в сходной ситуации февраля-марта Алексеев, видя перспективу "войны междоусобной" во время "войны внешней", предпочел отказаться от военных методов борьбы с революцией45.
      Именно Алексееву, находившемуся "в распоряжении" Временного правительства, пришлось участвовать в противодействии "корниловщине". Он был срочно вызван в Петроград и принял должность начальника штаба нового главковерха, каковым себя назначил сам Керенский46. При аресте Корнилова и всего руководящего состава Ставки Алексеев стремился прежде всего к спасению от революционного самосуда не только самого бывшего главкома, но и сотен офицерских жизней. После арестов в Ставке Алексеев сдал должность начальника штаба верховного главнокомандующего и вернулся в Смоленск47. Теперь он уже не чуждался политической деятельности. В Петрограде началась работа Совета республики (Предпарламента) - органа, призванного "оказать правительству содействие в его законодательной и практической деятельности" и создать хотя бы "суррогат представительства" накануне выборов в Учредительное собрание. Алексеев был делегирован в Предпарламент от Совета общественных деятелей. На заседании Предпарламента 10 октября он выступил с критикой действий правительства, приводящих к частой смене командного состава. Он настаивал на "немедленном возвращении в ряды армии офицеров, обвинявшихся по подозрению в контрреволюционности"48.
      Помимо легальной и широко известной деятельности Алексеев все больше внимания уделял негласному созданию структур, которые в условиях ожидаемого правительственного кризиса смогли бы успешно противодействовать революционным силам. К середине октября относится первый план создания такой нелегальной организации. Сценарий действий создаваемой "Алексеевской организации" мало чем отличался от плана "Союза офицеров" в канун выступления Корнилова: "При неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное правительство окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному правительству категорические требования к изменению своей политики"49.
      Для прикрытия подпольной работы использовались благотворительные и медицинские организации50. Помимо подготовки подпольных центров, Алексеев пытался использовать все возможности работы с властью. 24 октября он явился в Мариинский дворец для участия в очередном заседании Предпарламента и чудом избежал ареста51. Когда многие военные открыто игнорировали "фигляр-премьера" Керенского и считали его обреченным, Алексеев не терял надежд на использование правительственных структур для противодействия большевикам. Он, в частности, полагал, что защита Зимнего дворца, равно как и победа над большевиками в Москве, могли бы спасти остатки авторитета Временного правительства и создать условия для введения в стране твердой власти.
      После прихода большевиков к власти любое сотрудничество с ними, как с партией, открыто призывавшей к миру с Германией, было для Алексеева неприемлемым. Оставаться же в Петрограде, учитывая враждебное отношение к нему со стороны новой революционной власти, было небезопасно. Генерал уехал на Дон, в Новочеркасск. Теперь от слов и убеждений нужно было переходить к активным контрреволюционным действиям. Алексеев был уверен, что донская столица сможет стать "альтернативой" советскому Петрограду. Уверенности способствовал процесс создания так наз. Юго-Восточного союза - государственного образования, которое должно было объединить на принципе федерации донское, кубанское, терское, астраханское казачества, а также горцев Северного Кавказа.
      Другим центром сопротивления могла послужить Ставка. После исчезновения Керенского из Гатчины полномочия главкома фактически перешли к наштаверху - генералу Н. Н. Духонину. Узнав о том, что Духонин оказался и.о. главковерха, а его бывший сотрудник по штабу Киевского военного округа и Юго-Западному фронту генерал М. Д. Дитерихс стал и.о. начальника штаба главнокомандующего, Алексеев написал своему соратнику и ученику письмо, в котором подробно изложил свои планы, связанные с организацией контрреволюционных центров на Юго-Востоке России.
      Для будущей России этот край стал бы оплотом экономического возрождения. Экономическая стабильность Юго-Востока, в представлении Алексеева, обеспечивала и политическую стабильность. Генерал по-прежнему подчеркивал важность взаимодействия фронта и тыла в современной войне. В условиях "большевицкого переворота" и продолжения войны с Германией следовало подумать и об организации суверенных вооруженных сил Союза. Алексеев убеждал Дитерихса в важности сохранения в Ставке системы управления войсками. Он считал, что необходимо перевести на Дон и Кубань "надежные части" и боеприпасы, а также широко оповестить союзные державы об отношении к совершившемуся большевистскому перевороту. Алексеев считал, что "в вопросах организационных нужно соглашение" со Ставкой, "совместная разработка планов"52. Однако Дитерихс уже не мог помочь исполнению замыслов своего бывшего начальника. За день до того, как письмо в Ставку было послано Алексеевым, Дитерихс оставил пост начальника штаба главковерха и уехал в Киев.
      Вожди донского казачества также не торопились поддержать Алексеева. Для "казачьего парламента" - донского Войскового круга - своя, "казачья" политика оказывалась важнее общероссийских проблем53. На положение алексеевской "организации" повлияло прибытие на Дон генерала Корнилова и многих других известных антибольшевиков. Одной из главных стала проблема верховного руководства. Корнилов пользовался большим авторитетом как "первый начавший" борьбу с "врагами России", и многие считали, что только ему надлежит возглавить зарождающееся Белое дело. Отношения Алексеева с Корниловым оставались сложными. Алексеева считали более уравновешенным и не способным на те крайние меры, на которые мог пойти Корнилов. Алексеева считали и более опытным политиком. Сказывалась на их взаимоотношениях и психологическая несовместимость эмоционального, "взрывного" Корнилова и рассудительного Алексеева54.
      После длительных переговоров разногласия были улажены. Алексеев принял на себя финансовую часть и политическую, а Корнилов вступил в командование создаваемой Добровольческой армией. Алексеев поддерживал контакты с Москвой, Петроградом и Киевом. Вынашиваемые им обширные проекты развития южнорусского Белого движения имели, по сути, "общегосударственный", "всероссийский" характер55. 26 декабря было официально объявлено об образовании Добровольческой армии, основой которой стала Алексеевская организация. Командовал Добровольческой армией Корнилов, но первенствующее значение Алексеева в иерархии антибольшевистского сопротивления сохранялось. Хотя он не занимал никакого официального положения, в историю Белого дела он вошел как "основатель Добровольческой армии"56.
      Алексеев вернулся к ставшему уже привычным для него рабочему ритму и не щадил себя. Последнее дело его жизни требовало полной самоотдачи. Не оставляя надежд на укрепление Юго-Восточного союза, он дважды приезжал в Екатеринодар для встречи с кубанским атаманом А. П. Филимоновым. В середине января 1918 г. штаб Добрармии переместился из Новочеркасска в Ростов-на-Дону. Политическое положение оставалось неустойчивым: теперь при провозглашении тех или иных лозунгов и деклараций следовало учитывать возможности коалиций на основе "паритета казачьего и иногороднего населения". 18 января Алексеев был приглашен на заседание Донского Объединенного правительства в Новочеркасске. Он заверял собравшихся в отсутствии "реакционных намерений" у политических структур, близких к руководству армии: "В совещание при мне вошли и представители демократии, а в настоящий момент ведутся переговоры и с лидерами других партий, кроме кадетской, как, например, Плехановым, Кусковой, Аргуновым и др. Конечно, с Черновым и его партией (эсерами. - В. Ц.) никаких переговоров быть не может - нам с ними не по пути". Вооруженное противостояние с большевиками он объяснял как продолжение войны с Германией57.
      К началу февраля 1918 г. стало очевидным, что удержать фронт под Новочеркасском и Ростовом не удастся. Добровольческая армия отступала. Вечером 9 февраля 1918 г. добровольцы и казаки-партизаны оставили Ростов и перешли в станицу Ольгинскую. Алексеев считал необходимым двинуться на Екатеринодар - столицу Кубанского казачества. Он был убежденным сторонником отхода на Кубань и решительно возражал против плана Корнилова, предпочитавшего отойти в степи междуречья Волги и Дона. Алексеев считал, что на Кубани удастся закрепиться, пополниться добровольцами из кубанских казаков, не только сформировать новые структуры военно-политического управления на основе Юго-Восточного союза, но и сохранить "всероссийское значение" Добровольческой армии. Правда и у него, очевидно, не было полной уверенности в успехе запланированного перехода с Дона на Кубань58.
      Перед отправкой на Кубань сын Алексеева приобрел для отца повозку. На ней генерал перевозил часть добровольческой казны. Остальные деньги были распределены между "деньгоношами" - адъютантами, каждый из которых перевозил на груди специальные пакеты с бумажными купюрами. Во время движения он был рядом с походными колоннами. По воспоминаниям участников похода, генерал "не мог командовать армией, не мог нести на себе тяжкое бремя боевых распоряжений на поле сражения. Физические, уже слабеющие, силы не позволяли ему ехать верхом. Он ехал в коляске, в обозе"59.
      Тяжело воспринял Алексеев неожиданные известия о занятии Екатеринодара красными и об отступлении из города кубанского атамана, правительства и Рады. Части Добровольческой армии, соединившись с отрядами кубанских казаков и горцев 14 марта в ауле Шенджий, стали готовиться к штурму столицы Кубани. 26 марта армия переправилась через Кубань и на следующий день начала атаковать городские предместья. Последовательные удары, однако, не давали результатов. В оперативном отношении перед Добрармией стояло только два выхода: либо взять город штурмом и восстановить здесь центр антибольшевистского сопротивления, либо отступить обратно в степи, с неизбежным риском окружения и уничтожения многократно превосходящими ее отрядами красной гвардии. Штурм был назначен на 1 апреля, однако он не состоялся. Утром 31 марта от разрыва артиллерийской фанаты погиб Корнилов. Новый командующий армией Деникин решил, что продолжение штурма Екатеринодара бесперспективно и опасно для сохранения армии. Поэтому в ночь на 2 апреля поредевшие полки добровольцев отступили от города. С большим трудом удалось им прорваться из "кольца" железных дорог и уйти в степи Задонья60.
      Время "Ледяного похода" и после его окончания в истории южнорусского Белого движения - своего рода "военно-полевой" период. Армия "бродила по степям", тыла фактически не было, и вся внутренняя и внешняя политика легко определялась из ее полевого штаба. Именно в это время окончательно оформилась тенденция создания политической власти на основе военного командования. Ничто, казалось, не мешало установлению военной диктатуры. Теперь армия сама становилась источником власти. Довольно точно эту идею выразил участник "Ледяного похода", один из известных политиков белого Юга Н. Н. Львов: "Генерал Алексеев понимал, что главная задача России... заключается в воссоздании армии, что без армии Россия всегда будет игрушкой в чужих руках, что не политическая партия, не Учредительное собрание, не монархия, а только армия, и она одна, может спасти Россию. Что армия должна быть национальна и что она сама по себе есть цель"61.
      В строительстве армии и власти в "военно-полевых" условиях командование армии решило опереться на хорошо знакомые ему нормы "Положения о полевом управлении войск в военное время". Распределение полномочий между Алексеевым и Деникиным отражало принципы, заложенные еще в период разделения власти между Алексеевым и Корниловым (один "ведал финансами и политической частью", второй был "неограниченным командующим")62. С февраля изменилась и внешнеполитическая ситуация. Война с Германией продолжалась, но Россия, от имени которой выступали деятели советского правительства, из войны вышла, подписав в марте "похабный" Брестский мир, и немецкие войска вступили на земли Войска Донского. Алексеев считал, что немцы были и остались врагами России, поэтому какая-либо связь с ними недопустима. Что касается внутриполитического курса, то в тексте очередной краткой декларации Добровольческой армии был выдвинут намеченный еще осенью 1917 г. принцип "непредрешения" политического строя до созыва Учредительного собрания63.
      Вернувшись в Донскую область, Добровольческая армия столкнулась с серьезно изменившейся обстановкой. Восстания низовых станиц привели к "полному освобождению Дона от большевизма", а Круг Спасения Дона избрал нового атамана - генерала от кавалерии П. Н. Краснова. Атаман предложил провести встречу с командованием армии, чтобы обсудить вопросы дальнейшего взаимодействия.
      В этом вопросе Алексеев занимал гибкую позицию. Основой для сотрудничества с донскими политиками и военными оставалось твердое соблюдение принципа возрождения российской государственности, сохранения "Единой, неделимой России". 15 мая встреча Деникина, Алексеева и И. П. Романовского с атаманом Красновым состоялась в станице Манычской, но она не принесла значительных конкретных результатов, за исключением соглашения о поставке снарядов и патронов в Добрармию64. Краснов считал предпочтительным вариант, предусматривавший создание "Юго-Восточного союза" с переводом Добрармии на Царицын - для совместного наступления на "красный Верден". Но в таком случае Добрармия рисковала стать не центром объединения антибольшевистских сил на Юге России и тем более - не "государственным фактором", а лишь армией в составе новообразованного Союза, равноправной по статусу Донской армии Краснова. Поскольку в перспективе Юго-Восточный союз мог оказаться под контролем Германии (как и Украина), то возникала опасность разоружения и ликвидации Добрармии, как военной организации, открыто заявлявшей о верности Антанте и находившейся на территории, подконтрольной германскому оккупационному командованию65.
      Ключевой вопрос поэтому заключался в отношении Добрармии к немецким оккупационным войскам. На вопрос: "Что вы будете делать, если ваша армия соприкоснется с германскими войсками?" - Алексеев ответил: "Я уже отдал приказ не уклоняться в таком случае от боя"66. Далеко не все авторитетные в то время политики (например, П. Н. Милюков) и военные признавали правоту генерала, наивно веря в готовность немцев содействовать свержению большевистского правительства и к восстановлению на престоле монарха. В силу "немецкого кулака" Алексеев не верил, а скоропалительный "поход на Москву" считал для армии "непосильным". Стремительным тактическим расчетам Милюкова Алексеев противопоставлял "спокойную подготовку", "выяснение обстановки в Москве, разъяснение позиции наших союзников"67.
      Но возможно ли было получить поддержку от союзников по Антанте "затерянной в степях", "кочующей" Добровольческой армии? Как и при создании Добрармии, Алексееву тоже фактически "с нуля" приходилось восстанавливать контакты с союзниками. Для этого требовалось создать структуру, способную "подтвердить непоколебимую верность союзникам" и объединить действия всех российских заграничных военных и дипломатических чинов, продолжавших свою работу и не признававших советскую власть. Отнюдь не "раболепствуя перед Антантой", как об этом позднее говорилось в большевистской пропаганде, генерал реалистично оценивал степень союзнической поддержки, ее важность для России, отмечая как ее выгодные стороны, так и очевидные недостатки. По мнению Алексеева, союзники слишком лояльно относились к левым, разрушительным для России политическим течениям: их вина в развитии революционных настроений несопоставима с виной Германии, но и отрицать ее нельзя. Алексеев был убежден, что в поисках "сотрудничества с общественностью" следует опираться на здоровые консервативные силы, для чего необходимо сплотить их, усилить, обеспечить им политическую поддержку.
      По его мнению, нужно было убеждать союзников, что Восточный фронт мировой войны не исчез после Брестского мира, но по-прежнему существует. Его и составляет Добровольческая армия, которая ведет бои на Кубани и не дает немецким войскам занять весь Юго-Восток России. Недооценка союзниками этого региона - ошибочна. Такая оценка положения предопределила направление нового похода. "Второй Кубанский поход" начался в июне и развивался довольно успешно: несмотря на тяжелые потери, 12 июня была взята станция Торговая, но в этом бою погиб генерал С. Л. Марков. 1 июля Добрармия овладела узловой станцией Тихорецкой, а в конце июля началось наступление на Екатеринодар. 3 августа добровольцы вошли в столицу Кубани и 13 августа заняли Новороссийск68. Но пока ощутимого содействия союзников ждать не приходилось, Алексеев всячески приветствовал объединение российских антибольшевистских и антигерманских сил. Немаловажная роль в этом принадлежала, по его мнению, военным формированиям из славян. Генерал поддерживал создание Чехословацкого корпуса69.
      Приверженность Алексеева монархическому принципу неоспорима70. Однако практически имел значение не только рост монархических настроений в Добрармии, но и степень готовности большинства населения поддержать идею восстановления монархии71. Замена монархического лозунга лозунгом "непредрешения политического строя" отнюдь не означала, что генерал испытывал какую-либо "личную неприязнь" к отрекшемуся государю и царской семье. Когда появились первые сообщения об убийстве Николая II (7 июля 1918 г.), Алексеев глубоко переживал свершившуюся трагедию. По воспоминаниям дочери, "эта страшная весть потрясла всех"72. После гибели царской семьи немцы окончательно отказались от идеи восстановления монархии в России, а после подписания 27 августа с ленинским правительством дополнительного соглашения к Брестскому договору высшее руководство Германии вообще отвергло какое-либо сотрудничество с Добровольческой армией73.
      Осенью 1918 г. на белом Юге предпочтительной кандидатурой для командования всеми антибольшевистскими силами представлялся великий князь Николай Николаевич, бывший главковерх. По мнению ряда политиков и военных, популярный в войсках и авторитетный среди немалой части населения, великий князь во главе белых армий мог привлечь под их знамена не только многих колеблющихся офицеров, но и простых солдат. Великий князь отказывался сотрудничать с немцами, и это делало его имя популярным среди сторонников "союзнической ориентации". Для прояснения политических позиций и информирования великого князя о положении на Юге России Алексеев 15 сентября написал ему письмо74. Великий князь ответил, что на предложение встать во главе войск он может "ответить утвердительно лишь в том случае, если это предложение будет отвечать желаниям широкого национального объединения, а не какой-либо отдельной партии"75.
      Из Новочеркасска Алексеев в середине июля переехал в станицу Тихорецкую, где размещался штаб Добрармии, а 5 августа прибыл в Екатеринодар, куда переехала и вся его семья76. К концу лета 1918 г. идея создания гражданского управления, подчиненного военной власти и вместе с тем имеющего относительную самостоятельность в своих политических, экономических и социальных решениях, воплотилась в создании Особого совещания. 18 августа формально был определен статус самого Алексеева. Он стал верховным руководителем Добровольческой армии - должность была создана, по существу, исключительно для него одного. К этому времени Добрармия уже имела "государственную территорию" (в виде отвоеванных у большевиков Ставропольской и Черноморской губерний) и определенный политический статус. Потребность в решении многочисленных проблем гражданского управления ставила на повестку дня более четкое разделение военной и гражданской власти. Особое Совещание, хотя оно и напоминало внешне правительство, создавалось не как структура, обладавшая самостоятельностью в области исполнительной власти, а как совещательный орган77. Осенью 1918 г. эволюция антибольшевистского движения все более направлялась в сторону создания сильной военной власти, способной не только успешно руководить армиями и фронтами, но и обеспечить решение насущных внутри- и внешнеполитических задач.
      Положение на фронтах менялось. Для продолжения борьбы с большевизмом требовалось создать единое Всероссийское правительство и единое, признанное всеми верховное управление. 8 сентября 1918 г. в Уфе началась работа Всероссийского Государственного совещания. Алексееву в последние дни его жизни и уже после кончины суждено было оказаться в центре разгоравшихся споров относительно того, кто сможет возглавить создаваемую единую всероссийскую власть. По общему мнению многих военных и политиков, включая А. В. Колчака, именно Алексеев наиболее удачно подходил на пост руководителя всероссийского Белого движения. Однако в Уфе кандидатура Алексеева обсуждалась на роль не "Правителя", а лишь военачальника. При этом предполагалось, что он примет должность не верховного главнокомандующего, а только заместителя главковерха. Одним из аргументов против избрания Алексеева на должность главкома считалась объективно существовавшая трудность в сообщениях со штабом Добровольческой армии, невозможность для генерала приехать в Уфу. Не последнюю роль сыграло и существовавшее предубеждение против него среди левых и левоцентристских политиков, заметно влиявших на работу Совещания. Генерала, как и в 1917 г., продолжали считать слишком "консервативным"78. Но все предложения и проекты Уфимского совещания имели, по сути, уже "исторический" характер, поскольку выдвигались уже после его кончины79.
      В начале сентября 1918 г. состояние его здоровья уже трудно было назвать стабильным. Несмотря на это, Алексеев не собирался "уходить от дел". Помимо разработки стратегических вопросов о характере будущих операций и обсуждения способа оптимальной организации гражданской власти, неожиданно обострились отношения с Грузинской республикой. Ее правительство заявило о своем суверенитете и согласилось на ввод в Грузию немецких войск. Алексеев пришел к выводу о необходимости вступить в переговоры с представителями Грузии. В Екатеринодар прибыли заместитель председателя правительства Грузии Е. П. Гегечкори и генерал Г. И. Мазниев. 12 сентября состоялись переговоры - последние в военно-политической биографии Алексеева. Они проходили в довольно резком тоне. "Взорвала" его вызывающая оценка Добровольческой армии, которую Гегечкори подчеркнуто назвал не выразительницей "всероссийской власти", а всего лишь "частной организацией", имеющей в решении судьбы "спорных" территорий бывшей Российской империи не больше прав, чем суверенная Грузия. У генерала, остро реагировавшего на любые попытки "умаления" роли Добрармии в возрождении российской государственности, эти слова грузинского политика вызвали с трудом сдерживаемое возмущение.
      По воспоминаниям дочери, "отец, разгоряченный дебатами... вышел в соседнюю со столовой буфетную и выпил залпом стакан ледяной воды". Стакан холодной воды, выпитый в жаркий день оказался смертельным. 25 сентября 1918 г. верховный руководитель Добровольческой армии генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев скончался от крупозного воспаления легких80.
      Львов такими словами подводил итог жизненного пути Алексеева: "Последние дни, когда победа союзников уже определилась и оправдала все действия генерала Алексеева, его не стало. Ему не суждено было войти в обетованную землю возрожденной России, но он довел до нее тех людей, во главе которых встал в тяжелые ноябрьские дни прошлого года. Его нет, но созданное им дело погибнуть уж не может. Из героической горсти людей быстро вырастает Русская армия, а вместе с ней крепнет и уверенность генерала Алексеева, что только армия спасет Россию"81.
      Похороны состоялись 27 сентября. На них присутствовали десятки тысяч людей. Гроб был установлен в усыпальнице Екатерининского собора82. Память о генерале Алексееве продолжала жить на белом Юге. Именными, "Алексеевскими", стали старейшие полки Добровольческой армии - Партизанский и 1-й конный. Линкору Черноморского флота "Воля" было присвоено имя "Генерал Алексеев". Памяти генерала в 1918 - 1920 гг. было посвящено немало популярных изданий, брошюр. Большими тиражами издавались плакаты и открытки Отдела пропаганды с его портретом. Вдова генерала занималась благотворительностью. На фронте был хорошо известен санитарный "поезд имени генерала М. В. Алексеева", организованный Ростовским отделением Комитета скорой помощи чинам Добровольческой армии и находившийся под шефством Анны Николаевны. В 1920 г. семья выехала в Югославию, а позднее оказалась в Аргентине, в Буэнос-Айресе.
      Примечания
      Очерк основан на рукописи книги о жизни и деятельности генерала М. В. Алексеева.
      1. Наиболее полной на сегодняшней день биографией генерала является книга: АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. Генерал М. В. Алексеев. СПб. 2000. Объективно написан биографический очерк: КРУЧИНИН А. С. Генерал от инфантерии М. В. Алексеев. В кн.: Белое движение. Исторические портреты. М. 2003.
      2. КИРИЛИН Ф. Основатель и верховный руководитель Добровольческой армии генерал Михаил Васильевич Алексеев. Ростов-на-Дону. 1919, с. 4.
      3. Там же, с. 4 - 7; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 12 - 13.
      4. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 19 - 20, 31 - 32, 40 - 41, 44 - 45.
      5. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 544, оп. 1, д. 1109, л. 6; Академия Генерального штаба. М. 2002, с. 67, 73 - 74.
      6. ГЕРУА Б. В. Воспоминания. Париж. 1969, с. 134.
      7. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 71/81; Академия Генерального штаба, с. 79.
      8. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 112; КРУЧИНИН А. С. Ук. соч., с. 61 - 62.
      9. ЛЕВИЦКИЙ НА Русско-японская война. М. 1938, с. 280 - 284; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 9.
      10. БОРИСОВ В. Генерал М. В. Алексеев. Начальник штаба верховного главнокомандующего в войну 1914 - 1915 годов. - Военный сборник (Белград), 1922, N 2, с. 3 - 5; ГАЛИЧ Ю. Корнилов (к 10-летию смерти). - Сегодня (Рига), 12.IV.1928.
      11. РГВИА, ф. 544, оп. 1, д. 1430, л. 1; БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. М. 1986, с. 39 - 40; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 9.
      12. ГОЛОВИН Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Галицийская битва. Париж. 1930, с. 22 - 24, 41 - 42; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 6 - 8.
      13. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 8, 10 - 12.
      14. "Во имя честности, во имя любви к нашей дорогой России". Письма генерала М. В. Алексеева к сыну Николаю. - Источник, 1997, N 3, с. 26.
      15. ГЕРУА Б. В. Ук. соч., с. 99; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 15; БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1963, с. 211 - 212; ДЕНИКИН А. И. Путь русского офицера. М. 1990, с. 289; МИЛЬТИАД. Алексеев и царь. В кн.: Генерал М. В. Алексеев. Екатеринодар. 1918, с. 20.
      16. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 268; Источник, 1997, N 3, с. 21; МИЛЬТИАД. Ук. соч., с. 15 - 17; ВОЕЙКОВ В. Н. С царем и без царя. Гельсингфорс. 1936, с. 158.
      17. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5868, оп. 1, д. 117, л. 7; МЕЛЬГУНОВ С. На путях к дворцовому перевороту. Париж. 1931, с. 149.
      18. АЙРАПЕТОВ О. Р. Генералы, либералы и предприниматели. М. 2003, с. 176 - 177; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 17; РОДЗЯНКО М. В. Крушение империи. Л. 1927, с. 166 - 167; Генерал Алексеев и Временный комитет Государственной думы. - Красный архив, 1922, т. 2, с. 284 - 286.
      19. Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. Сб. документов. М. 1940, с. 51, 68 - 72, 74, 212.
      20. ГОЛОВИН Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Т. 2. Париж. 1939, с. 174 - 177.
      21. Наступление Юго-Западного фронта, с. 185.
      22. СЕМАНОВ С. Брусилов. М. 1980, с. 215; БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1943, с. 255; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 349.
      23. Наступление Юго-Западного фронта, с. 329 - 331, 291; СЕМАНОВ С. Ук. соч., с. 222; ГЕРУА Б. В. Ук. соч., с. 140.
      24. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Стратегический очерк войны 1914 - 1918 гг. Ч. 5. М. 1923, с. 73, 108; БРУСИЛОВ А. А. Ук. соч. М. 1963, с. 248.
      25. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Ук. соч. Ч. 7. М. 1923, с. 14; РГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 63, л. 94, 284; ф. 2031, оп. 1, д. 1532, л. 76 - 76об.
      26. ШАВЕЛЬСКИЙ Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Нью-Йорк. 1954, с. 234 - 235.
      27. ВОЕЙКОВ В. Н. Ук. соч., с. 187; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 1. Париж. 1921, с. 37.
      28. ПОРОШИН А. А. Падение русской монархии и генерал Алексеев. В кн.: Падение империи, революция и гражданская война в России. М. 2010, с. 53 - 69; ПРОНИН В. М. Последние дни царской Ставки. Белград. 1930, с. 8 - 9.
      29. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 37, л. 1 - 2; РОДЗЯНКО М. В. Ук. соч., с. 219, 278; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 12 - 13; ЛУКОМСКИЙ А. С. Из воспоминаний. - Архив русской революции, 1924, т. 2, с. 22; Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 4 - 9, 11, 14, 22 - 24, 28.
      30. Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 24 - 31; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 15 - 20.
      31. Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 33 - 45; РОДЗЯНКО М. В. Государственная дума и февральская 1917 года революция. - Архив русской революции, 1922, т. 6, с. 58 - 59; Из дневника генерала В. Г. Болдырева. - Красный архив, 1927, т. 4(23), с. 250 - 251.
      32. ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 23 - 24; ЛУКОМСКИЙ А. С. Ук. соч., с. 22 - 23.
      33. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 25, л. 1 - 2; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 26 - 32; Из дневника генерала М. В. Алексеева. - Русский исторический архив (Прага), 1929, сб. 1, с. 53; Красный архив, 1927, т. 2(21), 64, 68 - 69.
      34. ГАРФ, ф. 5829, оп. 1, д. 7, л. 39 (Деникин - Лукомскому, 24.XI.1921); ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 29 - 30; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 9 - 10.
      35. РГВИА, ф. 372, оп. 1, д. 41, л. 41 - 43; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 18.
      36. Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 16, 20 - 21; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 78.
      37. Верховное командование в первые дни революции. - Архив русской революции, 1925, т. 16, с. 279 - 288; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 22 - 23.
      38. ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 64 - 68; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 36 - 37.
      39. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 18 - 19; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 71 - 73; НЕЗНАНСКИЙ В. И. Крушение Великой России и Дома Романовых. Париж. 1930, с. 519 - 527.
      40. Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 51 - 53, 65, 68 - 70.
      41. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 604, л. 5 - 9, 11; ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Ук. соч. Ч. 7. Прилож. 6, с. 142, 150.
      42. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., с. 48 - 78.
      43. ГОЛОВИН Н. Н. Военные усилия, с. 199.
      44. ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября. В кн.: Генерал М. В. Алексеев. Екатеринодар. 1918, с. 9 - 10; Государственное совещание. М. -Л. 1930, с. 198 - 206; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 13.
      45. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 19 - 20; ГУЧКОВ А. И. Из воспоминаний. - Последние новости, 27.IX.1936; ТРУБЕЦКОЙ Г. Н. Годы смут и надежд. 1917 - 1919. Монреаль. 1981, с. 31.
      46. День, 31.VIII.1917; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 163, л. 36 - 37.
      47. КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 14 - 15; БОНЧ-БРУЕВИЧ М. Д. Вся власть Советам. М. 1957, с. 173 - 174; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20; ЛЕМБИЧ М. Великий печальник. Верховный руководитель Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев. Омск. 1919, с. 16.
      48. День, 2, 27.IX; 3.X.1917; Речь, 26.IX; 7, 8.Х.1917; Дело народа, 11.Х.1917; НАБОКОВ В. Д. Временное правительство и большевистский переворот. Лондон. 1988, с. 142 - 143; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20.
      49. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце. - Грани, 1982, N 125, с. 171 - 174.
      50. ГАРФ, ф. 5881, оп. 1, д. 449, л. 1 - 3; ф. 1313, оп. 1, д. 1, л. 1 - 7; КАВТАРАДЗЕ А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917 - 1920 гг. М. 1988, с. 32.
      51. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 167; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20 - 21; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 15.
      52. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 19 - 21.
      53. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 5 - 6; ХАРЛАМОВ В. Юго-Восточный союз в 1917 году. - Донская летопись (Вена), 1923, N 2, с. 285 - 286, 289; Белое дело (Берлин), 1926, т. 1, с. 77 - 82.
      54. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 13.
      55. Там же, ф. 3510, оп. 1, д. 5, л. 1 - 2; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 40238, оп. 1, д. 1, л. 15 - 15об.; д. 5, л. 4 - 5.
      56. ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе. В кн.: В память 1-го Кубанского похода. Белград. 1926, с. 13 - 14.
      57. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 6, 11 - 16; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 19 - 21, 45 - 46; ГОЛОВИН Н. Н. Российская контрреволюция в 1917 - 1918 гг. Ч. 2, кн. 5. Рига. 1937, с. 56 - 62.
      58. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 25; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 220 - 227, 218 - 219.
      59. ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 2, с. 223; ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе, с. 13 - 14.
      60. БОГАЕВСКИЙ А. П. 1918 год. Ледяной поход. Нью-Йорк. 1960, с. 129 - 133; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 2, с. 303, 316, 324 - 325; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 258 - 261, 265.
      61. ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе, с. 14.
      62. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 607, л. 31 - 32; ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября, с. 10; ЛИСОВОЙ Я. М. Заседание Политического совета Добровольческой армии 15 января 1918 г. - Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 99.
      63. ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 2, с. 341 - 342; ЛИСОВОЙ Я. М. Ук. соч., с. 97; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 607, л. 25 - 26, 31 - 32.
      64. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 268 - 272; Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 153 - 155, 142 - 143.
      65. Странички недавнего. (Из переписки П. Н. Милюкова с М. В. Алексеевым). - Новое время (Белград), 10.VI.1921; Письма белых вождей. - Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 142- 152; 1928, т. 1 - 2, с. 189.
      66. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 17 - 18.
      67. ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 49; Новое время (Белград), 26.IV; 3, 10.V; 10, 26.VI.1921; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 282 - 290; Последние новости (Париж), 3, 6.IV.1924.
      68. КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 16 - 17; ГАРФ, ф. 5936, оп. 1, д. 59, л. 2 - 4.
      69. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 25, л. 1 - 2; ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 175 - 181; ФЛУГ В. Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году. - Архив русской революции, 1923, т. 9, с. 243 - 244; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 3. Берлин. 1924, с. 97 - 98.
      70. МЕЛЬГУНОВ С. П. Судьба императора Николая II после отречения. Париж. 1951, с. 303; ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 18; СУВОРИН А. Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, с. 89 - 90.
      71. ГАРФ, ф. 5936, оп. 1, д. 59, л. 2 - 2об.
      72. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 291; Вечернее время (Новочеркасск), 7, 9.VII.1918; Монархист. Вып.1. Ростов-на-Дону. 1918, с. 18.
      73. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 606, л. 76 - 77; Документы германского посла в Москве Мирбаха. - Вопросы истории, 1971, N 9, с. 124 - 129; МЕЛЬГУНОВ С. П. Немцы в Москве. 1918 г. -Голос минувшего на чужой стороне, 1926, N 1, с. 166 - 168; Красная книга ВЧК. Т. 1. М. 1920, с. 187 - 189.
      74. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 27, л. 1 - 4; ф. 5827, оп. 1, д. 54, л. 1 - 3; Памятка русского монархиста. Берлин. 1927, с. 25 - 26; Монархист. Вып. 1, с. 26 - 28.
      75. Вечернее время (Новочеркасск), 15.XII.1918; ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. Б.г., с. 358.
      76. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 293 - 294; ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 26, л. 1 - 3; ф. 5881, оп. 2, д. 754, л. 93 - 95.
      77. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 3, с. 180, 264, 267; Архив русской революции, 1922, т. 4, с. 242 - 244; СОКОЛОВ К. Н. Правление генерала Деникина. София. 1921, с. 44.
      78. ГАРФ, ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 131; ф. 5881, оп. 1, д. 180, л. 179 - 180; ф. 9431, оп. 1, д. 130, л. 1об.
      79. Там же, ф. 5827, оп. 1, д. 54, л. 1; д. 142, л. 2 - 4; ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 126 - 128.
      80. АВАЛОВ 3. Независимость Грузии в международной политике. Париж. 1924, с. 240; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 301 - 303; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 3, с. 241 - 243.
      81. ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября, с. 11; НАЖИВИН И. Кто был генерал Алексеев (письмо писателя к солдатам). Б.м. Б.г., с. 4; Генерал М. В. Алексеев, Екатеринодар. 1918, с. 3; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 3, с. 271 - 272.
      82. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 7 - 10.