Sign in to follow this  
Followers 0

Серова О. В. Барон фон дер Ропп

   (0 reviews)

Saygo

Серова О. В. Барон фон дер Ропп // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - С. 110-131.

Судьбы многих священнослужителей римско-католической Церкви в России нередко складывались очень непросто. К числу иерархов с трудной судьбой, безусловно, принадлежит виленский епископ барон Эдуард Михаил Ян Мария фон дер Ропп.

Как следует из его личного дела, он родился в витебской губернии 14 декабря 1851 года. Его отец, Юлий фон дер Ропп, происходивший из одного из старинных дворянских родов Курляндии, был лютеранином, мать, Изабелла фон Платер-Зиберг - католичкой.

Baron_Ropp.jpg.33b549fd5e49d1ee498ab0640Eduard_von_der_Ropp.png.c6125a1d90f261a3

В 1874 г. он закончил юридический факультет cанкт-петербургского университета, в 1875 г. после представления диссертации был удостоен ученой степени кандидата права. До 1879 г. занимал некоторые должности в петербургском окружном суде, сенате, Министерстве государственных имуществ. Затем, оставив государственную службу, занимался сельским хозяйством в своем имении в витебской губернии. Был удостоен звания почетного мирового судьи, получил чин коллежского асессора и орден Св. Станислава третьей степени. В 1883 г. поступил в самогитскую епархиальную семинарию, в 1884 г. был рукоположен в диаконы. В том же году отправился на лечение за границу. По возвращении, в 1889 г., распоряжением епархиального епископа был назначен администратором либавской церкви. В 1893 г. в той же должности стал либавским деканом, в 1895 г. - почетным каноником, в 1896 г. - действительным каноником самогитского капитула. 14 августа 1902 г. указом Правительствующему сенату, подписанным министром внутренних дел В. К. Плеве и Николаем II, он был назначен тираспольским римско-католическим епископом. 25 февраля 1904 г. указом за теми же подписями последовало его назначение виленским епархиальным епископом 1.

Из послужного списка Роппа явствует, что он получил хорошее образование, светское и духовное, прошел через государственную и церковную службу, что дало ему возможность ознакомиться со многими сторонами жизни тогдашней России. По служебной лестнице он продвигался быстро. Да и впереди, как казалось, вырисовывались прекрасные перспективы.

11 октября 1905 г. министр внутренних дел сообщал управляющему Министерством иностранных дел В. Н. Ламздорфу, что "признавал бы наиболее соответственным назначение в установленном порядке на пост митрополита римско-католических в Империи церквей" виленского епископа барона Роппа. Он просил предложить министру-резиденту при папе осведомиться у государственного секретаря, можно ли рассчитывать на "сочувственное отношение" к этой кандидатуре 2.

21 октября Ламздорф, еще до сношений со Св. Престолом, посчитал долгом известить министра, что по имеющимся в министерстве сведениям, "с достоверностью можно предположить", что кандидатура Роппа будет принята в Ватикане "с полнейшим сочувствием". Более того, он предлагал даже использовать это назначение "в смысле каких-либо уступок со стороны Ватикана по интересующим наше правительство вопросам" и просил уведомить, конкретно к каким церковно-административным вопросам следовало привлечь внимание Курии 3.

Казалось, что все складывалось как нельзя лучше в жизни барона. Но ситуация переменилось после создания в Вильно по его инициативе в конце 1905 г. конституционно-католической партии для Литвы и Белоруссии.

Из преамбулы программы следовало, что свое внимание партия предполагала сосредоточить на "вопросах, касающихся специально управления и церковных отношений на поприще просвещения, сельскохозяйственных отношений и специального труда, а далее и на вопросах общегосударственных учреждений, обеспечивающих наши нужды".

Конкретно по первым двум "весьма щекотливым и жгучим ныне" вопросам, школьному и аграрному, партия намерена была добиваться удовлетворения следующих требований. Бесплатной народной школы на родном языке с обязательным преподаванием закона Божьего. Отмены препятствий основанию школ частными лицами, волостями, городами, светскими и монашескими ассоциациями с собственными учителями, с правом государства только контролировать результаты школьного обучения. Увеличения числа средних и высших школ в соответствии с потребностью населения и передачи их в ведение местных самоуправлений. Основания зависимых от них же специальных школ по всем отраслям знания по мере необходимости.

В области сельского хозяйства предполагалось добиваться: всяческих облегчений для расширения мелкой собственности без эксплуатации и с широкой государственной помощью, особенно тем из мелких сельских владельцев, которые согласятся упразднить чересполосное владение и основать мызное хозяйство. Ограждения лесов от хищнического хозяйствования. Пересмотра законов, касающихся наемных рабочих или сельских батраков применительно к местным нуждам. Государственного обеспечения сельскохозяйственных рабочих по старости и по случаю утраты трудоспособности.

В отношении фабричных рабочих партия требовала: свободы основания союзов и собраний; права на проведение забастовок с одновременной защитой личной свободы и обязательным рассмотрением причин стачки судами, члены которых избираются совместно рабочими и работодателями; по возможности, введения восьмичасового рабочего дня, ограничения ночного труда; защиты от эксплуатации и чрезмерного труда женщин-тружениц; опеки над трудом несовершеннолетних, запрета работать детям до 14 лет; обеспечения за счет работодателя рабочих в случае болезни, несчастных случаев, последствий труда, вредного для здоровья; государственного обеспечения рабочих всех специальностей по старости и по случаю утраты работоспособности.

Что касается церковных отношений, партия настаивала на "исправлении всяких причиненных обид". Речь шла о восстановлении упраздненных епархий; возвращении отобранных или закрытых костелов, церковных имуществ, а когда это невозможно, полном вознаграждении за них; передаче в свободное распоряжение епископской власти капиталов, находившихся у администрации Духовной коллегии, и ее упразднении. О свободном назначении ксендзов; свободных сношениях со Святым Престолом; избрании епископов согласно каноническому праву; организации консисторий исключительно на основании церковных уставов, без участия светских чиновников; о праве свободного миссионерства; полной свободе епископской власти при учреждении приходов, постройке костелов и т.д. О возможности созыва епархиальных и провинциальных синодов; сравнении календарей; действительности приговоров по брачным делам и проступкам ксендзов против обязанностей их сана и общей нравственности и порядочности.

Для обеспечения перечисленных постулатов партия требовала, чтобы в силу признанного Манифестом от 17 октября "равенства пред законом всех граждан, дабы все существующие служебные, гражданские и политические особенности национальных и исповедных прав были безотлагательно отменены".

Одновременно партия выступала за включение в органические законы следующих положений. О действительной свободе исповедания, полном освобождении крестьян от государственной опеки и всяких регламентации. О свободе слова и печати с упразднением цензуры, свободе публичных собраний под наблюдением избранных обществом блюстителей порядка, свободе учреждения союзов, светских и монашеских корпораций, неприкосновенности личности и жилища со стороны всякой власти, за исключением судебной. О предоставлении возможности жителям каждой местности на получение элементарной грамоты и, насколько это осуществимо на деле, среднего образования на родном языке. Об отбывании военной службы в полках, образованных из выходцев из одной местности и, по возможности, одного исповедания. О допущении самого широкого местного самоуправления, избираемого "с соблюдением голосования общего, равного, непосредственного, тайного, обязательного, на основании пропорционального представительства, для защиты меньшинства". Об управлении государством, под верховным главенством конституционного государя, собранием, избранным на началах всеобщего, равного, непосредственного тайного и обязательного голосования, гарантирующего права меньшинства. Об ответственности высшей исполнительной власти, а именно министров, перед этим собранием, а низшей исполнительной власти - перед обыкновенными судами. О праве центральной государственной власти наблюдать за самоуправлением, а в случае возникновения спора, разрешении всех вопросов в суде. Об урегулировании законодательным представительством вопроса автономии Царства Польского и прочих областных автономий в соответствии с волей большинства населения. О полной независимости судей, которые не должны подлежать перемещениям, повышениям, наградам. О прогрессивном подоходном налоге. О помощи в развитие местному земледелию и производству с помощью системы таможенных пошлин.

Безотлагательные задачи, стоявшие перед центральным комитетом сводились к следующему. Организации бюро, созыву общего собрания и учреждению местных комитетов, проведению местных собраний. Рассмотрению материальных нужд населения. "Отысканию лиц, устойчивых в отношении взглядов в отношении жизни и отвечающих по уму званию кандидатов в различные местные губернские, окружные и будущие государственные самоуправления, сеймы и думы". И, наконец, определению образа действий и "взятию в опытные и честные руки управления краем в случае дальнейшей дезорганизации существующего управления и окончательной потери авторитета... органами управления".

Органами партии были: "Новины виленския" и еженедельники "Друг народа" и "Товарищ труда".

Членами организационного бюро были избраны епископ Ропп, И. Монтевил, директор Земельного банка в Вильне, С. Лопацинский, вице-председатель витебского земельного общества, законноучители ксендзы Мацеевич и Миронас, школьный преподаватель И. Лахович, аптекарь Стефановский, студент О. Змитрович и др. 4.

Незадолго до этого вступивший в должность виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора К. Ф. Кршивицкий быстро отреагировал на появление партии: вызвал к себе Роппа и потребовал объяснений. Ропп дал их устно, а также в письме от 25 января 1906 года. Создание программы он объяснил стремлением противодействовать губительной пропаганде социалистов и разного рода революционеров среди народа. Ибо народ, ознакомившись с их теориями, не хочет слушать тех, кто не повторяет фраз пропагандистов, утверждая, что они говорят под влиянием помещиков или чиновников, утративших всякое доверие и уважение. Он "задался вопросом, насколько можно, придерживаясь оборотов и выражений врагов порядка, придать им значение, не имеющее разрушительного и революционного характера". Поэтому им была "составлена программа в размерах более широких, чем нам собственно нужно, но побуждающая стать на почву религиозную христианскую и указывающая на то, что на такой почве не только католики могут объединиться, но и все честные люди, не потерявшие веры в Бога и желания правильного развития края". По его мнению, в этой программе были обозначены пределы, до которых во всех отношениях могла идти партия, созданная на христианской почве. В ней отмечалось, что "не силою и беспорядками, а единственно хорошими выборами и усердной работой в Государственной Думе мы можем надеяться и добиваться желательных законодательных и социальных изменений нынешнего строя".

Выразив удивление, что в представлявшейся ему вполне законной и дружественной правительству деятельности оказалось возможным обнаружить "стремление, клонящееся к ниспровержению существующего порядка и замене его новым", Ропп подробно ответил на конкретные замечания Кршивицкого. В заключение он обещал представить программу вместе со своим посланием народу. Он полагал, что это даст возможность убедиться в том, что все его стремления направлены лишь "к мирному, законному и разумному пользованию правами и к умиротворению возбужденного народа" 5.

30 января 1906 г. министр внутренних дел П. Н. Дурново направил письма Кршивицкому и Ламздорфу. В первом он просил потребовать от Роппа письменных объяснений по поводу организации им конституционно-католической партии. Со своей стороны, он находил, что епископу, как лицу, занимающему высокий и ответственный пост на службе императора, не подобает вообще участвовать в каких-либо политических партиях, а тем более в ставящих себе целью "противодействовать правительству в достижении предусмотренных им задач". Он напоминал также, что по существующему закону в обязанность епархиального начальника в силу верноподданнической присяги входила охрана прав самодержавной власти, государственных законов и высочайших интересов. Министр запросил список всех римско-католических духовных лиц, входящих в эту партию 6.

В письме Ламздорфу министр сообщал об отказе от прежнего намерения назначить Роппа на должность митрополита римско-католических церквей. Он мотивировал это тем, что, занимая ответственный пост, тот, вопреки 49-й статье устава иноверческих исповеданий о соблюдении римско-католическими епископами верноподданнического долга, стал основателем политической партии, ставящей себе задачей противодействие мероприятиям правительства. К тому же, партия ставит перед собой решение задач, относящихся всецело к области государственной политики, а не к сфере церковной деятельности. В качестве примера он упоминал ее предложения об изменении правил отбытия воинской повинности, ограничении власти императора, автономии Царства Польского и других областей, изменении состава лиц, которым доверено управление Северо-Западным краем и др. Новую кандидатуру на кафедру митрополита Дурново не называл, но обещал сообщить7.

Кршивицкий ответил пространным письмом от 9 марта, к которому приложил три объяснительные записки Роппа. Из письма следовало, что одной из главных его забот по вступлении в управление краем стало наблюдение за деятельностью этой партии, так как для него было очевидно, что ее программа должна была оказать большое влияние на общественное правосознание католических групп местного населения. Он вызвал к себе Роппа. Из личной беседы и представленных им объяснений, он попытался выяснить мотивы, "побуждавшие его выступить со своим духовенством в качестве руководителя клерикальной партии на арену политико-общественной жизни, а равно, насколько программа партии, отвечая запросам жизни, в тоже время соответствует государственным пользам и нуждам". Еще до получения письма от Дурново он категорически заявил епископу, что изданная им программа преследует решение задач, далеких от сферы церковных отношений, а его участие в борьбе политических партий едва ли соответствует высокому сану руководителя поместной Церкви. По получении указаний министра, Кршивицкий потребовал изъятия из обращения первого проекта программы, как содержащего положения, несовместимые с принципами государственной политики. Тогда же он ознакомил с содержанием программы многих губернаторов, представителей православного духовенства и прокурора Судебной палаты. Им же было поручено следить за тем, как отнесется к программе общество.

Его расчет оказался верным. Программа партии с оттенком христианского социализма вызвала недовольство представителей католического земледельческого класса. В прессе возникла полемика, в которую включился и Ропп. Под ее влиянием уже измененная после первой беседы генерал-губернатора с епископом программа была пересмотрена на первом съезде партии, состоявшемся 20 февраля. Его проведение было разрешено виленским губернатором с ведома Кршивицкого, посчитавшего, "что открытая оппозиция конституционно-демократической партии со стороны собственников-землевладельцев, в присутствии делегатов от крестьян, скорее послужит к переработке программы в сторону требований правых и умеренных".

Эти ожидания оправдались. Многие из бывших учредителей первых двух программ под благовидным предлогом отказались от членства в партии, в их числе Монтевил и Лопацинский. Их примеру последовали и другие помещики, а оставшиеся потребовали пересмотра некоторых положений программы. В частности, были смягчены все требования аграрного раздела.

Когда исход съезда стал очевиден, Кршивицкий 26 февраля пригласил к себе барона Роппа и потребовал отказаться от руководства партией.

Епископ заявил, что и сам глубоко сожалел о том, что выступил в качестве инициатора создания партии. Он объяснил, что "руководился единственно желанием противодействовать влиянию крайних течений, проникших в народ, а также стремлением провести в сознание католического населения епархии необходимость не бойкотировать, а содействовать выбору в местах в Государственную Думу вполне благонамеренных и честных представителей, могущих отстаивать в ней потребность своей религиозно-общественной жизни". Лично и в письме от 28 февраля, собственноручно им написанном, Ропп заверил, что "решительно намерен отказаться от активного председательствования в партии" 8. Первый шаг на пути реализации этого решения генерал-губернатор видел в закрытии печатного органа партии.

Заключение письма Кршивицкого содержит весьма взвешенную оценку позиции, занятой Роппом. Исходя из полученных от своего предшественника сведений, "что в большинстве случаев, в особенности во время тяжелых октябрьских дней, виленский епископ оказал существенную помощь правительству в деле успокоения католического рабочего люда", он склонен был верить, что, "взяв на себя инициативу организации новой партии, он действительно в принципе исходил из лучших побуждений". Подтверждение этому он видел и в пастырском воззвание Роппа, изданном вслед за вторым изменением программы после изъятия первого ее проекта. Логика его действий ему виделась следующим образом. "Получая из многих мест своей обширной епархии донесения от подведомственного ему клира о разного рода волнениях среди крестьянского и рабочего населения и будучи сам свидетелем крайних проявлений брожения умов в г. Вильно в тяжелые октябрьские дни, барон Ропп, естественно, мог вынести ощущение непрочности существующих государственных устоев и из опасения еще более грозных событий, счел себя в праве энергично выступить в защиту своей паствы против крайних увлечений, путем сплочения ее под эгидой Церкви, - считал Кршивицкий. - Будучи при этом мало знаком с условиями края и не принадлежа, к тому же, ни по рождению, ни по национальности к числу местных жителей, барон Ропп, естественно, должен был обратиться к содействию в составлении программы представителей местного клерикального общества. Действительно, насколько мне известно, особое влияние в этом отношении на окраску программы оказали некоторые из представителей местной польской адвокатуры и ближайшие сотрудники барона Роппа - ксендзы В. Фронцкевич и И. Садовский, убежденные националисты-поляки. Таким образом, принятая на себя бароном Роппом защита интересов своей паствы была в корне значительно профанирована тем обстоятельством, что негласно вокруг него сплотился кружок лиц, менее всего расположенных к запросам истинного либерализма и индивидуальной свободы". Но, какие бы мотивы не руководили епископом при создании программы, полагал Кршивицкий, "это не снимает с него ответственности за проведение ее в сознание своей паствы под высоким лозунгом учения о христианской справедливости.

Хотя программа и претерпела некоторые изменения, было очевидно, что "основные принципы ее, бесспорно, соберут около поднятого епископом католического знамени все разъединенные до сих пор силы, тем более что в программе с яркостью изображены действительные и мнимые опасности, угрожающие католической Церкви. А наличность на местах мощной организации католической Церкви и ее дисциплинированного клира, связанного с простым народом крепкими узами религиозного мировоззрения, во многом осложнит проведение в жизнь предначертаний правительства".

Действия партии уже принесли свои плоды. Они выразились в массовых просьбах о возвращении, а иногда и в самовольных захватах православных храмов, переделанных из костелов. А также в открытие без разрешения частных польских школ клерикального характерах в местностях с преобладающим белорусским населением, в тенденциозном освещении польскими газетами принимаемых правительством мер в защиту православия и государственных школ.

Исходя из всего изложенного, генерал-губернатор ставил в вину епископу то, что, как представитель Церкви, будучи обязан учить в духе евангельского влияния Церкви на народные массы, "в высшей степени серьезных условиях русской жизни, не отдал себе ясного отчета, в чем состоит это правильное влияние". Наоборот, он выступил с программой, "требующей безусловного признания, как догмата, того, что на деле является только мнением его и отдельных лиц". Тем не менее, он был против предложения епископу другого назначения, исходя из последствий реализации такой меры для края, поскольку оно было бы в глазах населения связано только с умалением его теперешнего служебного положения. Так как епископ сам сложил с себя официально руководство партией, то, считал он, "во имя государственных интересов края, нужны меры воздействия на окружающих его ближайших сотрудников, с переводом их, в случае необходимости, в другие, небелорусские епархии, и неуклонное наблюдение за представителями партии в уезде".

Кршивицкий считал, что, поскольку программа была передана во все приходы, это могло бы во многом осложнить задачи правительственной власти, особенно в предвыборное время, и усилить значение партии в глазах масс. Со своей стороны, он постарался выработать соответственное отношение к партии православных. А для этого поручил старшему делопроизводителю своей канцелярии Белецкому ознакомить с ее программой на окружных съездах делегатов православного духовенства, которыми была выработана своя программа "в духе истинной христианской любви и морали, без всяких политических тенденций" 9.

Дурново не разделял мнение Кршивицкого о нежелательности перемещения епископа в другую епархию. Предполагая в качестве меры взыскания объявить от имени императора ему выговор с извещением о том римской Курии, Дурново хотел предварительно выяснить мнение Кршивицкого на этот счет. В то же самое время он просил его предупредить Роппа, чтобы тот воздержался от всякого участия в деятельности партии и поставил в известность духовенство своей епархии о том, что всякое его участие в этой партии встретит отпор со стороны правительства, включая самые решительные меры 10.

Письмом от 15 марта 1906 г. Кршивицкий поддержал предложенную Дурново меру наказания, добавив к ней прекращение выдачи причитающегося епископу по должности содержания от казны. Он информировал министра об указании, уже отданном им губернаторам виленской и гродненской губерний, о недопустимости районных собраний партии, о чем поставил в известность и Роппа. На этом письме Дурново 18 марта наложил резолюцию: "Письма к генерал-губернатору не нужно, а следует составить всеподданнейший доклад с объявлением в виновности и лишении содержания" 11.

20 марта директор департамента духовных дел иностранных исповеданий В. В. Владимиров спрашивал министра, не сочтет ли тот возможным "вместо лишения епископа Роппа всего содержания, ограничиться сокращением такового".

26 марта 1906 г. министр направил Кршивицкому письмо с проектом всеподданнейшего доклада, которым, в качестве меры наказания епископу Роппу, предусматривалось объявление от имени императора выговора и уменьшение на половину получаемого из казны содержания, и просил сообщить его замечания 12.

На следующий день Дурново телеграфировал генерал-губернатору, прося учесть при вынесении заключения по проекту доклада по делу Роппа статью или объявление епископа в виленском вестнике от 22 марта 13, заметив: "Полагаю, что проектированное мною взыскание едва соответствует важности проступка" 14.

В ответном письме от 3 апреля 1906 г. Кршивицкий пространно изложил свои соображения по поводу этого проекта. Он привлек внимание к тому, "что местное католическое общество привыкло видеть в епископе известную орифламму (знамя, хоругвь. - О. С.) своего исповедания, бойца за отстаивание интересов католической Церкви пред иноверным правительством и каждую репрессивную или карательную меру, направленную против него, как бы справедлива и закономерна она ни была, рассматривает, как новое притеснение со стороны администрации, направленное не только против лица, но и представляемого им исповедания. Этот укоренившийся взгляд выработал для подобных случаев своеобразную систему пассивного сопротивления, которое в данном деле, несомненно, выразится в том, что мало популярная в глазах буржуазного класса населения партия, получив ореол религиозного мученичества в лице ее организатора, привлечет к себе многих из тех, кто расходился до сих пор с нею в своих политических и социальных взглядах, а в сплошной массе менее развитого, но фанатически настроенного простого католического населения, может вызвать глухое неудовольствие против Верховной власти".

Относительно лишения барона Роппа содержания, Кршивицкий полагал, что это повлечет большой приток пожертвований, который не только покроет понесенный им материальный ущерб, но и даст возможность образовать фонд для поддержания партии. Действенное средство лишить епископа возможности заниматься политикой он видел в переводе его в одну из отдаленных от Северо-Западного края кафедр и удаление его советников - секретаря епископа прелата Садовского и кафедрального каноника Фронцкевича. Применение такой меры отразилось бы и на партии. В случае попыток продолжить пропагандистскую деятельность она должна будет прекратить существование, будучи лишена своего главы. Ибо ее перестанет поддерживать духовенство, особенно литовское, делавшее это не столько из убеждения, сколько в силу дисциплины.

Генерал-губернатор полагал, что Курия не будет противиться такому решению правительства в расчете на его содействие в деле борьбы с разрастающимся среди католиков Империи учением мариавитов-манкетников 15.

Наконец, еще одним аргументом в пользу принятия именно такой меры, по его мнению, служило выступление Роппа в печати с "увещеваниями своей паствы хранить в сердцах заветы партии и проводить их в жизни" после его сообщения об устранении от руководства партией и вмешательства в ее дела. "Подобное несоответствие между словами и поступками епископа, внушающего этим своим распоряжением слепо повинующейся ему католической массе убеждение в несправедливости и незаконности действий правительства, ясно подчеркивает, - считал Кршивицкий, - необходимость наиболее скорого на него воздействия в смысле пресечения возможности для него волновать вверенное его духовному попечению население". К тому же, приближалось время созыва Государственной Думы. А это означало, что действовать следовало немедленно, "дабы не мог пройти в число ее членов барон Ропп, выставленный кандидатом по виленскому уезду" 16.

8 апреля Дурново направил "весьма спешное и конфиденциальное" письмо Ламздорфу, в котором по существу изложил все соображения, уже известные по его переписке с Кршивицким. Информируя его о предполагаемых мерах наказания Роппа - выговор и требование о немедленном переводе его в одну из епархий, отдаленных от Северо-Западного края, - он просил известить о его мнении по этому вопросу.

Ламздорф, как следует из его ответного письма от 11 апреля, разделял соображения, приведенные Дурново, но, тем не менее, полагал, что проектируемое дисциплинарное взыскание следовало бы наложить по предварительному сношению с Курией. При этом он ссылался на донесение временно управляющего миссией при Св. Престоле М. Ф. Шиллинга от 3 апреля 1906 г., в котором дипломат сообщал, что, придя на обычный дипломатический прием, он застал государственного секретаря несколько взволнованным в связи со сведениями о предполагаемой ссылке барона Роппа правительством, от чего его будто бы спасло лишь заступничество виленского генерал-губернатора. В то же самое время Мерри дель Валь признался, что, увидев под манифестом созданной политической партии в Вильне подпись Роппа, был несколько удивлен, "так как мы не любим, - сказал он, - когда епископы принимают участие в политике". Но он не сомневался, что епископ был движим "исключительно желанием бороться с возрастающей силой социализма, а не стремился к поддержанию своим авторитетом каких-либо национальных вожделений". К тому же, если бы он был в чем-то виноват, то, по требованию императорского правительства, Курия дала бы соответствующие указания, но она не может "оставаться равнодушной к ссылке епископа без всякого сношения с Римом".

Сославшись на это донесение, Ламздорф полагал необходимым воспользоваться готовностью Ватикана идти навстречу правительству, поскольку "наказание католического иерарха, подкрепленное авторитетом римского Первосвященника, несомненно, произведет гораздо более сильное впечатление на польское население и, вместе с тем, избавит наше правительство от нежелательных нареканий". В случае неуспеха переговоров с Курией, едва ли вероятного, правительство будет иметь возможность прибегнуть к проектируемым мерам, лишая Св. Престол в дальнейшем возможности обвинять государственную власть "в несоблюдении тех форм дипломатического общения с Ватиканом по церковно-государственным вопросам, которые установлены существующей практикой" 17.

При согласии в принципе с необходимостью наказания епископа переписка с Ламздорфом выявила определенные расхождения с Дурново в вопросе вовлечения в него Св. Престола. Ведь он указывал на возможность наложения на него дисциплинарного взыскания лишь по предварительному соглашению с Курией. Между тем как Министерство внутренних дел полагало, что предметом соглашения с Курией станет лишь перемещение Роппа в другую епархию, а о выговоре следовало известить Курию уже после его вынесения.

Предложение Министерства внутренних дел расходилось и с мнением генерал-губернатора, считавшего достаточным ограничиться лишь переводом епископа в другую епархию, не объявляя ему выговора.

Для начала переговоров с Курией о переводе епископа в другую епархию необходимо было указать конкретное место. На тот момент вакантной была лишь сейнская кафедра, но она была недостаточно отдаленной от Северо-Западного края. О плоцком же епископе, в случае назначения которого митрополитом для Роппа могла освободиться плоцкая кафедра, не было получено сведений от варшавского генерал-губернатора.

В резолюции на письме Владимирова Дурново разъяснил, что имел в виду сообщить Ламздорфу, "что мы никогда не думали о ссылке Роппа, но что не можем оставить безнаказанным его образ действий. Выговор от имени Государя есть решительное распоряжение за нарушение гражданских обязанностей, внушение же от папы может быть сделано самостоятельно за нарушение пасторских полномочий. Следовательно, - суммировал министр, - мое окончательное мнение сводится к тому, чтобы: 1) объявить выговор самостоятельно, 2) сообщить папе о внушении Роппу и переводе его, при чем о выговоре упомянуть вскользь, например, что ему объявлено неудовольствие, и 3) в особенности, заверить, что мы никогда не намерены его высылать" 18.

Министр считал, что нужно было, прежде всего, испросить согласия императора на выражение от его имени недовольства Роппом и на начало переговоров с Ватиканом о перемещении его в другую епархию. Следовало известить об этом Курию, и просить папу "сделать соответствующее архипастырское внушение" епископу, а затем переместить его из Вильны в одну из епархий по указанию правительства 19.

Тем временем, после выборов в Государственную Думу и избрания в нее Роппа, ситуация претерпела серьезное изменение. К тому же, произошла смена в министерствах внутренних и иностранных дел: новыми министрами стали соответственно П. А. Столыпин и А. П. Извольский.

Столыпин писал Извольскому 29 июня 1906 г., что, в связи с избранием Роппа в Думу, считал несвоевременным, по государственным соображениям, возбуждать перед императором ходатайство об объявлении ему выговора. Перемещение же его в другую епархию находил затрудненным из-за отсутствия подходящей епископской вакансии. Поэтому он связался с Кршивицким, чтобы выяснить, продолжает ли он настаивать на немедленном отъезде барона или считает возможным отложить эту меру до более удобного времени 20.

В самом письме к генерал-губернатору от 3 июля Столыпин, сославшись на отсутствие подходящей вакантной епископской кафедры, обращал внимание на то, что вопрос об удалении его потерял свою остроту. Поскольку деятельность конституционно-католической партии "проявлялась особенно интенсивно и могла быть опасной для правительства до выборов в Государственную Думу. Теперь, - считал он, - когда центр общественной деятельности сосредоточился в Думе, влияние отдельных местных партий не могло быть настолько сильно, чтобы с ним приходилось считаться правительству" 21.

Между тем, как извещала "Речь" от 8 сентября (N147) Роппу было разрешено читать курс лекций для римско-католического духовенства, на которые предполагалось допускать лиц и недуховного звания, но только по именным приглашениям.

Осенью 1906 г. Ропп воспользовался двухмесячным заграничным отпуском для поездки в Рим. Он был разрешен Столыпиным по ходатайству виленского генерал-губернатора. По случаю предстоявшей поездки ему было назначено единовременное пособие в размере 1 тыс. рублей. Николай II дал свое согласие 22.

Во время своего пребывания в Риме Ропп произвел очень выгодное впечатление на папу и государственного секретаря. Благоприятное мнение о нем сложилось и у бывшего государственного секретаря кардинала Мариано Рамполла.

Между тем, осенью Кршивицкий и Столыпин пересмотрели свое отношение к наказанию епископа в силу ряда новых обстоятельств. В поступавших в Министерство внутренних дел сведениях Столыпин увидел доказательство того, что Ропп "поставил себе в настоящее время как бы задачей проявление особой резкости по отношению к правительству и ко всем правительственным мероприятиям". Так, 1 ноября 1906 г. Кршивицкий переслал Столыпину копию письма Роппа на имя прокурора виленской судебной палаты по поводу отказа ксендза Рутковского от привода к присяге на русском языке. Содержавшийся в нем отзыв об указе Правительствующего сената Столыпин нашел "настолько дерзким", что он давал полное основание для предания его суду. Однако предлагавшему пойти на это Кршивицкому он признавался в письме от 20 ноября, что был против такого шага по следующим соображениям: "исход судебного процесса представляется, по моему мнению, весьма сомнительным, так как суд может не признать в инкриминируемом барону Роппу письме всех необходимых признаков изъясненного преступного деяния. Между тем, самый факт привлечения столь высокого духовного лица, как начальника епархии, к судебной ответственности, при современном настроении общественного мнения и направлении печати, несомненно, произведет сильную сенсацию в обществе и послужит лишь к тому, что личность барона Роппа приобретет ореол деятеля, гонимого правительством за свои идеи" 23.

В другом официальном письме, на сей раз на имя Столыпина, епископ заявил о необязательности для него указа Сената о недопустимости совмещения духовной должности со званием члена Государственной Думы, хотя ему было известно, что по действующему законодательству отказ должностного лица подчиниться указу Сената представляет собой действие, предусмотренное Уложением о наказаниях.

В письме Извольскому от 27 декабря 1906 г. Столыпин ссылается также на оскорбительное для правительства замечание епископа в письме к Кршивицкому о якобы бесполезном для римско-католической Церкви в России расходовании денег, принадлежавших римско-католическому духовенству.

Наконец, в своем пастырском послании от 12 октября "он допустил ряд выражений, возбуждающих в его пастве недоверие, как к правительству, так и к окружающему православному населению". Так, затрагивая вопрос об отношении католиков к православной школе, он "высказывается в том смысле, - писал Столыпин, - что эти школы не могут приносить какой-либо пользы в виду различия в вере учителей и учеников. Поэтому барон Ропп не запрещает католикам посылать в эти школы детей только в том случае, если их посещает ксендз".

Столыпин видел свидетельство противоправительственных настроений епископа и в подписании им в числе 49 членов Думы заявления о необходимости установления принципа свободы не принадлежать ни к какой религии, права выхода из исповедания без присоединения к другому исповеданию и, в качестве неизбежного следствия этой меры - гражданского брака. Он обращал также внимание на узконационалистическую окраску в последнее время его деятельности, направленной "к ополячению литовской и белорусской национальностей Северо-Западного края". Это стало предметом горячего обсуждения и вызвало возбуждение представителями литовской части населения ходатайства перед Ватиканом и императорским правительством "о смещении барона Роппа и о замене его лицом менее лицеприятным в национальных вопросах". Со своей стороны, Столыпин не мог не придать "последнему обстоятельству решающего значения", ибо при том положении, в коем находился окраинный Северо-Западный край, "возбуждение в нем духовенством еще национальной вражды между отдельными народностями представляется совершенно недопустимым". Он был против оставления Роппа на занимаемом им посту, учитывая, что, порождая раздоры и ненависть на национальной почве, он "пользуется религиозными побуждениями фанатичных неразвитых масс для своих личных политических, но отнюдь не христианских целей".

Исходя из этого, министр намерен был воспользоваться первой представившейся возможностью для перевода епископа в другую епархию желательно с однородным составом населения, войдя в сношения с римской Курией. Извещая Извольского о своем решении, он просил частным путем при посредстве министра-резидента подготовить государственного секретаря к предстоявшему официальному требованию правительства о перемещении Роппа в другую епархию 24.

Извольский, как явствует из его письма от 3 января 1907 г., полагал, что со стороны Ватикана не возникнет серьезных препятствий удовлетворению такого требования ввиду приведенных министром веских доводов. Но, тем не менее, он хотел уточнить, будет ли предполагаемая мера окончательной и ограничится ли Министерство внутренних дел только ею, чтобы, выдвинув "одно точно определенное и законченное требование" на переговорах с Ватиканом, использовать собранные этим министерством материалы, которые "при повторном требовании потеряли бы свое значение и силу".

Отвечая Извольскому 23 января 1907 г., Столыпин признавался, что, хотя Ропп и заслуживал бы взыскания, однако наложение его в настоящее время представлялось едва ли желательным, поскольку оно могло быть истолковано как возмездие правительства за участие его в Думе первого созыва. Оправдание же перевода его из Вильны на равностепенную епископскую должность он видел в обнаружившейся уже после роспуска Думы деятельности епископа, направленной к подавлению литовской и белорусской национальностей в Северо-Западном крае.

Он предполагал безотлагательно получить санкцию императора на начало переговоров с Курией о его перемещении в келецкую епархию на кафедру, освободившуюся после смерти епископа Ф. Кулинского. В случае отклонения ей этого требования правительства следовало бы предупредить государственного секретаря, что такой отказ вынудит пойти на увольнение Роппа от должности виленского епископа без предоставления ему какой-либо кафедры в пределах России.

Вместе с тем Столыпин не мог поручиться, что не будет вынужден настаивать на применении к епископу "какого-либо серьезного взыскания, не исключая и совершенного удаления его на покой", если после перевода в келецкую епархию он продолжит свою противоправительственную деятельность. В то же самое время министр подчеркнул, что, "во всяком случае, наложение того или иного наказания не может быть предопределено характером его теперешней деятельности и будет всецело зависеть от дальнейшего его поведения на новом месте службы" 25.

На следующий день после написания этого письма Столыпин представил всеподданнейший доклад императору о переводе Роппа в Кельцы и получил согласие Николая II 26. В докладе была приведена вся аргументация, изложенная им в письмах Извольскому.

В ходе первой беседы с государственным секретарем после получения материалов для переговоров о Роппе министр-резидент Сазонов "счел полезным поставить кардиналу вполне категорически вопрос об удалении" его из Вильны. Он исходил из того, что в течение последних месяцев неоднократно сообщал ему сведения, как из официальных, так и других достоверных источников, о политической агитации Роппа. И ему представлялись успешными его усилия "раскрыть кардиналу глаза на противоречие между внешнею корректностью, проявленной епископом Роппом в Риме и снискавшей ему здесь симпатии не только самого кардинала государственного секретаря, но и кардинала Рамполла, и тою враждебностью, которую он неизменно обнаруживал по отношению к русской государственной власти". Относившийся вначале недоверчиво к сообщениям дипломата кардинал, казалось, "убедившись в их справедливости, стал относиться к ним иначе". Дополнительным ценным аргументом для Сазонова послужила опубликованная в январе беседа Роппа с корреспондентом парижской газеты "La Croix"( "Крест") о необходимости введения в государственный строй России федеративного начала. На кардинала эта беседа произвела тогда неблагоприятное впечатление, так что почва для предъявления требований правительства оказалась вполне подготовленной, и Сазонов "смог свободно использовать" имевшиеся в его распоряжении обвинительные материалы. Перевод в келецкую епархию он представил в качестве самого благоприятного исхода для барона "из того опасного положения, в которое он попал благодаря своему честолюбию".

Обсуждая выдвинутые обвинения, кардинал возражал против пункта об участии епископа в составленном 48 другими членами Думы проекте о признании за российскими гражданами права не принадлежать ни к какому вероисповеданию. И при этом он отказывался видеть в этом требовании какую-либо связь с введением в России института гражданского брака, не признаваемого римской Курией. Если ссылкой на пример западно-европейских держав Сазонову удалось доказать, что гражданский брак - неизбежное и вполне законное последствие официального атеизма, с чем кардинал должен был согласиться, то он продолжал утверждать, что Ропп "имел в виду единственно возможно полное осуществление принципа свободы совести".

В соответствии с просьбой кардинала Сазонов изложил взгляд правительства на деятельность Роппа в виде ноты от 28 февраля 1907 г., в которой перечислил основные проступки, вменяемых ему в вину 27.

Сказанное кардиналом Сазонову вполне отражало общий настрой Курии по отношению к перипетиям вокруг епископа Роппа, судя по документам состоявшейся в марте 1907 г. сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел. В них отмечалось успешное начало карьеры барона Роппа, "избранного (в следствие такой информации, лучше которой желать невозможно) в 1902 г. тираспольским епископом", который управлял этой епархией немногим более года "с большим усердием и благоразумием, так что сделался довольно угодным не только Св. Престолу, но самому российскому правительству". Оно очень скоро предложило его на освободившуюся виленскую кафедру. "К сожалению, однако, прибыв в Вильно, монсиньор Ропп больше не придерживался той осторожной позиции, которая была до того столь полезной для его собственного епископского служения. Оставляя в стороне различные пункты обвинения, выдвинутые против него правительством, некоторые из которых кажутся необоснованными при первом знакомстве, несомненно, что отчасти в силу самих чрезвычайных политических обстоятельств, особенно в виленском исключительно беспокойном центре, отчасти, возможно, также в силу его личных склонностей, монс. Ропп сделался быстро главой полонизаторских тенденций и местной оппозиции против правительства. Действительно, он не только избрался членом первой Думы (что самим правительством, очевидно, не рассматривалось доброжелательно), но в ней заключил союз с оппозиционными партиями, став с тех пор ненавистен государственным властям и утратив весь тот престиж и то влияние, которым прежде пользовался у них с пользой для самого Св. Престола и католического дела. Но даже после роспуска Думы монс. Ропп упорствовал в своем поведении и, более того, после того как Сенат постановил (конечно, чтобы исключить именно его), что правительственные служащие, а, следовательно, также и католические епископы не могли быть избраны в члены новой Думы, монс. Ропп в письме председателю совета министров от 21 сентября 1906 г. заявил, что такое решение несправедливо, и что, в любом случае, он не рассматривал его для себя обязательным. В следствие таких фактов следовало предвидеть возмущение российского правительства, которое сначала намеревалось просто отстранить виленского епископа от должности, но затем решив пойти на менее суровую меру,...предложило Св. Престолу перевести его в Кельцы" 28.

Представленная Сазоновым нота была рассмотрена на особой конгрегации 17 марта. Было принято решение (одобренное папой) написать епископу, прося дать разъяснения по поводу выдвинутых против него правительством обвинений. 23 марта государственный секретарь направил ему письмо, изложив в нем по существу содержание ноты Сазонова29.

Ответ Роппа не заставил себя ждать. Направив его 3 апреля, он подчеркнул, что отвечал немедленно, полагая, что его письмо могло быть особенно полезным государственному секретарю в момент, когда его главный обвинитель, Владимиров, находился в Риме и, конечно, воспользуется возможностью его "дискредитировать и дать тысячу обещаний при условии, что Святой Престол согласится не защищать меня". Ропп дал подробные объяснения по поводу всех выдвинутых против него обвинений. В заключение письма он заявлял, что не считал невозможным свое дальнейшее пребывание в Вильно тем более, что все правительственные претензии датировались 1905 и 1906 годами. Это означало, что прошло уже время, а его продолжали терпеть на прежнем месте. Отдавая отчет, что может наступить момент, когда "его защита, возможно, окажется очень стесняющей для Св. Престола", он указал имя священника, который мог бы его заменить. Это минский декан аббат Казимир Михалькевич, литовец, человек спокойный и беспристрастный. "Что касалось меня, я всегда готов сложить с себя сан, если Св. Престол этого пожелает. Но ни за что на свете я не приму епархию в Царстве Польском, где никогда меня не признают полностью поляком, Итак, я запрошу простого сложения с себя сана или епархию в Сибире, Центральной Азии или в глубине России" 30, - писал Ропп.

Получив письмо Роппа, Мерри дель Валь 2 мая 1907 г. направил Сазонову послание, ставшее ответом на его февральскую ноту, в котором излагались данные епископом объяснения по поводу выдвинутых против него обвинений. В заключение говорилось, что эти объяснения "очень серьезны и убедительны", и если Ропп, "быть может, несколько раз допустил отсутствие такта и осторожности, то объяснения намного уменьшают значение ошибки". С другой стороны, Св. Престол порекомендует ему "в будущем вести себя осторожнее и сдержаннее и не сомневается в том, что этот прелат в точности сообразуется с этими указаниями и даст по этому поводу самые формальные уверения". В виду данных объяснений и уверений, которые Ропп даст на будущее, Св. Престол надеялся, что правительство "не захочет настаивать на требовании удалить его из Вильны". Он считает также необходимым заявить, что не может заставить Роппа принять против его желания келецкую кафедру, и "не находит канонических оснований заставить его подать в отставку с виленской кафедры или уволить от должности". Если же в будущем образ действий Роппа даст "основательные поводы" принять меры против него, то Св. Престол не преминет пойти на это, по согласованию с императорским правительством 31.

Сазонов не сомневался, что Курия была осведомлена Роппом о его отказе подчиниться требованию правительства и об окончательном решении идти по стопам некоторых из его предшественников. Из прежних переговоров с Ватиканом он убедился, что Курия не считала себя вправе настаивать на принятии епископом делаемого ему предложения. Но у него сложилось впечатление, что "во избежание худшего, ему будет предложено добровольно подать в отставку с присвоением епископского титула "in partibus" и при условии назначения ему императорским правительством пенсии. К сожалению, желание это не сбылось".

По мнению Сазонова, вопрос о переводе Роппа больше не мог быть предметом переговоров, а должен был быть передан на благоусмотрение администрации. Но при этом, дабы не вызвать осложнений в отношениях с Курией, необходимо было тщательно избегать всякого повода к обвинению правительства "в несоответствующей проступкам виленского епископа суровости или желания возмездия за оппозиционную его деятельность в Государственной Думе" 32.

В августе епископ Ропп, отдыхавший у брата, был приглашен Столыпиным в Санкт-Петербург. 22 августа он был им принят. Содержание этой беседы епископ фактически в форме стенограммы изложил в письме от 24 августа государственному секретарю.

Столыпин начал встречу словами: "Я должен иметь с монс. беседу очень тягостную, особенно, для меня. Ваши отношения с местными властями так осложнились, что Его Величество император находит Ваше пребывание в Вильно отныне невозможным, но, будучи знаком с Вами лично, и зная, каким человеком Вы являетесь, Его Величество надеется, что Вы не захотите шума и согласитесь принять епархию, а именно келецкую или плоцкую, которая, вероятно, скоро станет вакантной".

Ропп сказал, что прежде чем ответить на сделанное предложение, он хотел бы знать, в чем его обвиняют. Столыпин назвал организацию конституционно-католической партии и непризнание обязательным для себя решений Сената, за что он мог быть привлечен к суду.

Ропп дал следующие объяснения. Что касалось партии, его участие было связано с необходимостью отреагировать на социализм, и скорее следовало его за это благодарить, чем наказывать. Что же касалось Сената, на самом деле, он не был против его решений. Но не был обязан находить их правильными, особенно, когда они касались жизненно важного для Церкви положения, от которого она не откажется никогда, так как он, как и любой католический епископ, не являлись и не будут служащими государства. Поэтому он не боялся никакого суда и был уверен, что никакой независимый суд не может его осудить.

После этого министр предложил оставить все это, сказав, что политика Роппа противоречит политике государства, что он хочет полонизовать литовцев и преследовал священников этой национальности. Затем он передал ему список из 14 священников, которые будто бы были перемещены в белорусские приходы и заменены польскими священниками.

Ропп заявил, что, даже не заглядывая в этот список, может сказать, что это ложь. Напротив, даже во все приходы не литовские, а смешанные, где были священники, не знавшие литовского языка, он направил священников, на нем говоривших, и за это заслужил у польских националистов имя литвомана. Посмотрев после этого список, Ропп сказал, что готов доказать пункт за пунктом, его полную ложность.

В конце беседы Столыпин спросил: "Что я должен буду сказать Его Величеству императору?". В ответ он услышал: "Я не могу ничего Вам больше сказать". После этого собеседники расстались вполне дружески.

В заключение письма Ропп делился своим видением происходящего с ним. "Главными силами этой травли против меня являются русский архиепископ с его духовенством и под их руководством генерал-губернатор или скорее человек, который им руководит в гражданской администрации страны, его начальник канцелярии г-н А. А. Станкевич, некогда либерал, теперь член группы, пользующейся дурной славой "людей действительно русских", эти последние окружают императора; император носит показной манерой маску их партии, и именно они в настоящее время являются власть имущими, с которыми должен считаться даже глава кабинета. Преследование моей личности будет продолжаться столько, сколько времени они будут находиться у власти" 33.

И хотя в тексте письма Роппа, приведенного в материалах сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел, об этом ничего не сказано, в докладе для этой сессии говорилось, что, ответив на выдвигаемые против него обвинения, Ропп заметил, что смена епархии не зависит от него. Ведь только папа мог освободить епископа от нерасторжимых уз, соединяющих его с его местом пребывания. Ему же совесть не позволяла принять епархию в Польше, где он никогда не был бы признан, как настоящий поляк, что, наконец, если Рим того желал, он мог просто отречься, не беря другую епархию.

Накануне отъезда из С.-Петербурга, Ропп был принят Владимировым, который старался его убедить либо подать в отставку, либо принять кафедру в Плоцке и сообщил, что во время его пребывания в Риме Мерри дель Валь сказал ему, что прекрасно сознавал, насколько в глазах правительства позиция Роппа в Вильно была невыносима. "Этим утверждением, изложенным в столь абсолютной форме, смысл слов Высокопреосвященства был полностью искажен", - отмечалось в докладе сессии конгрегации. Ропп же на это заметил, что это его обязывало передать решение полностью Св. Престолу34.

21 сентября Столыпин письмом напомнил Роппу об обещании запросить у Св. Престола разрешения подать в отставку и известил об имевшихся у него сведениях, что он, напротив, ограничился сообщением Св.Престолу о якобы данных ему достаточных объяснениях, не затрагивая никоим образом вопрос об удалении из Вильно 35.

В датированном 3 октября письме Столыпину Ропп утверждал, что во время разговора с ним он ясно сказал, что без требования со стороны папы не считал себя "в праве отрекаться от должности, которая по понятию римско-католической Церкви основана на мистической связи епископа с епархией".

На записке Владимирова, извещавшего о своем возвращении из отпуска, 7 октября Столыпин написал: "Прошу Вас немедленно и энергично приняться за дело барона Роппа, который, видимо, нас морочит и хочет затяжками создать такое положение, при наличии которого его подневольный отъезд из Вильны создаст для правительства сильные осложнения. Необходимо: 1) немедленно поставить в известность через МИД кардинала Мерри дель Валь, что барон Ропп бессовестно нас обманул и поэтому одному уже нетерпим в Вильне как епископ. 2) Снестись с генерал-губернатором о способе изъятия его без скандала из Вильны" 36.

12 октября Столыпину был представлен текст всеподданнейшего доклада, подготовленного Владимировым. В нем излагались основные перипетии вокруг попытки добиться от Роппа добровольного сложения с себя управления виленской епархией. Особо обращалось внимание на тот факт, что, пообещав сообщить Курии о неудобстве дальнейшего оставления его во главе епархии, в письме государственному секретарю он ограничился изложением объяснений, данных им правительству в оправдание своих действий. И хотя при этом добавил, что "всецело предоставляет себя на благоусмотрение папы, однако таковые заключительные слова, являясь обычными в письмах большинства римско-католических епископов, отнюдь не заключают в себе ходатайства о разрешении вопроса об отставке". Напротив, подчеркивалось в докладе, заявление о подчинении воле папы после ряда оправданий "свидетельствует не о сознании епископом необходимости покинуть кафедру", а скорее о его желании "возложить удаление свое из Вильны на нравственную ответственность Ватикана". При такой постановке вопроса было "крайне затруднительно ожидать", что подтверждает и поверенный в делах при Св. Престоле, чтобы Курия согласилась дать движение вопросу об удалении барона Роппа на покой. Такой образ действия епископа не мог рассматриваться иначе как "прямое уклонение от данного им обещания и отказ от добровольного оставления занимаемой кафедры".

Министр считал долгом представить Правительствующему Сенату проект указа об увольнении Роппа от должности без прошения. Он также просил разрешения на осуществление уже одобренных Николаем II в принципе предложений о выплате ему содержания в размере 1200 руб. в год и воспрещении жительства в столицах и в Северо-Западном крае.

В докладе отмечалось, что с самого начала активного выступления Роппа на поприще национально-политической деятельности удаление признавалось совершенно необходимым, и взгляд министерства в этом отношении не менялся. Некоторое замедление с реализацией этой меры объяснялось лишь стремлением обставить приведение ее в исполнение так, чтобы она не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом, с которым еще не были закончены переговоры по некоторым вопросам первостепенной важности, как, например, соглашение о семинариях, достигнутое лишь в последнее время. К тому же, министерство хотело избежать применения такой чрезвычайной и законом непредусмотренной меры, как увольнение без предварительного согласия Курии, чреватого тем, что епархия на неопределенное время оставалась бы совсем без епископа. Именно поэтому было решено испробовать все способы удаления епископа с санкции папы.

Такие попытки - перемещение епископа на одну из вакантных кафедр Царства Польского, ходатайство перед папой о назначении его архиепископом in partibus с удалением из Северо-Западного края потребовали немало времени и не увенчались желаемым результатом. Но, подчеркивалось в докладе, они давали основание утверждать, что увольнение Роппа от должности без прошения и без согласия Ватикана "должно быть отнесено исключительно к ответственности самого епископа". Правительство же "исчерпало все зависящие от него средства, дабы избежать применения к нему меры столь исключительного характера" 37.

Указ Сената за подписью Николая II последовал 14 октября 1907 года 38.

Кршивицкий письмом от 13 октября предложил после объявления указа категорически запретить епископу возвращаться в Северо-Западный край даже для устройства личных и имущественных дел, которые могут быть улажены через доверенное лицо. "В противном случае, то есть при возвращении барона Роппа, хотя бы на короткое время в Вильну, явится опасность не только торжественных ему проводов, но и встречи, и вообще все его пребывание в пределах виленской епархии может обратиться в сплошную манифестацию", - писал он. Такая жесткая позиция основывалась на его сведениях, добытых "негласным расследованием", которые показывали, что наблюдавшееся в епархии в последнее время "приподнятое и крайне тревожное настроение" ксендзов проявилось, в частности, в имевших место совещаниях с участием священников, как местных, так из епархии. На них обсуждался вопрос о тактике епархиального духовенства в случае увольнения Роппа и его отъезда из Вильны, а также об отношении к его преемнику. По последнему вопросу мнения разошлись, но большинство решило "держаться системы игнорирования" назначенного епископа 39.

В письме Извольскому от 21 октября Столыпин дал следующие объяснения решения своего ведомства. Он утверждал, что удаление Роппа из Вильны признавалось необходимым с самого начала активного выступления его на поприще национально-политической деятельности, но министерство стремилось избежать применения к нему принудительных мер. Он объяснил, что промедление произошло ввиду осознанной министерством необходимости исчерпать все средства для мирного разрешения дела, чтобы его удаление из Вильны не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом. Министерство стремилось также избежать применения такой чрезвычайной и законом прямо непредусмотренной меры, как увольнение без согласия Курии. Оно также считалось с тем, что в случае принудительного увольнения Роппа епархия оставалась бы на неопределенное время без епископа.

Поручение вступить с Курией в сношения, "выразив сожаления по поводу принятой нами меры", мало согласовывалось с позицией Сазонова. Он опасался, что вместо того, чтобы примирить Св. Престол с совершившимся фактом "предписанные мне объяснения подтолкнут Курию к выражению протеста, на которое она до сих пор не решалась". Но поскольку поручение имело санкцию Губастова, он ему повиновался. При этом он надеялся, что ему "не будет поставлено в вину", если он исполнит желание Министерства внутренних дел без особой поспешности, сделав это, "при удобном случае и в форме менее определенной", при обычном посещении Мерри дель Валя. Сазонов напомнил о своем неоднократно выраженном мнении, что Роппа следовало бы отставить, если его удаление было признано так или иначе необходимым, сразу после того, как он отверг сделанные ему предложения, а Курия отказалась поддержать их своим авторитетом. Он сожалел, что не смог тогда убедить департамент духовных дел в правильности этого взгляда. Ведь быстрая кара обычно вызывает меньше раздражения, чем затяжная и запоздалая. Его сожаления, что Ропп не был уволен еще прошлой весной, были связаны и с опасениями влияния произошедшего увольнения на обещанный Св. Престолом ответ на такой серьезный вопрос, как введение русского языка в дополнительное богослужение.

Он просил товарища министра иностранных дел Губастова поддержать ранее выраженное им мнение о необходимости ускорить назначение епископов, а особенно митрополита, тем более что его кандидатура принята Курией. Он рассчитывал, что это благотворно подействует, "доказав, что административная кара, поразившая виновного в глазах наших епископа, вместе с тем не прерывает нормального течения римско-католической церковной жизни в России" 40.

Удобный случай представился Сазонову 2 ноября, когда после продолжительной беседы Мерри дель Валь его спросил, что он может сообщить о прискорбных событиях в Вильно. Дипломат сделал акцент на том, что, как бы прискорбны ни были эти события, они не могли казаться для Курии неожиданными, поскольку с самого начала возникновения вопроса судьба епископа "была отдана правительством в руки Св. Престола, от которого зависело решить ее в том или другом смысле", - переместить в Кельцы или удалить на пенсию со званием архиепископа in partibus. Курия же упустила случай сыграть роль миротворца и вынудила российскую сторону "прибегнуть к мерам самообороны, которых мы желали всеми силами избежать". После этого Сазонов сообщил о назначенной Роппу пенсии в 1200 рублей с правом проживать во всех частях Империи за исключением столиц и Северо-Западного края.

Кардинал выслушал Сазонова спокойно, заметив, что одностороннее решение правительственной властью участи епископа делало всякие пререкания излишними. Затем сообщил, что эта акция произвела на папу "крайне тягостное впечатление", и добавил, что понтифика огорчало также явное уклонение правительства от назначения епископов на вакантные кафедры, годами управляемые временными администраторами.

Сазонову ничего не оставалось, как постараться убедить кардинала в необходимости для устранения продолжительного беспастырского управления виленской епархией незамедлительно приступить к ликвидации созданного Роппом запутанного положения. Дипломат понимал, что кардинал и сам прекрасно сознавал необходимость этого 41.

17 октября Роппу был направлен вызов в С.-Петербург на 19 октября42. Владимиров его проинформировал об указе императора от 14 октября. 19 октября Ропп сообщил письмом о произошедшем государственному секретарю. В связи с выраженным Роппом желанием жить в имении брата "Нища" себежского уезда витебской губернии, в окрестностях которого, по его утверждению, нет католиков, Владимиров 22 октября послал запрос губернатору витебской губернии Б. Б. Герману-Флотову с вопросом, не видит ли он препятствий к разрешению проживать там барону 43.

Губернатор ответил, что в окрестностях имения, действительно, проживали исключительно православные русские. Он не видел препятствий к разрешению Роппу жить там летом будущего года. Но на двух условиях: не принимать там под видом гостей никаких депутаций или поляков из соседних уездов, и предоставления губернатору права в случае нарушения такого обязательства удалить его из пределов губернии своею властью44.

1 ноября Владимиров информировал Роппа, что он может временно проживать у брата, но, если в будущем его пребывание в этой местности окажется "по тем или иным соображениям неудобным", он должен будет избрать себе другое место жительства 45.

При отъезде из Вильно Ропп не назначил администратора. Францкевич представлял его только в духовных, а не административных функциях 46.

21 марта государственный секретарь направил письмо Роппу. От имени папы он спрашивал, примет ли тот тираспольскую епархию, если Кесслер решится неожиданно ее покинуть. Обращение к нему с таким предложением мотивировалось, во-первых, тем, что он писал о готовности принять любое другое назначение вне Польши. Во-вторых, за оставление им виленской епархии следовало запросить выгодную для Церкви компенсацию, каковой в данное время была именно эта. Поскольку "важность и крайняя деликатность этого дела" должны были быть очевидны епископу, его просили держать его в глубоком секрете, каков бы ни был его ответ. Разумеется, говорилось в заключение, он был "совершенно свободен" в своем решении 47.

Поскольку ответа епископа пришлось ожидать очень долго, государственный секретарь дважды его торопил: через краковского епископа, а затем письмом от 29 апреля 48.

В полученном, наконец, письме Ропп припомнил свой разговор со Столыпиным, когда обсуждалась возможность его добровольного оставления виленской кафедры. Тогда на вопрос министра, перейдет ли он в Россию, он ответил, что сделает это охотно, если будет достигнута договоренность со Св. Престолом о создании в России новой епархии. Столыпин пояснил, что речь шла не об этом, а о том, переедет ли он в Саратов (там находилась тираспольская кафедра). На это епископ сказал, что кафедра там занята епископом, которого не в чем упрекнуть. А на замечание, что можно найти ему другое место, Ропп ответил, что это невозможно, и к этому вопросу больше не возвращались. Свою позицию в тот момент он объяснил тем, что, как епископ он должен быть готов добровольно отправиться на новую кафедру особенно, если на нее не имелось кандидатов.

Иначе, полагал Ропп, обстояло дело теперь, когда он был выслан и ему вместо Вильно предлагали тот же Саратов. "Это означало согласие с наказанием, я сам и Святой Престол меня признавали бы виновным. Св. Престол может это сделать, я виноват перед Богом во многом, но не перед Церковью и государством, и не в моей епископской деятельности в Вильно, я могу, таким образом, на это согласиться лишь, если Святой Престол это прикажет и еще, если мне будет разрешено скорее удалиться в монастырь или в приход и вернуться к частной жизни или к деятельности простого кюре" 49, - писал Ропп.

Так после почти двух месяцев ожидания Курия получила отрицательный ответ Роппа на предложение о переводе на тираспольскую кафедру. Как понял Сазонов из беседы с государственным секретарем этот отказ "произвел в Ватикане неблагоприятное для него впечатление, которое и является главною причиною перемены в отношении Курии к виленскому вопросу".

Мерри дель Валь сказал, что "папа не видит возможности при нынешних обстоятельствах упорядочить положение виленской епархии иначе, как, оставив пока в стороне вопрос о самом епископе", и поэтому "склоняется к назначению туда апостольского администратора по соглашению с императорским правительством".

Сазонов не преминул напомнить, что с просьбой именно об этом правительство обращалось более полугода назад и получило отказ.

Кардинал ответил, что в то время Ропп наотрез отказался, под влиянием чувства обиды, порвать каноническую связь со своей епархией, и папа не имел законного повода его к этому принудить. Теперь же дело обстояло иначе, и Курия могла рассчитывать, что со стороны Роппа не последует никакого протеста. Кардинал информировал посланника также о выраженной папой надежде, что после появления во главе епархии признанного правительством администратора с виленского капитула будет снято административное наказание.

Мерри дель Валь полагал, что кандидатом на эту должность может быть один из включенных в список претендентов. Он также сообщил, что назначение апостольского администратора не обставлено никакими условиями в отношении продолжительности, но, если, после более близкого ознакомлении с ним правительства, он был бы признан отвечающим его требованиям, то можно будет обсудить вопрос о его назначении преемником Роппа. Таким образом, Курия признала епископа фактически устраненным от управления епархией 50.

В дополнение к этому донесению от 26 мая 9 июня Сазонов сообщал, со слов Мерри дель Валя, что папа на должность виленского администратора считал подходящей кандидатурой настоятеля минского костела Св. Троицы Казимира Михалькевича и хотел знать, будет ли она угодна правительству. Сославшись на то, что не получал сведений по виленскому делу с тех пор, как оно вступило в новую фазу, Сазонов затруднился высказаться по чьей-либо кандидатуре, но заметил, что, насколько ему было известно, этот прелат был "на хорошем счету у правительства, признающего его пригодным для занятия епископской должности".

Кардинал мотивировал выбор папы двумя причинами. Во-первых, до сих пор Михалькевич не имел никакого отношения к виленской епархии, а поэтому "обнаружит должную независимость от всяких местных влияний". Во-вторых, "будучи поляком, он, тем не менее, происхождением из Литвы, каковое обстоятельство должно способствовать его популярности среди литовской части виленской епархии".

Сазонов полагал, что к этой кандидатуре положительно отнесутся в министерстве внутренних дел, потому что в список кандидатов на епископские должности, переданный в свое время частным порядком Сазонову государственным секретарем, она была внесена Владимировым, "давшим о личности этого прелата весьма благоприятный отзыв" 51.

Столыпин был доволен достигнутым результатом. На письме Извольского, подробно излагавшего сказанное кардиналом Сазонову, он написал: "Это большая победа" 52.

Решение вопроса о кандидатуре администратора заняло немного времени. Им стал Михалькевич. Столыпин не возражал, поскольку о нем в министерстве имелись "вполне благоприятные сведения". Главным же для него было то, что, таким образом, будет положен конец ненормальному положению, в коем оказалась виленская епархия. Кроме того, его утверждение управляющим не предрешало вопроса о предоставлении ему в будущем епископской кафедры. Император дал свое согласие на его назначение 53.

21 августа Столыпин представил Николаю II доклад о согласии Курии на назначение Михалькевича. 28 сентября Михалькевич прибыл в Вильну 54.

Мерри дель Валь встретил известие об этом с удовлетворением.

Новый поворот в судьбе барона Роппа произошел после февральской революции в России. Почти через десять лет после того, как он вынужден был покинуть виленскую епархию, последовало ходатайство папского правительства о возвращении в нее Роппа. Сообщая об этом телеграммой от 1 мая 1917 г., поверенный в делах при Св. Престоле Н. Бок писал: "Со своей стороны, считал бы наше согласие на возвращение епископа Роппа в его епархию логичным и последовательным, ввиду несостоятельности прежних его обвинений. Быстрое разрешение настоящего дела со своевременным уведомлением Ватикана о нем произвело бы здесь отличное впечатление и могло бы быть выгодно использовано нами в политическом отношении" 55.

Министерство внутренних дел "вошло в срочном порядке с представлением к Временному правительству о восстановлении барона Роппа в должности виленского римско-католического епископа" 56.

Положительное решение было принято правительством 22 мая 1917 г., о чем Бок был уполномочен сообщить Курии 57.

В переданной Боку папским государственным секретарем кардиналом Пьетро Гаспарри ноте была выражена высокая оценка папой этого шага правительства 58.

Вскоре Ропп вместе с управляющим могилевской архиепархией архиепископом Я. Ф. Цепляком возглавил представителей римско-католического духовенства, вошедших в состав специальной комиссии по пересмотру законодательства, определявшего положение римско-католической Церкви в России. Итогом ее трудов стал законопроект "Об изменении действующего законодательства по делам римско-католической Церкви в России". 23 июня он был представлен на рассмотрение Временного правительства и утвержден 8 августа 1917 года.59.

С приходом к власти большевиков Роппа ждали новые испытания: арест и высылка в Польшу 60.

Примечания

Статья подготовлена при финансовой поддержке Программы фундаментальных исследований Президиума РАН "Традиции и инновации в истории и культуре".

1. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 821. (Департамент духовных дел иностранных исповеданий), оп. 3, д. 1020, л. 7, 10, 25, 74.

2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. II Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 6 - 7.

3. Там же, л. 7 - 8.

4. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 37 - 42.

5. Там же, д. 10, л. 33 - 35.

6. Там же, л. 11 - 12.

7. Там же, л. 13 - 15.

8. В письме епископ так разъяснил характер участия духовенства в партии. Оно "имеет, - писал он, - единственное значение звена, старающегося соединить мирным образом интересы разных слоев общества, и тормоза, не допускающего отклонения единичных лиц или оттенков в сторону от дороги, указанной законом. Поэтому я согласился председательствовать в Комитете единственно временно до правильных выборов, которые я желал бы иметь возможность произвести в возможно скором времени, после чего я решительно от активного председательствования намерен отказаться. Я надеюсь, что зачатое мною дело, во многих случаях, даст на деле доказательство своих мирных, законных и консервативных, в лучшем значении этого слова, стремлений, а потому не окажется противным правительству, а, наоборот, - одной из лучших подпор доброжелательного для народа правительства в местном обществе". (РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 77).

9. Там же, л. 28 - 32.

10. Там же, л. 88 - 89.

11. Там же, л. 10.

12. Там же, л. 102.

13. В "Литовском курьере" епископом было опубликовано сообщение о полученном им 15 марта от виленского генерал-губернатора уведомлении о данном им предписании губернаторам не разрешать впредь собраний конституционно-католической партии. Учитывая, что деятельность партии была всегда легальной, ее центральный комитет призывал членов партии поддерживать "отвечающих своему назначению кандидатов в избиратели и члены Государственной Думы".

Затем следовало объявление о временном прекращении своей деятельности "до момента, когда в государстве, в котором зарождается политическая жизнь, партии легального направления смогут возникать не только на почве государственной политики в крае, но и сообразуясь с волею местного населения, согласно его требованиям". Наконец, в заключение этой заметки, был помещен призыв Роппа, обращенный к убежденным членам партии, "свято держаться ее заветов, проводить их в жизнь и, когда наступит возможность легального сплочения, снова приступить к общей деятельности под сказанным нашим знаменем". (Там же, л. 112).

14. Там же, л. 103.

15. Секты, появившейся среди римско-католического духовенства Царства Польского.

16. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 115 - 116.

17. Там же, л. 121 - 125.

18. Там же, л. 127 - 129.

19. Там же, л. 131 - 132.

20. Там же, л. 151.

21. Там же, л. 153.

22. Там же, л. 141.

23. Там же, д. 11, л. 7.

24. Там же, л. 10 - 12.

25. АВПРИ, ф. И Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 76, 82; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 10 - 12.

26. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 27.

27. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 50 - 52.

28. Archivio segreto vaticano (ASV), f. Affari ecclesiastici straordinari. Sessioni. Sessione 1084. Anno 1907.

29. Ibid. Sessione 1087. Anno 1907.

30. Ibidem.

31. Ibid. Sessione 1097. Anno 1907; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 148 - 150; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 83 - 86 (Цитируется по переводу, находящемуся в материалах этого архива).

32. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 78; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 151 - 152.

33. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

34. Ibidem.

35. ASV. Fondo Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

36. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 137.

37. Там же, л. 155 - 158.

38. Там же, л. 163.

39. Там же, л. 165.

40. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 311 - 312.

41. Там же, л 313 - 314.

42. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 167.

43. Там же, л. 182.

44. Там же, л. 201.

45. Там же, л. 198.

46. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

47. Ibid. Sessione 1107. Anno 1908.

48. Ibidem.

49. Ibidem.

50. АВПРИ, ф. Ватикан, on. 890, д. 23, л. 106 - 109.

51. Там же, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2258, л. 229.

52. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 12, л. 76.

53. Там же, оп. 11, д. 83, л. 29.

54. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 23, л. 380.

55. Там же, д. 131, л. 1.

56. Там же, л. 6.

57. Там же, л. 7 - 8.

58. Там же, л. 9.

59. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 140, л. 12 - 14, 17.

60. КАРЛОВ Ю. Е. Советская власть и Ватикан в 1917 - 1924 гг. Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. М. 2002, с. 158 - 185.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Заяц Н.А. История Воронежской боевой рабочей дружины в 1917–1918 гг. // Русский Сборник: Исследования по истории России. Т. XXVIII. М.: Модест Колеров, 2020. С. 7-44.
      By Военкомуезд
      Н. А. Заяц
      История Воронежской боевой рабочей дружины в 1917–1918 гг.

      «Всякая революция лишь тогда чего‑нибудь стоит, если она умеет защищаться», — говорил В. И. Ленин. Революцию защищало множество вооруженных сил, и одной из самых известных была Красная гвардия, состоявшая из революционных рабочих. По этой причине исследования формирования подобных вооруженных формирований, бывших движущими силами социальных завоеваний и их закрепления, важно для изучения революционных изменений. В советское время этой теме уделялось большое внимание, как в виде научных монографий, так и общепопулярной литературы, причем оценка Красной гвардии была по понятным причинам сугубо положительна. В постсоветское время, однако, она потеряла внимание исследователей, хотя публикование множества ряда новых данных сменило прежние оценки красногвардейцев вплоть до прямо противоположных. Автор данной статьи не придерживается обоих подходов и считает, что лишь последовательное и глубокое изучение деятельности подобных формирований на микроуровне, с использованием официальных документов и воспоминаний участников, может дать объективное представление об их роли и деятельности, а также взглядов и настроений их участников. В качестве примера объектом изучения данной статьи стала Воронежская боевая рабочая дружина, созданная после Февральской революции в 1917 г. и просуществовавшая до лета 1918 г. /7/

      Изучение создания рабочих дружин в Воронеже началось еще в 1920‑е гг. в связи со сбором материалов о событиях революции Истпартом. Наиболее подробным стал очерк исследователя И. П. Тарадина, рукопись которого хранится в бывшем архиве Воронежского обкома КПСС. Некоторые отдельные сведения о дружине упоминались в трудах воронежских исследователей этого периода — Б. М. Лавыгина, И. Г. Воронкова, Г. В. Бердникова, А. С. Поливанова, А. С. Силина, Е. И. Габелко и В. М. Фефелова. В постсоветское время серьезным источником, заставившим совершить переоценку прежних советских взглядов, послужила публикация следственного дела о преступлениях, осуществленная бывшим главным следователем Воронежской области Н. И. Третьяковым. Это привело к некоторым работам справочного характера В. А. Перцева. Наконец, последним, кто внес полезный вклад в эту тему, является воронежский историк Е. А. Зверков [1].

      К сожалению, эти работы не избавлены от определенных неточностей. Например, Е. А. Зверков во всех своих работах ошибочно относит время появления «особой роты» в составе дружины к 1917 г., хотя она создана в 1918 г. В литературе есть также противоречивые оценки событий, численности, состава, вооруженности дружины. Это во многом объясняется аналогичным состоянием документальных материалов на это счет, тоже отмеченных противоречиями и путаницей, с чем автору неоднократно приходилось сталкиваться при их изучении. В связи с этим задачей статьи является дать полно-/8/

      1. Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области (ГАОПИВО). Ф. 5. Оп. 1. Д. 467; Лавыгин Б. М. 1917 год в Во-ронежской губернии. Воронеж, 1928; Воронков И. Г. Воронежские большевики в борьбе за победу Октябрьской социалистической революции. Воронеж, 1952; Поливанов А. С. Революционные события в Воронеже в 1917 году (материал для студентов). Воронеж, 1967; Силин А. С. Боевая рабочая. Воронеж, 1976; Бердников Г. В., Курсанова А. В., Поливанов А. С., Стрыгина А. И. Воронежские большевики в трех революциях (1905–1917). Воронеж, 1985; Габелко Е. И., Фефелов В. М. Из истории Красной гвардии Воронежской губернии // Записки воронежских краеведов. Вып. 3. Воронеж, 1987; Два архивных документа / Сост. Н . И. Третьяков. М., 2006; Перцев В. А. Рабочая боевая дружина // Воронежская энциклопедия. Т. 2. / Редкол.: М. Д. Карпачев (гл. ред.) и др. Воронеж, 2008; Зверков Е. А. Рабочие дружины в Воронеже: к столетию образования // Известия Воронежского государственного педагогического университета. 2018. № 1 (278); Зверков Е. А. Правоохранительная система в Воронеже в 1917 году: трудности переходного периода // Вестник Воронежского института МВД России. 2018. № 2.

      ценную хронику существования рабочей дружины, которая должна воссоздать, насколько это возможно, точную хронологию и логику событий. Для написания ее использован не только историографический, но и документальный материал — преимущественно документы Воронежского Совета и воспоминания современников, собиравшиеся Воронежским отделом Истпарта в 1920‑е гг. Особенно большое значение имеют воспоминания, оставленные членами дружины и участниками революции на «партийных вечерах», проводившихся отделом Истпарта в 1927 г. Целый ряд подробных воспоминаний на этот счет оставил начальник дружины М. А. Чернышев, но они использовались исследователями очень выборочно.

      В первые дни после Февральской революции власть в Воронеже взял коалиционный Исполнительный комитет общественного спокойствия (ИКОС), созданный разными группами населения для установления порядка. Кроме него, были созданы также аналогичный коалиционный губисполком, объединявший власть в губернии, Совет рабочих и солдатских депутатов и пополненная новыми делегатами городская дума, а также не имевший политического значения Комитет общественных организаций и учреждений. Все новые органы разместились в бывшем Доме губернатора, переименованном в Дом народных организаций. Началась ликвидация полиции и жандармерии и создание новой демократической милиции, подчиненной начальнику охраны. На этот пост ИКОС назначил гласного думы, присяжного поверенного, меньшевика И. В. Шаурова.

      Очевидно, параллельно с этим, в марте 1917 г. появилась Воронежская рабочая боевая дружина при крупнейшем заводе Столль и К°. Начальником дружины был избран инициатор ее создания, меньшевик Иван Семенович Сазонов, молодой монтер 26 лет. Помощником его стал бывший рабочий, эсер Можайко. Подчинялась дружина штабу городской милиции. Судя по всему, организация дружины была произведена Сазоновым при поддержке и даже инициативе лично Шаурова, который хорошо знал Сазонова по революционной деятельности в 1904–1907 гг. За это говорит и то, что даже некоторые сотрудники милиции были подобраны им из меньшевиков. По словам современников, дружина даже первое время «косвенно» (видимо, через Сазонова) подчинялась комитету социал-демократов [2]. /9/

      2. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 32.

      Окончательно она была сформирована только к маю 1917 г. По списку от 5 мая, дружина была очень небольшой и насчитывала всего 19 человек [3]. Это были почти исключительно партийные рабочие завода Столль, который был оплотом правых эсеров в городе, и некоторых других предприятий. Тогда же, в мае, был выработан устав дружины. По нему ее состав делился на действующих в двух районах — прилегающих к городу Ямском и Троицком. 27 мая на конференции Ямского района начальником районной дружины был избран эсер В. В. Козелихин, рабочий завода Столль, вскоре ставший непосредственным помощником Сазонова. Первое время дружина имела характер самоохраны в рабочих районах, а также вспомогательной силы в помощь милиции для проведения патрулирования, охраны и борьбы с преступностью. Через сыскную милицию же дружина получила и вооружение от гарнизона [4].

      К лету 1917 г. развивавшийся бандитизм стал уже представлять угрозу для порядка в городе, так как уголовные элементы начали все больше смыкаться с гарнизоном. 4 июля произошел особенно возмутительный случай — уголовник К. К. Контрим, ставший солдатом, столкнулся на рынке со своим врагом, бывшим сыщиком Сысоевым и в итоге привел толпу разагитированных им солдат в комиссариат милиции Московского района. Те, не найдя Сысоева, арестовали помощника начальника сыскной милиции Рынкевича. Многие хотели с ним расправиться, но в итоге его сдали в военную секцию Совета, а затем тюрьму. Спустя еще четыре дня Сазонов и Козелихин с несколькими дружинниками и милиционерами попытались в ответ арестовать Контрима с его шайкой в Летнем саду, однако ему удалось опять демагогией натравить на них толпу солдат особой команды 58‑го полка. В завязавшейся перестрелке Сазонов был застрелен, а Контрим скрылся. Спустя несколько дней он был все же арестован с подельниками, но позднее отпущен «из‑за недостатка улик» [5].

      Смерть Сазонова привела к большим изменениям в городе. Встал вопрос об усилении порядка в городе, который страдал из‑за конфликтов Совета и ИКОС. Был проведен ряд решительных и жестких мер — устроены облавы в районах города, давшие /10/

      3. Государственный архив Воронежской области (ГАВО). Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 12. Л. 83–83 об. Это совпадает с другими сведениями о том, что созданная в конце апреля дружина насчитывала 20 чел.: Воронков И. Г. Указ. соч. С. 77.
      4. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 5 об.
      5. Воронежский телеграф. 1917. 7 июля. № 144; 9 июля. № 146.

      неплохие результаты; охрана города была милитаризирована и поручена специальной военной комиссии, а начальником милиции стал офицер от гарнизона, поручик Минин; началось отправление частей гарнизона на фронт и борьба с большевистской агитацией в их рядах. Все это на время укрепило положение властей в городе, что позволило в конце лета в связи с указаниями правительства ликвидировать ИКОС и передать функции охраны города переизбранной городской думе, которой стала подчиняться милиция, а через нее — и дружина.

      К тому моменту среди рабочих усилилась тяга к вооружению. Убийство Сазонова примерно совпало с проведением узлового собрания железнодорожников Отроженских и Воронежских паровозоремонтных мастерских, на котором рабочие приняли решение о вооружении для защиты своих забастовочных действий. От коалиционного губисполкома, как от формально верховной власти, они добились предоставления оружия, однако на 300 записавшихся добровольцев им было выдано не больше 50 винтовок, причем в основном устаревших — Бердана, Ваттерли, Гра. Тем не менее, рабочие в числе около полусотни человек вооружились, а после окончания забастовки категорически отказались сдать оружие. По всей видимости, именно тогда в определенных кругах появилось решение присоединить отряд к дружине при штабе милиции для ее усиления, и благодаря этому общий ее состав стал насчитывать около 60–80 чел., перевооруженных трехлинейками. Дума же впоследствии выделила дружине и инструкторов для обучения оружию в числе двух офицеров от гарнизона. Объединение прошло при штабе милиции у Петровского сада для присутствия на похоронах Сазонова 12 июля. Получив оружие и специально изготовленные для церемонии нарукавные повязки, дружина «продемонстрировала» на церемонии [6].

      Вскоре после смерти Сазонова начальником дружины был выбран эсер В. В. Козелихин, помощником его и заведующим оружием оказался, очевидно, А. Мотайлов. Начальствующий состав дружины по‑прежнему избирался общим собранием на год. Насколько можно судить, в таком составе руководство дружины просуществовало до самого Октябрьского восстания в Воронеже. Это важный момент, так как в источниках часто путается после-/11/

      6. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 2–3.

      довательность событий, и смена руководства дружины указывается ошибочно. Судя по всему, выбора комитета были проведены лишь в августе 1917 г. и тогда же он стал разворачивать свою работу. Во всяком случае, только 22 августа 1917 г. комитет дружины просил предоставить ему кабинет в Доме народных организаций — причем просил у Совета, а не думы [7].

      Обострение социального раскола в городе приводит к лету 1917 г. к постепенному появлению и других рабочих дружин. В июне 1917 г. благодаря стараниям завкома на заводе Рихард-Поле, бывшем цитаделью большевиков, появилась дружина в 250 чел. Получив от военных оружие, она неофициально проводила занятия каждое воскресенье [8]. Во второй половине лета появляется дружина при правлении Союза городских рабочих и служащих в составе 50–60 чел., в основном состоявшая из рабочих электростанции, городского ассенизационного обоза, водопровода и строительного отдела. Во главе ее встали члены правления Союза, рабочий электростанции П. Я . Эрелине и машинист городской прачечной А. Н . Урлих. Дружина в основном была под влиянием большевиков и организовывалась с ведома их парткомитета, от служащих управы в нее входило всего несколько человек [9]. Фактически легализовало некоторые дружины и Временное правительство, издав приказ о формировании «в качестве временной меры» комитетов народной охраны при железнодорожных управлениях для охраны путей, что и позволило вооружиться железнодорожникам. Впрочем, в Воронеже это постановление было по факту реализовано только после Октября. Особый толчок к развитию дружин дало выступление Корнилова. Подъем революционного настроения рабочих заставил исполком Совета в своем заседании 7 сентября рассмотреть вопрос о дружине при заводе Рихард-Поле, причем было признано желательным образование боевых дружин при заводах. В связи с этим дружина завода легализовалась. Ее главой был избран большевик В. В. Губанов [10]. Появляются, очевидно, дружины и при других предприятиях, хотя о них известно очень мало. Известно, что /12/

      7. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 11. Л. 441.
      8. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 503. Л. 2.
      9. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 45.
      10. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 6; Борьба за советскую власть в Воронежской губернии. 1917–1918 гг. (Сборник документов и материалов). Воронеж, 1957. С. 178–179.

      был организован отряд в Отрожских железнодорожных мастерских под руководством большевика Н. Д. Вакидина, дружины на станции Воронеж-II во главе с Д. Н. Титовым и некоторые другие. В связи с выступлением Корнилова отряды Красной гвардии для занятия железнодорожных станций и охраны в городах формировались в Острогожском, Бобровском, Новохоперском, Коротоякском уездах и в слободе Алексеевке Бирюченского уезда [11]. Эти меры помешали Корнилову использовать донское казачество для своих планов.

      О дружине под руководством В. В. Козелихина в этот период известно довольно мало. Она по‑прежнему использовалась для патрулирования, а также выездов на места и охраны. Так, 16 сентября губкомиссар Б. А. Келлер поставил отряд боевой дружины на охрану воронежского винного склада на Кольцовской улице, заменив ею ненадежную милицию [12]. Именно там основной состав дружины, разросшийся к тому времени до 100–130 чел., и получил свою базу расположения. Судя по всему, в конце сентября к дружине была присоединена новая дружина из 30 рабочих, организованная в паровозоремонтных мастерских. Создана она была, по некоторым данным, в конце августа, ее лидером был некоторое время рабочий Кондратьев. Вскоре общим начальником был вначале выбран молодой токарь мастерских, 19‑летний левый эсер Михаил Андреевич Чернышев, однако вскоре он по ранению был отправлен на лечение. Через некоторое время вопрос о расширении дружины был поставлен перед исполкомом Юго-Восточной железной дороги. В итоге дружинники, чей состав увеличился примерно до 200 чел., получили 3 двухосных вагона, в которых разместились штаб дружины и ее имущество. Вскоре штаб был перенесен в сами железнодорожные мастерские.

      Несмотря на то, что дружина официально подчинялась думе, которой перешло дело заведования охраной городом, это подчинение было формальным, а дружина фактически осталась автономной. Жалованье ее начальникам выдавалось от городской управы, а рядовые дружинники только получали за время боевых дежурств установленную им на предприятиях зарплату. Костяк дружины по‑прежнему состоял в основном из рабочих завода Столля и железной дороги, находившихся под заметным эсеровским влиянием, благодаря чему она долгое время фактически под-/13/

      11. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 9–11.
      12. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 340. Л. 66.

      рой большинство тоже имели эсеры, относилась к дружине явно с подозрением, препятствовала ее перевооружению и ограничилась в деле военного обучения присылкой двух офицеров, которых все подозревали в соглядатайстве. Причина была в том, что к сентябрю 1917 г. эсеровскую организацию Воронежа стали раздирать противоречия. В начале сентября в ней выделилась фракция «левых эсеров-интернационалистов», которая стала конфликтовать с бывшими соратниками. Ей быстро удалось утвердить влияние в рабочей дружине, которой она с самого начала не боялась угрожать соратникам [13]. В итоге 12 октября губком ПСР объявил об исключении из партии левых эсеров и распустил городскую организацию. Уже на следующий день исключенные примкнули к большевикам, и обе фракции составили большинство в Совете. С этой поры обе партии утвердили стабильный блок, который позднее возьмет власть [14]. Это событие стало ярким проявлением потери популярности эсерами, доселе наиболее многочисленной и влиятельной политической силы в городе — в том числе, очевидно, и среди рабочих, которые стали постепенно радикализироваться. Как показывают обсуждения современников и другие документы, на протяжении 1917 г. большинство рабочих Воронежа следовало за эсерами и меньшевиками. Раскол эсеров в значительной части определялся полевением воронежского пролетариата, и к осени очень значительная его часть склонялась к левым эсерам. В итоге вопреки мнению губкома ПСР 7 октября фракция левых эсеров вооружила 150 человек боевой дружины кабельного завода, который был их верным оплотом. После разрыва 12 октября они только усилили вербовку рабочих в дружины по заводам [15].

      Большевики тоже достигли в этом успехов, активно выступая за всеобщее вооружение рабочих. Особенно ожесточенно эта задача защищалась ими на Губернском съезде представителей рабочих комитетов и профсоюзов, проходившем 21–24 октября 1917 г., где создания Красной гвардии требовал один из лидеров большевиков, докладчик И. Врачев. Благодаря воздействию на массы менее решительных рабочих из уездов эсеры и меньшевики все же добились /14/

      13. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 3. Л. 80–81, 133 об. — 134.
      14. 1917‑й год в Воронежской губернии. Воронеж, 1928. С. 118.
      15. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 520. Л. 6, 10.

      осуждения этой резолюции. Аргументировали они это тем, что создание Красной Гвардии отвлекает рабочий класс от его задач, а массовое вооружение рабочих может быть принято армией, как проявление недоверия, и использовано для раскола армии и пролетариата. Уступкой было только признание необходимости дружин под строгим контролем Совета там, где нет воинских частей — «для защиты революционного порядка, в частности для усиления охраны заводов на местах, где отсутствуют воинские части» [16]. Данная победа эсеро-меньшевиков, вырванная с трудом и с небольшим перевесом голосов, уже явно не опиралась на массовую поддержку рабочих и была сугубо временной.

      В конечном итоге именно блок левых эсеров и большевиков совершил в городе переворот, ставший эпизодом утверждения Октябрьской революции в стране. Известия о восстании в Петрограде достигли Воронежа уже 25 октября, однако эсеры, в чьих руках были основные посты в городе (в Совете, в думе, у губкомиссара), не допустили их распространения. В городе началась лихорадочная работа командования гарнизона, пытавшегося собрать верные силы для подавления возможного восстания большевиков — были проведены собрания офицеров с их агитацией, вызваны кавалерийские части из уездов, объявлено военное положение. Сложившаяся нервозная обстановка побудила левых эсеров и большевиков разорвать отношения с эсеровским исполкомом Совета. Они сформировали свой подпольный комитет действия из десяти человек под руководством лидера большевиков А. С. Моисеева, который вскоре стал называться Военно-Революционным комитетом. Он начал подготовительную работу по захвату власти — мирным, а если потребуется, и вооруженным путем.

      Основные надежды ВРК возлагал на сильный 5‑й пулеметный полк, бывший под сильным большевистским влиянием. В связи с этим в нем был организован подпольный ревком из 5 чел. под руководством солдата Н. К. Шалаева. Но на втором месте по зна-чению была именно рабочая дружина. Обстановка для взятия ее под контроль сложилась благоприятная. По словам современников, незадолго до этого по постановлению общего собрания дружины В. В. Козелихин был командирован в центр для получения оружия, и дружина осталась под руководством эсеровско-/15/

      16. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 7, 13 об.

      го комитета. 29 октября, за день до восстания, по поводу происходящих событий в дружине состоялось общее собрание. На нем комитетом дружины был оглашен доклад о текущем моменте, причем официальный докладчик от губкома ПСР был вынужден освещать события в Петрограде. Выступившие большевики и левые эсеры (среди которых ветераны называли левых эсеров М. Чернышева и И. Токмакова и большевиков И. Т. Соболева и Ромащенко) быстро дезавуировали выступление и смогли перетянуть массу на свою сторону. Собрание приняло резолюцию в их пользу и настолько взволновалось, что комитет даже вызвал наряд милиции во главе с начальником милиции, поручиком Мининым. Последний, по словам Токмакова, «было попытался восстановить порядок, но получил такой отпор, что посчитал лучшим скрыться». Проведенные перевыборы дружины назначили ее начальником М. А. Чернышева, а его помощниками рабочих Н. Скулкова, С. Попова и М. Иене. Все трое были левыми эсерами. В переизбранный комитет дружины вошли и другие левые эсеры и большевики: И. Т. Соболев, И. Токмаков, Н. Лихачев, К. Можейко и некоторые другие [17]. Таким образом, левые эсеры благодаря своему влиянию смогли легко захватить власть в дружине.

      События меж тем развивались стремительно. Той же ночью после ухода членов собрания ВРК с совещания в 5‑м полку А. С. Моисеев неожиданно узнал, что полковник Языков предъявил пулеметчикам ультиматум о разоружении, угрожая им артиллерией, а также собрал сход офицеров в театре «Ампир». Стало понятно, что происходит попытка предотвратить революционное восстание в городе. Моисеев принял решение действовать на опережение. Эмиссары ВРК были посланы для срочной мобилизации пулеметчиков и других военных сил для нападения на офицеров. Теперь дружине следовало сыграть свою роль. Записку от Моисеева о происходящих событий получил член ВРК левый эсер Н. И. Муравьев, который сразу отправился в комитет дружины. Благодаря этому тем же утром 30 октября дружина стала спешно пополняться за счет вербовки рабочих на других заводах и мастерских. В нее вливаются 20 дружинников при Совете, 30 с винного склада, 70 было собрано на кабельном заводе. Были присоединены дружины Военно-промышленного комитета, Отроженских и Воронежских мастерских, /16/

      17. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 5.

      некоторых других заводов [18]. Знакомых дружинников и рабочих по квартирам и учреждениям собирал и лично М. А. Чернышев, разъезжавший по городу ночью на автомобиле. За оружием для рабочих срочно были посланы грузовики в 5‑й пулеметный полк. В итоге к моменту решающих событий дружина насчитывала до 500 вооруженных человек. Сборным пунктом дружины был Петровский сквер сравнительно недалеко от Дома народных организаций. Здесь была срочно начата и боевая подготовка новых бойцов [19].

      Возглавлял дружину лично М. А. Чернышев при помощи членов ВРК — большевика В. В. Губанова и левого эсера Н. И. Муравьева. Они выставили из состава дружины караулы на некоторых местах и отправили в город разведку для выяснения обстановки. Вскоре к ним выступило около 400 солдат, вызванных эсеровским исполкомом, которые выстроились перед зданием бывшего губернского правления. Вышедшие оттуда лидеры правых эсеров обратились к дружине с призывом о защите Временного правительства. Чернышев, Ромащенко и Токмаков в ответ повели свою контрагитацию, которая легко встретила успех среди солдат. Именно в этот напряженный момент все присутствующие услышали стрельбу у штаба 8‑й бригады. Солдаты перешли на сторону ВРК. Вместе с дружиной они арестовали эсеров и своих офицеров, отправив их на верхний этаж Дома народных организаций, в помещения исполкома [20].

      Основные события тем временем проходили именно у штаба 8‑й бригады. Именно там столкнулись отряды пулеметчиков и офицеры, возглавляемые полковником В. Д. Языковым. В результате недолгого боя офицеры сдались и были разоружены, а Я зыков убит. Этим и ограничились боевые действия в ходе переворота, для которого хватило только одного пулеметного полка. К 12 часам дня власть в городе фактически перешла к ВРК [21]. Таким образом, роль дружины была скорее косвенной — но все же именно при ее содействии были арестованы пытавшиеся морально сопротивляться перевороту лидеры Совета. Кроме того, дружина заняла по приказам ВРК ряд учреждений в городе. Известно, что рабочие-дружинники с броневиком выставили караул у теле-/17/

      18. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 467. Л. 13
      19. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 5.
      20. Там же. Л. 5–7.
      21. Борьба за советскую власть в Воронежской губернии 1917–1918 гг. С. 196–197; Воронков И. Г. Указ. соч. С. 60–62.

      графа, ими же были выставлены небольшие посты на городской почте, в губернской типографии, на железнодорожной станции.

      Первое время после захвата власти Воронежская дружина участвовала в деле охраны порядка и патрулирования города, а также закрепления власти ВРК. Так, на следующий после переворота день дружине и солдатам гарнизона было поручено обыскать все квартиры офицеров для их разоружения. Отобранное оружие относилось в Дом народных организаций и скапливалось в основном в кабинете левых эсеров. Хотя предполагалось его впоследствии вернуть, значительная часть его пошла на пополнение арсенала дружины. Далее патрули дружинников и солдат начали прохождение по городу, в ходе которого производили организацию караулов и разоружение милиции и военных офицеров на улицах. Вечером небольшой отряд дружины принимал участие в подавлении бунта уголовников в тюрьме, требовавших освобождения. Все это позволило ВРК 1 ноября официально объявить о взятии власти. Им в первую и последующие ночи проводился ряд мероприятий по охране общественной безопасности и спокойствия, высылались наряды воинских частей по городу и пригородным слободам, в чем активно участвовали и патрули дружины [22].

      Вскоре после Октября в дружине был утвержден новый комитет из пяти человек. Состав его точно неизвестен. По одним данным, в него вошли М. А. Чернышев, И. Т. Соболев, Иванов, Кряжов и Сысоев [23]. По другим, в комитет были избраны Чернышев, Соболев, Непомнящий, Калинин и В. Герасимов. Помощниками Чернышева были Дмитрий Инжуатов и М. И. Иенне. Первый комитет просуществовал полтора месяца, после чего был переизбран в следующем составе: Чернышев, Инжуатов, Соболев, Непомнящий и Н. Ф. Кряжев. В таком составе комитет просуществовал, будто до самого расформирования дружины [24]. Так или иначе, начальником дружины весь период ее существования оставался М. А. Чернышев, а его ближайшими помощниками — М. И. Иенне, И. Т. Соболев, М. Непомнящий и некоторые другие.

      Революция в Воронеже привела к распространению и других дружин в губернии. На железнодорожных станциях Вороне-/18/

      22. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 7; Д. 536. Л. 34.
      23. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35.
      24. Два архивных документа. С. 8.

      жа дружины были созданы уже вскоре после восстания и занимались охраной порядка. Вскоре началось распространение дружин и по губернии. Например, 10 декабря 1917 г. исполком Воронежского Совета разрешил формирование боевой дружины в с. Верхняя Хава Воронежского уезда и выслал туда оружие. Еще через четыре дня в с. Котуховка был послан матрос А. А. Пугачев для формирования там дружины для борьбы со спекуляцией. Можно назвать и множество других примеров [25]. Тем не менее, главной силой охраной порядка оставались дружина, военные патрули гарнизона и милиция, в которой после некоторой заминки ВРК удалось утвердить власть, отняв ее у думы. Правда, дума в противовес Совету стала формировать порайонные дружины самоохраны из горожан для защиты порядка и спокойствия граждан. Однако они, разрозненные и невооруженные, не представляли угрозы Совету, поэтому он с оговорками признал их существование наравне с милицией. Насколько можно судить, он даже оказывал небольшую помощь по снабжению их, очевидно, отдавая предпочтение пригородным слободам с рабочим населением. Дружины самоохраны в итоге просуществовали до июля 1918 г., хотя управляющая ими дума была разогнана еще в мае.

      С ноября 1917 г. дружинники также дежурили на охране ряда учреждений, в том числе и Дома народных организаций [26]. Вскоре они стали регулярно выезжать в губернию на места для произведения арестов и подавления беспорядков. Вскоре выезды «на меcта» стали для дружины постоянными. Так, примерно 9 ноября из состава дружины был послан отряд в Рамонь для охраны сахарного завода и ареста принца П. А. Ольденбургского, шефствовавшего над вооруженным отрядом. Захватить его не удалось, и дружинники вернулись с трофеями в виде небольшого количества шинелей и винтовок [27].

      Последнее было кстати. Как показывают сохранившиеся разрозненные документы за рубеж 1917–1918 гг., снабжение дружины в этот период происходило импровизированно. Оружие она получала в основном от военных частей. После успеха переворота ВРК /19/

      25. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 592; Д. 8. Л. 258; Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 12–22.
      26. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 35–35 об.
      27. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 34; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 122.

      передал дружинникам из арсенала пулеметного полка 500 винтовок и 100 тысяч патронов [28]. Кроме использования оружия гарнизона применялись и конфискации. Чернышеву был выдан мандат на «реквизицию» патронов из оружейных магазинов — а по факту, их покупку с уплатой по себестоимости и прибавкой в 20 %. В дальнейшем оружием и военной формой дружинники снабжались в основном от военных частей, довольствием — от охраняемых учреждений и организаций. Например, распоряжение ВРК в середине ноябре предписывало кормить дружинников ужинами в 11‑м госпитале Земсоюза. Тогда же дружина получила из порохового склада 4 ящика патронов к револьверам «Смит-и-Вессон» и 1 000 патронов для револьверов наган [29]. В этом отношении дружинники, очевидно, не отличались от вооруженных патрулей солдат и милиции, которые снабжались аналогично.

      В этот период жалованья дружинники тоже не получали — Совет временно возложил финансирование дружины на местных предпринимателей. Очевидно, вынуждены были платить жалование дружинникам и органы охраняемых ими учреждений. Например, сохранились документы о предписаниях ВРК воронежской продуправе выплатить дружине из 30 чел. жалование за охрану на ст. Графская, где проводилась реквизиция продовольствия из деревни. Такое же распоряжение было сделано управляющему акцизными сборами, склад которого охраняло 45–48 дружинников [30]. Эти паллиативные меры были вызваны тем, что централизованного денежного снабжения в это время не было и у самого Совета. Для пополнения средств ВРК ввел «обложение» буржуазии и винной торговли, налоги на театры, кинематограф и увеселительные заведения, а также «контрибуцию» на нарушителей порядка. Помогало это слабо. Был даже период, когда для оплаты жалованья дружины В. В. Губанов был вынужден «одолжить» несколько десятков тысяч рублей у директора завода «Рихард-Поле Новый» [31].

      Так как этого было недостаточно, дружинники должны были страдать от неравномерности оплаты. В итоге в начале декабря /20/

      28. Зверков Е. А. Рабочие дружины в Воронеже: к столетию образования. С. 110.
      29. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 61; Д. 10. Л. 400, 405.
      30. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 21 об.; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 336, 324, 638.
      31. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 97; Д. 536. Л. 11.

      М. А. Чернышев явился домой к члену Совета П. Карпусю в полночь и ультимативно потребовал уплатить дружинникам жалованье в 12 часов. В связи с этим инцидентом, а также вообще острой нуждой в деньгах часть состава ВРК решила изъять деньги из оставшихся им неподконтрольными финансовых учреждений. 1 декабря была проведена реквизиция 150 000 тыс. руб. из Госбанка, которой руководили члены ВРК А. С. Моисеев, Н. И. Григорьев, Н. П. Павлуновский и П. Карпусь. Они с 12 дружинниками явились к управляющему банком, который категорически отказался сдать дела. Охрана, как выяснилось, оказалась весьма кстати. За время спора слух о прибытии отряда распространился по окрестностям, и двор рядом Госбанком заполнила возбужденная толпа, запрудившая вскоре всю Большую Московскую улицу от Митрофановского монастыря до Кольцовского сада, которая явно намеревалась разгромить Госбанк и спасти свои сбережения. Из исполкома пришлось вызвать подкрепление в виде полусотни дружинников и отряда кавалерии с пулеметами, которые предупредительными выстрелами разогнали собравшихся. Только после этого отряд ВРК без особого сопротивления занял акцизное управление и казначейство неподалеку. У занятых банков немедленно были выставлены караулы из числа эвакуированной команды солдат [32].

      Конфискация вызвала бурное возмущение оппозиции в городе, да и в Совете повлекла острые споры, так как была не согласована с исполкомом. Последний настаивал на том, что несогласованное решение является исключительно самовольством отдельных лиц, а члены ВРК оправдывались сложившимися обстоятельствами. По итогам собрания, состоявшегося в тот же день, исполком победил, реквизиция была осуждена, и было постановлено вернуть деньги и ограничиться вводом в банк комиссара. На следующий день исполком постановил в ближайшее время ликвидировать ВРК и передать власть Совету, а все общие вопросы решать на совместных заседаниях. ВРК был ликвидирован уже 8 декабря с разделением исполкома переизбранного Совета на отделы [33].

      Вообще в обстановке строительства новой системы управления власть сама страдала из‑за постоянной несогласованности сил, /21/

      32. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 17; Д. 536. Л. 12–13; Воронежский телеграф. 1917. 2 декабря. № 235; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 342.
      33. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 36–37об., 38, 41, 43.

      в том числе и охранных. Были случаи, когда дружинники арестовывали стоявших на охране города солдат за отсутствие документов, и их приходилось отпускать из заключения юридическому отделу [34]. Но особенно часто дружина конфликтовала с милицией, состоявшей в основном из лиц, поступивших туда еще при Временном правительстве. Видимо, жестокая конфронтация, доходившая до угроз и терроризирования дружиной милиционеров, равно как и их сомнительный состав, привели к тому, что ВРК и Совет не решились подчинить дружину милиции. Двусмысленное поведение дружины в связи с вопросом об оплате привело к тому, что тогда же, в решении от 5 декабря, исполком решил поручить план ее реорганизации в рабочую милицию согласно декрета Совнаркома, для чего дружину необходимо было разоружить. По плану, оглашенному 14 декабря. От дружины оставался для дежурства при Доме народных организаций лишь отряд из 11 человек — 1 члена руководства дружины и «10 боевиков». Список дежурных членов надо было составлять отдельно каждое утро. Дружину решено было заменить Красной гвардией из рабочих, набираемых по всем заводам по рекомендациям рабочих комитетов и партийных организаций. Как было указано в постановлении, во всех случаях неисполнения дружинниками постановлений Совета, «последний апеллирует общему собранию названного завода[,] предлагая выкинуть с завода неподчиняющегося» [35]. Вопрос о Красной гвардии обсуждался и на 1‑м Воронежском губернском крестьянском съезде, который проходил в Воронеже 28–31 декабря 1917 г. Он утвердил формирование дружин и на селе. Оружие Красной гвардии было решено выдавать через военно-административный отдел Совета [36].

      Принять данные постановления оказалось гораздо легче, чем воплотить их в жизнь. На практике они так и не были реализованы. Изъятые деньги фактически остались у исполкома, поскольку взять средства было больше неоткуда. Вскоре большевик И. А. Чуев, бывший в Петрограде, привез около 100 тыс. руб. от Совнаркома, что позволило погасить две трети суммы. А уже в начале января 1918 г. Совет постановил взять снова 150 тыс. руб. и «употребить на удовлетворение нужд», невзирая на возможное проти-/22/

      34. ГАВО. Ф. 36. Оп. 1. Д. 2. Л. 10, 33.
      35. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 38, 41, 43.
      36. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 9–11.

      водействие [37]. Более того — с занятием банков большевики начали формировать небольшие банковские дружины для их охраны. Это задача была возложена на комиссара финансов Н. П. Павлуновского.

      Роспуск боевой дружины и создание Красной гвардии, очевидно, тоже не удались. Воронеж оказался вблизи от формирующихся фронтов контрреволюции — территории отпавшей Украины и Всевеликого войска Донского. Воронеж стал промежуточной базой для красногвардейских отрядов, шедших на Дон и Украину. Прифронтовая обстановка требовала решительных мер. В конце декабря власти ввели военное положение. Одновременно 20 декабря 1917 г. в Воронеже состоялось общее собрание командиров, комиссаров, представителей комитетов войсковых частей гарнизона, ВРК и губкома партии. На нем был организован штаб управления 1‑й Южной революционной армии под командованием левого эсера Г. К. Петрова — начальником штаба стал А. С. Моисеев. Штаб армии должен был заниматься формированием отрядов Красной гвардии и охраной территории Воронежской губернии от калединцев. На калединский фронт из Воронежа были посланы вооруженные отряды под командованием Н. К. Шалаева, в основном из 5‑го пулеметного полка и красногвардейцев-добровольцев [38]. Позднее к ним добавились новые. Значительная часть власти в итоге перешла к занимавшемуся охраной города военно-административному отделу исполкома, в то время как Совет смог заняться распространением своего влияния и ликвидацией старых учреждений только в январе — феврале 1918 г. Лишь 25 января Совет издал объявление о наборе в Красную гвардию на следующих условиях: «50 р. в мес. жалования при готовом содержании и обмундировании и семейное пособие 100 р. в мес.» [39].

      Видимо, весь наиболее подходящий состав имевшихся в городе рабочих и солдат гарнизона был в итоге выделен на фронт, а оставшиеся силы быстро разложились и потеряли боеспособность. Попытка в этих условиях набрать постоянную Красную гвардию не удалась. М. А. Чернышев вспоминал, что она была крайне мало-/23/

      37. Известия Воронежского Совета. 1917. 24 декабря. № 16; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.
      38. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 21.
      39. ГАВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 26.

      численна и состояла в основном из необученных учащихся. Он же вспоминал трагикомический случай, когда штаб Красной гвардии был разгромлен и занят в пьяном виде профессиональным грабителем по кличке «Сенька Мопс», который, разогнав сотрудников, там же и уснул. Как ни скупы воронежские данные за рубеж 1917–1918 гг., один этот пример показывает слабую боеспособность местной Красной гвардии. Так или иначе, фактически боевая дружина продолжила свое существование. Впрочем, в связи с тем, что она несколько раз выделяла отряды из своего состава по 100–200 чел. на фронт, в городе оставался, по словам Чернышева, «один штаб» [40].

      Параллельно власть испытывала попытки контрреволюции дестабилизировать положение путем провоцирования беспорядков, в подавлении которых дружина активно участвовала. Уже в начале декабря положение в Воронеже было далеко от спокойствия: началась забастовка дворников, в пулеметном полку начали распространяться антисоветские прокламации, в губернии шли погромы винных складов [41]. Вскоре обстановка вынудила разоружить кадетское училище, откуда производился обстрел неизвестными, видимо, рассчитывавшими спровоцировать разгром винного склада, где как раз пришлось разоружить разложившуюся охрану [42]. В начале января в связи с рождественскими праздниками порывался разгромить склад и совершенно разложившийся 5‑й пулеметный полк. Дружина по распоряжению Совета несколько дней занималась уничтожением спиртных запасов в городе, а полки гарнизона были официально распущены [43]. Только такими мерами удалось предотвратить угрозу пьяных погромов, захвативших в это время всю губернию.

      Другим опасным событием был бунт у Митрофановского монастыря. Еще до революции в нем расположился приют инвалидов. После Октября он признал новую власть и вскоре был вооружен для самоохраны. После декрета об отделении церкви от государства в Совете родились планы открыть для инвалидов школу в монастыре с выселением части монахов. В связи с реквизицией банков и поведением инвалидов, начавших заранее выбрасывать /24/

      40. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 10; Два архивных документа. С. 64.
      41. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 22–22 об.
      42. ГАВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 511. Л. 2.
      43. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 9–10; Д. 536. Л. 42.

      мебель из монастыря, церковники быстро взбудоражились. События стали нарастать как снежный ком. 24 января 1918 г. при попытке комиссара Воронежского Совета Зайцева описать имущество монастыря, куда он пришел в сопровождении красногвардейцев, его избила толпа монахов и собравшихся женщин. Только подоспевшие милиционеры предотвратили расправу. В тот же день началась активная агитация и распространение слухов среди верующих о готовящемся закрытии церквей и отобрании икон и мощей. Состоялся митинг в монастыре, который разогнала дружина, возвращавшаяся с похорон Н. К. Шалаева. По словам Чернышева, на этом митинге уже было несколько избитых и даже убитых инвалидов. Уже на 26 января был объявлен крестный ход в защиту церкви. После колебаний ВРК разрешил его, поверив заявлениям церковников, что он сделан для успокоения верующих, но вскоре стало понятно, что под прикрытием крестного хода явно готовится погром. В связи с этим срочно были приведены в боевую готовность патрули боевой дружины — для мобилизации рабочих ее руководители лично выехали на предприятия и в жилища. Параллельно исполком выпустил успокоительное воззвание в газете: «Не верьте тому, что мы запрещаем крестный ход. Мы только предлагаем сохранить полный порядок и не слушать тех, кто под маской религии хочет устроить кровавый погром. Спокойствие, граждане! Мы стоим на страже общественного порядка и безопасности» [44].

      Крестный ход, фактически превратившийся в политическую демонстрацию, был весьма многочисленным — до 5 тыс. чел. Однако Совет успешно мобилизовал вооруженных рабочих и повел их вместе с милицией по бокам шествия в качестве «охраны». Это, видимо, дало результат — хотя демонстранты проходили мимо губисполкома, телефона и телеграфа, напасть на них они не решились и шли с относительным спокойствием. Однако провокацию все же предотвратить не удалось. К 11 час. крестный ход подошел к Митрофановскому монастырю. Там демонстранты неожиданно ворвались в помещение инвалидов, жестоко их избили и забрали 30 винтовок, после чего повели наступление на совет-/25/

      44. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 14; Дунаев В. Н. Борьба духовенства против проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства (на материалах Воронежской и соседних губерний) // Из истории Воронежского края. Труды Воронежского государственного университета. Т. 64. Воронеж, 1966. С. 118.

      ские учреждения, избивая на пути советских работников и красногвардейцев. К месту происшествия срочно подскакали руководители дружин Чернышев, Непомнящий и Соболев, которые тут же были стащены с лошадей и сильно избиты. Группа погромщиков скрутила их и повела для линчевания по улице. Соболеву, однако, удалось сбежать от погромщиков в здание следственной милиции, где он под ее вооруженной защитой срочно вызвал помощь. Прибывшие отряды разогнали толпу. После этого был произведен обыск в монастыре — в каждой келье было найдено по несколько винтовок и еще 10 штук в самом соборе. На колокольне и в архиерейском здании были найдены еще винтовки и несколько пулеметов [45].

      Всего в результате столкновения было ранено и избито 12 человек. На дворе монастыря нашли изуродованный труп дружинника. При разгоне толпы было захвачено около 70 чел. погромщиков. Обращает внимание, что они действовали уверенно и организовано — у них даже имелись белые нарукавные повязки для опознания друг друга. Дружинники настроены были убить всех арестованных на месте, но все же по приказу Чернышева их сначала отвели в гостиницу «Бристоль», где располагался военно-административный отдел, чтобы специально упрекнуть умеренное руководство города. После ожесточенных споров с членами исполкома последние с неохотой разрешили расстрелять пленных, что и было сделано [46].

      Видимо, в связи с поспешным расстрелом, так и остался невыясненным вопрос, кто собственно был непосредственным инициатором этого заговора — даже в воспоминаниях участников это не освещено. Ясно лишь, что он сложился в церковных и обывательских кругах, близких к черносотенству. Судя по всему, участвовали в демонстрации сплошь антисоветские слои — офицерство, купечество, обыватели — в частности, захвативший в плен М. Чернышева расстрелянный в итоге погромщик оказался приказчиком магазина. Особенно много среди толпы было студентов и семинаристов. Страсти разжигал и находившийся в толпе городской голова Н. А. Андреев. В советской литературе сохранились упоминания, что боевой отряд для провокации был сформирован /26/

      45. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 14; Д. 507. Л. 3 об. — 4.
      46. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 15–18; Дунаев В. Н. Указ. соч. С. 119.

      из учащихся духовной семинарии, а инструкции ему давал священник Александровский [47].

      Нетрудно понять, что этот вооруженный мятеж еще больше разжег взаимную ненависть в городе и ожесточил дружинников. Чтобы выместить ярость, они позднее избили в подвале Дома народных организаций нескольких учеников Воронежского среднетехнического училища, захватив их, когда те катались на салазках с Жандармской горы [48]. Охваченные ненавистью, Чернышев с дружинниками даже вознамерились разогнать городскую думу, несмотря на нежелание ВРК. Эта попытка окончилась, однако, ничем. По словам Чернышева: «Мы лазали ночью по Городской думе, не зная там ходов, никого не нашли». Тогда из думы дружина отправилась в типографию правых эсеров, где разогнала охрану, выставила посты и разбросала шрифты. После жалоб правых эсеров в исполком и долгого спора с Чернышевым исполком все же открыл типографию, чтобы впоследствии закрыть ее через несколько месяцев уже «организованным путем» [49]. Множество других подобных примеров говорит о том, что дружинники постоянно конфликтовали с местной милицией и даже ревкомом и Советом, часто выступая за жесткие методы борьбы и репрессий против врагов.

      Втягиванию дружины в разворачивание террора способствовало и их использование как карательной силы при подавлении бунтов и беспорядков на местах. Как показывают разрозненные данные, в основном отряд высылался на места по железной дороге в количестве нескольких десятков человек, а потом передвигался на автомобилях. Нередко его поддерживал броневик военного отдела. В таком составе отряды проводили подавления, обыски, аресты. Подробных сведений о поведении дружинников во время подавления бунтов не сохранилось. Впрочем, установлено, что перевес силы явно провоцировал отряды на своеволие — в документах регулярно упоминаются угрозы, избиения и факты мародерства. Так, в с. Графском несколько дружинников зашли на свадьбу в дом жителя Ф. Р. Гриднева, вынудили его отдать им еду и самогон, после чего напились, угрожали хозяину оружием и хотели убить его соба-/27/

      47. Дунаев В. А. Указ. соч. С. 118.
      48. Два архивных документа. С. 16.
      49. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19.

      ку, а под конец начали стрельбу в селе, из‑за чего местные крестьяне их избили и сдали в волостное правление. Вскоре из города прибыла куча дружинников, которые освободили товарищей из‑под стражи, а Гриднева привезли к себе и очень сильно избили [50]. В другой раз, когда в Землянске убили продкомиссара Чусова, приехавший в город на двух автомобилях отряд из дружины под руководством Соболева арестовал священника, хоронившего убитого, заставил его отрыть тело и даже угрожал сжечь его дом. В с. Хвощеватка, которое разграбило имение и скот, дружинники угрожали крестьянам броневиком. Об этих случаях рассказывали на вечерах воспоминаний сами дружинники. М. А. Чернышев не отрицал это, хотя предпочел напомнить: «Мы отметили факты, когда дружина нападала сразу террористически и отметили факты, когда она убеждала и крестьян, и рабочих, и солдат» [51].

      Помимо патрулирования, охраны, проведения силовых акций, арестов, подавления беспорядков одной из важнейших задач дружины было разоружение проходящих через город военных эшелонов демобилизованной армии. Причем нередко буйные и неподчиняющиеся никаким властям эшелоны представляли собой серьезную угрозу для малочисленных дружин и сильно поредевшего гарнизона. Так, выехав в конце 1917 г. для подавления беспорядков и дебоширства в кавалерийском полку на ст. Лиски, отряд из 30 дружинников с 2 пулеметами и 1 орудием изъял награбленное, но тут же узнал о том, что к ним едет эшелон дезертиров. На ст. Белогорье он провел его разоружение, причем дружинникам пришлось тщательно скрывать свою численность [52]. Тогда же где‑то в середине декабря относительно успешно удалось разоружить эшелоны демобилизованных донских казаков, проходивших через Воронеж. Через месяц, в 20‑х числах января, через Воронеж из‑под Харькова проходили уже уральские казаки, с которыми договориться не получилось. Для их разоружения пришлось мобилизовать всех рабочих города. Дело дошло до перестрелки с использованием двух орудийных батарей, однако эшелоны после долгих переговоров все же пришлось пропустить [53]. /28/

      50. Два архивных документа. С. 22–24.
      51. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35, 37–39.
      52. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 36–37.
      53. Воронежская коммуна. 1925 г. 7 ноября. № 255 (1795); ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 525. Л. 21–22; Д. 520. Л. 32.

      Это только наиболее крупные подобные акции, запомнившиеся современникам — а был и ряд мелких. Особенно много таких эпизодов было на ст. Графская, где производилась реквизиция продовольствия, что вызывало ярость и бунты проходящих мимо эшелонов. 7 марта на Графскую прибыл эшелон 1‑й конно-артиллерийской батареи Орловского гарнизона, который не хотели принимать. Однако пришлось подчиниться — эшелон, самовольно захватив паровоз, сам явился на станцию, лишь случайно не столкнувшись по пути с другими составами. Начальником его, как на беду, оказался некто Акиньшин из с. Желдаевка, дядя и зять которого были недавно арестованы дружинниками за воровство и избиты. Утром 8 марта нетрезвый Акиньшин с сопровождающими явился к начальнику станции и стал угрожать ему с дружиной. Вскоре он вместе со своим дядей, привезенным им из деревни, устроил агитацию среди солдат эшелона, призывая их громить Красную гвардию. К сожалению для него, дружина из 30 чел., увидев угрозу, предпочла скрыться еще той же ночью. Опасаясь беспорядков, ревком и начальник станции тоже покинули Графскую, а служащие в испуге разбежались. На станции установилось безвластие, которое, правда, не дошло до погромов. Солдаты эшелона отнеслись к призывам Акиньшина, очевидно, равнодушно, остались в вагонах и продолжили готовиться к поездке дальше.

      Тем не менее, в Воронеже об этом не знали. 8 марта, когда беглецы достигли Воронежа и сообщили о бунте, военно-административный отдел послал на станцию 20 дружинников с 6 пулеметами и 1 орудием. С ними по распоряжению члена отдела, левого эсера И. С. Пляписа был послан и 4‑й летучий отряд Московского штаба Красной гвардии из Алексеевки в составе 80 красноармейцев с броневиком. Несмотря на то, что летучий отряд предлагал направить делегацию для переговоров, обозленные дружинники категорически отказались и заявили, что они распоряжаются операцией. Видимо, на столь жесткое их поведение повлиял ряд аналогичных предшествовавших инцидентов. В начале февраля отступавший с фронта «эшелон анархистов» на ст. Графской обезоружил и ограбил дружинников, некоторые были подвергнуты самосудам. А буквально за несколько дней до приезда Акиньшина отряд на Графской был разогнан эшелоном фронтовиков под командованием некого Жукова, которые разграбили склады, /29/ разбросав большую часть награбленного населению, и безнаказанно покинули станцию [54].

      Выслав разведку и убедившись, что на станции тихо и артиллеристы не ожидают нападения, отряд сделал холостой орудийный выстрел и начал стрельбу. Ошеломленные артиллеристы достаточно быстро сдались. Тем не менее, в результате получасовой перестрелки пострадали и они, и подобранные ими женщины-мешочницы, которые набились в вагоны в обмен на муку. Всего в Воронеж было привезено 4 погибших и 4 раненых. Не обошлось и без фактов избиений и мародерства со стороны разъяренных дружинников, которых с трудом удалось удержать от самосудов. Позже некоторые члены дружины, не доехав до Воронежа, выгрузились из вагонов с «полными мешками и скрылись неизвестно куда». Совместная комиссия в итоге признала после разбирательства виновными в инциденте начальника дружины на ст. Графской Шеина, товарища председателя комитета Боевой дружины Воронкова, Акиньшина, начальника станции М. Грязнова и других лиц и постановила: «1. Настоящее дознание передать в Московский Революционный трибунал, для наложения на виновных наказания и 2. Обвиняемых исключить из общественных организаций» [55].

      Но самым опасным эпизодом в этом ряду был т. н. «мятеж анархистов» прибывших с фронта в апреле 1918 г. красных военных частей из‑под Харькова. Этому предшествовала целая череда событий. Еще 24 марта группой воронежских анархо-коммунистов на броневике, с гранатами и оружием была занята гостиница купца Д. Г. Самофалова. От него анархисты угрозами получили 25 000 руб., начали незаконные обыски и грабежи. В тот же день группа анархистов и безработных заняла помещение воронежского клуба оппозиции — кафе «Чашка чаю», которое было объявлено клубом безработных. Вооруженные анархисты забрали у казначея 4 566 руб., заставили выдать служащим заработок за март и ничего не пожелали слушать о том, что деньги от дохода кафе и так идут «в пользу нуждающихся». В итоге 26 марта анархисты были разогнаны рабочей дружиной с двумя орудиями, а часть их арестована [56]. Несмотря на более поздние утверждения, что ви-/30/-

      54. ГАВО. Ф. 10. Оп. 1. Д. 18. Л. 22 об; ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 28–29.
      55. ГАВО. Ф. 10. Оп. 1. Д. 18. Л. 18–23.
      56. Воронежский телеграф. 1918. 24 (11) марта; 26 (13) марта.

      новные были расстреляны, Совету пришлось ограничиться «высылкой» виновных на фронт, что ярко показывает, насколько он в данный момент владел обстановкой [57].

      Постепенно в город прибыли эшелоны разбитой на Украинском фронте и разложившейся «армии» Г. К. Петрова. Бронечасть из 8 броневиков и ряда автомобилей заняла пути на Курском вокзале, кавалерия разместилась в Мариинской гимназии, а пехота — в здании духовной семинарии. 10 апреля III съезд Советов губернии признал необходимой ратификацию Брестского мира, по которому советские части разоружались. Это подстегнуло настроения анархиствующих фронтовиков. Уже на следующий день они фактически начали захват власти в городе. «Анархисты» захватили телеграф, окружили гимназии, расставили караулы, стали отнимать оружие у милиции, дружины и членов исполкома, занялись грабежами. Требованием их было смещение исполкома и передача власти совместному ревкому, прозванному ими «федерацией анархистов», где они дали большевикам и левым эсерам пять мест. Вдобавок губком ПЛСР явно сочувствовал настроениям мятежников, вступив с ними в активные переговоры, а левый эсер Н. И. Григорьев даже вошел в «федерацию». Объяснялись эти настроения тем, что крайне малочисленная воронежская группа анархистов, состоявшая всего из нескольких человек, оказывала влияние только на небольшую часть отрядов, человек в 250 по оценке информированного лидера левых эсеров Л. А. Абрамова. По этой причине комитет ПЛСР, который даже рассчитывал влить дружину в эту «армию», высказался за мирное разоружение, если это будет возможным. После подавления восстания он же осудил участвовавших в подавлении однопартийцев из дружины за кровопролитие [58]. Однако вскоре в город вернулись ранее отсутствовавшие лидеры большевиков, которые быстро склонили остальных коллег к прекращению беспорядков.

      Проблема была в неравенстве сил — на стороне анархистов было 1 200–2 500 чел. с бронедивизионом, а силы большевиков не превышали 500 человек с двумя батареями, так как основная часть гарнизона примкнула к мятежу. 12 апреля удалось достичь формального соглашения, учредив подчиненный военному отде-/31/

      57. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19–20.
      58. Там же. Д. 520. Л. 25.

      лу «оперативный штаб войск» из 8 лиц. В ночь на 13 апреля штаб, состоявший из большевиков и лояльных им левых эсеров, собрал около 600 чел. В основном это были рабочие железной дороги и пригородов, банковская дружина молодежи и учащихся, мелкие военные отряды. После обстрела из двух орудий, который навел полную панику на дезорганизованные эшелоны и отряды в занятых зданиях, они разоружили анархистов [59].

      Стоит обратить внимание, что если для подавления февральского бунта удалось мобилизовать до 3 000 рабочих (оценка И. Т. Соболева), то теперь это число было вшестеро меньше. Среди прочих объективных обстоятельств, возможно, сыграло роль отсутствие единства среди дружинников, часть которых состояла из левых эсеров, как это видно, близких по настроению к мятежникам. Как показывают обсуждения современников, послеоктябрьский период в Воронеже характерен постепенной эволюцией воззрений рабочих. Значительная часть из них стала постепенно выходить из‑под влияния левых эсеров в сторону большевизма или вовсе аполитизма. Несмотря на это, в дружину приток левых эсеров даже немного усилился. Тем более что и без того немногочисленные большевики были в основном отозваны из дружины на более важные посты. В итоге в основном современники утверждали, что большинство в ней принадлежало беспартийным и левым эсерам [60].

      Решение о подписании Брестского мира повлияло и на дружинников. Того же 10 апреля общее собрание дружины выделило «временный военно-боевой партизанский комитет» из 4 лиц во главе с М. А. Чернышевым [61]. На него возлагалась задача организации из членов дружины партизанского отряда на случай оккупации Воронежа немцами. После подавления анархистов комитет развернул свою работу — стал собирать оружие, продовольствие, подготовил обоз, провел опрос с помощью анкет рабочих дружины, готовых остаться для продолжения борьбы. Отобранный в итоге наиболее стойкий резерв получил название «особой ро-/32/

      59. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19–27; Два архивных документа. С. 66–69; Разиньков М. Е. «Восстание анархистов» в Воронеже в 1918 г. // Гражданская война в регионах России: социально-экономические, военно-политические и гуманитарные аспекты: сборник статей. Ижевск, 2018. С. 460–470.
      60. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35.
      61. Комаров А., Крошицкий П. Революционное движение. Хроника. 1918 г. (Губернии Воронежская и Тамбовская). Воронеж, 1930. Т. 1. С. 59.

      ты». В связи с тем, что опасность немецкой оккупации отпала, «особая рота» была лишена военного назначения и стала выполнять при комитете роль «летучего отряда», занимаясь выполнением его поручений. Состояла она из 15 человек, подчинявшихся лично Чернышеву [62].

      Однако вместо того, чтобы стать надежной частью в руках власти, получилось наоборот — «летучий отряд» достаточно быстро разложился вместе с руководством дружины. Все это было только развитием и без того нездоровых тенденций, которые сопровождали послереволюционный период существования дружины. Подробнейший отчет об этом в 1919 г. был составлен в июне 1919 г. следователем 2‑го района Воронежа, служащим губернского ревтрибунала А. Я . Морозовым. По нему, личный состав дружины, в основном ее комитет и «особая рота», отметился рядом нерегламентированных реквизиций, грабежей и избиений, неподчинений распоряжениям следственных и исполнительных органов и даже убийствами. Обо всем это было доложено со всеми подробностями и нередко эмоциональными оценками — видимо, доклад дал возможность следственной комиссии высказаться, наконец, о давно наболевшем вопросе конфронтации с дружинниками.

      Правда, большинство убитых, перечисленное в докладе (около 30 из 38), относится к профессиональным уголовникам и бандитам. Сложная криминогенная обстановка, сложившаяся в городе уже после Февраля, подтолкнула вооруженных дружинников к самым жестоким мерам в этом направлении. Сам М. А. Чернышев на собраниях в 1927 г. говорил об этом без обиняков: «Пришлось вести боевой дружине борьбу с хулиганством и бандитизмом. Однажды пришли и говорят, что где‑то в городе, за Кольцовским сквером собрались несколько рецидивистов и выдавали себя за солдат, грабят магазины. Мы решили в ту же ночь сделать облаву. В эту облаву… рецидивисты были собраны и тогда в первый раз красный террор, как рецидивистам, так и контрреволюционерам в Воронежской губернии был объявлен именно рабочей боевой дружиной, хотя на этот террор Революционный Комитет нас не благословлял, ни Исполнительный Комитет и никто. Получилось стихийно: нужно это сделать, делали» [63]. /33/

      62. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 44; Два архивных документа. С. 5–15.
      63. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 9.

      Нельзя сказать, чтобы претензии дружинников не имели оснований — методы, которые использовали для борьбы с преступностью в 1917 г., были совершенно недостаточны. Так, 17 ноября новый комиссар по уголовным делам Садковский пожаловался ВРК, что арестованные взломщики, грабители и уголовники с огнестрельным оружием регулярно избегают ответственности. Их часто либо отпускали из‑за отсутствия улик, либо отправляли по месту приписки. Считая это наказание слишком мягким, Садковский предлагал наказывать виновных тюрьмой на срок от 3 до 6 месяцев — никак не объясняя, кто их должен осуждать [64]. Насколько можно судить, малочисленный и часто не слишком квалифицированный состав милиции плохо препятствовал преступности. Уголовная милиция тоже долго действовала без контроля следственной комиссии Народного суда, не давала ей отчетов, применяла на арестантов давление в виде бессрочного пребывания под стражей ради дачи показаний, а может быть, и взяток. Да и сам следственный аппарат был, по словам ревизора, «лишен [возможности] физически быстро и в самом корне пресекать преступления» [65]. Показательный пример подобных рассогласованных действий. В марте 1918 года и. о. комиссара милиции Московской части города М. Закосарецкому пришлось оправдываться юротделу за частную записку в пользу арестованного дружиной рабочего И. М. Иванова, которого он знал «за человека честного, осторожного в своих словах и спокойно-уравновешенного». Как выяснилось из справки, данной дружиной, «честный» И. М. Иванов был несколько раз арестован за кражу, взлом и разбойное ограбление, поэтому и был арестован по подозрению [66].

      В итоге дружина негласно взялась за беспощадное истребление преступников, невзирая на формальности. Например, одно время в Воронеже нашумело убийство семьи пекаря Сердобольского. Уголовная милиция арестовала подозреваемого в убийстве известного уголовника Ваську «Ростовского», которого препроводила в юридический отдел. Оттуда он был переведен в военно-административный отдел, где над ним был устроен «военно-полевой суд». Допросов над ним не проводилось, и расстрел свершился на /34/

      64. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 125–128.
      65. ГАВО. Ф. 36. Оп. 11. Д. 29. Л. 32 об. — 33 об., 31.
      66. ГАВО. Ф. 36. Оп. 2. Д. 7. Л. 58–69 об.

      основании материалов, собранных уголовной милицией. Так в итоге были убиты несколько известных рецидивистов, воры и мошенники, грабители и вымогатели. Допросы с них практически не снимались, приговоры не составлялись, обоснованное расследование их деяний не проводилось. Расстреливались арестованные, как правило, на Чернавском мосту или в Летнем саду, после чего трупы выбрасывались сразу на Мало-Дворянскую улицу. Часто убийства обосновывались дружиной «попыткой к бегству». Нередко трупы обирались, а отнятое исчезало бесследно. Юридический отдел в большинстве не смог установить личностей убийц и хоронил убитых без вскрытия. Один раз, как утверждает следствие, Чернышев лично подделал подпись арестованного. Убийства уголовников, по тем же данным, проводились при поддержке главы уголовной милиции Рынкевича, который неоднократно устраивал у себя попойки с Чернышевым и Иенне, где и решались вопросы об истреблении преступников по специальному списку. Именно так был пойман бандит Контрим, которого в итоге дружинники расстреляли за убийство Сазонова [67]. Данные действия были фактически неподконтрольны Ревкому, и потому он, несмотря на жалобы, закрывал на них глаза, что впоследствии Чернышев толковал как одобрение: «На другой день Революционный Комитет действия эти оправдывал. Не было случая, чтобы действия эти у него встречали возмущение по адресу боевой дружины» [68].

      Кроме уголовников несколько человек были убиты дружинниками в результате буйства или из личной мести. Так, по данным следствия, дружинниками был убит ненавидимый рабочими железнодорожник И. М. Блинков, которого подозревали в связях с охранкой, студент С. В. Малюков за то, что он был сыном жандарма и еще некоторые личности. Особенно много данных было собрано об убийстве мастера паровозоремонтных мастерских А. Е. Ярового. В конце 1917 г. в результате долгого разбирательства с правлением ЮВЖД он был уволен по требованию рабочих, у которых из‑за его политики снижались заработки. Не смирившийся Яровой в ответ начал борьбу за право остаться на предприятии, что привело к нескольким попыткам покушения на него. В конце концов, его тело было найдено на улице с невнятно со-/35/

      67. Два архивных документа. С. 14–15.
      68. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 10.

      следствие пыталось возложить и на Чернышева [69]. Оставшиеся несколько убитых в основном погибли от шальных пуль в перестрелках дружинников с мешочниками и анархистами, при попытке к бегству, пали жертвами личных конфликтов с дружинниками или подозревались в том, что убиты ими.

      Ожесточение дружинников, как и ранее, отчасти объяснялось обострением обстановки. К весне 1918 г. они уже пережили достаточно много актов борьбы: попытки бунтов в городе, развитие преступлений, покушения, погромы, отдельные акции нарождающегося подполья. К тому надо добавить события и в провинции, свидетелями которым была дружина. Так, в марте 1918 г. в сл. Тишанка Бобровского уезда был убит комиссар продовольствия Шевченко. Выехавшая для ареста главы Бобровского Совета М. П. Щербакова дружина была неожиданно вынуждена вступить в перестрелку с отрядом красногвардейцев Бутурлиновки и Боброва. В конечном итоге тот был арестован, доставлен в Воронеж, но избежал ответственности и позднее сбежал к махновцам [70]. Тогда же 13 марта 1918 г. в уездном городе Бирюче было совершено покушение — стреляли в товарища председателя Совета Шапченко. Организовано оно было группой лиц по сговору, планировавших уничтожить всех членов Совета. Арестованные были отправлены в Воронеже. Правда, производившие предварительное следствие чиновники успели к тому времени сбежать, а некоторые арестованные, судя по материалам дела, были виновны лишь в недоносительстве. Поэтому собрание Совета после выслушивания обстоятельств дела решило собрать следственный материал и просить Воронеж о приостановлении рассмотрения дела [71].

      Тем не менее, виновные, насколько можно судить, были расстреляны вскоре после приезда в Воронеж по настоянию дружины. Сам Чернышев вспоминал это так: «Мы послали туда товарищей и притащили оттуда трех мельников, одного студента, одного попа, еще многих, всего 18 человек, но эти люди были главные. Мельники давали деньги, студент производил расстрел Ревкома. Когда их привезли, наш суд, скорый и правый, решил их расстре-/36/

      69. Два архивных документа. С. 30–38.
      70. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 538. Л. 4.
      71. ГАВО. Ф. 36. Оп. 1. Д. 21. Л. 75–76; Ф. 10. Оп. 1. Д. 39. Л. 10 об.

      лять. И они были расстреляны, а донесли об этом уже после» [72]. Стоит отметить, что Чернышев в своих воспоминаниях неоднократно подчеркивал, что дружина лично начала террор против врагов революции в связи с острым положением — и получала одобрение рабочих и властей: «Когда политические осложнения пошли глубже, когда начали уничтожать наших товарищей, как, например, в одном сельсовете вырезали 5 человек, тогда боевая дружина стала на путь красного террора. С этот момента мы взялись за контроль до тех пор, пока не оформилась наша Чека» [73].

      Однако помимо «объективных» условий, которые привели к террору, дружина отметилась и рядом корыстных преступлений, которые скрупулезно перечислены следствием в 1919 г. и которые удостоверяют ее разложение. По этим данным, в дружине процветали грабежи, маскируемые под реквизиции. Регулярно комитетом дружины устраивались облавы на магазины или склады, в которых отнимались сукна, форма, продовольствие, имущество, а сведения о реквизированном Совету подавались крайне нерегулярно и неохотно. В июле 1918 г. дружинники несколько раз совершали налет на общественные собрания, где шли карточные игры, и отнимали деньги себе. Всем реквизированным заведовал член комитета Н. В. Кряжев, у которого потом нашли большой склад муки, одежды, драгоценностей и тому подобного. Также под видом реквизиций и борьбы с самогоноварением устраивался грабеж спиртного. Кроме того, в 1917 г. во время ликвидации винного склада дружинники расхищали спирт. Насколько можно судить по этим сведениям, в основном преступления совершались разложившимся штабом дружины и его «особым резервом», в то время как основной личный состав дружинников отметился в них гораздо слабее. Так, по тем же данным, в штабе дружины процветали избиения: арестованных били нагайками, рукоятками револьверов, резиновыми палками, кулаками и т. д. Особой жестокостью отличался член комитета, активный член дружины с первых дней ее основания дружины Светлицкий, который часто пил и в конце концов при расформировании дружины застрелился [74]. С неохотой /37/

      72. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 39, 42. По сведениям Морозова, расстреляно было только трое из этой группы. См.: Два архивных документа. С. 16.
      73. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 526. Л. 20.
      74. Два архивных документа. С. 9.

      и скупо, но факты разложения дружины признавали в выступлениях и воспоминаниях и Чернышев, и некоторые другие свидетели.

      В начале июня была создана Воронежская ЧК, которой предполагалось передать управление всей вооруженной силой, кроме армии — милицией, дружиной и банковскими отрядами. На практике, по воспоминаниям Чернышева, дружина так и осталась автономной, а ЧК, у которой имелись собственные военные отряды, переняла ее функции: «Наблюдение за контрреволюционной деятельностью, подавление восстаний и другие функции стали отмирать. Вместо нас стали выезжать товарищи из Чека. до некоторой степени от безделия среди наших товарищей появилось некоторое колебание, некоторое разложение». Дружина, в которой осталось около 140 чел. двухсменного состава, постепенно изживала сама себя и фактически потеряла свое значение с укреплением Совета летом 1918 г. Непосредственным толчком к ее ликвидации послужил мятеж левых эсеров в Москве. Он вызвал ожесточенные споры в организации левых эсеров Воронежа, где уже наметился раскол по поводу вопроса блокирования с большевиками. На общем собрании дружины рабочие проголосовали за исключение из своего состава поддерживающих восстание в Москве левых эсеров. По воспоминаниям М. А. Чернышева, отход от левых эсеров в дружине стал намечаться уже после их двусмысленного поведения в ходе мятежа анархистов. Если верить ему же, некоторые лидеры левых эсеров даже пытались склонить дружину к восстанию и даже якобы однажды вызвали ее по тревоге от его имени. По его словам, после жесткого разговора с левыми эсерами на кабельном заводе, он, угрожая своими вооруженными спутниками, убедил Абрамова отказаться от этих планов, а потом доложил об этом исполкому. Сам Абрамов, впрочем, это впоследствии категорически отрицал [75].

      Так или иначе, после убийства Мирбаха М. А. Чернышев действительно публично отказался от связи с событиями в Москве и заявил, что готов подчиниться любому приказу исполкома. Тем не менее, собрание Совета решило временно отстранить его от командования как левого эсера. По факту опасения внушала на тот момент не сама дружина, а именно бесконтрольная и разложившаяся верхушка отряда, которая к тому времени, судя по всему, уже не поддерживала тесных отношений с местной организа-/38/

      75. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 29–31.

      цией ПЛСР. 11 июля глава военного отдела И. А. Чуев именно так заявил исполкому: «Охарактеризовав дружину, как самодовлеющую организацию, ничего не делающую и никому не подчиняющуюся, более того, отрицательно относящуюся к исполнительному комитету, докладчик приходит к заключению, что дружину следует ликвидировать». Решение было принято без прений [76].

      Чернышев вспоминал, что разоружение было проведено резко и без сопротивления: «Был целый ряд совещаний, все знали, что выступать никто не собирается, одним словом, расходиться было пора, потому что нашими функциями занялись правильно-организованные учреждения как Чека» [77]. Доклад следствия в 1919 г., говоря о том же, рисует более драматичную картину. 10 июля Чуев зачитал дружине телеграмму от Московского комиссариата с приказом о ее разоружении и предложил заменить Чернышева. И если основной состав встретил приказ спокойно, а коммунисты постановили выйти из дружины после дня выплаты жалованья, то «особая рота»решила защищаться до последнего. Так как Чернышев сложил полномочия, 11 июля на перевыборах комитета начальником дружины стал большевик И. Т. Соболев, который на следующий день высказался Чуеву в том духе, что сам встанет у пулемета, а дружину не сдаст. Назавтра на чердак Дома народных организаций комитетом были перенесены два пулемета и боеприпасы, а Чуев получил известие, будто комитетчиками обсуждается покушение на его жизнь. Впрочем, комитет вскоре одумался, и на следующий день все оружие вернулось обратно, после чего здание было оперативно окружено военными, и дружина разоружена окончательно. Военный комиссариат получил ее имущество — 18 пулеметов, 500 винтовок, грузовик, мотоцикл, 10 лошадей и пролетку. Дружинникам оставили личные револьверы и выдали немного продовольствия [78]. Видно, что большая часть дружины действительно была в недоумении от резкого разоружения, вызванного поведением разложившегося комитета и «резерва». Дружина была расформирована. Небольшая часть рабочих вернулась на заводы, часть была организована в продотряд, тут же отправленный на фронт, часть — в кавалерию. /39/

      76 Воронежский Красный листок. 1918. 10 июля. № 15; 14 июля. № 18.
      77. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 31.
      78. Два архивных документа. С. 17–18.

      Коротко остановимся и на символике дружины. Дружинники, как и многие другие полупартизанские формирования, явно стремились выделить себя. Правда, при Временном правительстве дружина, похожа, вообще не имела отличий. Единственный раз, когда она надела их — на похороны Сазонова в июле 1917 г. Это были белые нарукавные повязки с черной надписью «Воронежская Рабочая Боевая Дружина», специально изготовленные для церемонии [79]. В дальнейшем, судя по редким фотографиям, дружина носила в основном обычную военную форму, возможно, с красными повязками. Есть сведения о других деталях: «Кроме того, у Соболева было много разной одежды — форменного военного образца и штатской. Иногда он одевался в кожаную тужурку, а иногда в матросскую форму. Однажды Дружиной было реквизировано много красного сукна, из которого главари Дружины наделали себе гусарские костюмы с желтыми жгутами» [80]. Милитаризм дружины подчеркивает то, что печать его комитета имела в центре перевернутый револьвер. Сохранился даже текст песни дружины, написанной дружинником В. Котовым. Малограмотная и нескладная, она, однако, представляет интерес как источник, поскольку в ней подробно описана боевая служба дружины: служба при штабе и высылка отрядов на автомобилях для разоружения противников [81].

      Прежде чем перейти к выводам, следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых, поведение дружины вовсе не было чем‑то исключительным на фоне событий в Воронеже и тем более в стране. Аналогичные негативные тенденции имели место среди практически любой вооруженной силы. В частности, события в Воронеже удивительно напоминают события в Ижевске, где в апреле 1918 г. захватившие власть в Красной гвардии эсеры-максималисты, пользовавшиеся широкой поддержкой рабочих, разложили аналогичный «летучий отряд», отметились бесконтрольными расстрелами и реквизициями и довели дело до фактического бунта, из‑за чего их пришлось разоружать военными отрядами [82]. Во-вторых, доклад А. Я . Морозова 1919 г. — единственный пол-/40/

      79. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 3.
      80. Два архивных документа. С. 10.
      81. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 37.
      82. Спирин Л. М. Классы и партии в Гражданской войне в России. М., 1968. С. 168–170; Жуков А. Ф. Ижевский мятеж эсеров-максималистов // Вопросы истории. 1987. № 3. С. 143–148.

      ный источник о преступлениях дружины, за исключением некоторых разрозненных документов. Весьма подробный и подтвержденный другими данными, он оставляет впечатление объективной и достаточно точной работы. Но, конечно, отдельные его детали или факты могут быть неверными, тем более что предварительное следствие так и не дошло до суда. К сожалению, почти ничего конкретно не известно ни о контексте, в котором составлялся доклад, ни о личности автора, который, судя по отдельным деталям, имел с дружинниками и личные счеты на почве былой конфронтации. Бывший главный следователь Воронежской области Н. И. Третьяков, опубликовав данный доклад, отметил: «Данные, приведенные в «Докладе» А. Я . Морозова, также нельзя принимать за абсолютные в силу того, что ни полного расследования, ни судебного решения по делу дружинников не было» [83].

      Мы можем лишь констатировать, что следователь был достаточно квалифицирован, чтобы собрать для компрометации дружинников обширный и объективный материал, да и по духу и воспитанию явно был им враждебен. Это видно из его анкеты, составленной для контрольного отдела губпарткомитета как раз в мае 1919 г. по ней Александр Яковлевич Морозов, 33 лет, проживавший ранее в г. Усмани Тамбовской губернии, был профессиональным юристом, судебным следователем, почетным гражданином и коллежским асессором. О службе в армии размыто сказано: «Доброволец в Черноморском флоте». В своих настроениях и деятельности А. Я . Морозов вряд ли сильно отличался от коллег. Как показывают анкеты, большинство из служащих ревтрибунала состояло из беспартийных специалистов: профессиональных юристов или бывших учащихся. Из 38 оставшихся в деле анкет о политическом сочувствии советской власти или партийности сочли нужным заявить около 10 человек [84]. Видимо, это косвенно влияло на то, что ревтрибунал часто конфликтовал с другими исполнительными органами и местными работниками в борьбе с взяточничеством, расхищениями и превратно понимаемыми мерами защиты закона и революции.

      Подобная политика ревтрибунала поддерживалась руководителем юридического отдела Совета, членом РКП (б) Э. Г. Эг-/41/

      83. Два архивных документа. С. 4.
      84. ГАОПИВО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 126. Л. 27, 18–58.

      литом, но вряд ли добавляла доверия к нему со стороны партийных органов. Очевидно, при поддержке Эглита следственному делу о дружине был дан ход — и в итоге конфликт вокруг этого повлек самые серьезные последствия. Как пишет исследователь В. А. Перцев: «По постановлению Губревтрибунала были привлечены к уголовной ответственности даже отдельные члены губкомпарта (Кардашов, Литвинов, Смирнов, Олекевич) и горисполкома (Новоскольцев, Федосеев, Дмитриев, Валиков, Мацков)» [85]. Конечно, губернский партком, бывший фактическим источником власти, отреагировал на этой крайне резко. 31 июля 1919 г. на его собрании большинством голосов было решено ликвидировать ревтрибунал. Победившая резолюция члена контрольного отдела Олекевича (того самого, которому адресовались обвинения) утверждала: «В деятельности Р[еволюционного] Трибунала не видно проявления классовой линии, наоборот[,] замечается тенденция избегать резких классовых постановок» и заканчивала необходимостью передать его функции Губчека как более партийному и организованному органу. Понятно, что здесь перед нами сведение личных счетов части губернского парткома. Видимо, это не удалось в полной мере — вскоре данное решение было отменено ЦК присланной в Воронеж телеграммой [86]. Несмотря на это, деятельность ревтрибунала была приостановлена «в связи с необходимостью замены некоторых кадров суда более политически грамотными», и в знак протеста Эглит заявил о своей отставке. Конфликт закончился тем, что следственные дела членов горисполкома и губисполкома все же были изъяты из ревтрибунала и переданы на рассмотрение совместной комиссии губкомпарта и горкомпарта [87]. Сомнительно, чтобы партийная комиссия посмела бы решительно осудить своих коллег, но выяснить это не удалось — уже в сентябре Воронеж втянулся в бои с белоказаками и был ими захвачен, и вопрос ответственности членов дружины и партийных руководителей стал неактуален. Спор об их преступлениях был забыт и даже на собраниях и партийных вечерах, про-/42/

      85. Перцев В. А. «Именем революции!»: из истории создания и деятельности Воронежского губернского революционного трибунала в 1917–1923 гг. // Вестник Воронежского государственного университета. Серия «История. Политология. Социология». 2008. №. 1. С. 36.
      86. ГАОПИВО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 126. Л. 12, 15.
      87. Перцев В. А. Указ. соч. С. 36.

      водившихся в 1920‑х гг. для Истпарта, поднимался в крайне осторожной форме.

      Подведем итог. Историография Воронежской рабочей боевой дружины отразила в себе противоположность подходов к изучению революции. Если в советское время ее деятельность сильно идеализировали, а негативные факты замалчивали, то с их обнаружением появилась опасность впасть в обратную крайность [88]. Между тем истина посередине: члены воронежской рабочей дружины не были романтизированными борцами революции, не были и оголтелыми бандитами, чей смысл жизни заключался исключительно в насилиях и грабежах. Многие из них приняли участие в дальнейшей гражданской войне. Так, И. Т. Соболев работал в ГПУ на ЮВЖД, а потом вернулся в мастерские. Сам Чернышев вернулся на завод работать токарем, но уже через месяц его ввели в состав главного железнодорожного ревтрибунала, где он разоблачил шпионскую организацию на дороге. В октябре он был переведен товарищем председателя ЧК ЮВЖД и вступил в РКП (б). В 1919 г. он участвовал в боях на подступах к Воронежу, воевал командиром бронелетучки вместе с корпусом Буденного, освобождал город от шкуровцев и продолжал работать в ЧК до 1922 г. Впоследствии он окончил Академию железнодорожного транспорта, многие годы был директором ряда паровозоремонтных заводов и умер в 1963 г. Его именем названы улицы в Воронеже и Рамони.

      Многое из преступлений дружины определялось менталитетом революционеров, настроенных на беспощадную борьбу с врагами. Многое спровоцировано обстоятельствами и логикой событий. Постоянные реквизиции, перешедшие в грабежи — отсут-/43/

      88. См. по этому поводу публикации в Интернете, содержащие заметно искаженные и эмоционально настроенные пересказы доклада А. Я . Морозова и воспоминаний М. А. Чернышева: Сарма А. Воронеж в 1917‑м. Кровавая боевая рабочая дружина. РИА-Воронеж. 13 июля 2017 г.: https://riavrn.ru/news/voronezh-v-1917-m-krovavaya-boevaya-rabochaya-druzhina/ «Заупокойным богослужением у памятного креста почтили воронежцы память участников расстрелянного в 1918 году крестного хода». Сайт молодежного отдела Воронежской и Лискинской епархии: http://molodvrn.pravorg.ru/2018/02/17/zaupokojnym-bogosluzheniem-u-pamyatnogo-kresta-pochtili-voronezhcy-pamyat-uchastnikov-rasstrelyannogo-v-1918-godu-krestnogo-xoda/ А также предисловие А. Н . Акиньшина к переизданию доклада А. Я . Морозова: Два архивных документа. М., 2014. С. 120–125.

      ствием централизованного снабжения и налаженного хозяйства. Убийства уголовников — сложной криминогенной обстановкой, требовавшей чрезвычайных мер. Ожесточенность дружинников в виде пыток, грабежей, буйства, своеволий, как показывает внимательное изучение данных, тоже появилась не сразу и не вдруг. Она росла постепенно, параллельно с усилением политической и уголовной борьбы в регионе, после ряда бунтов, беспорядков, покушений. В этих условиях вставал вопрос не о соблюдении норм абстрактного права, а о введении регламентированной репрессивной политики. Однако слабость власти в первый послереволюционный период, отсутствие как формализованного, так и политического влияния в дружине со стороны Совета и большевиков привело к тому, что она оказалась в руках автономного комитета из радикально настроенных рабочих. В отсутствии серьезного контроля над своей деятельностью они вышли из‑под влияния не только Совета, но даже близких им по духу левых эсеров, которые сами испытывали в этот момент кризис. Любая безнаказанность порождает своеволие. В итоге руководящие лица дружины сильно разложились, усугубив свои преступления, а вопрос об их вине фактически был закрыт со стороны партийных органов, являвшихся верховным источником власти. Это поднимает вопрос о выработке инструментов контроля и соблюдения порядка в эпоху перехода власти, который и сейчас сохраняет понятную актуальность.

      Русский Сборник: Исследования по истории России / Ред.‑сост. О. Р. Айрапетов, Ф. А. Гайда, И. В. Дубровский, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, А. Ю. Полунов, Пол Чейсти. Т. XXVIII. М. : Модест Колеров, 2020. С. 7-44.
    • Заяц Н.А. История Воронежской боевой рабочей дружины в 1917–1918 гг. // Русский Сборник: Исследования по истории России. Т. XXVIII. М.: Модест Колеров, 2020. С. 7-44.
      By Военкомуезд
      Н. А. Заяц
      История Воронежской боевой рабочей дружины в 1917–1918 гг.

      «Всякая революция лишь тогда чего‑нибудь стоит, если она умеет защищаться», — говорил В. И. Ленин. Революцию защищало множество вооруженных сил, и одной из самых известных была Красная гвардия, состоявшая из революционных рабочих. По этой причине исследования формирования подобных вооруженных формирований, бывших движущими силами социальных завоеваний и их закрепления, важно для изучения революционных изменений. В советское время этой теме уделялось большое внимание, как в виде научных монографий, так и общепопулярной литературы, причем оценка Красной гвардии была по понятным причинам сугубо положительна. В постсоветское время, однако, она потеряла внимание исследователей, хотя публикование множества ряда новых данных сменило прежние оценки красногвардейцев вплоть до прямо противоположных. Автор данной статьи не придерживается обоих подходов и считает, что лишь последовательное и глубокое изучение деятельности подобных формирований на микроуровне, с использованием официальных документов и воспоминаний участников, может дать объективное представление об их роли и деятельности, а также взглядов и настроений их участников. В качестве примера объектом изучения данной статьи стала Воронежская боевая рабочая дружина, созданная после Февральской революции в 1917 г. и просуществовавшая до лета 1918 г. /7/

      Изучение создания рабочих дружин в Воронеже началось еще в 1920‑е гг. в связи со сбором материалов о событиях революции Истпартом. Наиболее подробным стал очерк исследователя И. П. Тарадина, рукопись которого хранится в бывшем архиве Воронежского обкома КПСС. Некоторые отдельные сведения о дружине упоминались в трудах воронежских исследователей этого периода — Б. М. Лавыгина, И. Г. Воронкова, Г. В. Бердникова, А. С. Поливанова, А. С. Силина, Е. И. Габелко и В. М. Фефелова. В постсоветское время серьезным источником, заставившим совершить переоценку прежних советских взглядов, послужила публикация следственного дела о преступлениях, осуществленная бывшим главным следователем Воронежской области Н. И. Третьяковым. Это привело к некоторым работам справочного характера В. А. Перцева. Наконец, последним, кто внес полезный вклад в эту тему, является воронежский историк Е. А. Зверков [1].

      К сожалению, эти работы не избавлены от определенных неточностей. Например, Е. А. Зверков во всех своих работах ошибочно относит время появления «особой роты» в составе дружины к 1917 г., хотя она создана в 1918 г. В литературе есть также противоречивые оценки событий, численности, состава, вооруженности дружины. Это во многом объясняется аналогичным состоянием документальных материалов на это счет, тоже отмеченных противоречиями и путаницей, с чем автору неоднократно приходилось сталкиваться при их изучении. В связи с этим задачей статьи является дать полно-/8/

      1. Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области (ГАОПИВО). Ф. 5. Оп. 1. Д. 467; Лавыгин Б. М. 1917 год в Во-ронежской губернии. Воронеж, 1928; Воронков И. Г. Воронежские большевики в борьбе за победу Октябрьской социалистической революции. Воронеж, 1952; Поливанов А. С. Революционные события в Воронеже в 1917 году (материал для студентов). Воронеж, 1967; Силин А. С. Боевая рабочая. Воронеж, 1976; Бердников Г. В., Курсанова А. В., Поливанов А. С., Стрыгина А. И. Воронежские большевики в трех революциях (1905–1917). Воронеж, 1985; Габелко Е. И., Фефелов В. М. Из истории Красной гвардии Воронежской губернии // Записки воронежских краеведов. Вып. 3. Воронеж, 1987; Два архивных документа / Сост. Н . И. Третьяков. М., 2006; Перцев В. А. Рабочая боевая дружина // Воронежская энциклопедия. Т. 2. / Редкол.: М. Д. Карпачев (гл. ред.) и др. Воронеж, 2008; Зверков Е. А. Рабочие дружины в Воронеже: к столетию образования // Известия Воронежского государственного педагогического университета. 2018. № 1 (278); Зверков Е. А. Правоохранительная система в Воронеже в 1917 году: трудности переходного периода // Вестник Воронежского института МВД России. 2018. № 2.

      ценную хронику существования рабочей дружины, которая должна воссоздать, насколько это возможно, точную хронологию и логику событий. Для написания ее использован не только историографический, но и документальный материал — преимущественно документы Воронежского Совета и воспоминания современников, собиравшиеся Воронежским отделом Истпарта в 1920‑е гг. Особенно большое значение имеют воспоминания, оставленные членами дружины и участниками революции на «партийных вечерах», проводившихся отделом Истпарта в 1927 г. Целый ряд подробных воспоминаний на этот счет оставил начальник дружины М. А. Чернышев, но они использовались исследователями очень выборочно.

      В первые дни после Февральской революции власть в Воронеже взял коалиционный Исполнительный комитет общественного спокойствия (ИКОС), созданный разными группами населения для установления порядка. Кроме него, были созданы также аналогичный коалиционный губисполком, объединявший власть в губернии, Совет рабочих и солдатских депутатов и пополненная новыми делегатами городская дума, а также не имевший политического значения Комитет общественных организаций и учреждений. Все новые органы разместились в бывшем Доме губернатора, переименованном в Дом народных организаций. Началась ликвидация полиции и жандармерии и создание новой демократической милиции, подчиненной начальнику охраны. На этот пост ИКОС назначил гласного думы, присяжного поверенного, меньшевика И. В. Шаурова.

      Очевидно, параллельно с этим, в марте 1917 г. появилась Воронежская рабочая боевая дружина при крупнейшем заводе Столль и К°. Начальником дружины был избран инициатор ее создания, меньшевик Иван Семенович Сазонов, молодой монтер 26 лет. Помощником его стал бывший рабочий, эсер Можайко. Подчинялась дружина штабу городской милиции. Судя по всему, организация дружины была произведена Сазоновым при поддержке и даже инициативе лично Шаурова, который хорошо знал Сазонова по революционной деятельности в 1904–1907 гг. За это говорит и то, что даже некоторые сотрудники милиции были подобраны им из меньшевиков. По словам современников, дружина даже первое время «косвенно» (видимо, через Сазонова) подчинялась комитету социал-демократов [2]. /9/

      2. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 32.

      Окончательно она была сформирована только к маю 1917 г. По списку от 5 мая, дружина была очень небольшой и насчитывала всего 19 человек [3]. Это были почти исключительно партийные рабочие завода Столль, который был оплотом правых эсеров в городе, и некоторых других предприятий. Тогда же, в мае, был выработан устав дружины. По нему ее состав делился на действующих в двух районах — прилегающих к городу Ямском и Троицком. 27 мая на конференции Ямского района начальником районной дружины был избран эсер В. В. Козелихин, рабочий завода Столль, вскоре ставший непосредственным помощником Сазонова. Первое время дружина имела характер самоохраны в рабочих районах, а также вспомогательной силы в помощь милиции для проведения патрулирования, охраны и борьбы с преступностью. Через сыскную милицию же дружина получила и вооружение от гарнизона [4].

      К лету 1917 г. развивавшийся бандитизм стал уже представлять угрозу для порядка в городе, так как уголовные элементы начали все больше смыкаться с гарнизоном. 4 июля произошел особенно возмутительный случай — уголовник К. К. Контрим, ставший солдатом, столкнулся на рынке со своим врагом, бывшим сыщиком Сысоевым и в итоге привел толпу разагитированных им солдат в комиссариат милиции Московского района. Те, не найдя Сысоева, арестовали помощника начальника сыскной милиции Рынкевича. Многие хотели с ним расправиться, но в итоге его сдали в военную секцию Совета, а затем тюрьму. Спустя еще четыре дня Сазонов и Козелихин с несколькими дружинниками и милиционерами попытались в ответ арестовать Контрима с его шайкой в Летнем саду, однако ему удалось опять демагогией натравить на них толпу солдат особой команды 58‑го полка. В завязавшейся перестрелке Сазонов был застрелен, а Контрим скрылся. Спустя несколько дней он был все же арестован с подельниками, но позднее отпущен «из‑за недостатка улик» [5].

      Смерть Сазонова привела к большим изменениям в городе. Встал вопрос об усилении порядка в городе, который страдал из‑за конфликтов Совета и ИКОС. Был проведен ряд решительных и жестких мер — устроены облавы в районах города, давшие /10/

      3. Государственный архив Воронежской области (ГАВО). Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 12. Л. 83–83 об. Это совпадает с другими сведениями о том, что созданная в конце апреля дружина насчитывала 20 чел.: Воронков И. Г. Указ. соч. С. 77.
      4. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 5 об.
      5. Воронежский телеграф. 1917. 7 июля. № 144; 9 июля. № 146.

      неплохие результаты; охрана города была милитаризирована и поручена специальной военной комиссии, а начальником милиции стал офицер от гарнизона, поручик Минин; началось отправление частей гарнизона на фронт и борьба с большевистской агитацией в их рядах. Все это на время укрепило положение властей в городе, что позволило в конце лета в связи с указаниями правительства ликвидировать ИКОС и передать функции охраны города переизбранной городской думе, которой стала подчиняться милиция, а через нее — и дружина.

      К тому моменту среди рабочих усилилась тяга к вооружению. Убийство Сазонова примерно совпало с проведением узлового собрания железнодорожников Отроженских и Воронежских паровозоремонтных мастерских, на котором рабочие приняли решение о вооружении для защиты своих забастовочных действий. От коалиционного губисполкома, как от формально верховной власти, они добились предоставления оружия, однако на 300 записавшихся добровольцев им было выдано не больше 50 винтовок, причем в основном устаревших — Бердана, Ваттерли, Гра. Тем не менее, рабочие в числе около полусотни человек вооружились, а после окончания забастовки категорически отказались сдать оружие. По всей видимости, именно тогда в определенных кругах появилось решение присоединить отряд к дружине при штабе милиции для ее усиления, и благодаря этому общий ее состав стал насчитывать около 60–80 чел., перевооруженных трехлинейками. Дума же впоследствии выделила дружине и инструкторов для обучения оружию в числе двух офицеров от гарнизона. Объединение прошло при штабе милиции у Петровского сада для присутствия на похоронах Сазонова 12 июля. Получив оружие и специально изготовленные для церемонии нарукавные повязки, дружина «продемонстрировала» на церемонии [6].

      Вскоре после смерти Сазонова начальником дружины был выбран эсер В. В. Козелихин, помощником его и заведующим оружием оказался, очевидно, А. Мотайлов. Начальствующий состав дружины по‑прежнему избирался общим собранием на год. Насколько можно судить, в таком составе руководство дружины просуществовало до самого Октябрьского восстания в Воронеже. Это важный момент, так как в источниках часто путается после-/11/

      6. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 2–3.

      довательность событий, и смена руководства дружины указывается ошибочно. Судя по всему, выбора комитета были проведены лишь в августе 1917 г. и тогда же он стал разворачивать свою работу. Во всяком случае, только 22 августа 1917 г. комитет дружины просил предоставить ему кабинет в Доме народных организаций — причем просил у Совета, а не думы [7].

      Обострение социального раскола в городе приводит к лету 1917 г. к постепенному появлению и других рабочих дружин. В июне 1917 г. благодаря стараниям завкома на заводе Рихард-Поле, бывшем цитаделью большевиков, появилась дружина в 250 чел. Получив от военных оружие, она неофициально проводила занятия каждое воскресенье [8]. Во второй половине лета появляется дружина при правлении Союза городских рабочих и служащих в составе 50–60 чел., в основном состоявшая из рабочих электростанции, городского ассенизационного обоза, водопровода и строительного отдела. Во главе ее встали члены правления Союза, рабочий электростанции П. Я . Эрелине и машинист городской прачечной А. Н . Урлих. Дружина в основном была под влиянием большевиков и организовывалась с ведома их парткомитета, от служащих управы в нее входило всего несколько человек [9]. Фактически легализовало некоторые дружины и Временное правительство, издав приказ о формировании «в качестве временной меры» комитетов народной охраны при железнодорожных управлениях для охраны путей, что и позволило вооружиться железнодорожникам. Впрочем, в Воронеже это постановление было по факту реализовано только после Октября. Особый толчок к развитию дружин дало выступление Корнилова. Подъем революционного настроения рабочих заставил исполком Совета в своем заседании 7 сентября рассмотреть вопрос о дружине при заводе Рихард-Поле, причем было признано желательным образование боевых дружин при заводах. В связи с этим дружина завода легализовалась. Ее главой был избран большевик В. В. Губанов [10]. Появляются, очевидно, дружины и при других предприятиях, хотя о них известно очень мало. Известно, что /12/

      7. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 11. Л. 441.
      8. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 503. Л. 2.
      9. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 45.
      10. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 6; Борьба за советскую власть в Воронежской губернии. 1917–1918 гг. (Сборник документов и материалов). Воронеж, 1957. С. 178–179.

      был организован отряд в Отрожских железнодорожных мастерских под руководством большевика Н. Д. Вакидина, дружины на станции Воронеж-II во главе с Д. Н. Титовым и некоторые другие. В связи с выступлением Корнилова отряды Красной гвардии для занятия железнодорожных станций и охраны в городах формировались в Острогожском, Бобровском, Новохоперском, Коротоякском уездах и в слободе Алексеевке Бирюченского уезда [11]. Эти меры помешали Корнилову использовать донское казачество для своих планов.

      О дружине под руководством В. В. Козелихина в этот период известно довольно мало. Она по‑прежнему использовалась для патрулирования, а также выездов на места и охраны. Так, 16 сентября губкомиссар Б. А. Келлер поставил отряд боевой дружины на охрану воронежского винного склада на Кольцовской улице, заменив ею ненадежную милицию [12]. Именно там основной состав дружины, разросшийся к тому времени до 100–130 чел., и получил свою базу расположения. Судя по всему, в конце сентября к дружине была присоединена новая дружина из 30 рабочих, организованная в паровозоремонтных мастерских. Создана она была, по некоторым данным, в конце августа, ее лидером был некоторое время рабочий Кондратьев. Вскоре общим начальником был вначале выбран молодой токарь мастерских, 19‑летний левый эсер Михаил Андреевич Чернышев, однако вскоре он по ранению был отправлен на лечение. Через некоторое время вопрос о расширении дружины был поставлен перед исполкомом Юго-Восточной железной дороги. В итоге дружинники, чей состав увеличился примерно до 200 чел., получили 3 двухосных вагона, в которых разместились штаб дружины и ее имущество. Вскоре штаб был перенесен в сами железнодорожные мастерские.

      Несмотря на то, что дружина официально подчинялась думе, которой перешло дело заведования охраной городом, это подчинение было формальным, а дружина фактически осталась автономной. Жалованье ее начальникам выдавалось от городской управы, а рядовые дружинники только получали за время боевых дежурств установленную им на предприятиях зарплату. Костяк дружины по‑прежнему состоял в основном из рабочих завода Столля и железной дороги, находившихся под заметным эсеровским влиянием, благодаря чему она долгое время фактически под-/13/

      11. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 9–11.
      12. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 340. Л. 66.

      рой большинство тоже имели эсеры, относилась к дружине явно с подозрением, препятствовала ее перевооружению и ограничилась в деле военного обучения присылкой двух офицеров, которых все подозревали в соглядатайстве. Причина была в том, что к сентябрю 1917 г. эсеровскую организацию Воронежа стали раздирать противоречия. В начале сентября в ней выделилась фракция «левых эсеров-интернационалистов», которая стала конфликтовать с бывшими соратниками. Ей быстро удалось утвердить влияние в рабочей дружине, которой она с самого начала не боялась угрожать соратникам [13]. В итоге 12 октября губком ПСР объявил об исключении из партии левых эсеров и распустил городскую организацию. Уже на следующий день исключенные примкнули к большевикам, и обе фракции составили большинство в Совете. С этой поры обе партии утвердили стабильный блок, который позднее возьмет власть [14]. Это событие стало ярким проявлением потери популярности эсерами, доселе наиболее многочисленной и влиятельной политической силы в городе — в том числе, очевидно, и среди рабочих, которые стали постепенно радикализироваться. Как показывают обсуждения современников и другие документы, на протяжении 1917 г. большинство рабочих Воронежа следовало за эсерами и меньшевиками. Раскол эсеров в значительной части определялся полевением воронежского пролетариата, и к осени очень значительная его часть склонялась к левым эсерам. В итоге вопреки мнению губкома ПСР 7 октября фракция левых эсеров вооружила 150 человек боевой дружины кабельного завода, который был их верным оплотом. После разрыва 12 октября они только усилили вербовку рабочих в дружины по заводам [15].

      Большевики тоже достигли в этом успехов, активно выступая за всеобщее вооружение рабочих. Особенно ожесточенно эта задача защищалась ими на Губернском съезде представителей рабочих комитетов и профсоюзов, проходившем 21–24 октября 1917 г., где создания Красной гвардии требовал один из лидеров большевиков, докладчик И. Врачев. Благодаря воздействию на массы менее решительных рабочих из уездов эсеры и меньшевики все же добились /14/

      13. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 3. Л. 80–81, 133 об. — 134.
      14. 1917‑й год в Воронежской губернии. Воронеж, 1928. С. 118.
      15. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 520. Л. 6, 10.

      осуждения этой резолюции. Аргументировали они это тем, что создание Красной Гвардии отвлекает рабочий класс от его задач, а массовое вооружение рабочих может быть принято армией, как проявление недоверия, и использовано для раскола армии и пролетариата. Уступкой было только признание необходимости дружин под строгим контролем Совета там, где нет воинских частей — «для защиты революционного порядка, в частности для усиления охраны заводов на местах, где отсутствуют воинские части» [16]. Данная победа эсеро-меньшевиков, вырванная с трудом и с небольшим перевесом голосов, уже явно не опиралась на массовую поддержку рабочих и была сугубо временной.

      В конечном итоге именно блок левых эсеров и большевиков совершил в городе переворот, ставший эпизодом утверждения Октябрьской революции в стране. Известия о восстании в Петрограде достигли Воронежа уже 25 октября, однако эсеры, в чьих руках были основные посты в городе (в Совете, в думе, у губкомиссара), не допустили их распространения. В городе началась лихорадочная работа командования гарнизона, пытавшегося собрать верные силы для подавления возможного восстания большевиков — были проведены собрания офицеров с их агитацией, вызваны кавалерийские части из уездов, объявлено военное положение. Сложившаяся нервозная обстановка побудила левых эсеров и большевиков разорвать отношения с эсеровским исполкомом Совета. Они сформировали свой подпольный комитет действия из десяти человек под руководством лидера большевиков А. С. Моисеева, который вскоре стал называться Военно-Революционным комитетом. Он начал подготовительную работу по захвату власти — мирным, а если потребуется, и вооруженным путем.

      Основные надежды ВРК возлагал на сильный 5‑й пулеметный полк, бывший под сильным большевистским влиянием. В связи с этим в нем был организован подпольный ревком из 5 чел. под руководством солдата Н. К. Шалаева. Но на втором месте по зна-чению была именно рабочая дружина. Обстановка для взятия ее под контроль сложилась благоприятная. По словам современников, незадолго до этого по постановлению общего собрания дружины В. В. Козелихин был командирован в центр для получения оружия, и дружина осталась под руководством эсеровско-/15/

      16. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 7, 13 об.

      го комитета. 29 октября, за день до восстания, по поводу происходящих событий в дружине состоялось общее собрание. На нем комитетом дружины был оглашен доклад о текущем моменте, причем официальный докладчик от губкома ПСР был вынужден освещать события в Петрограде. Выступившие большевики и левые эсеры (среди которых ветераны называли левых эсеров М. Чернышева и И. Токмакова и большевиков И. Т. Соболева и Ромащенко) быстро дезавуировали выступление и смогли перетянуть массу на свою сторону. Собрание приняло резолюцию в их пользу и настолько взволновалось, что комитет даже вызвал наряд милиции во главе с начальником милиции, поручиком Мининым. Последний, по словам Токмакова, «было попытался восстановить порядок, но получил такой отпор, что посчитал лучшим скрыться». Проведенные перевыборы дружины назначили ее начальником М. А. Чернышева, а его помощниками рабочих Н. Скулкова, С. Попова и М. Иене. Все трое были левыми эсерами. В переизбранный комитет дружины вошли и другие левые эсеры и большевики: И. Т. Соболев, И. Токмаков, Н. Лихачев, К. Можейко и некоторые другие [17]. Таким образом, левые эсеры благодаря своему влиянию смогли легко захватить власть в дружине.

      События меж тем развивались стремительно. Той же ночью после ухода членов собрания ВРК с совещания в 5‑м полку А. С. Моисеев неожиданно узнал, что полковник Языков предъявил пулеметчикам ультиматум о разоружении, угрожая им артиллерией, а также собрал сход офицеров в театре «Ампир». Стало понятно, что происходит попытка предотвратить революционное восстание в городе. Моисеев принял решение действовать на опережение. Эмиссары ВРК были посланы для срочной мобилизации пулеметчиков и других военных сил для нападения на офицеров. Теперь дружине следовало сыграть свою роль. Записку от Моисеева о происходящих событий получил член ВРК левый эсер Н. И. Муравьев, который сразу отправился в комитет дружины. Благодаря этому тем же утром 30 октября дружина стала спешно пополняться за счет вербовки рабочих на других заводах и мастерских. В нее вливаются 20 дружинников при Совете, 30 с винного склада, 70 было собрано на кабельном заводе. Были присоединены дружины Военно-промышленного комитета, Отроженских и Воронежских мастерских, /16/

      17. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 5.

      некоторых других заводов [18]. Знакомых дружинников и рабочих по квартирам и учреждениям собирал и лично М. А. Чернышев, разъезжавший по городу ночью на автомобиле. За оружием для рабочих срочно были посланы грузовики в 5‑й пулеметный полк. В итоге к моменту решающих событий дружина насчитывала до 500 вооруженных человек. Сборным пунктом дружины был Петровский сквер сравнительно недалеко от Дома народных организаций. Здесь была срочно начата и боевая подготовка новых бойцов [19].

      Возглавлял дружину лично М. А. Чернышев при помощи членов ВРК — большевика В. В. Губанова и левого эсера Н. И. Муравьева. Они выставили из состава дружины караулы на некоторых местах и отправили в город разведку для выяснения обстановки. Вскоре к ним выступило около 400 солдат, вызванных эсеровским исполкомом, которые выстроились перед зданием бывшего губернского правления. Вышедшие оттуда лидеры правых эсеров обратились к дружине с призывом о защите Временного правительства. Чернышев, Ромащенко и Токмаков в ответ повели свою контрагитацию, которая легко встретила успех среди солдат. Именно в этот напряженный момент все присутствующие услышали стрельбу у штаба 8‑й бригады. Солдаты перешли на сторону ВРК. Вместе с дружиной они арестовали эсеров и своих офицеров, отправив их на верхний этаж Дома народных организаций, в помещения исполкома [20].

      Основные события тем временем проходили именно у штаба 8‑й бригады. Именно там столкнулись отряды пулеметчиков и офицеры, возглавляемые полковником В. Д. Языковым. В результате недолгого боя офицеры сдались и были разоружены, а Я зыков убит. Этим и ограничились боевые действия в ходе переворота, для которого хватило только одного пулеметного полка. К 12 часам дня власть в городе фактически перешла к ВРК [21]. Таким образом, роль дружины была скорее косвенной — но все же именно при ее содействии были арестованы пытавшиеся морально сопротивляться перевороту лидеры Совета. Кроме того, дружина заняла по приказам ВРК ряд учреждений в городе. Известно, что рабочие-дружинники с броневиком выставили караул у теле-/17/

      18. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 467. Л. 13
      19. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 5.
      20. Там же. Л. 5–7.
      21. Борьба за советскую власть в Воронежской губернии 1917–1918 гг. С. 196–197; Воронков И. Г. Указ. соч. С. 60–62.

      графа, ими же были выставлены небольшие посты на городской почте, в губернской типографии, на железнодорожной станции.

      Первое время после захвата власти Воронежская дружина участвовала в деле охраны порядка и патрулирования города, а также закрепления власти ВРК. Так, на следующий после переворота день дружине и солдатам гарнизона было поручено обыскать все квартиры офицеров для их разоружения. Отобранное оружие относилось в Дом народных организаций и скапливалось в основном в кабинете левых эсеров. Хотя предполагалось его впоследствии вернуть, значительная часть его пошла на пополнение арсенала дружины. Далее патрули дружинников и солдат начали прохождение по городу, в ходе которого производили организацию караулов и разоружение милиции и военных офицеров на улицах. Вечером небольшой отряд дружины принимал участие в подавлении бунта уголовников в тюрьме, требовавших освобождения. Все это позволило ВРК 1 ноября официально объявить о взятии власти. Им в первую и последующие ночи проводился ряд мероприятий по охране общественной безопасности и спокойствия, высылались наряды воинских частей по городу и пригородным слободам, в чем активно участвовали и патрули дружины [22].

      Вскоре после Октября в дружине был утвержден новый комитет из пяти человек. Состав его точно неизвестен. По одним данным, в него вошли М. А. Чернышев, И. Т. Соболев, Иванов, Кряжов и Сысоев [23]. По другим, в комитет были избраны Чернышев, Соболев, Непомнящий, Калинин и В. Герасимов. Помощниками Чернышева были Дмитрий Инжуатов и М. И. Иенне. Первый комитет просуществовал полтора месяца, после чего был переизбран в следующем составе: Чернышев, Инжуатов, Соболев, Непомнящий и Н. Ф. Кряжев. В таком составе комитет просуществовал, будто до самого расформирования дружины [24]. Так или иначе, начальником дружины весь период ее существования оставался М. А. Чернышев, а его ближайшими помощниками — М. И. Иенне, И. Т. Соболев, М. Непомнящий и некоторые другие.

      Революция в Воронеже привела к распространению и других дружин в губернии. На железнодорожных станциях Вороне-/18/

      22. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 7; Д. 536. Л. 34.
      23. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35.
      24. Два архивных документа. С. 8.

      жа дружины были созданы уже вскоре после восстания и занимались охраной порядка. Вскоре началось распространение дружин и по губернии. Например, 10 декабря 1917 г. исполком Воронежского Совета разрешил формирование боевой дружины в с. Верхняя Хава Воронежского уезда и выслал туда оружие. Еще через четыре дня в с. Котуховка был послан матрос А. А. Пугачев для формирования там дружины для борьбы со спекуляцией. Можно назвать и множество других примеров [25]. Тем не менее, главной силой охраной порядка оставались дружина, военные патрули гарнизона и милиция, в которой после некоторой заминки ВРК удалось утвердить власть, отняв ее у думы. Правда, дума в противовес Совету стала формировать порайонные дружины самоохраны из горожан для защиты порядка и спокойствия граждан. Однако они, разрозненные и невооруженные, не представляли угрозы Совету, поэтому он с оговорками признал их существование наравне с милицией. Насколько можно судить, он даже оказывал небольшую помощь по снабжению их, очевидно, отдавая предпочтение пригородным слободам с рабочим населением. Дружины самоохраны в итоге просуществовали до июля 1918 г., хотя управляющая ими дума была разогнана еще в мае.

      С ноября 1917 г. дружинники также дежурили на охране ряда учреждений, в том числе и Дома народных организаций [26]. Вскоре они стали регулярно выезжать в губернию на места для произведения арестов и подавления беспорядков. Вскоре выезды «на меcта» стали для дружины постоянными. Так, примерно 9 ноября из состава дружины был послан отряд в Рамонь для охраны сахарного завода и ареста принца П. А. Ольденбургского, шефствовавшего над вооруженным отрядом. Захватить его не удалось, и дружинники вернулись с трофеями в виде небольшого количества шинелей и винтовок [27].

      Последнее было кстати. Как показывают сохранившиеся разрозненные документы за рубеж 1917–1918 гг., снабжение дружины в этот период происходило импровизированно. Оружие она получала в основном от военных частей. После успеха переворота ВРК /19/

      25. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 592; Д. 8. Л. 258; Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 12–22.
      26. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 35–35 об.
      27. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 34; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 122.

      передал дружинникам из арсенала пулеметного полка 500 винтовок и 100 тысяч патронов [28]. Кроме использования оружия гарнизона применялись и конфискации. Чернышеву был выдан мандат на «реквизицию» патронов из оружейных магазинов — а по факту, их покупку с уплатой по себестоимости и прибавкой в 20 %. В дальнейшем оружием и военной формой дружинники снабжались в основном от военных частей, довольствием — от охраняемых учреждений и организаций. Например, распоряжение ВРК в середине ноябре предписывало кормить дружинников ужинами в 11‑м госпитале Земсоюза. Тогда же дружина получила из порохового склада 4 ящика патронов к револьверам «Смит-и-Вессон» и 1 000 патронов для револьверов наган [29]. В этом отношении дружинники, очевидно, не отличались от вооруженных патрулей солдат и милиции, которые снабжались аналогично.

      В этот период жалованья дружинники тоже не получали — Совет временно возложил финансирование дружины на местных предпринимателей. Очевидно, вынуждены были платить жалование дружинникам и органы охраняемых ими учреждений. Например, сохранились документы о предписаниях ВРК воронежской продуправе выплатить дружине из 30 чел. жалование за охрану на ст. Графская, где проводилась реквизиция продовольствия из деревни. Такое же распоряжение было сделано управляющему акцизными сборами, склад которого охраняло 45–48 дружинников [30]. Эти паллиативные меры были вызваны тем, что централизованного денежного снабжения в это время не было и у самого Совета. Для пополнения средств ВРК ввел «обложение» буржуазии и винной торговли, налоги на театры, кинематограф и увеселительные заведения, а также «контрибуцию» на нарушителей порядка. Помогало это слабо. Был даже период, когда для оплаты жалованья дружины В. В. Губанов был вынужден «одолжить» несколько десятков тысяч рублей у директора завода «Рихард-Поле Новый» [31].

      Так как этого было недостаточно, дружинники должны были страдать от неравномерности оплаты. В итоге в начале декабря /20/

      28. Зверков Е. А. Рабочие дружины в Воронеже: к столетию образования. С. 110.
      29. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 61; Д. 10. Л. 400, 405.
      30. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 21 об.; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 336, 324, 638.
      31. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 97; Д. 536. Л. 11.

      М. А. Чернышев явился домой к члену Совета П. Карпусю в полночь и ультимативно потребовал уплатить дружинникам жалованье в 12 часов. В связи с этим инцидентом, а также вообще острой нуждой в деньгах часть состава ВРК решила изъять деньги из оставшихся им неподконтрольными финансовых учреждений. 1 декабря была проведена реквизиция 150 000 тыс. руб. из Госбанка, которой руководили члены ВРК А. С. Моисеев, Н. И. Григорьев, Н. П. Павлуновский и П. Карпусь. Они с 12 дружинниками явились к управляющему банком, который категорически отказался сдать дела. Охрана, как выяснилось, оказалась весьма кстати. За время спора слух о прибытии отряда распространился по окрестностям, и двор рядом Госбанком заполнила возбужденная толпа, запрудившая вскоре всю Большую Московскую улицу от Митрофановского монастыря до Кольцовского сада, которая явно намеревалась разгромить Госбанк и спасти свои сбережения. Из исполкома пришлось вызвать подкрепление в виде полусотни дружинников и отряда кавалерии с пулеметами, которые предупредительными выстрелами разогнали собравшихся. Только после этого отряд ВРК без особого сопротивления занял акцизное управление и казначейство неподалеку. У занятых банков немедленно были выставлены караулы из числа эвакуированной команды солдат [32].

      Конфискация вызвала бурное возмущение оппозиции в городе, да и в Совете повлекла острые споры, так как была не согласована с исполкомом. Последний настаивал на том, что несогласованное решение является исключительно самовольством отдельных лиц, а члены ВРК оправдывались сложившимися обстоятельствами. По итогам собрания, состоявшегося в тот же день, исполком победил, реквизиция была осуждена, и было постановлено вернуть деньги и ограничиться вводом в банк комиссара. На следующий день исполком постановил в ближайшее время ликвидировать ВРК и передать власть Совету, а все общие вопросы решать на совместных заседаниях. ВРК был ликвидирован уже 8 декабря с разделением исполкома переизбранного Совета на отделы [33].

      Вообще в обстановке строительства новой системы управления власть сама страдала из‑за постоянной несогласованности сил, /21/

      32. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 17; Д. 536. Л. 12–13; Воронежский телеграф. 1917. 2 декабря. № 235; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 10. Л. 342.
      33. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 36–37об., 38, 41, 43.

      в том числе и охранных. Были случаи, когда дружинники арестовывали стоявших на охране города солдат за отсутствие документов, и их приходилось отпускать из заключения юридическому отделу [34]. Но особенно часто дружина конфликтовала с милицией, состоявшей в основном из лиц, поступивших туда еще при Временном правительстве. Видимо, жестокая конфронтация, доходившая до угроз и терроризирования дружиной милиционеров, равно как и их сомнительный состав, привели к тому, что ВРК и Совет не решились подчинить дружину милиции. Двусмысленное поведение дружины в связи с вопросом об оплате привело к тому, что тогда же, в решении от 5 декабря, исполком решил поручить план ее реорганизации в рабочую милицию согласно декрета Совнаркома, для чего дружину необходимо было разоружить. По плану, оглашенному 14 декабря. От дружины оставался для дежурства при Доме народных организаций лишь отряд из 11 человек — 1 члена руководства дружины и «10 боевиков». Список дежурных членов надо было составлять отдельно каждое утро. Дружину решено было заменить Красной гвардией из рабочих, набираемых по всем заводам по рекомендациям рабочих комитетов и партийных организаций. Как было указано в постановлении, во всех случаях неисполнения дружинниками постановлений Совета, «последний апеллирует общему собранию названного завода[,] предлагая выкинуть с завода неподчиняющегося» [35]. Вопрос о Красной гвардии обсуждался и на 1‑м Воронежском губернском крестьянском съезде, который проходил в Воронеже 28–31 декабря 1917 г. Он утвердил формирование дружин и на селе. Оружие Красной гвардии было решено выдавать через военно-административный отдел Совета [36].

      Принять данные постановления оказалось гораздо легче, чем воплотить их в жизнь. На практике они так и не были реализованы. Изъятые деньги фактически остались у исполкома, поскольку взять средства было больше неоткуда. Вскоре большевик И. А. Чуев, бывший в Петрограде, привез около 100 тыс. руб. от Совнаркома, что позволило погасить две трети суммы. А уже в начале января 1918 г. Совет постановил взять снова 150 тыс. руб. и «употребить на удовлетворение нужд», невзирая на возможное проти-/22/

      34. ГАВО. Ф. 36. Оп. 1. Д. 2. Л. 10, 33.
      35. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 38, 41, 43.
      36. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 9–11.

      водействие [37]. Более того — с занятием банков большевики начали формировать небольшие банковские дружины для их охраны. Это задача была возложена на комиссара финансов Н. П. Павлуновского.

      Роспуск боевой дружины и создание Красной гвардии, очевидно, тоже не удались. Воронеж оказался вблизи от формирующихся фронтов контрреволюции — территории отпавшей Украины и Всевеликого войска Донского. Воронеж стал промежуточной базой для красногвардейских отрядов, шедших на Дон и Украину. Прифронтовая обстановка требовала решительных мер. В конце декабря власти ввели военное положение. Одновременно 20 декабря 1917 г. в Воронеже состоялось общее собрание командиров, комиссаров, представителей комитетов войсковых частей гарнизона, ВРК и губкома партии. На нем был организован штаб управления 1‑й Южной революционной армии под командованием левого эсера Г. К. Петрова — начальником штаба стал А. С. Моисеев. Штаб армии должен был заниматься формированием отрядов Красной гвардии и охраной территории Воронежской губернии от калединцев. На калединский фронт из Воронежа были посланы вооруженные отряды под командованием Н. К. Шалаева, в основном из 5‑го пулеметного полка и красногвардейцев-добровольцев [38]. Позднее к ним добавились новые. Значительная часть власти в итоге перешла к занимавшемуся охраной города военно-административному отделу исполкома, в то время как Совет смог заняться распространением своего влияния и ликвидацией старых учреждений только в январе — феврале 1918 г. Лишь 25 января Совет издал объявление о наборе в Красную гвардию на следующих условиях: «50 р. в мес. жалования при готовом содержании и обмундировании и семейное пособие 100 р. в мес.» [39].

      Видимо, весь наиболее подходящий состав имевшихся в городе рабочих и солдат гарнизона был в итоге выделен на фронт, а оставшиеся силы быстро разложились и потеряли боеспособность. Попытка в этих условиях набрать постоянную Красную гвардию не удалась. М. А. Чернышев вспоминал, что она была крайне мало-/23/

      37. Известия Воронежского Совета. 1917. 24 декабря. № 16; ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 7.
      38. Габелко Е. И., Фефелов В. М. Указ. соч. С. 21.
      39. ГАВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 492. Л. 26.

      численна и состояла в основном из необученных учащихся. Он же вспоминал трагикомический случай, когда штаб Красной гвардии был разгромлен и занят в пьяном виде профессиональным грабителем по кличке «Сенька Мопс», который, разогнав сотрудников, там же и уснул. Как ни скупы воронежские данные за рубеж 1917–1918 гг., один этот пример показывает слабую боеспособность местной Красной гвардии. Так или иначе, фактически боевая дружина продолжила свое существование. Впрочем, в связи с тем, что она несколько раз выделяла отряды из своего состава по 100–200 чел. на фронт, в городе оставался, по словам Чернышева, «один штаб» [40].

      Параллельно власть испытывала попытки контрреволюции дестабилизировать положение путем провоцирования беспорядков, в подавлении которых дружина активно участвовала. Уже в начале декабря положение в Воронеже было далеко от спокойствия: началась забастовка дворников, в пулеметном полку начали распространяться антисоветские прокламации, в губернии шли погромы винных складов [41]. Вскоре обстановка вынудила разоружить кадетское училище, откуда производился обстрел неизвестными, видимо, рассчитывавшими спровоцировать разгром винного склада, где как раз пришлось разоружить разложившуюся охрану [42]. В начале января в связи с рождественскими праздниками порывался разгромить склад и совершенно разложившийся 5‑й пулеметный полк. Дружина по распоряжению Совета несколько дней занималась уничтожением спиртных запасов в городе, а полки гарнизона были официально распущены [43]. Только такими мерами удалось предотвратить угрозу пьяных погромов, захвативших в это время всю губернию.

      Другим опасным событием был бунт у Митрофановского монастыря. Еще до революции в нем расположился приют инвалидов. После Октября он признал новую власть и вскоре был вооружен для самоохраны. После декрета об отделении церкви от государства в Совете родились планы открыть для инвалидов школу в монастыре с выселением части монахов. В связи с реквизицией банков и поведением инвалидов, начавших заранее выбрасывать /24/

      40. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 10; Два архивных документа. С. 64.
      41. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 2. Л. 22–22 об.
      42. ГАВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 511. Л. 2.
      43. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 9–10; Д. 536. Л. 42.

      мебель из монастыря, церковники быстро взбудоражились. События стали нарастать как снежный ком. 24 января 1918 г. при попытке комиссара Воронежского Совета Зайцева описать имущество монастыря, куда он пришел в сопровождении красногвардейцев, его избила толпа монахов и собравшихся женщин. Только подоспевшие милиционеры предотвратили расправу. В тот же день началась активная агитация и распространение слухов среди верующих о готовящемся закрытии церквей и отобрании икон и мощей. Состоялся митинг в монастыре, который разогнала дружина, возвращавшаяся с похорон Н. К. Шалаева. По словам Чернышева, на этом митинге уже было несколько избитых и даже убитых инвалидов. Уже на 26 января был объявлен крестный ход в защиту церкви. После колебаний ВРК разрешил его, поверив заявлениям церковников, что он сделан для успокоения верующих, но вскоре стало понятно, что под прикрытием крестного хода явно готовится погром. В связи с этим срочно были приведены в боевую готовность патрули боевой дружины — для мобилизации рабочих ее руководители лично выехали на предприятия и в жилища. Параллельно исполком выпустил успокоительное воззвание в газете: «Не верьте тому, что мы запрещаем крестный ход. Мы только предлагаем сохранить полный порядок и не слушать тех, кто под маской религии хочет устроить кровавый погром. Спокойствие, граждане! Мы стоим на страже общественного порядка и безопасности» [44].

      Крестный ход, фактически превратившийся в политическую демонстрацию, был весьма многочисленным — до 5 тыс. чел. Однако Совет успешно мобилизовал вооруженных рабочих и повел их вместе с милицией по бокам шествия в качестве «охраны». Это, видимо, дало результат — хотя демонстранты проходили мимо губисполкома, телефона и телеграфа, напасть на них они не решились и шли с относительным спокойствием. Однако провокацию все же предотвратить не удалось. К 11 час. крестный ход подошел к Митрофановскому монастырю. Там демонстранты неожиданно ворвались в помещение инвалидов, жестоко их избили и забрали 30 винтовок, после чего повели наступление на совет-/25/

      44. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 14; Дунаев В. Н. Борьба духовенства против проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства (на материалах Воронежской и соседних губерний) // Из истории Воронежского края. Труды Воронежского государственного университета. Т. 64. Воронеж, 1966. С. 118.

      ские учреждения, избивая на пути советских работников и красногвардейцев. К месту происшествия срочно подскакали руководители дружин Чернышев, Непомнящий и Соболев, которые тут же были стащены с лошадей и сильно избиты. Группа погромщиков скрутила их и повела для линчевания по улице. Соболеву, однако, удалось сбежать от погромщиков в здание следственной милиции, где он под ее вооруженной защитой срочно вызвал помощь. Прибывшие отряды разогнали толпу. После этого был произведен обыск в монастыре — в каждой келье было найдено по несколько винтовок и еще 10 штук в самом соборе. На колокольне и в архиерейском здании были найдены еще винтовки и несколько пулеметов [45].

      Всего в результате столкновения было ранено и избито 12 человек. На дворе монастыря нашли изуродованный труп дружинника. При разгоне толпы было захвачено около 70 чел. погромщиков. Обращает внимание, что они действовали уверенно и организовано — у них даже имелись белые нарукавные повязки для опознания друг друга. Дружинники настроены были убить всех арестованных на месте, но все же по приказу Чернышева их сначала отвели в гостиницу «Бристоль», где располагался военно-административный отдел, чтобы специально упрекнуть умеренное руководство города. После ожесточенных споров с членами исполкома последние с неохотой разрешили расстрелять пленных, что и было сделано [46].

      Видимо, в связи с поспешным расстрелом, так и остался невыясненным вопрос, кто собственно был непосредственным инициатором этого заговора — даже в воспоминаниях участников это не освещено. Ясно лишь, что он сложился в церковных и обывательских кругах, близких к черносотенству. Судя по всему, участвовали в демонстрации сплошь антисоветские слои — офицерство, купечество, обыватели — в частности, захвативший в плен М. Чернышева расстрелянный в итоге погромщик оказался приказчиком магазина. Особенно много среди толпы было студентов и семинаристов. Страсти разжигал и находившийся в толпе городской голова Н. А. Андреев. В советской литературе сохранились упоминания, что боевой отряд для провокации был сформирован /26/

      45. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 14; Д. 507. Л. 3 об. — 4.
      46. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 15–18; Дунаев В. Н. Указ. соч. С. 119.

      из учащихся духовной семинарии, а инструкции ему давал священник Александровский [47].

      Нетрудно понять, что этот вооруженный мятеж еще больше разжег взаимную ненависть в городе и ожесточил дружинников. Чтобы выместить ярость, они позднее избили в подвале Дома народных организаций нескольких учеников Воронежского среднетехнического училища, захватив их, когда те катались на салазках с Жандармской горы [48]. Охваченные ненавистью, Чернышев с дружинниками даже вознамерились разогнать городскую думу, несмотря на нежелание ВРК. Эта попытка окончилась, однако, ничем. По словам Чернышева: «Мы лазали ночью по Городской думе, не зная там ходов, никого не нашли». Тогда из думы дружина отправилась в типографию правых эсеров, где разогнала охрану, выставила посты и разбросала шрифты. После жалоб правых эсеров в исполком и долгого спора с Чернышевым исполком все же открыл типографию, чтобы впоследствии закрыть ее через несколько месяцев уже «организованным путем» [49]. Множество других подобных примеров говорит о том, что дружинники постоянно конфликтовали с местной милицией и даже ревкомом и Советом, часто выступая за жесткие методы борьбы и репрессий против врагов.

      Втягиванию дружины в разворачивание террора способствовало и их использование как карательной силы при подавлении бунтов и беспорядков на местах. Как показывают разрозненные данные, в основном отряд высылался на места по железной дороге в количестве нескольких десятков человек, а потом передвигался на автомобилях. Нередко его поддерживал броневик военного отдела. В таком составе отряды проводили подавления, обыски, аресты. Подробных сведений о поведении дружинников во время подавления бунтов не сохранилось. Впрочем, установлено, что перевес силы явно провоцировал отряды на своеволие — в документах регулярно упоминаются угрозы, избиения и факты мародерства. Так, в с. Графском несколько дружинников зашли на свадьбу в дом жителя Ф. Р. Гриднева, вынудили его отдать им еду и самогон, после чего напились, угрожали хозяину оружием и хотели убить его соба-/27/

      47. Дунаев В. А. Указ. соч. С. 118.
      48. Два архивных документа. С. 16.
      49. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19.

      ку, а под конец начали стрельбу в селе, из‑за чего местные крестьяне их избили и сдали в волостное правление. Вскоре из города прибыла куча дружинников, которые освободили товарищей из‑под стражи, а Гриднева привезли к себе и очень сильно избили [50]. В другой раз, когда в Землянске убили продкомиссара Чусова, приехавший в город на двух автомобилях отряд из дружины под руководством Соболева арестовал священника, хоронившего убитого, заставил его отрыть тело и даже угрожал сжечь его дом. В с. Хвощеватка, которое разграбило имение и скот, дружинники угрожали крестьянам броневиком. Об этих случаях рассказывали на вечерах воспоминаний сами дружинники. М. А. Чернышев не отрицал это, хотя предпочел напомнить: «Мы отметили факты, когда дружина нападала сразу террористически и отметили факты, когда она убеждала и крестьян, и рабочих, и солдат» [51].

      Помимо патрулирования, охраны, проведения силовых акций, арестов, подавления беспорядков одной из важнейших задач дружины было разоружение проходящих через город военных эшелонов демобилизованной армии. Причем нередко буйные и неподчиняющиеся никаким властям эшелоны представляли собой серьезную угрозу для малочисленных дружин и сильно поредевшего гарнизона. Так, выехав в конце 1917 г. для подавления беспорядков и дебоширства в кавалерийском полку на ст. Лиски, отряд из 30 дружинников с 2 пулеметами и 1 орудием изъял награбленное, но тут же узнал о том, что к ним едет эшелон дезертиров. На ст. Белогорье он провел его разоружение, причем дружинникам пришлось тщательно скрывать свою численность [52]. Тогда же где‑то в середине декабря относительно успешно удалось разоружить эшелоны демобилизованных донских казаков, проходивших через Воронеж. Через месяц, в 20‑х числах января, через Воронеж из‑под Харькова проходили уже уральские казаки, с которыми договориться не получилось. Для их разоружения пришлось мобилизовать всех рабочих города. Дело дошло до перестрелки с использованием двух орудийных батарей, однако эшелоны после долгих переговоров все же пришлось пропустить [53]. /28/

      50. Два архивных документа. С. 22–24.
      51. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35, 37–39.
      52. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 36–37.
      53. Воронежская коммуна. 1925 г. 7 ноября. № 255 (1795); ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 525. Л. 21–22; Д. 520. Л. 32.

      Это только наиболее крупные подобные акции, запомнившиеся современникам — а был и ряд мелких. Особенно много таких эпизодов было на ст. Графская, где производилась реквизиция продовольствия, что вызывало ярость и бунты проходящих мимо эшелонов. 7 марта на Графскую прибыл эшелон 1‑й конно-артиллерийской батареи Орловского гарнизона, который не хотели принимать. Однако пришлось подчиниться — эшелон, самовольно захватив паровоз, сам явился на станцию, лишь случайно не столкнувшись по пути с другими составами. Начальником его, как на беду, оказался некто Акиньшин из с. Желдаевка, дядя и зять которого были недавно арестованы дружинниками за воровство и избиты. Утром 8 марта нетрезвый Акиньшин с сопровождающими явился к начальнику станции и стал угрожать ему с дружиной. Вскоре он вместе со своим дядей, привезенным им из деревни, устроил агитацию среди солдат эшелона, призывая их громить Красную гвардию. К сожалению для него, дружина из 30 чел., увидев угрозу, предпочла скрыться еще той же ночью. Опасаясь беспорядков, ревком и начальник станции тоже покинули Графскую, а служащие в испуге разбежались. На станции установилось безвластие, которое, правда, не дошло до погромов. Солдаты эшелона отнеслись к призывам Акиньшина, очевидно, равнодушно, остались в вагонах и продолжили готовиться к поездке дальше.

      Тем не менее, в Воронеже об этом не знали. 8 марта, когда беглецы достигли Воронежа и сообщили о бунте, военно-административный отдел послал на станцию 20 дружинников с 6 пулеметами и 1 орудием. С ними по распоряжению члена отдела, левого эсера И. С. Пляписа был послан и 4‑й летучий отряд Московского штаба Красной гвардии из Алексеевки в составе 80 красноармейцев с броневиком. Несмотря на то, что летучий отряд предлагал направить делегацию для переговоров, обозленные дружинники категорически отказались и заявили, что они распоряжаются операцией. Видимо, на столь жесткое их поведение повлиял ряд аналогичных предшествовавших инцидентов. В начале февраля отступавший с фронта «эшелон анархистов» на ст. Графской обезоружил и ограбил дружинников, некоторые были подвергнуты самосудам. А буквально за несколько дней до приезда Акиньшина отряд на Графской был разогнан эшелоном фронтовиков под командованием некого Жукова, которые разграбили склады, /29/ разбросав большую часть награбленного населению, и безнаказанно покинули станцию [54].

      Выслав разведку и убедившись, что на станции тихо и артиллеристы не ожидают нападения, отряд сделал холостой орудийный выстрел и начал стрельбу. Ошеломленные артиллеристы достаточно быстро сдались. Тем не менее, в результате получасовой перестрелки пострадали и они, и подобранные ими женщины-мешочницы, которые набились в вагоны в обмен на муку. Всего в Воронеж было привезено 4 погибших и 4 раненых. Не обошлось и без фактов избиений и мародерства со стороны разъяренных дружинников, которых с трудом удалось удержать от самосудов. Позже некоторые члены дружины, не доехав до Воронежа, выгрузились из вагонов с «полными мешками и скрылись неизвестно куда». Совместная комиссия в итоге признала после разбирательства виновными в инциденте начальника дружины на ст. Графской Шеина, товарища председателя комитета Боевой дружины Воронкова, Акиньшина, начальника станции М. Грязнова и других лиц и постановила: «1. Настоящее дознание передать в Московский Революционный трибунал, для наложения на виновных наказания и 2. Обвиняемых исключить из общественных организаций» [55].

      Но самым опасным эпизодом в этом ряду был т. н. «мятеж анархистов» прибывших с фронта в апреле 1918 г. красных военных частей из‑под Харькова. Этому предшествовала целая череда событий. Еще 24 марта группой воронежских анархо-коммунистов на броневике, с гранатами и оружием была занята гостиница купца Д. Г. Самофалова. От него анархисты угрозами получили 25 000 руб., начали незаконные обыски и грабежи. В тот же день группа анархистов и безработных заняла помещение воронежского клуба оппозиции — кафе «Чашка чаю», которое было объявлено клубом безработных. Вооруженные анархисты забрали у казначея 4 566 руб., заставили выдать служащим заработок за март и ничего не пожелали слушать о том, что деньги от дохода кафе и так идут «в пользу нуждающихся». В итоге 26 марта анархисты были разогнаны рабочей дружиной с двумя орудиями, а часть их арестована [56]. Несмотря на более поздние утверждения, что ви-/30/-

      54. ГАВО. Ф. 10. Оп. 1. Д. 18. Л. 22 об; ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 460. Л. 28–29.
      55. ГАВО. Ф. 10. Оп. 1. Д. 18. Л. 18–23.
      56. Воронежский телеграф. 1918. 24 (11) марта; 26 (13) марта.

      новные были расстреляны, Совету пришлось ограничиться «высылкой» виновных на фронт, что ярко показывает, насколько он в данный момент владел обстановкой [57].

      Постепенно в город прибыли эшелоны разбитой на Украинском фронте и разложившейся «армии» Г. К. Петрова. Бронечасть из 8 броневиков и ряда автомобилей заняла пути на Курском вокзале, кавалерия разместилась в Мариинской гимназии, а пехота — в здании духовной семинарии. 10 апреля III съезд Советов губернии признал необходимой ратификацию Брестского мира, по которому советские части разоружались. Это подстегнуло настроения анархиствующих фронтовиков. Уже на следующий день они фактически начали захват власти в городе. «Анархисты» захватили телеграф, окружили гимназии, расставили караулы, стали отнимать оружие у милиции, дружины и членов исполкома, занялись грабежами. Требованием их было смещение исполкома и передача власти совместному ревкому, прозванному ими «федерацией анархистов», где они дали большевикам и левым эсерам пять мест. Вдобавок губком ПЛСР явно сочувствовал настроениям мятежников, вступив с ними в активные переговоры, а левый эсер Н. И. Григорьев даже вошел в «федерацию». Объяснялись эти настроения тем, что крайне малочисленная воронежская группа анархистов, состоявшая всего из нескольких человек, оказывала влияние только на небольшую часть отрядов, человек в 250 по оценке информированного лидера левых эсеров Л. А. Абрамова. По этой причине комитет ПЛСР, который даже рассчитывал влить дружину в эту «армию», высказался за мирное разоружение, если это будет возможным. После подавления восстания он же осудил участвовавших в подавлении однопартийцев из дружины за кровопролитие [58]. Однако вскоре в город вернулись ранее отсутствовавшие лидеры большевиков, которые быстро склонили остальных коллег к прекращению беспорядков.

      Проблема была в неравенстве сил — на стороне анархистов было 1 200–2 500 чел. с бронедивизионом, а силы большевиков не превышали 500 человек с двумя батареями, так как основная часть гарнизона примкнула к мятежу. 12 апреля удалось достичь формального соглашения, учредив подчиненный военному отде-/31/

      57. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19–20.
      58. Там же. Д. 520. Л. 25.

      лу «оперативный штаб войск» из 8 лиц. В ночь на 13 апреля штаб, состоявший из большевиков и лояльных им левых эсеров, собрал около 600 чел. В основном это были рабочие железной дороги и пригородов, банковская дружина молодежи и учащихся, мелкие военные отряды. После обстрела из двух орудий, который навел полную панику на дезорганизованные эшелоны и отряды в занятых зданиях, они разоружили анархистов [59].

      Стоит обратить внимание, что если для подавления февральского бунта удалось мобилизовать до 3 000 рабочих (оценка И. Т. Соболева), то теперь это число было вшестеро меньше. Среди прочих объективных обстоятельств, возможно, сыграло роль отсутствие единства среди дружинников, часть которых состояла из левых эсеров, как это видно, близких по настроению к мятежникам. Как показывают обсуждения современников, послеоктябрьский период в Воронеже характерен постепенной эволюцией воззрений рабочих. Значительная часть из них стала постепенно выходить из‑под влияния левых эсеров в сторону большевизма или вовсе аполитизма. Несмотря на это, в дружину приток левых эсеров даже немного усилился. Тем более что и без того немногочисленные большевики были в основном отозваны из дружины на более важные посты. В итоге в основном современники утверждали, что большинство в ней принадлежало беспартийным и левым эсерам [60].

      Решение о подписании Брестского мира повлияло и на дружинников. Того же 10 апреля общее собрание дружины выделило «временный военно-боевой партизанский комитет» из 4 лиц во главе с М. А. Чернышевым [61]. На него возлагалась задача организации из членов дружины партизанского отряда на случай оккупации Воронежа немцами. После подавления анархистов комитет развернул свою работу — стал собирать оружие, продовольствие, подготовил обоз, провел опрос с помощью анкет рабочих дружины, готовых остаться для продолжения борьбы. Отобранный в итоге наиболее стойкий резерв получил название «особой ро-/32/

      59. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 19–27; Два архивных документа. С. 66–69; Разиньков М. Е. «Восстание анархистов» в Воронеже в 1918 г. // Гражданская война в регионах России: социально-экономические, военно-политические и гуманитарные аспекты: сборник статей. Ижевск, 2018. С. 460–470.
      60. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 35.
      61. Комаров А., Крошицкий П. Революционное движение. Хроника. 1918 г. (Губернии Воронежская и Тамбовская). Воронеж, 1930. Т. 1. С. 59.

      ты». В связи с тем, что опасность немецкой оккупации отпала, «особая рота» была лишена военного назначения и стала выполнять при комитете роль «летучего отряда», занимаясь выполнением его поручений. Состояла она из 15 человек, подчинявшихся лично Чернышеву [62].

      Однако вместо того, чтобы стать надежной частью в руках власти, получилось наоборот — «летучий отряд» достаточно быстро разложился вместе с руководством дружины. Все это было только развитием и без того нездоровых тенденций, которые сопровождали послереволюционный период существования дружины. Подробнейший отчет об этом в 1919 г. был составлен в июне 1919 г. следователем 2‑го района Воронежа, служащим губернского ревтрибунала А. Я . Морозовым. По нему, личный состав дружины, в основном ее комитет и «особая рота», отметился рядом нерегламентированных реквизиций, грабежей и избиений, неподчинений распоряжениям следственных и исполнительных органов и даже убийствами. Обо всем это было доложено со всеми подробностями и нередко эмоциональными оценками — видимо, доклад дал возможность следственной комиссии высказаться, наконец, о давно наболевшем вопросе конфронтации с дружинниками.

      Правда, большинство убитых, перечисленное в докладе (около 30 из 38), относится к профессиональным уголовникам и бандитам. Сложная криминогенная обстановка, сложившаяся в городе уже после Февраля, подтолкнула вооруженных дружинников к самым жестоким мерам в этом направлении. Сам М. А. Чернышев на собраниях в 1927 г. говорил об этом без обиняков: «Пришлось вести боевой дружине борьбу с хулиганством и бандитизмом. Однажды пришли и говорят, что где‑то в городе, за Кольцовским сквером собрались несколько рецидивистов и выдавали себя за солдат, грабят магазины. Мы решили в ту же ночь сделать облаву. В эту облаву… рецидивисты были собраны и тогда в первый раз красный террор, как рецидивистам, так и контрреволюционерам в Воронежской губернии был объявлен именно рабочей боевой дружиной, хотя на этот террор Революционный Комитет нас не благословлял, ни Исполнительный Комитет и никто. Получилось стихийно: нужно это сделать, делали» [63]. /33/

      62. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 44; Два архивных документа. С. 5–15.
      63. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 9.

      Нельзя сказать, чтобы претензии дружинников не имели оснований — методы, которые использовали для борьбы с преступностью в 1917 г., были совершенно недостаточны. Так, 17 ноября новый комиссар по уголовным делам Садковский пожаловался ВРК, что арестованные взломщики, грабители и уголовники с огнестрельным оружием регулярно избегают ответственности. Их часто либо отпускали из‑за отсутствия улик, либо отправляли по месту приписки. Считая это наказание слишком мягким, Садковский предлагал наказывать виновных тюрьмой на срок от 3 до 6 месяцев — никак не объясняя, кто их должен осуждать [64]. Насколько можно судить, малочисленный и часто не слишком квалифицированный состав милиции плохо препятствовал преступности. Уголовная милиция тоже долго действовала без контроля следственной комиссии Народного суда, не давала ей отчетов, применяла на арестантов давление в виде бессрочного пребывания под стражей ради дачи показаний, а может быть, и взяток. Да и сам следственный аппарат был, по словам ревизора, «лишен [возможности] физически быстро и в самом корне пресекать преступления» [65]. Показательный пример подобных рассогласованных действий. В марте 1918 года и. о. комиссара милиции Московской части города М. Закосарецкому пришлось оправдываться юротделу за частную записку в пользу арестованного дружиной рабочего И. М. Иванова, которого он знал «за человека честного, осторожного в своих словах и спокойно-уравновешенного». Как выяснилось из справки, данной дружиной, «честный» И. М. Иванов был несколько раз арестован за кражу, взлом и разбойное ограбление, поэтому и был арестован по подозрению [66].

      В итоге дружина негласно взялась за беспощадное истребление преступников, невзирая на формальности. Например, одно время в Воронеже нашумело убийство семьи пекаря Сердобольского. Уголовная милиция арестовала подозреваемого в убийстве известного уголовника Ваську «Ростовского», которого препроводила в юридический отдел. Оттуда он был переведен в военно-административный отдел, где над ним был устроен «военно-полевой суд». Допросов над ним не проводилось, и расстрел свершился на /34/

      64. ГАВО. Ф. Р-2393. Оп. 1. Д. 8. Л. 125–128.
      65. ГАВО. Ф. 36. Оп. 11. Д. 29. Л. 32 об. — 33 об., 31.
      66. ГАВО. Ф. 36. Оп. 2. Д. 7. Л. 58–69 об.

      основании материалов, собранных уголовной милицией. Так в итоге были убиты несколько известных рецидивистов, воры и мошенники, грабители и вымогатели. Допросы с них практически не снимались, приговоры не составлялись, обоснованное расследование их деяний не проводилось. Расстреливались арестованные, как правило, на Чернавском мосту или в Летнем саду, после чего трупы выбрасывались сразу на Мало-Дворянскую улицу. Часто убийства обосновывались дружиной «попыткой к бегству». Нередко трупы обирались, а отнятое исчезало бесследно. Юридический отдел в большинстве не смог установить личностей убийц и хоронил убитых без вскрытия. Один раз, как утверждает следствие, Чернышев лично подделал подпись арестованного. Убийства уголовников, по тем же данным, проводились при поддержке главы уголовной милиции Рынкевича, который неоднократно устраивал у себя попойки с Чернышевым и Иенне, где и решались вопросы об истреблении преступников по специальному списку. Именно так был пойман бандит Контрим, которого в итоге дружинники расстреляли за убийство Сазонова [67]. Данные действия были фактически неподконтрольны Ревкому, и потому он, несмотря на жалобы, закрывал на них глаза, что впоследствии Чернышев толковал как одобрение: «На другой день Революционный Комитет действия эти оправдывал. Не было случая, чтобы действия эти у него встречали возмущение по адресу боевой дружины» [68].

      Кроме уголовников несколько человек были убиты дружинниками в результате буйства или из личной мести. Так, по данным следствия, дружинниками был убит ненавидимый рабочими железнодорожник И. М. Блинков, которого подозревали в связях с охранкой, студент С. В. Малюков за то, что он был сыном жандарма и еще некоторые личности. Особенно много данных было собрано об убийстве мастера паровозоремонтных мастерских А. Е. Ярового. В конце 1917 г. в результате долгого разбирательства с правлением ЮВЖД он был уволен по требованию рабочих, у которых из‑за его политики снижались заработки. Не смирившийся Яровой в ответ начал борьбу за право остаться на предприятии, что привело к нескольким попыткам покушения на него. В конце концов, его тело было найдено на улице с невнятно со-/35/

      67. Два архивных документа. С. 14–15.
      68. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 10.

      следствие пыталось возложить и на Чернышева [69]. Оставшиеся несколько убитых в основном погибли от шальных пуль в перестрелках дружинников с мешочниками и анархистами, при попытке к бегству, пали жертвами личных конфликтов с дружинниками или подозревались в том, что убиты ими.

      Ожесточение дружинников, как и ранее, отчасти объяснялось обострением обстановки. К весне 1918 г. они уже пережили достаточно много актов борьбы: попытки бунтов в городе, развитие преступлений, покушения, погромы, отдельные акции нарождающегося подполья. К тому надо добавить события и в провинции, свидетелями которым была дружина. Так, в марте 1918 г. в сл. Тишанка Бобровского уезда был убит комиссар продовольствия Шевченко. Выехавшая для ареста главы Бобровского Совета М. П. Щербакова дружина была неожиданно вынуждена вступить в перестрелку с отрядом красногвардейцев Бутурлиновки и Боброва. В конечном итоге тот был арестован, доставлен в Воронеж, но избежал ответственности и позднее сбежал к махновцам [70]. Тогда же 13 марта 1918 г. в уездном городе Бирюче было совершено покушение — стреляли в товарища председателя Совета Шапченко. Организовано оно было группой лиц по сговору, планировавших уничтожить всех членов Совета. Арестованные были отправлены в Воронеже. Правда, производившие предварительное следствие чиновники успели к тому времени сбежать, а некоторые арестованные, судя по материалам дела, были виновны лишь в недоносительстве. Поэтому собрание Совета после выслушивания обстоятельств дела решило собрать следственный материал и просить Воронеж о приостановлении рассмотрения дела [71].

      Тем не менее, виновные, насколько можно судить, были расстреляны вскоре после приезда в Воронеж по настоянию дружины. Сам Чернышев вспоминал это так: «Мы послали туда товарищей и притащили оттуда трех мельников, одного студента, одного попа, еще многих, всего 18 человек, но эти люди были главные. Мельники давали деньги, студент производил расстрел Ревкома. Когда их привезли, наш суд, скорый и правый, решил их расстре-/36/

      69. Два архивных документа. С. 30–38.
      70. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 538. Л. 4.
      71. ГАВО. Ф. 36. Оп. 1. Д. 21. Л. 75–76; Ф. 10. Оп. 1. Д. 39. Л. 10 об.

      лять. И они были расстреляны, а донесли об этом уже после» [72]. Стоит отметить, что Чернышев в своих воспоминаниях неоднократно подчеркивал, что дружина лично начала террор против врагов революции в связи с острым положением — и получала одобрение рабочих и властей: «Когда политические осложнения пошли глубже, когда начали уничтожать наших товарищей, как, например, в одном сельсовете вырезали 5 человек, тогда боевая дружина стала на путь красного террора. С этот момента мы взялись за контроль до тех пор, пока не оформилась наша Чека» [73].

      Однако помимо «объективных» условий, которые привели к террору, дружина отметилась и рядом корыстных преступлений, которые скрупулезно перечислены следствием в 1919 г. и которые удостоверяют ее разложение. По этим данным, в дружине процветали грабежи, маскируемые под реквизиции. Регулярно комитетом дружины устраивались облавы на магазины или склады, в которых отнимались сукна, форма, продовольствие, имущество, а сведения о реквизированном Совету подавались крайне нерегулярно и неохотно. В июле 1918 г. дружинники несколько раз совершали налет на общественные собрания, где шли карточные игры, и отнимали деньги себе. Всем реквизированным заведовал член комитета Н. В. Кряжев, у которого потом нашли большой склад муки, одежды, драгоценностей и тому подобного. Также под видом реквизиций и борьбы с самогоноварением устраивался грабеж спиртного. Кроме того, в 1917 г. во время ликвидации винного склада дружинники расхищали спирт. Насколько можно судить по этим сведениям, в основном преступления совершались разложившимся штабом дружины и его «особым резервом», в то время как основной личный состав дружинников отметился в них гораздо слабее. Так, по тем же данным, в штабе дружины процветали избиения: арестованных били нагайками, рукоятками револьверов, резиновыми палками, кулаками и т. д. Особой жестокостью отличался член комитета, активный член дружины с первых дней ее основания дружины Светлицкий, который часто пил и в конце концов при расформировании дружины застрелился [74]. С неохотой /37/

      72. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 39, 42. По сведениям Морозова, расстреляно было только трое из этой группы. См.: Два архивных документа. С. 16.
      73. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 526. Л. 20.
      74. Два архивных документа. С. 9.

      и скупо, но факты разложения дружины признавали в выступлениях и воспоминаниях и Чернышев, и некоторые другие свидетели.

      В начале июня была создана Воронежская ЧК, которой предполагалось передать управление всей вооруженной силой, кроме армии — милицией, дружиной и банковскими отрядами. На практике, по воспоминаниям Чернышева, дружина так и осталась автономной, а ЧК, у которой имелись собственные военные отряды, переняла ее функции: «Наблюдение за контрреволюционной деятельностью, подавление восстаний и другие функции стали отмирать. Вместо нас стали выезжать товарищи из Чека. до некоторой степени от безделия среди наших товарищей появилось некоторое колебание, некоторое разложение». Дружина, в которой осталось около 140 чел. двухсменного состава, постепенно изживала сама себя и фактически потеряла свое значение с укреплением Совета летом 1918 г. Непосредственным толчком к ее ликвидации послужил мятеж левых эсеров в Москве. Он вызвал ожесточенные споры в организации левых эсеров Воронежа, где уже наметился раскол по поводу вопроса блокирования с большевиками. На общем собрании дружины рабочие проголосовали за исключение из своего состава поддерживающих восстание в Москве левых эсеров. По воспоминаниям М. А. Чернышева, отход от левых эсеров в дружине стал намечаться уже после их двусмысленного поведения в ходе мятежа анархистов. Если верить ему же, некоторые лидеры левых эсеров даже пытались склонить дружину к восстанию и даже якобы однажды вызвали ее по тревоге от его имени. По его словам, после жесткого разговора с левыми эсерами на кабельном заводе, он, угрожая своими вооруженными спутниками, убедил Абрамова отказаться от этих планов, а потом доложил об этом исполкому. Сам Абрамов, впрочем, это впоследствии категорически отрицал [75].

      Так или иначе, после убийства Мирбаха М. А. Чернышев действительно публично отказался от связи с событиями в Москве и заявил, что готов подчиниться любому приказу исполкома. Тем не менее, собрание Совета решило временно отстранить его от командования как левого эсера. По факту опасения внушала на тот момент не сама дружина, а именно бесконтрольная и разложившаяся верхушка отряда, которая к тому времени, судя по всему, уже не поддерживала тесных отношений с местной организа-/38/

      75. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 29–31.

      цией ПЛСР. 11 июля глава военного отдела И. А. Чуев именно так заявил исполкому: «Охарактеризовав дружину, как самодовлеющую организацию, ничего не делающую и никому не подчиняющуюся, более того, отрицательно относящуюся к исполнительному комитету, докладчик приходит к заключению, что дружину следует ликвидировать». Решение было принято без прений [76].

      Чернышев вспоминал, что разоружение было проведено резко и без сопротивления: «Был целый ряд совещаний, все знали, что выступать никто не собирается, одним словом, расходиться было пора, потому что нашими функциями занялись правильно-организованные учреждения как Чека» [77]. Доклад следствия в 1919 г., говоря о том же, рисует более драматичную картину. 10 июля Чуев зачитал дружине телеграмму от Московского комиссариата с приказом о ее разоружении и предложил заменить Чернышева. И если основной состав встретил приказ спокойно, а коммунисты постановили выйти из дружины после дня выплаты жалованья, то «особая рота»решила защищаться до последнего. Так как Чернышев сложил полномочия, 11 июля на перевыборах комитета начальником дружины стал большевик И. Т. Соболев, который на следующий день высказался Чуеву в том духе, что сам встанет у пулемета, а дружину не сдаст. Назавтра на чердак Дома народных организаций комитетом были перенесены два пулемета и боеприпасы, а Чуев получил известие, будто комитетчиками обсуждается покушение на его жизнь. Впрочем, комитет вскоре одумался, и на следующий день все оружие вернулось обратно, после чего здание было оперативно окружено военными, и дружина разоружена окончательно. Военный комиссариат получил ее имущество — 18 пулеметов, 500 винтовок, грузовик, мотоцикл, 10 лошадей и пролетку. Дружинникам оставили личные револьверы и выдали немного продовольствия [78]. Видно, что большая часть дружины действительно была в недоумении от резкого разоружения, вызванного поведением разложившегося комитета и «резерва». Дружина была расформирована. Небольшая часть рабочих вернулась на заводы, часть была организована в продотряд, тут же отправленный на фронт, часть — в кавалерию. /39/

      76 Воронежский Красный листок. 1918. 10 июля. № 15; 14 июля. № 18.
      77. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 31.
      78. Два архивных документа. С. 17–18.

      Коротко остановимся и на символике дружины. Дружинники, как и многие другие полупартизанские формирования, явно стремились выделить себя. Правда, при Временном правительстве дружина, похожа, вообще не имела отличий. Единственный раз, когда она надела их — на похороны Сазонова в июле 1917 г. Это были белые нарукавные повязки с черной надписью «Воронежская Рабочая Боевая Дружина», специально изготовленные для церемонии [79]. В дальнейшем, судя по редким фотографиям, дружина носила в основном обычную военную форму, возможно, с красными повязками. Есть сведения о других деталях: «Кроме того, у Соболева было много разной одежды — форменного военного образца и штатской. Иногда он одевался в кожаную тужурку, а иногда в матросскую форму. Однажды Дружиной было реквизировано много красного сукна, из которого главари Дружины наделали себе гусарские костюмы с желтыми жгутами» [80]. Милитаризм дружины подчеркивает то, что печать его комитета имела в центре перевернутый револьвер. Сохранился даже текст песни дружины, написанной дружинником В. Котовым. Малограмотная и нескладная, она, однако, представляет интерес как источник, поскольку в ней подробно описана боевая служба дружины: служба при штабе и высылка отрядов на автомобилях для разоружения противников [81].

      Прежде чем перейти к выводам, следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых, поведение дружины вовсе не было чем‑то исключительным на фоне событий в Воронеже и тем более в стране. Аналогичные негативные тенденции имели место среди практически любой вооруженной силы. В частности, события в Воронеже удивительно напоминают события в Ижевске, где в апреле 1918 г. захватившие власть в Красной гвардии эсеры-максималисты, пользовавшиеся широкой поддержкой рабочих, разложили аналогичный «летучий отряд», отметились бесконтрольными расстрелами и реквизициями и довели дело до фактического бунта, из‑за чего их пришлось разоружать военными отрядами [82]. Во-вторых, доклад А. Я . Морозова 1919 г. — единственный пол-/40/

      79. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 536. Л. 3.
      80. Два архивных документа. С. 10.
      81. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 494. Л. 37.
      82. Спирин Л. М. Классы и партии в Гражданской войне в России. М., 1968. С. 168–170; Жуков А. Ф. Ижевский мятеж эсеров-максималистов // Вопросы истории. 1987. № 3. С. 143–148.

      ный источник о преступлениях дружины, за исключением некоторых разрозненных документов. Весьма подробный и подтвержденный другими данными, он оставляет впечатление объективной и достаточно точной работы. Но, конечно, отдельные его детали или факты могут быть неверными, тем более что предварительное следствие так и не дошло до суда. К сожалению, почти ничего конкретно не известно ни о контексте, в котором составлялся доклад, ни о личности автора, который, судя по отдельным деталям, имел с дружинниками и личные счеты на почве былой конфронтации. Бывший главный следователь Воронежской области Н. И. Третьяков, опубликовав данный доклад, отметил: «Данные, приведенные в «Докладе» А. Я . Морозова, также нельзя принимать за абсолютные в силу того, что ни полного расследования, ни судебного решения по делу дружинников не было» [83].

      Мы можем лишь констатировать, что следователь был достаточно квалифицирован, чтобы собрать для компрометации дружинников обширный и объективный материал, да и по духу и воспитанию явно был им враждебен. Это видно из его анкеты, составленной для контрольного отдела губпарткомитета как раз в мае 1919 г. по ней Александр Яковлевич Морозов, 33 лет, проживавший ранее в г. Усмани Тамбовской губернии, был профессиональным юристом, судебным следователем, почетным гражданином и коллежским асессором. О службе в армии размыто сказано: «Доброволец в Черноморском флоте». В своих настроениях и деятельности А. Я . Морозов вряд ли сильно отличался от коллег. Как показывают анкеты, большинство из служащих ревтрибунала состояло из беспартийных специалистов: профессиональных юристов или бывших учащихся. Из 38 оставшихся в деле анкет о политическом сочувствии советской власти или партийности сочли нужным заявить около 10 человек [84]. Видимо, это косвенно влияло на то, что ревтрибунал часто конфликтовал с другими исполнительными органами и местными работниками в борьбе с взяточничеством, расхищениями и превратно понимаемыми мерами защиты закона и революции.

      Подобная политика ревтрибунала поддерживалась руководителем юридического отдела Совета, членом РКП (б) Э. Г. Эг-/41/

      83. Два архивных документа. С. 4.
      84. ГАОПИВО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 126. Л. 27, 18–58.

      литом, но вряд ли добавляла доверия к нему со стороны партийных органов. Очевидно, при поддержке Эглита следственному делу о дружине был дан ход — и в итоге конфликт вокруг этого повлек самые серьезные последствия. Как пишет исследователь В. А. Перцев: «По постановлению Губревтрибунала были привлечены к уголовной ответственности даже отдельные члены губкомпарта (Кардашов, Литвинов, Смирнов, Олекевич) и горисполкома (Новоскольцев, Федосеев, Дмитриев, Валиков, Мацков)» [85]. Конечно, губернский партком, бывший фактическим источником власти, отреагировал на этой крайне резко. 31 июля 1919 г. на его собрании большинством голосов было решено ликвидировать ревтрибунал. Победившая резолюция члена контрольного отдела Олекевича (того самого, которому адресовались обвинения) утверждала: «В деятельности Р[еволюционного] Трибунала не видно проявления классовой линии, наоборот[,] замечается тенденция избегать резких классовых постановок» и заканчивала необходимостью передать его функции Губчека как более партийному и организованному органу. Понятно, что здесь перед нами сведение личных счетов части губернского парткома. Видимо, это не удалось в полной мере — вскоре данное решение было отменено ЦК присланной в Воронеж телеграммой [86]. Несмотря на это, деятельность ревтрибунала была приостановлена «в связи с необходимостью замены некоторых кадров суда более политически грамотными», и в знак протеста Эглит заявил о своей отставке. Конфликт закончился тем, что следственные дела членов горисполкома и губисполкома все же были изъяты из ревтрибунала и переданы на рассмотрение совместной комиссии губкомпарта и горкомпарта [87]. Сомнительно, чтобы партийная комиссия посмела бы решительно осудить своих коллег, но выяснить это не удалось — уже в сентябре Воронеж втянулся в бои с белоказаками и был ими захвачен, и вопрос ответственности членов дружины и партийных руководителей стал неактуален. Спор об их преступлениях был забыт и даже на собраниях и партийных вечерах, про-/42/

      85. Перцев В. А. «Именем революции!»: из истории создания и деятельности Воронежского губернского революционного трибунала в 1917–1923 гг. // Вестник Воронежского государственного университета. Серия «История. Политология. Социология». 2008. №. 1. С. 36.
      86. ГАОПИВО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 126. Л. 12, 15.
      87. Перцев В. А. Указ. соч. С. 36.

      водившихся в 1920‑х гг. для Истпарта, поднимался в крайне осторожной форме.

      Подведем итог. Историография Воронежской рабочей боевой дружины отразила в себе противоположность подходов к изучению революции. Если в советское время ее деятельность сильно идеализировали, а негативные факты замалчивали, то с их обнаружением появилась опасность впасть в обратную крайность [88]. Между тем истина посередине: члены воронежской рабочей дружины не были романтизированными борцами революции, не были и оголтелыми бандитами, чей смысл жизни заключался исключительно в насилиях и грабежах. Многие из них приняли участие в дальнейшей гражданской войне. Так, И. Т. Соболев работал в ГПУ на ЮВЖД, а потом вернулся в мастерские. Сам Чернышев вернулся на завод работать токарем, но уже через месяц его ввели в состав главного железнодорожного ревтрибунала, где он разоблачил шпионскую организацию на дороге. В октябре он был переведен товарищем председателя ЧК ЮВЖД и вступил в РКП (б). В 1919 г. он участвовал в боях на подступах к Воронежу, воевал командиром бронелетучки вместе с корпусом Буденного, освобождал город от шкуровцев и продолжал работать в ЧК до 1922 г. Впоследствии он окончил Академию железнодорожного транспорта, многие годы был директором ряда паровозоремонтных заводов и умер в 1963 г. Его именем названы улицы в Воронеже и Рамони.

      Многое из преступлений дружины определялось менталитетом революционеров, настроенных на беспощадную борьбу с врагами. Многое спровоцировано обстоятельствами и логикой событий. Постоянные реквизиции, перешедшие в грабежи — отсут-/43/

      88. См. по этому поводу публикации в Интернете, содержащие заметно искаженные и эмоционально настроенные пересказы доклада А. Я . Морозова и воспоминаний М. А. Чернышева: Сарма А. Воронеж в 1917‑м. Кровавая боевая рабочая дружина. РИА-Воронеж. 13 июля 2017 г.: https://riavrn.ru/news/voronezh-v-1917-m-krovavaya-boevaya-rabochaya-druzhina/ «Заупокойным богослужением у памятного креста почтили воронежцы память участников расстрелянного в 1918 году крестного хода». Сайт молодежного отдела Воронежской и Лискинской епархии: http://molodvrn.pravorg.ru/2018/02/17/zaupokojnym-bogosluzheniem-u-pamyatnogo-kresta-pochtili-voronezhcy-pamyat-uchastnikov-rasstrelyannogo-v-1918-godu-krestnogo-xoda/ А также предисловие А. Н . Акиньшина к переизданию доклада А. Я . Морозова: Два архивных документа. М., 2014. С. 120–125.

      ствием централизованного снабжения и налаженного хозяйства. Убийства уголовников — сложной криминогенной обстановкой, требовавшей чрезвычайных мер. Ожесточенность дружинников в виде пыток, грабежей, буйства, своеволий, как показывает внимательное изучение данных, тоже появилась не сразу и не вдруг. Она росла постепенно, параллельно с усилением политической и уголовной борьбы в регионе, после ряда бунтов, беспорядков, покушений. В этих условиях вставал вопрос не о соблюдении норм абстрактного права, а о введении регламентированной репрессивной политики. Однако слабость власти в первый послереволюционный период, отсутствие как формализованного, так и политического влияния в дружине со стороны Совета и большевиков привело к тому, что она оказалась в руках автономного комитета из радикально настроенных рабочих. В отсутствии серьезного контроля над своей деятельностью они вышли из‑под влияния не только Совета, но даже близких им по духу левых эсеров, которые сами испытывали в этот момент кризис. Любая безнаказанность порождает своеволие. В итоге руководящие лица дружины сильно разложились, усугубив свои преступления, а вопрос об их вине фактически был закрыт со стороны партийных органов, являвшихся верховным источником власти. Это поднимает вопрос о выработке инструментов контроля и соблюдения порядка в эпоху перехода власти, который и сейчас сохраняет понятную актуальность.

      Русский Сборник: Исследования по истории России / Ред.‑сост. О. Р. Айрапетов, Ф. А. Гайда, И. В. Дубровский, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, А. Ю. Полунов, Пол Чейсти. Т. XXVIII. М. : Модест Колеров, 2020. С. 7-44.
    • Маилян Б.В. К вопросу о территориальном конфликте на Черноморском побережье Кавказа (июль 1918 — май 1920 г.) // Историческое пространство: Проблемы истории стран СНГ / под общей редакцией: А. Чубарьян. М.: Наука, 2013. С. 174-207.
      By Военкомуезд
      К ВОПРОСУ О ТЕРРИТОРИАЛЬНОМ КОНФЛИКТЕ НА ЧЕРНОМОРСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ КАВКАЗА (июль 1918 — май 1920 г.)

      Б. В. Маилян

      Старший научный сотрудник Института востоковедения Национальной академии наук Республики Армения, преподаватель кафедры Всемирной истории и зарубежного регионоведения Российско-Армянского (Славянского) Университета, кандидат исторических наук

      Аннотация: В статье рассматривается чрезвычайно сложный и крайне запутанный вопрос территориального размежевания на черноморско-кавказском порубежье России, Абхазии и Грузии («сочинский конфликт») в период стремительного распада державы Романовых. В публикации прослеживаются все стадии развития этого конфликта, как политические, так и военные, в который оказались вовлечены и внерегиональные игроки — Германия и Великобритания.

      В период распада старой российской государственности, когда в условиях общей социально-политической смуты в 1917—1918 годах на ее прежней территории возникли разного рода квази-государственные образования, как следствие, неизбежными стали также конфликты между ними. Один из таких эпизодов относится к вопросу территориального размежевания в регионе Кавказского Причерноморья. Хотя эта тема отнюдь не находится в череде обделенных вниманием малоизвестных событий того времени, тем не мевее, она еще не подвергалась комплексному и всестороннему изучению со стороны историков. Долгие годы указанная проблема находилась в тени и случайно всплыла лишь в последнее десятилетие уже в контексте новейших российско-грузинских отношений. В большей степени, однако, /174/ [...] газетного жанра, [...] политизированные оценки давно минувших дней [1]. Публицистика такого рода может послужить лишь основой не более, чем для порождения новых мифов. Ценные сведения о тех уже достаточно далеких событиях, условно называемых «сочинским конфликтом», интересующийся вопросом читатель сегодня может почерпнуть, главным образом, из литературы мемуарного характера (Н.В. Воронович [2], А.И. Деникин [3], А .С. Лукомский [4]). Они, однако, полны разноречивых свидетельств и, тем самым, вряд ли могут соответствовать уровню современных требований предъявляемым нашим динамичным временем к публикациям исторического характера. Вместо фундаментальных исследований и поныне иные авторы, не вникая в суть противоречивых явлений и без должной научной экспертизы, почти дословно, без обиняков воспроизводят на страницах своих книг тексты тех уже достаточно позабытых публикаций, которые сами подчас страдают субъективностью в своих оценках прошлого [5].

      Данная статья базируется на сведениях почерпнутых как из архивных документов, так и из малоизвестных публикаций и материалов прессы, в том числе и армяноязычной. В этом ряду следует особо отмстить воспоминания Арама Акопяна [6], который в свое время возглавлял местный Армянский национальный совет и достаточно хорошо был информирован о действительной подоплеке большинства знаковых событий 1910-х годов в Сочинском регионе. Таким образом, данная статья, во-первых, преследует цель обобщения ряда все еще остающихся в тени важных сведений, и, тем самым, намерена решить задачу обеспечения заинтересованных специалистов столь необходимой им информацией. Во-вторых, она стремится способствовать расширению общего горизонта научных знаний о военно-политической ситуации на кавказском порубежье России в период гражданской войны.

      События 1917 года в России взорвали и без того неустойчивую и нестабильную государственно-административную структуру кавказского региона, что повлекло за собой всеобщий кризис в национальной, социальной, экономической, конфессиональной и других сферах. Еще задолго до этих трагических дней целый ряд грузинских национальных деятелей вынашивали идею политической независимости Грузии [7], но она, по-видимому /175/

      1. Ястребов Я. Помнят Псоу и Бзыбь (Забытая глава истории русско-грузинских отношений) // «Красная Звезда». 2005, 3 июня; Балмасов С. Грузия мечтает отобрать у России Сочи // «Правда», 2008, 28 августа.
      2. Воронович Н.В. Меж двух огней. (Записки зеленого) // Архив русской революции.
      Т. VII. Берлин, 1922.
      3. Деникин А.И. Очерки русской смуты. В 3-х книгах. Книга третья — Вооруженные
      силы Юга России (Т. 4. Т. 5.). М., «Айрис-пресс», 2005.
      4. Лукомский А.С. Из воспоминаний // Архив русской революции. Том VI. Берлин, 1922.
      5. Карон [Акопян А.] Западноармянская диаспора на Кавказе // «Айреншс» (журнал «Отчизна», Бостон, США), 1931 (на арм. яз.).
      6. Руководители эмигрантского «Комитета освобождения Грузии» (Л. Кересенандзе, Н. Магалашвилм, Г. Мачабели) в 1914 году заключили с турецким прави-

      казалась нм столь недосягаемой и трудно осуществимой, что основная их часть осмеливалась выдвигать лишь различные варианты культурно-национальной автономии, а идея федерализации России являлась крайним пределом всех их надежд и мечтаний [8].

      Октябрьский переворот, последовавший затем разгон Всероссийского Учредительного собрания еще более углубили атмосферу хаоса в стране, нанесли непоправимый ущерб фундаменту старой российской государственности, и, тем самым, сделали нереальными дальнейшие попытки урегулирования национального вопроса политико-правовыми, конституционными средствами. Революционные события в центральной России привели к самопроизвольному отпадению ряда ее национальных окраин. Озабоченное прежде всего борьбой за власть в центре страны, большевистское правительство во главе с Лениным оставило на волю случая судьбы народов Закавказья.

      Традиционные геополитические оппоненты России мгновенно отреагировали на ее распад. Используя панисламистские и пантюркистские лозунги, правители Османской Турции двинули свои войска в поход на Кавказ. При самой активной поддержке турецкого правительства в мае 1918 года были провозглашены «независимые республики» — Северо-Кавказская и Азербайджанская, которые должны были послужить лишь обычной ширмой для самых широких интервенционистских проектов младотурок в регионе. Они, однако, вошли в прямое противоречие с аналогичными намерениями кайзеровской Германии. Генерал Э. Людендорф, начальник германского генштаба, ревниво отмечал, что «задачей Энвера [турецкий военный министр — Б.М.] являлась борьба с Англией, и прежде всего на палестинском фронте <...> Но Энвер и турецкое правительство больше думали о своих панисламистских планах на Кавказе, чем о войне с Англией» [9]. Н. Н. Жордания утверждал, что после захвата Батума и Карса Энвер-паша смело отметал прежние условия Брест-Литовского договора и настаивал уже на присоединении всего Закавказья к Оттоманской империи [10].

      Грузинская политическая элита, в поисках национального спасения, сосредоточила все свои усилия в направлении создания собственно го государства. На закавказско-турецких переговорах в Батуме, грузинский делегат А. Чхенкели, как известно, вошел в тайное соглашение с германским посредником генералом Отто фон Лоссовым. Получив лишь первые политические
      авансы от немецкой стороны, глава грузинского национального совета Н.Н. Жордания уже имел все основания смело заявить на экстренном собрании этой структуры, что «обязательным становится объявление /176/

      тельством соглашение, первый пункт которого гласил: «Турция должна признать независимость Грузии, ее бесспорное право на историческую территорию, состоящую из следующих областей: на Черном море от Даковска [искаженное название Даховского посада, с 1896 г. — Сочи. — Б.М.]...». См.: «Кавказское слово» (газета, Тифлис), 1918, 6 ноября.
      8. См.: Эристов-Шарвашидзе Н. Памятная записка о нуждах грузинского народа. Москва, 1906. С. 85-86.
      9. Германские оккупанты в Грузии в 1918 году. Сб. документом и материалов. Сост. ММ, Габричидзе. Тбилиси, 1942. С, 150.
      10. Жордания Н.Н. За два года. (С 1-го марта 1917 года по 1-е марта 1919 года). Доклады и речи Тифлис, 1919. С. 219-223.

      независимости Грузии, так как это единственный путь, который спасет нас с помощью немцев от нашествия турок и захвата нашей страны» [11].

      26 мая 1918 года Национальный совет Грузии, имея уже в своем активе веские политические гарантии от немецких эмиссаров, провозгласил суверенитет своей страны. Вскоре в Тифлис прибыла германская военная миссия. Приветствуя ее главу, генерала Ф. Кресса фон Крессенштайна, Н.Н. Жордания заявил, что «когда Грузии пришлось менять ориентацию, то она выбрала г ерм ан ск ую , как наиболее обещающую нам светлую будущность» [12].

      Ранее, 25 мая 1918 года, в Очамчирах и Сухуме уже расположились малочисленные пикеты немецких солдат под командованием обер-лейтенанта Палена. Этим шагом германское командование желало предупредить и пресечь турецкие поползновения в отношении Абхазии, так и, одновременно, обеспечить свободу действий для грузинских военных.

      Германские представители всячески поддерживали намерение грузинского правительства включить в состав своей новообразованной республики также Сухумский округ (Абхазия). Из-за обладания им разгорелась нешуточная борьба с большевистскими силами. 18 июня 1918 года в Абхазию прибыли грузинские регулярные войска под командованием генерала Г.И. Мазниашвили (Мазниев). Перед ним также замаячила перспектива продвижения в регион Северо-Восточного Причерноморья, находившегося под контролем день ото дня слабеющей власти местных большевиков. В то же время Кубано-Черноморская советская республика находилась на грани полного краха под ударами белых и уже не могла организовать действенный отпор. В середине июня 1918 года немецкие войска неожиданно высадились на Тамани. У германского командования, на наш взгляд, возникло желание скоординировать эту свою ползучую агрессию с действиями грузин и, по всей видимости, уже их руками замкнуть сухопутную связь между своими группировками на Украине и в Грузии.

      У правительства же Грузии не было никаких законных прав для столь дерзких действий в отношении тех территорий, где грузинский элемент составлял самое ничтожное меньшинство. Для проведения подобной военной операции официальному Тифлису, по совету Кресса фон Крессенштайна, необходимо было заручиться хотя бы формальным одобрением Абхазского Народного Совета, представительного органа Сухумского округа [13]. Как свидетельствует видный деятель абхазского национального движения 1917-1918 годов С.П. Басария, центральные власти Грузии «потребовали от Абхазского Народного Совета письменный документ о том, что < ...> Туапсе занимается по просьбе абхазского народа, который, дескать, имеет историческое право на него» [14]. По другой версии, поддерживаемой грузинскими историками, выдвижение в глубь Черноморской /177/

      11. Гамахария Д., Гогия Б. Абхазия — историческая область Грузин. Тбилиси, 1997. С. 80.
      12. «Возрождение» (газета, Тифлис), 1918, 28 июля.
      13. Центральный государственный исторический архив Грузии (ЦГ ИАГ). Ф. 1861. Оп. 2. Д. 37. Л. 1-2.
      14. Бисария С. И. Абхазия в географическом, этнографическом и экономическом отношении. Сухум-Кале, 1923. С. 92.

      губернии диктовалось лишь необходимостью восстановления прерванного продовольственного снабжения Грузии с территории Кубани [15]. Среди же очевидцев тех событий сложилось однако иное мнение, что «стремление любой ценой удержать Сухумский округ заставило продвинуть грузинские войска на север в Черноморскую губернию и создать заслон, тем более, что близкое соседство "великодержавных" сил питало в Абхазии отнюдь не прогрузинские симпатии» [16].

      Как бы там ни было, 24 июня 1918 года Абхазский Народный Совет «обсудив политический момент < ...> постановил: для водворения прочного порядка в Абхазии и разрешения продовольственного кризиса как в Абхазии, так и в Грузии признать необходимым занятие Сочинского и Туапсинского округов, с портом Туапсе» [17].

      Используя территорию Абхазии как плацдарм, грузинским силам удалось к концу июля 1918 года овладеть значительной частью Черноморского побережья Кавказа, включая Туапсе. Обращаясь к тем событиям, генерал А.И. Деникин впоследствии писал, что «в первый период — турецко-немецкой оккупации, вожделения Грузии направились в сторону Черноморской губернии. Причиной послужила слабость Черноморья, поводом — борьба с большевиками, гарантией — согласие и поддержка немцев, занявших и укрепивших Адлер» [18]. Руководители же «Белого движения» на юге России (Добровольческая армия) достаточно ясно и недвусмысленно декларировали свою приверженность Антанте. Как отмечал Людендорф, имея в виду это важное обстоятельство, он настоятельно «ходатайствовал перед имперским канцлером за удовлетворение пожеланий Грузии» [19].

      В первой декаде июля 1918 года Сочинский округ почти без боя был занят грузинскими войсками будто бы «по настоянию местных грузин» [20]. Успешным действиям грузино-абхазского отряда способствовало выступление части русских крестьян, которые восстали из-за нежелания подчиняться требованиям декрета о продразверстке. Руководители выступления (Блохин, Рошенко) скоординировали свои действия со штабом Мазниашвили и на позициях у Кудепсты атаковали силы красных с тыла, чем вызвали их паническое бегство. Сотни поддерживавших большевиков русских рабочих-железнодорожников также бежали из города вместе со своими семьями [21]. Значительная же часть населения Сочи встретила отряд Мазниашвили с радостью. Буржуазия видела в лице грузинского генерала избавление от большевистских конфискаций, а местные умеренные социалисты надеялись, что наконец-то будут претворены в жизнь лозунги Февраля. С их стороны особо горячий прием ожидал уполномоченного правительства Грузии, известного социал-демократа Исидора Рамишвили, тем более, что местная организация РСДРП состояла практически «почти из одних /178/

      15. Гамахария Д., Гогия Б. Указ. соч. С. 74.
      16. Казанский М. Очерки Закавказья//«Народное знамя» (газета, Тифлис), 1919, 23 марта.
      17. Гамахария Д., Гогия Б. Указ. соч. С. 415.
      18. См.: История Абхазии (учебное пособие). Гудаута, 1993. С. 302.
      19. Германские оккупанты... С. 151-152.
      20. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 91.
      21. Другая же часть рабочих-отходников, в большей степени принадлежала к этническим грузинам, на которых опирался окружной комитет социал-демократов.

      грузин» [21]. На многолюдном митинге он особо подчеркнул, что его правительство рассматривает Сочинский округ как бесспорно русскую территорию и занимает его временно, до воссоздания всероссийского демократического правительства. Левые элементы поспешили создать «Сочинский объединенный совет социалистических партий», который при негласной поддержке грузинских властей начал играть ключевую роль в местной политической жизни [22]. Лидирующие позиции в нем заняли П. Измайлов (бывший депутат Госдумы, который «всеми своими силами содействовал занятию Сочи грузинами») и Я. Г. Цвангер (редактор органа окружною комитета РСДРП газеты «Свободная мысль»), а также председатель Сочинской организации социалистов-революционеров С. Винярский.

      Таким образом, назначенная из Тифлиса новая окружная администрация, широко практикуя политику социальных посулов, главным своим инструментом сделала местных социалистов, для которых социал-демократическое правительство Грузии было все-таки ближе, чем диктатура красных комиссаров или же белых генералов.

      В начале сентября 1918 года в Сочи прибыл Сводно-Кубанский полк, который был сформирован в Сухумском округе из числа ранее бежавших туда под натиском красных войск станичников. Вооруженные грузинами, они уже успели поучаствовать в разгроме турецкого десанта, а затем в устроенной генералом Мазниашвили экзекуции абхазского населения. Офицеры-грузины сочинского гарнизона встретили казаков как своих боевых товарищей, хотя сам Сводно-Кубанский полк причислял себя к Добровольческой армии. С его бойцами была связана пренеприятная история, случившаяся тогда же в городе. По одной из версий, бывшие жандармы — полковник Казаринов и ротмистр Макаров — составили проскрипционный список огульно обвиненных ими в большевизме местных социалистов, который, пользуясь случаем, поспешили передать казакам. Слабо разбиравшиеся в политике белоказаки не видели существенной разницы между коммунистами и другими «левыми» элементами. Несколько десятков схваченных ими социалистов «чудом» избежали расстрела, как говорят, благодаря оперативному вмешательству грузинских властей [23]. Этот случай еще более укрепил недоверие и враждебность сочинских демократов к Белому движению. Другая же версия, которая кажется нам не менее достоверной, гласит, что белоказаков в «темную» использовала сама грузинская сторона. Она, вероятно, инспирировала этот инцидент с целью закрепления приверженности официальному Тифлису насмерть перепуганных местных «левых» элементов и превращения, тем самым, этой случайно возникшей ориентации в постоянный фактор, который позволил бы легко манипулировать ими в угодном для властей Грузии направлении [24]. /179/

      21. Там же. С. 55.
      22. Чернович Н. Грузины, добровольцы и Сочинский округ // «Народное знамя», 1919, 25 марта. В заседаниях этого «совета» участвовали также представители местной организации АРФ «Дашнакцутюн», как выразительницы интересов сочинской армянской общины. См.: Карэн. Указ. соч. /7 «Айреник», 1931, август. С. 148 (на арм. яз.).
      23. Воронович Н.Н. Указ. соч. С. 95, Также см.: «Народное знамя», 1919, 26 марта.
      24. Карон. Указ. соч. С. 149- 152. (на арм. яз.).

      В статье 13-й «Русско-германского добавочного договора» («Брест-Литовск-2») от 27 августа 1918 года Советская Россия достаточно неохотно и косвенно соглашалась с тем, что «Германия признает Грузию самостоятельным государственным организмом» [25]. Этот пункт для Москвы носил всего лишь характер формальной декларации, следовательно, вопрос о демилитации границы между Грузией и Россией тогда даже не рассматривался [26].

      Как известно, в сентябре 1918 года Таманская красная армия, после кровавого боя на Михайловском перевале, выбила грузинские силы из Туапсе*. Генерал Мазниашвили поспешил отвести св ой уже достаточно потрепанный и деморализованный отряд в район Сочи, а на позициях оставил не принимавший участия в сражении с красными Сводно-Кубанский полк.
      Когда же вскоре «железный поток» покинул Туапсе, вступившие в него первыми белоказаки незамедлительно передал и город-порт командованию Добровольческой армии. «Туапсе потеряно нами благодаря вольному или не вольному предательству казаков»[27], — жаловался военному министру из Сочи член Националь-/180/

      25. Документы внешней политики СССР. Т. 1. Москва, 1959. С. 443 .
      26. Этот вопрос усугубился чрезвычайно запутанной ситуацией, возникшей прежде вокруг административных границ между Сочинским и Сухумским округами. На основании Указа от 24 декабря 1904 года из Сухумского округа был выделен Гагринский участок (инициатором передела явился зять Николая II — принц Ольденбургский, владелец «Гагринской климатической станции») и присоединен к Сочинскому округу Черноморской губернии. Новая граница была определена по реке Бзыбь. В 1916 году стали уже циркулировать упорные слухи, что намечается присоединение всего Сухумского округа к указанной губернии. См.: «Театри да цховреба» (журнал «Театр и жизнь»), 1916, № 23. С. 4 (на груз. яз). 15 июня 1917 года в Гагры приезжал член Особого Закавказского Комитета (ОЗАКОМ) А.И. Чхенкели. На собрании местных жителей он развивал мысль о присоединении Гагринского участка к Закавказью. См.: Документы и материалы по внешней
      политике Закавказья и Грузии [под ред. Войтинского B.C.]. Тифлис, 1919. С. 409. Он же собственной властью назначил местную администрацию (комиссар Богоришвили). Чхенкели от имени Озакома обратился к Временному правительству с просьбой положительно решить ходатайство Сухумского окружного комиссариата о возвращении отошедшего в 1904 году района и восстановлении старой границы. См.: Ментешашвили А.М. Октябрьская революция и национально-освободительное движение в Грузии 1917-1921 гг. Тбилиси, 1987. С. 116—117. Однако никакого определенного решения из Петрограда так и не поступило. «Передел совершен недавно, — сообщалось на страницах тифлисской прессы, — приказанием данным членом бывшего Озакома г. Чхенкели комиссару Сухумского округа [Д. В. Захарову] об исправлении границы между Сухумским округом и Черноморской губернией. Этот передел совершен, так между прочим, втихомолку, административным распоряжением без обсуждения...». См.: К истории административных делений Закавказья // «Молот»(газета,Тифлис), 1917, 15 декабря. Напротив, в начале 1919 года комиссар грузинского правительства в Сочинском округе М.М. Хочолава, учитывая пожелания местного населения, поднял вопрос о возвращении части Гагрииского участка (Пиленконская волость) в подчинение вверенного ему округа. См.: ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 116. Л. 27.
      * Эти события описаны в романе А.С. Серафимовича «Железный поток», изд. в 1924 г.
      27. ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 28. Л. 28.

      ного совета Грузии Г.Н. Анджапаридзе. В занятом белыми районе тотчас же были распущены власти, ранее назначенные грузинской стороной, что вызвало ее незамедлительный и резкий протест. Сменивший Мазииашвили новый командующий Приморским фронтом генерал Ваишидзе настаивал на восстановлении прав грузинской администрации еще до разрешения
      пограничного спора между правительствами Грузии и Кубани [28]. В ответ из Екатеринодара поступила телеграмма достаточно недвусмысленного содержания. «Добровольческая армия, — отвечал лидер Белого движения на юге России М. В. Алексеев, — является верховной распорядительницей занятой ею местности Черноморской губернии. Ваши власти должны быть немедленно убраны. Двух хозяев допущено быть не может; в случае неисполнения, мне придется изменить [свое отношение к] Грузии в отрицательную сторону» [29].

      «Дружеские отношения, налаженные между нами и грузинами, резко изменились после занятия нами Туапсе» [30], — вспоминал впоследствии один из руководителей Добровольческой армии генерал А.С. Лукомский. Белое командование предложило правительству Грузии незамедлительно отвести все свои силы из Черноморской губернии за реку Бзыбь. Казакам генерала Е.В. Масловского был отдан приказ готовиться к скорейшему вступлению в Сочи. Там уже стали распространяться «разные приказы и предписания Черноморского военного генерал-губернатора Кутепова, считавшего себя в праве, несмотря на оккупацию Сочинского округа грузинами, отдавать распоряжения не находящемуся фактически под его властью населению» [31].

      Направленные ранее в Сочи грузинские эмиссары, будучи не в силах самостоятельно разрешить возникшие проблемы, требовали скорейшего вмешательства центральных властей Грузии. О формате поставленных вопросов можно судить по содержанию адресованного военному министру Г.Т. Гиоргадзе секретного послания Г.Н. Анджапаридзе. «В связи с отходом наших частей от Туапсе, — пишет грузинский комиссар, — возникает весьма серьезный, сложный политический вопрос относительно Сочинского округа <...> Как сообщают, генерал Алексеев и вместе с ним кубанское правительство всю Черноморскую губернию, в том числе и Сочи, рассматривают как часть Кубани. По точным сведениям, в Новороссийске уже имеется военный губернатор, назначенный на эту должность генералом Алексеевым. Является вопрос: как нам быть в дальнейшем? Думаем ли мы во что бы то ни стало оставить за собой Сочинский округ? Вы понимаете, что речь идет, конечно, не о большевиках, а о генерале Алексееве, ориентация которого враждебна Германии. <...> Могут получиться крупные недоразумения с генералом Алексеевым, которые могут закончиться даже конфликтом. От правильного решения этих вопросов зависит наша тактика. Или мы укрепляемся здесь настолько сильно, чтобы с оружием в руках поддержать нашу платформу относительно Сочинского округа, — и тогда необходимо выслать сюда все наши свободные силы, а также, главным образом, несколько батальонов немцев, или же весь центр внимания обратить на нашу /181/

      28. Там же. Д. 27. Л. 51.
      29. Шафир Я. М. Очерки грузинской Жиронды. M.-Л. 1925. С. 85.
      30. Лукомский А.С. Указ. соч. С. 103.
      31. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 99.

      историческую границу (реку Мзымта] на случай каких-либо осложнений, а отсюда начнем немедленно эвакуировать все ценное <...> Добавлю, что мною принимаются меры к тому, чтобы население [округа] высказалось за нас, и мне кажется, что это можно устроить» [32].

      Как русская, так и грузинские стороны, сперва стремились максимально мирно урегулировать возникшие между ними трения. В начале сентября 1918 года в Сухум приезжал специальный представитель М.В. Алексеева полковник Шатилов, который имел поручение организовать переговорный процесс с грузинской стороной. Последняя, однако, уклонилась от официальных
      контактов с руководством Добровольческой армии, предпочитая иметь дело с Кубанским краевым правительством, глава которого Л.Л. Быч был известен симпатиями к умеренным социалистам и своей «самостийной» позицией. Национальный совет Грузии (парламент) уполномочил своего члена Е.П. Гегечкори начать переговоры с Екатеринодаром на предмет демаркации границы с Кубанью [33].

      15 сентября 1918 года Е.П. Гегечкори уже находясь в Сочи, поставил в известность председателя своего правительства, что местные представители российских социалистических партий «считают возможным и даже необходимым официальное при соединение Сочинского округа к Грузинской республике». «С нашей стороны, — пояснял Гегечкори, — было бы непростительной ошибкой, если мы не воспользуемся благоприятной для нас конъюнктурой <...> По моему глубокому убеждению мы должны воспользоваться единственным козырем в наших руках — сочувственным отношением к нам местных социал-демократов и эсеров и декларировать присоединение округа. Будет преступно, если мы пропустим и этот момент. Присоединение округа поставит командующего Добровольческой армией Алексеева перед [свершившемся] фактом» [34].

      Судя по всему, этот смелый проект грузинского эмиссара получил необходимое одобрение в Тифлисе. Уже 18 сентября 1918 года на заседании постоянно рефлексирующего перед «белой угрозой» местного совета социалистических партий была принята резолюция, в которой, в частности отмечалось, что присоединение Сочинского округа «к Кубани расширило бы сферу влияния военной диктатуры». Тогда же члены этого совета высказались за «временное» подчинение своего округа Грузии [35].

      «Считая округ территорией российской республики, большинство сочинских политических партий мирилось с временным занятием Сочи грузинскими войсками и предпочитало относительный демократизм грузинского правительства сомнительной репутации ген. Деникина, восстанавливавшего везде старую власть» [36], — пояснялось на страницах издаваемой партией
      эсеров в Тифлисе газеты.

      20 сентября 1918 года в Сочи состоялось совещание с участием Е.П. Гегечкори, Г.Н. Анджапаридзе, Г.И. Мазниева и начальника главного штаба «народной гвардии» В.А. Джугели. Ими было решено, «во что бы то ни /182/

      32. ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 28. Л. 28-30 об.
      33. Шафир И.М. Указ. соч. С. 84.
      34. ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 26. Л. 38-40.
      35. Документы и материалы... С. 388 389.
      36. Редакционная // «Народное знамя», 1919, 11 февраля.

      стало отстоять Сочинский округ и спорить о Туапсе» [37]. В тот же день это достаточно амбицио зное постановление было доведено до сведения некого собрания сочинской общественности, перед которой также выступил Е П. Гегечкори*. Содержание его речи не сохранилось, да в этом и нет никакой особой нужды. Ясно, что дело было обставлено таким образом, чтобы все выглядело максимально демократически. На том заседании специально подобранного «социалистического» актива было «высказано пожелание, чтобы грузинское правительство немедленно особым декретом оформило временное присоединение» округа к своей республике. Это «пожелание» неизвестного числа обывателей приморского городка, затем уже было растиражировано в виде «резолюции граждан г. Сочи о присоединении к Грузии» [38]. Грузинские историки не оставляют без внимания и тот пикантный факт, что все указанные решения были результатом предыдущей кропотливой р аб о ты Е.П. Гегечкори [39]. Тем самым, он отправился в столицу Кубани не с пустыми руками и ему было что предъявить белым генералам в Екатеринодаре.

      «Не будучи связан с Грузией ни исторически, ни вследствие своего этнографического состава, Сочинский округ случайно, в процессе борьбы с большевиками попал в руки преследовавших их грузинских войск, — читаем на страницах издаваемой партией эсеров газеты. Несмотря на всю случайность оккупации Сочинского округа, в правительственных сообщениях и официозной прессе неоднократно повторялось даже, что территория эта чуть ли не составляет исконную принадлежность Грузии» [40]. Официальный Тифлис, которому по стратегическим соображениям было выгодно оставить за собой Сочинский округ, решил использовать поддержку местных социалистических организаций и вступить в переговоры с Кубанским краевым правительством на предмет отказа последнего от притязаний на успевшую уже стать спорной территорию.

      25 и 26 сентября 1918 года на состоявшихся в Екатеринодаре переговорах, кроме уполномоченных властных структур Кубани и Грузии, присутствовали также представители командования Добровольческой армии [41]. Л.Л. Быч поспешил недвусмысленно объявить, что «вся Черноморская губерния по переделу 1905 года должна войти в состав Кубани». Член того же правительства Н. И. Воробьев шел еще дальше и категорически заявлял, /183/

      37. Джугели В. Тяжелый крест (Записки народогвардейца) // «Борьба» (газета Тифлис), 1919, 25 ноября.
      * Автор данной публикации, предваряя вероятные возражения, настаивает именно на такой очередности событий, так как не будь принципиального намерения официального Тифлиса «отстаивать» Сочи, не было бы, следовательно, и предмета для обсуждения на подобного рода заорганизованных мероприятиях.
      38. Документы и материалы... С. 390.
      39. См.: Очерки из истории Грузии: Абхазия с древнейших времен до наших дней. Тбилиси, 2009. С. 466.
      40. Редакционная // «Народное знамя», 1919, 11 февраля. Привлеченный в качестве эксперта правительственной комиссии историк Павле Ингороква утверждал, что в XI-XIII вв. вся полоса побережья до Анапы и устья Кубани принадлежала Грузии. См.: Ингороква П. О границах территории Грузии. Константинополь, 1918 (на груз. яз.).
      41. Стенограмму переговоров см.: Документы и материалы... С. 391-414.

      что российско-грузинскую границу необходимо прочертить исключительно вдоль реки Ингур.

      Е.П. Гегечкори, в свою очередь, решительно отказался даже рассматривать поднятые его визави вопросы, под тем предлогом, что «на этом собрании недопустимо решать судьбу народов, на это мы не уполномочены и не имеем права». Таким вот образом, решительно отведя уже нависший вопрос о судьбе Абхазии, Гегечкори хотел сосредоточить главное внимание на территориях севернее Гагр. Он предлагал сойтись на его формуле и согласиться «временно Сочинский округ оставить за Грузией» под тем предлогом, что в этом округе 21% населения будто бы составляют грузины, и, следовательно, официальный Тифлис не имеет ни морального, ни политического права уйти из этого региона. Грузинская сторона утверждала также, что, не поднимая вопроса о Туапсе, она, таким образом, как бы уже создала приемлемые условия для обоюдного компромисса.

      Генерал же Алексеев предлагал свой «модус-вивенди». Прежде всего он заявил, что «Добровольческая армия никаких поползновений на самостоятельность Грузии не делает и признает ее в полной мере». Лидеры Белого движения, тем самым, были готовы поступиться «единой и неделимой», чтобы взамен «решить определенно вопрос о границах», имея ввиду отказ грузинской стороны от района севернее Бзыби. Грузинские же эмиссары добивались лишь соглашения частного характера, дабы выиграв время и закрепившись в Сочинском округе, затем вынести этот вопрос на международную конференцию. Там, путем апелляции к геополитическим противникам России, официальный Тифлис надеялся получить от «сильных мира сего» окончательное признание как независимости своей страны, так, по-видимому, и своих территориальных приобретений. А.И. Деникин же фактически подытожил всю беседу словами, что «если представители Грузии будут настаивать на Сочинском округе, то, мне думается, мы можем прекратить вовсе все разговоры». Тем самым, он ясно и недвусмысленно выразил общий настрой русских военных. Таким образом, переговоры в Екатеринодаре зашли в тупик и стороны разошлись, так и не придя к взаимному согласию.

      Позиция грузинских переговорщиков, на руках у которых уже были соглашение с Абхазским Народным Советом и «резолюция граждан города Сочи», с формальной точки зрения выглядела несомненно более выигрышной, чем у их оппонентов. Однако по мнению видного грузинского дипломата З.Д. Авалишвили (Авалов), «на переговорах в Екатеринодаре Гегечкори и Мазниеву пришлось защищать в корне неправильное дело» [42]. Он также полагал, что «не только в Туапсе, но и в Сочи грузинам нечего было делать. Резолюции различных местных организаций о "временном /184/

      * В 1914 году грузинское население округа не превышало 10, 82 проц. (или 6875 чел.). См.: Ишханян Б. Статистическое исследование закавказских народов. Баку, 1919. С. 128 -130 (на арм. яз.).
      42. Авалон 3. Независимость Грузии в международной политике 19181921 гг. Париж, 1924. С. 198.
      43. Н.В. Рамишвили покинул кресло главы правительства 24 июня 1918 г., еще до вступления грузинских войск в Сочинский округ. На посту же премьера его сменил Н.Н. Жордания.

      присоединении к Грузии" ничего в этом отношении не изменили. Зарвавшись куда не следует (в бытность грузинским премьером Н. Рамишвили*), потом уже считали, вероятно, неудобным, для престижа демократической республики уходить из Сочи» [43]. Дело, конечно же, было не только и не столько в пресловутом «престиже». Шеф информбюро германской миссии в Грузии профессор Э. Цугмайер поспешил тогда заявить, что «угрозы руководителя русской добровольческой армии генерала Алексеева для Грузии не опасны, что в случае нападения ген. Алексеева на Грузию германские войска в силу обязательств по отношению к Грузии, встанут на защиту ее границ, а украинские войска ударят в тыл ген. Алексееву» [44]. Так что именно обстоятельством германской поддержки, в первую очередь, можно объяснить «феноменальную» несговорчивость Е.П. Гегечкори за русско-грузинским «круглым столом». Во-вторых, «для Грузии Сочинский вокруг имел громадное значение в смысле зоны, отделяющей от Добровольческой армии Сухумский округ <...> Грузинское правительство опасалось, что <...> непосредственное соседство района, подчиненного Добровольческой армии, с Сухумским округом может повлиять на отпадение Абхазии от Грузии» [45].

      В начале октября 1918 года грузинское правительство приняло консолидированное решение ни в коем случае не уступать Сочинский округ вплоть до вооруженной борьбы [46]. Между Белым движением и Грузией возникло состояние войны, которое, впрочем, долгое время не выливалось в форму вооруженных столкновений и ограничивалось тем, что грузинское командование держало у северной границы Сочинского округа («Лазаревский фронт») довольно сильный отряд войск. Общее руководство грузинскими силами здесь и в Абхазии осуществлял А.Г. Кониев, «совершенно бездарный в военном отношении офицер» [47].

      В недрах же грузинского правительства уже был подготовлен проект закона о территориальном составе Грузии, в числе административных единиц которой указывался и Сочинский округ [48]. Объезжая Черноморское побережье министр земледелия Ной Хомерики открыто заявлял, что этот округ — территория Грузии и там , как во всей республике, необходимо приступить к аграрной реформе [49]. «Если Сочинский округ занят временно, — задавался вопросом современник тех событий, — если Грузия не претендует на него, а /186/

      43. Авалов 3. Указ. соч. С. 197.
      * До назначения в Тифлис резидент немецкой разведки в Иране.
      44. «Кавказское слово» (газета, Тифлис), 1918, 5 октября.
      45. Лукомский А.С. Указ. соч. С. 105.
      46. «Борьба», 1919, 25 ноября.
      47. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 100. Очевидец мог убедиться «в крайней беспечности грузинского отряда, фланги которого совершенно не охранялись и могли быть в любой момент обойдены противником. В тылу у грузин постоянно появлялись добровольческие разъезды, производившие совершенно свободно фуражировку и разведку грузинских позиций. Между грузинскими и добровольческими офицерами было установлено своеобразное перемирие, и добровольцы открыто приезжали со своих позиций в Сочи, где по несколько дней кутили в "Ривьере" и других ресторанах». См.: там же.
      48. Территориальные вопросы в Грузии // «Кавказское слово», 1918, 6 декабря.
      49. Обзор печати // «Народное знамя», 1919, 23 марта.

      оккупировала его лишь с целью защиты интересов грузинского населения, то, с точки зрения международного права допустимо ли производить там реформы. Не создаст ли это впечатления, что данная территория занята отнюдь не временно, а тем паче не для защиты завоеваний революции, а просто в целях округления границ» [50].

      Сразу же после свержения власти ревкома сочинский социалистический блок передал представителям грузинского правительства пожелание о скорейшей организации выборов в окружное земство, которого в Черноморской губерний ранее не существовало. Местные социалисты ходатайствовали также о предоставлении округу самой широкой внутренней автономии [51]. Учитывая тот факт, что большую часть населения округа составляли русские крестьяне, партия эсеров предполагала получить на земских выборах львиную долю их голосов. Однако не раз обещанное земство никак не создавалось. Лишь в августе 1918 года были произведены достаточно свободные выборы в городское самоуправление Сочи. В округ с чрезвычайными полномочиями был прислан представитель правительства М.М. Хочолава, а «комиссарами и другими административными властями назначались почти исключительно грузины, что очень не нравилось местным» [52]. По свидетельству одного из сочинских эсеров (Н. Чернович*), грузинские администраторы пренебрегали интересами населения округа, и по разным формальностям оттягивали проведение демократических реформ [53]. Спекулируя лишь на страхе местных «левых» элементов перед белой контрреволюцией, грузинские функционеры, судя по фактам, собирались таким вот образом выиграть время для себя, дабы надолго, а быть может навсегда закрепиться в этом регионе. Видя, что пышные обещания эмиссаров грузинского правительства не приобретают форму конкретных дел, в оппозицию к официальному Тифлису перешли некоторые влиятельные члены местной организации эсеров (Николай Науман и др.) [54].

      Уже в сентябре 1918 года Е.П. Гегечкори с нескрываемой тревогой сообщал своему премьеру, что в Сочи «в настоящее время отношение к нам изменилось к худшему» [55]. Ситуация в округе стала кардинально меняться не в лучшую для всех сторону сразу после замены интернационального /186/

      50. К вопросу о Сочинском округе// «Наше знамя» (газета,Тифлис),1919, 1 января.
      51. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 99.
      52. Чернович И. Указ. соч. И «Народное знамя», 1919, 26 марта. Некоторое время должность окружного комиссара занимал офицер Ашот Наджарян, но затем он был заменен неким Дзнеладзе, которого сочинские обыватели не без оснований подозревали в организации ночных грабежей. В Адлере же администрацию возглавлял Е. Перадзе. См.: «Закавказское слово», 1919, 15 марта.
      * У автора данной статьи есть предположение, что под этим псевдонимом скрывается Николай Владимирович Воронович, из-под пера которого затем вышла знаковая публикация в «Архиве русской революции».
      53. «Народное знамя», 1919, 25 марта.
      54. В Грузии: в Сочинском округе // «Борьба», 1918, 21 декабря.
      55. ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 26. Л. 38-40. Аналогичного мнения придерживался другой очевидец, также утверждавший, что в течение первых 2-х месяцев местное население успело уже разочароваться в «демократической власти». См.: Чернович Н. Указ. соч. // «Народное знамя», 1919, 26 марта.

      отряда «народной гвардии», состоявшего большей частью ил сознательных тифлисских рабочих, на обычные армейские части. Совершенно разные источники абсолютно едины во мнении, что «народогвардейцы вели себя безукоризненно, не было ни одного случая мародерства, насилия или просто обиды». После же прибытия в округ регулярных грузинских войск, «начались незаконные реквизиции не только продуктов и фуража, но и лошадей и скота. Большинство реквизиций происходило самочинно, без ведома военных и гражданских властей» [56]. Виной тому была, главным образом, низкая организация вооруженных сил Грузии и отсутствие в армии должной дисциплины.

      Грузинская сторона, таким образом, установила в Сочинском округе фактически оккупационный режим. По утверждению назначенного ею же управляющим «климатической станцией» в Гаграх Н.В. Вороновича, «хорошие отношения с русским крестьянством впоследствии были испорчены грузинскими военными властями и некоторыми гражданскими чиновниками, принявшимися за реквизиции» [57]. Местный же информатор тифлисской газеты сообщал, что «безобразия грузин <...> в первые 4-5 месяцев [вызвали] ненависть также в среде русских крестьян, но И. Рамшивили, Г. Анджапаридзе, Е. Гегечкори своими частыми посещениями, речами и при помощи различных [местных социалистических] деятелей, которые поступили на грузинскую службу [Петру Измайлову, например, было поручено заведовать всем курортным хозяйством. — Б.М.] <...> и трепетали пред Добровольческой армией, ослабили эту ненависть, объясняя, что из двух зол меньшее — грузинский режим, поскольку <...> грузины рекрутов не берут, а Добровольческая армия проводит строгую мобилизацию» [58]. Об усиленной пропагандистской кампании против белых упоминает также Деникин, говоря о «демагогических посулах грузинских комиссаров, обливавших потоками грязи Добровольческую армию» [59].

      Официальный Тифлис, судя по всему, достаточно хорошо был информирован о состоянии дел в округе. «Особый отдел» грузинского штаба в Сочи ставил в известность начальство, что «недопустимые деяния, хищения, грубое отношение со стороны местных властей в лице районных комиссаров и регулярных воинских частей — противопоставляет население грузинскому правительству» [60]. «Мне самому пришлось лично видеть, — докладывал премьеру комиссар правительства Мухран Хочолава, — результаты ряда недопустимых деяний, хищений и грубого отношения к населению со стороны солдат» [61]. В январе 1919 года Сочинский Русский национальный совет обратился в правительство Грузии с жалобой на безобразное поведение грузинских солдат [62]. Вскоре Н.Н. Жордания сам публично признал, что «наши пограничные части не оказались на должной высоте и не /187/

      56. «Народное знамя», 1919, 26 марта.
      57. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 93.
      58. «Ашхатавор» (газета «Труженник», Тифлис), 1919, 13 мая (на арм. яз.).
      59. Деникин А.И. Указ. соч. С. 223.
      60. Козлов А.И. Борьба трудящихся Черноморья за власть Советов (1917-1920 гг.). Ростов/Д, 1972. С. 79.
      61. ЦГИАГ, Ф. 1861. Оп. 2. Д. 116. Л. 22-27.
      62. Там же. Л,. 15.

      оправдали звания демократической армии. Они своим поведением вызвали неудовольствие среди населения» [63]. При сём надо заметить, что поведение пришлых грузинских солдат не смогло испортить традиционно добрососедские отношения между местными грузинами и другими национальностями округа. По счастливой случайности Сочинский округ оставался тем редким регионом на Кавказе, где в это смутное время не произошло ни одного межнационального конфликта среди его жителей.

      Лидеры влиятельной партии национал-демократов (Вешапели, Готуа, Мачабсли, Гвазава и др.) активно муссировали идею «Грузия для грузин». Как писал о них официоз правящей Социал-демократической рабочей партии Грузии: «Смысл каждой их речи сводился к тому, что все армяне, русские, осетины и проч. — враги грузинского народа, что против них надо принимать репрессивные меры. Изгнание армян в Армению, русских в Россию [вот их требование]» [64]. Как свидетельствуют факты, такая пропаганда не осталась без последствий. Притеснения в Сочинском округе со стороны грузинских солдат были не только стихийным проявлением ксенофобии, но и позицией отдельных представителей властей Грузии, которые, пожалуй, специально оставляли без внимания эти явления, вероятно имея целью потеснить его негрузинское население. Как отмечает З.Д. Авалишвили, «некоторые указывали на значение Сочинского округа для грузинской колонизации» [65]. Поселив в округе безземельных крестьян из западных уездов Грузии, надеялись, таким образом ослабить социальную напряженность внутри грузинского общества.

      Положение дел в округе, судя по фактам, было в фокусе постоянного внимания лидеров ВСЮР. Деникин был достаточно осведомлен, когда писал: «Шли повальные грабежи и разбои. Десятипроцентный сбор натурой со всех продуктов сельского хозяйства и товаров вызвал прекращение подвоза и торговли и усилил еще больше голод. Население Сочинского округа
      целым рядом депутаций и письменных постановлений обращалось в Екатеринодар с просьбой об избавлении от грузин <...> Прорывавшиеся через грузинский кордон русские и особенно армяне — жители окрестных селений — приносили на наши передовые посты рассказы о творимых над ними расправах и просьбы о помощи» [66]. Возникает впечатление, что Деникин как заинтересованная сторона явно сгущает краски. Однако и Сочинский комитет эсеров 20 января 1919 года направил властям округа «отношение» с настоятельным предложением — «о назначении следственной комиссии в виду все усиливающихся насилий, грабежей и злоупотреблений власти на местах, вызывающие возмущение и даже вооруженные выступления крестьян, подавляемые властями с жестокостью напоминающей карательные экспедиции времен царизма» [67]. /188/

      63. Жордания Н.Н. Указ. соч. С. 205.
      64. См.: Ни одного голоса грузинским шовинистам // «Борьба»,1919, 2 февраля.
      65. Авалов 3. Указ. соч. С. 197. «Все побережье Черного моря до Геленджика более всего подходит для колонизации безземельных мингрельцев и гурийцев, нужда которых в земельном отношении слишком велика». См.: Эристов-Шарвашидзе Н. Указ. соч. С. 33.
      66. Деникин А.И. Указ. соч. С. 222.
      67. Национальный архив Армении (НАА). Ф. 441. Оп. 1. Д. 56. Л. 7. Впоследствии бывший глава военного ведомства Г.Т. Гиоргадзе со скрипом, но все же признал,

      Германия после Компьенского перемирия поспешила вывести весь контингент своих войск из Грузии. В Екатеринодаре преждевременно показалось, что, лишившись действенного покровительства Берлина, грузинское руководство наконец-то станет более покладистым в отношениях с Белым движением. Эти надежды не оправдали себя. Белые генералы тогда
      же прибегли, казалось бы, к более действенному средству давления на руководство Грузии — к экономической блокаде. Председатель «Особого совещания» ВСЮР генерал А.М. Драгомиров в записке от 21 ноября 1918 года отмечает, что «главное командование не меняет своего отношения к Грузии, так как ее правительство еще не отказалось от своих стремлений по отношению к области Сочи — не разрешать ввоз хлеба, запретить товарооборот с Грузией» [68].

      Все заинтересованные стороны достаточно хорошо понимали, что неопределенное политико-правовое положение Сочинского округа не могло далее оставаться таковым и оно чревато было серьезной эскалацией конфликта. Руководство же Грузии все более опасалось дальнейшей радикализации позиции командования Добровольческой армии. Судя по фактам, намереваясь и впредь контролировать спорную территорию, официальный Тифлис стремился прежде всего заручиться на это согласием британцев, уже начавших оккупацию стратегических районов на Южном Кавказе. Однако для начала грузинским политикам необходимо было уже иметь достаточно веские аргументы в своем политическом багаже. Дабы соблюсти все формальные процедуры и получить столь необходимое свидетельство о «народном волеизъявлении», в Сочи вновь был командирован Г.Н. Анджапаридзе. Его распоряжением 1 декабря 1918 года был созван окружной крестьянский съезд [69]. Единственный в Сочи эсер-грузин (П. Джанашиа) занял кресло председателя этого форума. Это мероприятие, по сути, прошло под сильным грузинским влиянием. Эмиссары грузинского правительства выступали с широковещательными заявлениями, обещая уже вскоре кардинально улучшить культурно-хозяйственное положение в спорном регионе. Анджапаридзе и другие напористые ораторы горячо уверяли делегатов, что «временное» присоединение округа к Грузии является жизненно необходимым именно в интересах самого крестьянства, как «избавляющее его от ужасов гражданской войны» в России [70]. Самым же громким из всех их заявлений стало обещание о немедленной организации выборов в местное земство. Сторонники грузинской ориентации, устроив подлинно виртуозный политический спектакль , в конце концов, вырвали у большинства крестьянских делегатов столь необходимое им, хотя и компромиссное постановление. Съезд вы сказался за временное присоединение к Грузии, однако, до воссоединения отдельных областей России на федеративных началах. Это умеренное решение, тем не менее, вызвало взрыв негодования среди тех лиц в Сочи, которые открыто сочувствовали державному Белому дви-/189/

      в бытность его министром были «отдельные бесчинства» со стороны солдат. См.: Военный суд // «Слово» (газета, Тифлис), 1920, 3 августа.
      68. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 446. Оп. 2. Д. 33. Л. 12.
      69. «Кавказское слово», 1918, 6 декабря.
      70. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 99.
      71. Документы и материалы... С. 414—415.

      жению. Резолюция съезда тотчас же была названа ими «государственной изменой» [72]. Местные сторонники «единой и неделимой» поспешили направить в Екатеринодар депутацию, которой поручили настоятельно просить командование Добровольческой армии как можно скорее освободить округ от грузинских властей [73]. Это обращение, однако, тогда осталось без серьезных последствий. Но в декабре 1918 года Деникин всё же направил в соседний Туапсинский округ 2-ю дивизию (3000 штыков) [74].

      Законодательному присоединению Сочинского округа к Грузии помешали, возможно, форс-мажорные обстоятельства. В середине декабря 1918 года произошло локальное вооруженное столкновение между Грузией и Арменией. Правительство Грузии намеревалось немедля перебросить сочинский отряд своих войск в зону армяно-грузинского конфликта, но опасалось, что Деникин откроет против Грузии «второй фронт». Официальный Тифлис ошибочно предполагал, даже не имея к тому никаких фактических оснований, наличие некого военного союза между ВСЮР и правительством в Ереване [75]. Дабы не оказаться в их «тисках», грузинское руководство в момент наибольшего разгара кризиса решило все же пожертвовать частью своих прежних амбиций и добровольно уступить Сочи. Этот политический гамбит, по замыслу грузинских лидеров, вероятно должен был в итоге увенчаться банальным разменом на гарантии командования ВСЮР в отношении интересов Тифлиса в Абхазии. С этой целью они сперва попытались задействовать в качестве посредника Русский национальный совет в Тифлисе, но тот постарался уклониться от этой миссии [76]. Оказавшись в крайне затруднительном положении, грузинская сторона обратилась к находящейся в Тифлисе Британской военной миссии. Взявший на себя функции посредника полковник Джордан предложил нейтрализовать спорный регион и передать его под власть местного земского самоуправления. Грузинские войска в округе предполагалось заменить контингентом британских военнослужащих [77]. 15 декабря 1918 года, как пишет Деникин, неожиданно для белого командования началась эвакуация грузинских солдат из Причерноморья. «Сочинский округ по соглашению с англичанами признается нейтральным, — пояснил мотивы отхода своих войск генерал Кониев, — [однако] управление в округе остается грузинским» [78]. «Наши части без всякого давления со стороны Добровольческой армии покинули позиции на границе Сочинского округа и отошли к югу. Это передвижение было произведено нашим командованием в уверенности, что неприкосновенность границ округа достаточно гарантировано состоявшимся согла-/190/

      72. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 100.
      73. Чернович Н. Указ. соч. // «Народное знамя», 1919, 27 марта.
      74. Козлов А.И. Указ. соч. С. 97.
      75. «Наш "союз с Арменией", — иронизирует Деникин, — принадлежал к одной из грузинских легенд. Но она сослужила нам, несомненно, большую службу, отвлекая силы и умеряя в значительной степени воинственный пыл Азербайджана и Грузии, считавших свой тыл при наступлении на север открытым для удара армянской армии». См.: Деникин А.И. Указ. соч. С. 253.
      76. По Кавказу: Сочи // «Народное знамя», 1919, 30 января.
      77. Воронович Н.В. Указ. соч. С. 101.
      78. Деникин А.И. Указ. соч. С. 224.

      шением» [79], — сообщал официоз грузинских социал-демократов. «Все эти переговоры приняли спешный характер как раз именно к середине декабря месяца, когда на юге республики шла борьба из-за Лори и Ахалкалак, и определенно начали замирать к моменту ликвидации армяно-грузинского конфликта» [80], — отмечала тифлисская пресса. Об условиях же англо-грузинского «джентльментского» соглашения белому командованию впервые стало известно, как утверждает Деникин, из сочинской газеты «Свободная мысль». Стремясь избежать интернационализации «сочинского вопроса», глава ВСЮР поспешил отдать распоряжение частям своей армии немедленно выдвинуться впереди, не вступая в бой с грузинским отрядом, занимать оставляемую им территорию. 29 декабря грузинские солдаты покинули станцию Лоо, которая была незамедлительно занята 3-м офицерским полком Добровольческой армии. Грузины же, стремясь избежать дальнейшего продвижения белых, остановились на речке Лоо [81].

      Идея аннличан нейтрализовать Сочинский округ, таким образом, обернулась форменным конфузом. После прекращения военных действий между Грузией и Арменией грузинское правительство в январе 1919 года настоятельно потребовало от белых отойти на прежнюю линию раздела [82]. Прибывший в Т иф л и с командир 27-й британской дивизии Г. Форестье-Уоккер, 4 января 1919 года обратился к главе парламента Грузии с «тезисами». 21-й из них касался предыдущих событий в Сочинском округе. «Я до сих пор не знаю подлинную причину спора, — пишет британский генерал, согласно условиям грузины должны были очистить Сочинский уезд, но и русские не должны были занимать его. Грузинское правительство заявило полковнику Джордану протест, что они выполнили условия эвакуировав уезд, а русские вслед за ними и вопреки достигнутому соглашению заняли уезд. Но я должен указать, что соглашение не было достигнуто. Самое большее были сформулированы условия, на которые надеялись, что ген. Деникин согласится» [83]. Этот британский военачальник тогда же сгоряча поддержал намерение грузинского правительства вывести свои войска из округа. Через месяц, однако, Форестье-Уоккер уже кардинально изменил свое прежнее мнение. 2 февраля 1919 г. он настоятельно предлагал спецпредставителю Деникина генералу И.Г. Эрдели компромиссное решение — введение русской администрации в Сочинском округе, но с грузинскими гарнизонами. Но получил категорический отказ [84].

      Сама же грузинская сторона, по большому счету, и впредь не желала поступаться своими эфемерными геополитическими планами и терять «контрольный пакет» в регионе. Уже тогда очевидцами событий было замечено, что «грузинское правительство в отношении Сочинского округа все время вело двойную игру» [85]. Как только было достигнуто перемирие /191/

      79. «Борьба», 1919, 12 января.
      80. К Сочинскому конфликту // «Народное знамя»,1919,11 февраля.
      81. «Меморандум», Добровольческой армии английскому командованию по поводу взаимоотношений с Грузией//«Кавказское слово», 1919, 5 апреля.
      82. В Грузии: в Сочинском округе // «Борьба», 1919, 12 января.
      83. Шафир Я М. Указ. соч. С.108-109.
      84. Деникин А.И. Указ. соч. С. 228.
      85. От редакции // «Народное знамя», 1919, 27 марта.

      с Ереваном, официальный Тифлис поспешил переиграть ситуацию в Сочи в обратную сторону и вернуть все на свои прежние места. Прибывшие из столицы Грузии функционеры, в очередной раз прибегли к уже испытанному ими механизму. 5 января 1919 они созвали «пленарное заседание общественно-демократических организаций города Сочи». Резолюция этого мероприятия гласила, что демократическая общественность «считает необходимым, чтобы Правительство Грузии и впредь руководило внутренней жизнью Сочинского округа, пока вопрос о нем в связи с вопросом о всей России не получит окончательного разрешения на международной мирной конференции» [86]. «Эта идея могущественной и целебной силы "мирной конференции" и ее компетенции разрешать самостоятельно, без самой России, ее судьбу, — пишет Деникин, — проводилась чрезвычайно настойчиво всеми союзными представителями на Юге. Она встречала признание среди кавказских новообразований и казачьих самостийных групп и вызывала глубочайшее негодование среди всех национально мыслящих элементов русского общества» [87]. Таким образом, у грузинской стороны в какой-то момент возник сильный соблазн воспользоваться, как им казалось, благоприятной международной конъюнктурой и вновь «попытать счастья». Как представляется, в этом не последнюю роль сыграли находящиеся в Тифлисе британские генералы, в частности Форестье-Уоккер, который поспешил заявить, что не потерпит никакой агитации в пользу воссоединения Закавказья с Россией [88].

      После «январьской резолюции» сочинских организаций в Тифлисе стали уже всерьез поговаривать о том, что район между реками Мзымта и Шахе, который в грузинской традиции принято называть «Джикети», наконец, должен составить неоспоримую и неотъемлемую часть Грузии. 7 января 1919 года Телеграфное Агентство Грузии опубликовало сообщение: «Теперь окончательно выяснилось, что Сочинский округ и в будущем останется в пределах Грузинской республики <...> Грузинские войска останутся в Сочинском округе» [89].

      Вся курортная публика, которая наезжала обычно из Петрограда и Москвы, не решилась после октябрьских событий возвращаться в столицы, найдя более благоразумным переждать вихри революции на все еще спокойной «Русской Ривьере». Представители имущих слоев городского общества громко обвиняли сочинских социалистов в измене коренным русским интересам. Этот буржуазный электорат обеспечил представителям правых кругов практически половину мест в мест ной городской думе в августе 1918 года. В ней антисоциалистические элементы образовали «прогрессивный» блок. Городскую управу, как следствие, возглавили кадеты. Председате-/192/

      86. Документы и материалы... С. 416.
      87. Деникин А.И. Указ. соч. С. 204.
      88. Деникин-Юденич-Врангель: Мемуары (Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев, сост. Алексеев С.А. ). Москва-Ленинград, 1927. С. 91.
      89. Добровольческая армия и Грузия // «Закавказское слово» (газета, Тифлис), 1919, 14 февраля. «Непонятно стремление нашего правительства, — пишет очевидец событий, — непременно захватить и сделать "бесспорной" эту по всему негрузинскую территорию. В Сочинском округе грузины составляют не более 5-ти процентов населения и ни историческими, ни этнографическими, ни экономическими соображениями нельзя оправдать такую политику правительства». См.: там же.

      лем Сочинской думы по паритетному соглашению стал эсер — С.Я. Тер-Григорян. Сочувствующие Белому движению лица настояли, чтобы управа выделила на нужды Добровольческой армии 100 тыс. рублей [90]. На перевыборах Русского национального совета члены правых российских партий готовились также крепко взять руководство этой структурой в свои руки. Эта более чем ясная перспектива , по всей видимости, была воспринята как угроза политическим интересам грузинских властей. В прессе была опубликована срочная телеграмма, которая сообщала, что «собрание русских граждан для избрания постоянного национального совета, назначенное на 26 января [1 9 1 9 года], не могло состояться в виду насильственного разгона с участием грузинских солдат < ...> Русское население взволновано» [91].

      После занятия англичанами линии Батум — Тифлис — Баку командование Добровольческой армии получило уведомление от британской миссии в Екатеринодаре, что граница между Россией и Грузией установлена ими вплоть до Туапсе. «В Тифлисе ген. Форестье Уоккер с самого начала своего там пребывания, — пишет А.С. Лукомский, — стал определенно на сторону грузинского правительства, поддерживая его в разногласиях с командованием вооруженных сил юга России из-за Сочинского округа <...> Получалось отчетливое впечатление, что англичане собираются в Закавказье вести особую политику, поддерживая отделение от России образовавшихся там республик, а Батум, как вывозной порт для [бакинской] нефти, насколько возможно сохранить в своих руках» [92]. Проведение русско-грузинской разграничительной линии вплоть до Туапсе означало, что исходя из формальной точки зрения — сохранения «статус кво» — «туманный Альбион» одновременно признал, что Сочинский округ должен, до решения мирной конференции оставаться во владении Грузии. С этим лидеры Белою движения согласиться никак не могли [93].

      5 января 1919 г о д а А. М. Драгомиров обратился с официальным письмом к начальнику британской миссии в Екатеринодаре генералу Пулю, где излагался ряд принципиальных требований русского командования, касающихся отношений с Грузией. Главными условиями были: «немедленное введение войск добрармии в Сочинский округ для установления спокойствия и прекращения вооруженных выступлений местного населения: официальное присоединение Сочинского округа к Черноморской губернии, с заменой грузинской администрации — русской» [94]. 22 января генерал Форестье-Уоккер уведомил русское командование, что он получил инструкции поддерживать грузин, «пока их поведение удовлетворительно» (? — Б. М.) и, следовательно, дальнейшее продвижение войск Добровольческой армии в Сочинском округе без предварительного сношения с ним должно быть исключено [95]. К тому же времени относится и письмо к Деникину от Дж. /193/

      90. В Грузии: в Сочинском округе // «Борьба», 1918, 21 декабря.
      91. По Кавказу: Сочи // «Народное знамя», 1919, 1 февраля. Также см.: Хроника: Разгон русского собрания в Сочи // «Закавказское слово». 1919, 1 февраля.
      92. Лукомский А. С. Указ. соч. С. 120-121.
      93. Деникин-Юденич-Врангель: Мемуары. С. 94.
      94. Хроника исторических событий на Дону, Кубани и в Черноморье (март 1918 — апрель 1920 гг.). Выпуск 2-ой. Сост. И.К. Раенко. Ростов/Дон, 1941. С. 143.
      95. Деникин А. И. Указ. соч. С. 224.

      Ф. Мильна, командующего британскими войсками в зоне черноморских проливов. Британский фельдмаршал, между прочим, отмечал, что «окончательная судьба Сочинского округа — это, несомненно, вопрос, который должен быть решен по окончании войны, и всякая попытка решить его теперь же силою оружия должна повести к осложнениям с Грузией <...> Я прошу Ваше превосходительство придти к дружелюбному соглашению с Грузией, по крайней мере в Сочинском округе, и тем избежать военного столкновения с этой страной. Операции против грузин в Сочинском округе никоим образом не способны облегчить ваших операций против большевиков, для каковой цели британское правительство снабжает вас оружием и военным снаряжением» [96]. Как пишет А.С. Лукомский: «"Дружелюбного" соглашения с Грузией относительно Сочинского округа достигнуть было невозможно, ибо грузины, поддерживаемые в этом отношении тем же британским командованием в Закавказье, не хотели и слышать о возможности добровольного отказа от округа» [97].

      Таким образом, английский демарш возымел совершенно обратный результат. Он лишь подтолкнул белое командование на более радикальные действия. Грузинское правительство стало получать сведения о сосредоточении значительных сил Добровольческой армии в уже занимаемой ею полосе Сочинского округа. 29 января 1919 года к начальнику штаба британской миссии в Тифлисе обратились вице-глава МИДа К.Б. Сабахтарашвили и заместитель военного министра генерал А. Гедеванишвили. Высокопоставленный британский офицер сообщил взволнованной грузинской стороне, что части белогвардейцев прибывают на границу спорного региона «по техническим причинам» и не преследуют никаких агрессивных целей по отношению к Грузии [98]. Секретарь правительства Г. Цинцадзе, в свою очередь, поспешил поставить в известность М.М. Хочолаву и генерала Кониева, что британцы твердо заверили грузинское руководство, что нападение на Грузию, дескать, будет воспринято ими не иначе, как объявление войны их Соединенному королевству. Успокоенные таким манером грузинские политики не преминули распространить поспешную информацию о том, что «заверения представителей великой державы явились достаточной гарантией для Грузии против посягательств с Севера» [99].

      В начале 1919 года мелкие стычки между жителями округа и грузинскими военнослужащими уже не были таким уж редким явлением. 31 января на хуторе между селениями Верхнее Лоо и Кубанское произошло столкновение местных крестьян и занимающихся мародерством солдат, в результате чего один из военнослужащих был легко ранен. Ответственный за тот сектор старший офицер, заведомо введенный своими проштрафившимися подчиненными в заблуждение, опрометчиво не назначил расследование и, тем более, не доложил о случившемся в штаб. Он прежде всего поспешил выслать вооруженный отряд для подавления якобы вспыхнувшего в тылу /194/

      96. Деникин-Юденич-Врангель: Мемуары. С. 95.
      97. См.: там же. С. 95-96.
      98. Хроника: Добровольческая армия и Грузия // «Закавказское слово», 1919. 30 января.
      99. Военный суд: Сдача Сочи добровольцам // «Слово», 1920, 3 августа.

      его подразделения «восстания» [100]. Тифлисская пресса опубликовала телеграмму, которая сообщала, что «неоднократно повторяющиеся грабежи и возмутительные насилия, чинимые некоторыми грузинскими солдатами Приморского фронта в Сочинском округе <...> вызвали в армянском селении Верхнее Лоо вооруженное сопротивление в целях самообороны. Войска республики Грузия немедленно заняли позиции и открыли военные действия» [101]. М. М. Хочолава, в свою очередь, сообщал, что конфликт легко было бы предотвратить , «если бы местные власти в лице комиссаров, а также регулярные войсковые части стояли на должной выше» [101]. По инициативе Сочинской Громады (нацсовет украинцев) 5 февраля 1919 года состоялось спешное заседание представителей различных общественных организаций города Сочи. Собрание постановило: «1) Потребовать прекращения военных действий и других насилий против мирного населения; 2) Избрать комиссию из 3-х человек для расследования совместно с местными властями всех случае в насилий, учиненных как войсками, так и нишей администрацией; 3) Обратиться со срочной телеграммой к английской миссии в Тифлисе о направлении в Сочи и округ делегации; 4) Ходатайто-/195/

      100. Конфликт произошел исключительно вокруг сел Верхнее (оно же Горное) Лоо и Кубанское. См.: НАА. Ф. 441. Оп. 1. Д. 56. Л, 9-9 об. Однако ряд авторов, по тем или иным причинам, проявляют неточности в описании реальных событий. Так Деникин сообщает, что «вспыхнуло восстание армянских селений, «хватавшее весь прифронтовой и Адлерский районы». См. Деникин А. И. Ук. соч. С. 224. Другой же обратившийся к этим событиям автор ошибочно полагает, что «грузинские гарнизоны в Адлере, Лоо, Горном и Верхнем Лоо и в других пунктах подверглись одновременному нападению. На подавление "восстаний" были брошены пехотные и артиллерийские части. В районе селений Горное и Верхнее Лоо завязались бои». См.: Козлов А.И. Указ. соч. С. 80. Н.В. Воронович отрицает сам факт «восстания», когда пишет, что «добровольцы предупредили нагревавшее восстание армянских поселян и вскоре сами перешли в наступление против грузин». См.: Воронович Н.В. Указ. соч. С. 100. Грузинская сторона обвинила белых в том, что «они сами спровоцировали волнения (курсив мой. — Б.М) среди армян и оправдываясь ими вторглись в округ». См.: Добровольческий «меморандум» // «Борьба», 1919, 3 апреля. На суде же, где рассматривалось обвинение грузинских офицеров в служебной халатности, повлекшей пленение белыми Сочинского гарнизона, ни о каком восстании в тылу грузинских войск вообще не упоминалось. См.: «Слово», 1920, 3 августа. Однако Н.Н. Жордания все же указывал, что («армяне у добровольцев в передовых частях». См.: «Демократическое» правительство Грузии и английское командование // Красный архив, 1927. Т. 21. С. 163. В феврале 1919 года несколько сотен армян из ряда сел сочинского и адлерского районов, ранее особенно пострадавших от грабежей и конфискаций, стихийно примкнули к наступавшим белым войскам. Тем самым, они спешили расквитаться со своими прежними обидчиками. Однако в составе регулярных белых частей сочинские армяне никогда не участвовали в столкновениях с грузинской армией. Сочинский Армянский национальный совет решительно воспротивился мобилизации местных армян, которые составляли тогда 30% населения округа, в ряды Добровольческой армии. В составе ВСЮР из случайных элементов был сформирован лишь «Особый Армянский ударный добровольческий батальон» (300 штыков) под командованием капитана Н.С. Чмшкяна, который находился в Сочи с октября 1919-го по февраль 1920 года.
      101. «Закавказское слово», 1919, 6 февраля.
      102. ЦГИАГ. Ф. 1861. Оп. 2. Д. 116. Л. 22-27.

      вать перед ней об осуществлении плебисцита, чтобы население без всякого давления со стороны войск и администрации могло высказаться об организации местной власти, о политической и экономической судьбе округа; 5) Вывести войска из округа» [103]. Против такой резолюции категорически выступили только П. Измайлов и Я. Цвангер. Хотя представители Сочинского Грузинского национального совета (М.И. Хоперия и др.) благоразумно воздержались при голосовании, власти поспешили подвергнуть аресту нескольких особенно горячо осуждавших на том собрании ее действия и пуще остальных жаждавших британского «протектората» ораторов [104].

      С передовых линий Добровольческой армии, тянувшихся вдоль речки Лоо, достаточно хорошо просматривались маневры грузинской пехоты, тщетно пытавшейся овладеть двумя армянскими селениями. Впоследствии британский генерал Бич указывал Н.Н. Жордания, что «войска Деникина видели, как грузины расстреливали армян из пулеметов у реки Лоо» [105]. Создавшуюся ситуацию белое командование сочло более чем удобным поводом для своего вмешательства в конфликт и поспешило ловко использовать эти драматические события, чтобы установить свой полный контроль над спорной территорией. «К нам доходили вопли о помощи, — утверждал Деникин, — дабы положить конец этому кровопролитию, я приказал войскам Приморского отряда занять Сочинский округ» [106]. Однако его ближайший соратник, напротив, сообщает несколько иную версию событий. «4 февраля грузинские войска открыли неприязненные действия против наших войск, и генерал Деникин приказал перейти в наступление и занять Сочи» [107], — пишет А.С. Лукомский. Так как к моменту начала генерального наступления белых локальный конфликт вокруг армянских сел был уже успешно улажен, а солдаты отведены на постоянное место их дислокации [108], разнобой в этих свидетельствах, по всей видимости, лишь результат поиска наиболее благовидного предлога. Таким образом, напрашивается вывод, что для белого командования не суть важен был сам повод для наступления, будь это «гуманитарная интервенция», либо малоубедительный довод о неких «неприязненных действиях». Главным же, на самом деле, была настоятельная необходимость как-то легитимизировать в глазах Антанты свое применение силы.

      Ранним утром 6 февраля 1919 года части Добровольческой армии, смяв передовые посты грузин, овладели поселком Лоо. В Хосте же белые высадили морской десант, тем самым взяв в плотное кольцо сочинский гарнизон противника. Окруженным частям начальник Туапсинского отряда генерал-майор Бурневич предъявил ультиматум, где сообщал, что получил /196/

      103. См.: НА А. Ф. 441. Он. 1. Д. 56. Л. 4-5.
      104. Карт. Указ. соч. // «Айреник», 1931, октябрь. С. 141 (на арм. яз.).
      105. «Демократическое» правительство... С. 145. Появившиеся же впоследствии из-под пера А.И. Деникина утверждение, что «грузинская артиллерия громила армянские поселки», представляется нам чрезмерным и не подтверждается другими, в том числе армяно-язычными источниками.
      106. Деникин А.И. Указ, соч. С. 225.
      107. Деникин Юденич Врангель: Мемуары. С. 94.
      108. Карэн. Указ. соч. // «Айреник», 1931, октябрь. С. 140 (на арм. яз.).

      приказ от своего командования «занять Сочинский округ ввиду грабежей и насилий, творимых в округе» [109].

      «Сочинский округ занят нами временно и мы готовы оставить его, если не пострадают интересы местного населения», — говорил уже в феврале 1919 года с трибуны парламента Грузии Н.Н. Жордания. Далее, чуть приоткрыв политическое закулисье, он также сообщил: «Мы предложили английскому командованию занять округ. Не дожидаясь ответа, мы начали отходить, но нам предложили остаться до разрешения вопроса об этом округе на мирной конференции. Пребывание в этой полосе для нас было тяжелой обузой и с политической, и экономической точки зрения, и мы готовы были передать ее Кубанскому правительству. Между тем, рабочие, крестьяне и социал-демократическая партия округа заявляли, что Деникин для них неприемлем, и от населения явилось много делегаций с просьбой остаться. Мы думали, что фронт обеспечен британской гарантией и оставили там маленький гарнизон. Слухи о готовящемся наступлении продолжали поступать , но английская миссия заверила, что этого не случится <...>. Представитель английской миссии был удручен, когда мы сообщили ему о вторжении Деникина. Он был уверен, что Деникин не посмеет сделать этого <...> Англия заинтересована в походе Деникина не сюда, а на север, где господствуют большевики» [110]. Тем временем, стремительно продвигавшиеся вперед подразделения 2-й дивизии ВСЮР уже 9 февраля 1919 года вступили в Адлер и Гагры, а затем вышли на линию реки Бзыбь. Последнего обстоятельства грузинская сторона признавать принципиально не хотела. 15 февраля 1919 г. на встрече с Форестье-Уоккером Н.Н. Жордания решительно требовал, чтобы граница его республики проходила севернее Гагр [111]. Позицию грузинского правительства его глава разъяснил уже 18 февраля 1919 года на чрезвычайном заседании Парламента Грузии. «Если отряд Деникина не уйдет из Гагринского округа, — сказал премьер, — мы должны его отогнать силой. Нашей стратегической границей мы считаем "Гагринские Ворота". Река Бзыбь не может быть границей, так как на этой линии мы будем под вечной угрозой» [112]. Народный Совет Абхазии, а подавляющем числе состоящий из членов правящей в Грузии социал-демократической («меньшевистской») партии, 20 марта 1919 года своим постановлением выступил с требованием о немедленном отводе частей ВСЮР с ранее занятой белыми территории «до исторической границы Абхазии» [113].

      В Сухумском округе происходило брожение среди абхазского населения. С сентября 1918 года в Екатеринодаре находилась делегация настроенных не в пользу Грузии абхазов. Они настойчиво звали Добровольческую армию в свою страну. Более того, на юге Грузии в Ахалцихском уезде в феврале /107/

      109. «Закавказское слово», 1919, 9 февраля.
      110. Жордания Н.Н. Указ. соч. С. 200.
      111. «Демократическое» правительство... С. 128.
      112. Жордания Н.Н. Указ. соч. С. 205.
      113. «Кавказское слово», 1919, 26 марта. В текст телеграммы подписанной председагелем НСА Арзаканом Эмухвари вкралась роковая (курьезная) неточность, а именно, границей указана река Бзыбь (!), за которую должны якобы уйти войска. Однако белые так и не форсировали эту водную преграду, следовательно, речь идет, по-видимому, о реке Мзымта, которая тогда уже неоднократно упоминалась в этом качестве.

      1919 года неожиданно вспыхнуло восстание турок-месхетинцев. Сложное военно-политическое положение республики, судя по всему, должно было бы способствовать успеху белых. Однако оперативное вмешательство англичан предотвратило очередное столкновение [113]. Белые не исключали для себя возможности выбить грузинские силы также из Абхазии, где, как утверждает Деникин, «под влиянием нашего наступления начались восстания абхазцев и армян» [115]. Однако британцы оказали на него самое энергичное давление и пригрозили полностью прекратить жизненно необходимые для ВСЮР военные поставки. Начальник 2-й дивизии генерал Черепов поспешил выслать грузинской стороне телеграмму с уведомлением: «о прекращении боевых действий ввиду выполнения п о ставленной задачи» [116].

      Уполномоченный Форестье-Уоккером полковник Уайт прибыл в Сочи и предъявил требование о немедленном выводе частей Добровольческой армии из Сочинского округа. Он безапелляционно заявил, что там «будет установлен английский контроль». Но получил решительный ответ, что «округ очищен не будет» [117]. Максимум, на что нехотя согласилось белое командование — прекратить дальнейшее продвижение.

      Официальный Тифлис назвал действия ВСЮР «вероломным нападением» и возложил всю моральную ответственность за свой конфуз на британцев [118]. Белые же были возмущены не в меньшей степени, по той простой причине, что перед началом операции из британской миссии в Екатеринодаре поступил недвусмысленный сигнал на свободу их действий в отношении Сочи [119]. Форестье-Уоккер, однако, поспешил заявить, что представитель Лондона при ВСЮР генерал Пуль совершенно не осведомлен о направлении «политики Его Величества», после чего тот был отозван из России [120]. Английская сторона и далее, как пишет Деникин, «хранила в тайне свои намерения и цели, а видимая непоследовательность их заявлений и действий приводила в раздражение и нас, и грузин» [121]. 7 февраля 1919 года глава МИД Грузии Е.П. Гегечкори направил ноту протеста начальнику британской миссии в Тифлисе. «Вашему превосходи-/108/

      114. В октябре 1919 года Деникин направил письмо начальнику Британской миссии генералу Хольману, где, между прочим, было сказано: «Когда Грузия в начале текущего года <...> стремилась присоединить к себе непринадлежащие ей части территории, у меня была полная возможность разгромить вооруженные силы Грузии <...> Но представители британского правительства просили меня этого не делать». См.: Деникин-Юденич-Врангель: Мемуары. С. 99.
      115. Деникин А.И. Указ. соч. С. 225.
      116. «Меморандум» Добровольческой армии... // "Кавказское слово", 1919, 5 апреля.
      117. Деникин А.И. Указ. соч. С. 226.
      118. События в Сочинском округе // «Закавказское слово», 1919, 9 февраля.
      119. Карэн. Указ. соч. // «Айреник», 1931, ноябрь. С. 147 (на арм. яз.).
      120. Деникин А.И. Указ. соч. С. 226.
      121. Деникин А.И. Указ. соч. С. 207. Данная запутанная ситуация, по всей видимости, была следствием противоречий и трений в коалиционном кабинете Д. Ллойд-Джорджа, где У. Черчилль активно лоббировал интересы Белого движения, а Дж. Керзон и А. Бальфур выступали, в большей степени, с позиций поддержки новообразований на Южном Кавказе, «как многим казалось, для создания буферной зоны между Персией и Россией». См.: Деникин-Юденич-Врангель: Мемуары. С. 98.

      тельству известно, — писал министр, — что грузинское правительство неоднократно изъявляло желание очистить Сочинский округ при условии, если означенный округ как спорная полоса будет нейтрализован введением туда английских частей. Только такой способ мог предотвратить столкновение <...>. Правительство не может согласиться, чтобы пограничную линию с Грузией занимала добровольческая армия и предлагает очистить Сочинский округ и нейтрализовать его занятием английскими пикетами впредь до окончательного разрешения вопроса об этой спорной полосе на всемирной конференции <...>. Вашему превосходительству известно, что Сочинский округ занимался нами по согласию и настоянию союзного командования, а потому грузинское правительство было уверено, что это положение не может вызвать никаких недоразумений и осложнений. Нотой от 29 января я уведомил Вас о концентрации добровольцев в Сочинском округе Правительство Грузинской республики поручило мне выразить Вам самый решительный протест против такого выступления и заявить, что правительство Грузии <...> с оружием в руках защитит неприкосновенность территории Республики» [122].

      Британские же генералы, в свою очередь, делали все от них зависящее, чтобы убедить Деникина пойти на попятную. Новый начальник британской миссии в Екатеринодаре генерал Бриггс 19 февраля 1919 года представил Деникину следующее заявление: «Я получил указание военного министерства предложить Вам немедленно прекратить операции против Сочи, затем обратить Ваше внимание на постановление мирной конференции от 24 января [1919 г.], в силу которого захват спорной территории будет серьезно вменен в вину захватчику. Если генерал Деникин не согласится ожидать решений из Парижа и не воздержится от перехода в район южной линии Кизил Бурун — Закаталы и далее по Кавказскому хребту до Туапсе на Черном море, то правительство Его величества может оказаться вынужденным задержать (и ли отменить) помощь оружием, снаряжением и одеждой» [123]. «Все это было уже слишком поздно, — пишет Деникин, — запоздалое вмешательство англичан не соответствовало ни русским интересам, ни достоинству русской армии» [124]. По утверждению командования ВСЮР события в округе разразились еще до того, как в Екатеринодаре стало известным решение Парижской конференции о вменении в вину захвата спорной территории силой оружия. Деникин наотрез отказался выполнить требование англичан об отводе своих войск на прежние позиции под тем предлогом, что возвращение грузинской армии в Сочинский округ приведет к возобновлению репрессий в отношении мирного населения [125].

      23 февраля 1919 года в Екатеринодар прибыл представитель Грузии при кубанском краевом правительстве Вачейшвили. Вскоре он телеграфировал своему руководству о неких гарантиях, полученных им от командования Добровольческой армии. В Гаграх появилась рота англичан во главе с полковником Файном, занявшая пикетом единственную переправу на реке /199/

      122. «Закавказское слово», 1919, 11 февраля.
      123. Деникин Юденич-Врангель: Мемуары. С. 95.
      124. Деникин А.И. Указ. соч. С. 227.
      125. «Меморандум» Добровольческой армии... // «Кавказское слово», 1919, 5 апреля.

      Бзыбь — мост на Сухумском шоссе. На Сочинском фронте возобновилось чреватое новым столкновением положение: ни мира, ни войны.

      Белые ввели в Сочинском округе военно-полицейское управление. Администрация и государственная стража назначались из чинов прежней жандармерии и полиции. Новое начальство принялось энергично за восстановление «порядка и законности». Представители «бывших» стали сводить личные счеты с воспользовавшейся «плодами революции» частью населения, вымещая на нем выпавшие на их долю за все послереволюционное время обиды и унижения. Основу местного управленческого аппарата ВСЮР составляли бывшие царские чиновники, постоянно воспроизводившие
      уже ставшие для них традиционными волокиту, бюрократизм, и, самое главное, коррупцию. Основным элементом в действиях администрации стала вседозволенность и дикий произвол. Всякое недовольство ее действиями, напротив, жестко пресекалось под видом борьбы с большевизмом. В отношении местного крестьянства преобладали мотивы мести, подозрения в нелояльности и враждебности. В итоге на контролируемых белыми территориях Причерноморья установился режим беспощадного террора главным образом тех, у кого в руках была грубая сила. «К великому сожалению, — скупо признается Деникин, — окружная администрация Черноморской губернии оказалась в некоторых местах корыстной и преступной; войска злоупотребляли не раз реквизициями; контрразведка вносила своими действиями элемент произвола; карательные экспедиции были суровы» [126].

      Российские социалисты, ушедшие в подполье, усиленно внушали местным крестьянам мысль о том, что при содействии англичан округ может быть «нейтрализован», и это избавит их от реквизиций, податей, налогов, вообще от несения всяких государственных повинностей, в том числе и от воинского набора. Когда в конце марта 1919 года была объявлена всеобщая мобилизация, военнообязанные стали уходить в леса, где организовывались в партизанские отряды, обильно снабжаемые оружием с грузинской стороны. Весной 1919 года в округе уже были две постоянно действующие группы партизан. Первая — капитана Г.Э. Учадзе, в районе Сочи — Дагомыс. Вторая, руководимая Г. Долбая, в зоне Адлера [127]. Уклоняющиеся от мобилизации крестьяне провозгласили лозунг; «Долой гражданскую войну, мы против белых и против красных». Тем самым было положено начало «зеленому движению» в Причерноморье. Сход дезертиров избрал «Народный штаб». «Главковерхом» был избран некий Кикбер, учитель из местного эстонского поселка [128]. Центр этого движения был в грузинском /200/

      126. Деникин А.И. Указ. соч. С. 666.
      127. Козлов А.И. Указ. соч. С. 102. Советская историография рассматривала начало «зеленого» движения в Сочинском округе в общем контексте «борьбы трудящихся за власть Советов». Однако первые партизанские группы в округе возникли на этнической основе, из местных грузин, при активной поддержке государственных структур с сопредельной стороны, конечной целью которых было возвращение округа под власть правительства Грузии.
      128. События в Сочи // «Борьба», 191.9, 28 апреля. Большего разрастания движения удалось избежать благодаря вмешательству Сочинского Армянскою национального совета, который выступил посредником и уговорил начальника округа Бурневича отменить мобилизацию и объявить всеоб-

      селении Пластунское, где попал в засаду и был убит начальник штаба 2-й дивизии полковник Чайковский. Это событие и послужило сигналом к выступлению некоторой части местных крестьян. «Зеленые» заняли Хосту и Адлер. Были серьезные подозрения, что они координируют свои действия с грузинскими военными.

      Белые поспешили распространить сообщение о том, что «военные власти с уверенностью заявляют, что вооруженное выступление жителей русских деревень — следствие созданной грузинами провокации, стремящихся любой ценой присоединить Сочинский округ к Грузии» [129].

      Англичане уверяли лидеров ВСЮР, что «ввиду занятия британскими войсками линии р. Бзыби исключается всякая возможность каких бы то ни было наступательных действий со стороны грузин против Добровольческой армии» [130]. «Получив письменное ручательство ген. Бриггса, пишет Деникин, — я ослабил значительно Сочинский фронт» [131]. Между тем грузинское командование сосредоточило на том фронте крупные силы, в состав которых был также включен батальон ранее интернированных в Грузии русских красноармейцев. К середине апреля 1919 года грузинская сторона имела за Бзыбью 6 батальонов пехоты и 20 орудий. Против этих сил белые держали Кавказский офицерский полк, имевший лишь несколько рот очень слабого состава. 16 апреля в штаб Добровольческой армии поступило сообщение от Мильна о том, что «грузины предполагают атаковать». Затем получена была также телеграмма от генерала Гедеванишвили. «Во избежание возможности кровопролитного столкновения между грузинской и Добровольческой армиями необходимо немедленно разрешить вопрос об установлении пограничной линии, которою, по нашему мнению, является река Мехадырь (в 16 км к северу от Гагр — Б.М.)» [132], — предлагал грузинский главнокомандующий. Внятного ответа из штаба ВСЮР, судя по всему, так и не последовало.

      В ночь на 17 апреля 1919 года грузинские войска, беспрепятственно миновав линию английских постов, переправились на правый берег Бзыби. С рассветом они атаковали малочисленный отряд белых в Гаграх. Последние были обойдены с флангов и поспешно отступили за реку Мзымта, тем более, что в тылу у них вновь появились «зеленые».

      Выступая 17 апреля 1919 года с трибуны Учредительного собрания, глава МИД Грузии Е.П. Гегечкори говорил, что «Правительство Грузии отдало приказ войскам республики на Сочинском фронте перейти реку Бзыбь и занять Гагринский округ и наши стратегические пункты на р. Мехадыр <...>. В отношении Сочинского округа я должен заявить, что мы не отказываемся
      от своих претензий. Но судьбу Сочинского округа мы считаем вопросом, подлежащим обсуждению на Парижской конференции. Теперь же, до разрешения этого вопроса, мы считаем необходимым занять те-/201/

      щую амнистию веем участ никам восстания. Однако вскоре белые нарушили свое обещание и обрушили на крестьян жестокие репрессии.
      129. Кавказ. Обращение к русским крестьянам добровольческих властей Сочинского округа // «Ашхатавор». 1919, 11 мая (на арм. яз.).
      130. Деникин А.И. Указ. соч. С. 230.
      131. Cм.: там же.
      132. См.: там же. С. 231.

      границы, которые гарантируют нашу республику от вторжения неприятеля» [133]. Таким образом, публично объявив о намерении вытеснить белых с их передовых позиций на Бзыби («программа минимум»), грузинское руководство еще целиком не исключало для себя перспективы полностью восстановить «status quo ante bellum» («программа максимум»). Подконтрольная правительству Грузии пресса постоянно публиковала сообщения о бедственном положении сочинских грузин [134]. В этом контексте нельзя не заметить достаточно прозрачный намек на существование еще одной «козырной карты» в политической колоде официального Тифлиса. Аналогичная публикация появилась и в день возобновления вооруженного конфликта, что не может быть уже само по себе простым совпадением [135]. При благоприятном стечении обстоятельств и под уже не раз испытанным предлогом избавления своих соплеменников из-под чуждой им власти, по всей видимости, грузинские военные не исключали для себя стратегической задачи овладения также районом Сочи [136]. Ведь Деникин сам пишет, что перспектива поставить всех, прежде всего Парижскую конференцию, перед уже свершившимся фактом была слишком заманчивой для грузинской стороны [137]. Тем более, что грузинское наступление затормозилось лишь на реке Мзымта, севернее «гагринских теснин», уже объявленных стратегической границей Грузии. Затем грузинские силы неожиданно, без всякого давления со стороны белых, сами отошли за речку Мехадырь. Здесь спешно был возведен укрепрайон, получивший громкое название — «щит демократической республики».

      Утверждение же о том, что «инцидент» был ликвидирован исключительно благодаря Мильну, который будто бы угрожал грузинскому правительству военным вмешательством [138], кажется нам малоубедительным. Будь это так, то что мешало британскому фельдмаршалу сделать соответствующее /202/

      133. «Кавказское слово», 1919, 25 апреля.
      134. См.: Насилия добровольческой армии в Сочинском округе // «Борьба», 1919, 11 марта.
      135. Добровольцы в Сочинском округе // «Борьба», 1919, 17 апреля.
      136. Местное грузинское население, воодушевленное такой перспективой, не скрывало этого обстоятельства и даже называло срок — праздник Пасхи (20 апреля). См.: Карэн. Указ. соч. // «Айреник», 1931, декабрь. С. 152 (на арм. яз.).
      137. Деникин А.И. Указ. соч. С. 234. Прибывшая для участия в Парижской конференции грузинская делегация 14 марта 1919 года распространила заявление, в котором требовала признать северо-западной границей Грузии речку Макопсе, что находится в 14 км к юру от Туапсе. См.: Меморандум, представленный мирной конференции делегацией грузинской республики и карта Грузии // «Свободная Грузия», 1991, 13 апреля.
      138. Лукомский А.С. Указ. соч. С. 119. У. Черчилль пояснил с трибуны британского Парламента, что военные действия приостановились «после угрозы послать английские войска в Гагры». Кому на самом же деле была адресована эта «угроза», британский военный министр так и не расшифровал. См.: Запрос о Грузии в английском парламенте // «Кавказское слово», 1919, 21 июня. Грузинская же сторона на официальном уровне уклонилась от каких-либо комментариев по этому поводу. Лишь Е.П. Гегечкори ограничился сообщением депутатам Учредительного собрания республики, что отношения с британскими военными обострились после занятия грузинами Гагр. См.: Сообщение м-ра иностранных дел // «Кавказское слово», 1919, 11 мая.

      внушение грузинской стороне еще до столкновения. Вместо итого англичане настоятельно советовали Деникину «отвести войска к северу как можно дальше» [139]. Если даже «англичане ультимативно потребовали от грузинского правительства прекратить дальнейшее наступление на Сочи» [140], есть ряд иных фактов, которые позволяют с достаточной долей уверенности говорить, что сложившаяся на тот момент критическая ситуация разрядилась помимо вмешательства британцев. Тифлисская армяноязычная пресса открыто публиковала целую серию сообщений о тех драматических событиях, в которых прямо и без обиняков утверждалось, что лишь самооборона местных армян лишила грузинских военных соблазна взять полный реванш над ВСЮР также и за Мзымтой [141]. За подобные «крамольные» материалы любая газета, к тому же еще и принадлежащая «Дашнакцутюн», могла бы тотчас же быть закрыта распоряжением МВД, что было, кстати, весьма распространенной практикой того времени*. Однако этого, как видим, не произошло. Компетентные органы следовательно, тем самым, сами, хотя бы и косвенно, признали наличие некого «армянского фактора» во всей этой чрезвычайно запутанной истории. Более того, посредством подконтрольного им Сухумского Армянского национального совета грузинские
      функционеры пытались заставить отказаться от самообороны и разоружиться все армянское население севернее Бзыби [142]. Пиленковская волость (ныне Цандрыпш), где этот трюк удался, затем была отдана на поток и разграбление. Ряд же армянских селений нагорной части Гагринского района (Христофорово и др.) вынужденно прибегли к самообороне. В тылу грузинских войсковых частей, как следствие, совершенно неожиданно для них образовался внутренний фронт [143]. Начальник штаба «народной гвардии» Грузии В. Джугели утверждал, что лишь к 3 мая 1919 года он смог сформировать в Гаграх особую колонну подчиненных ему войск, специально предназначенную «для обезоруживания армянских горных поселков» [144]. Таким образом, вышеуказанные обстоятельства, судя по всему, позволили командованию ВСЮР тактически выиграть так необходимое для него время и, хотя «ослаблять главные фронты не представлялось возможным», к началу мая 1919 года с большим трудом, но все же стянуть в район Сочи около 2800 штыков, против 5-6 тыс. у грузин [145]. /203/

      139. Деникин А.И. Указ. соч. С. 231.
      140. См.: Воронович Н.В. Указ. соч. С. 108.
      141. Последние события в Сочи // «Ашхатавор», 1919, 18 мая (на арм. яз.). Также см.: Понтаци А. Последние происшествия в Сочи // «Ашхатавор», 1919, 23 мая (на арм. яз.).
      * Так, за публикацию, на взгляд властей, неверной информации о положения дел на сочинском фронте, газета «Тифлисский листок» в июне 1919 года была закрыта, а ее редактор, видный социал-демократ Г.Я. Франчески был выслан из страны.
      142. Понтаци А. Положение в Сочинском округе // «Ашхатавор», 1919, 10 июня (на арм. яз.).
      143. Понтаци А. Положение в Сочинском округе // «Ашхатавор», 1919, 5 июня (на арм. яз.).
      144. Джугели В. Тяжелый крест (Записки народогвардейца). Тифлис, 1920. С. 146.
      145. Деникин А. И. Указ. соч. С. 230, 232.

      «Войскам Черноморья приказано было перейти в наступление и выбить грузин из Сочинского и Сухумского округов» [146], — пишет Деникин. Это утверждение лидера ВСЮР кажется нам недостаточно убедительным так как грузинские военные уже на тот момент обладали как численным так и позиционным преимуществом над группировкой белых в Сочи. Пришла, наконец, очередь последних обращаться за посредничеством к англичанам.

      Англо-грузинские консультации состоялись после середины мая 1919 года. Грузинская сторона была уже в целом настроена на мирное разрешение спорных вопросов. 16 мая в беседе с британским военным атташе в Тифлисе генералом Бичем Н.Н. Жордания выражал уверенность, что достижение русско-грузинского соглашения исходит из интересов самого Деникина, поскольку добровольческое командование сможет тогда перебросить свои войска из Черноморья на антибольшевистский фронт. Глава правительства Грузии считал желательным соглашение с ВСЮР, но на условиях договора о неприкосновенности ранее декларированных границ своей республики [147]. Официальный Тифлис, таким образом, не оставлял попыток договориться с Деникиным о компромиссе, то есть прекращении поддержки «красно-зеленых» партизан в его тылу в обмен на часть побережья.

      В столицу Грузии отправился также Бриггс, однако, лишь в качестве личного эмиссара Деникина, а не своего правительства. Его прения с грузинскими официальными представителями к тому же «имели чисто академический характер» [148]. 23 мая в Тифлисе состоялась встреча Бриггса с министрами — Е.П. Гегечкори и Н.В. Рамишвили. В качестве главного условия для начала прямых русско-грузинских переговоров английский генерал назвал отход грузинской армии за линию реки Бзыбь. Вторым же условием было выдвинуто «пожелание» о нейтрализации Сухумского округа, однако, оно уже не носило прежний ультимативный характер. В ходе той беседы глава МВД Рамишвили, в свою очередь, сформулировал точку зрения грузинской стороны. «Мы, — сказал министр, — настаиваем на сохранении за нами стратегической границы р. Мехадыр, которая в то же время является исторической границей Абхазии. Это единственное правильное решение пограничного вопроса — до окончательного его разрешения Парижской конференцией» [149]. 24 мая Н.Н. Жордания вновь лично посетил Британскую миссию. Бич поспешил предупредить грузинского премьера, что в случае нового столкновения с ВСЮР, белые вряд ли ограничатся пространством до р. Бзыбь, а наверняка пойдут дальше, в Абхазию. Английский генерал настойчиво убеждал Жордания согласиться на условия, предложенные Деникиным. Аргументируя свою позицию, британец сказал, что «соглашение /204/

      146. Там же. С. 232.
      147. «Демократическое» правительство... С. 150, 152.
      148. Деникин А.И. Указ. соч. С. 233.
      149. Ментешашвили А. Из истории взаимоотношений грузинского, абхазского и осетинского народов 1918-1921 гг. Тбилиси, 1990. С. 28-33. Грузинские историки суть разногласий видят отнюдь не в пограничном конфликте между Белым движением и Грузией, а в планах «захвата Абхазии и Грузии в целях восстановления "единой и неделимой" России». См.: там же. С. 28. Что заявления командования ВСЮР «в отношении Гагры и всей Абхазии, имели конечной целью уничтожение независимости Грузии». См.: Гамахарин Д., Гогин Б. Указ. соч. С. 86-87.

      с Деникиным сильно подняло бы Грузию в глазах цивилизованного мира, борющегося с большевизмом. В Европе сказали бы, что маленькая Грузия в сочинском вопросе настолько проявила способность к мудрой государственности, что во имя борьбы с большевизмом принесла жертву, войдя в соглашение с Добровольческой армией и этим дала возможность Деникину перебросить крупные силы с Черного моря на большевистский фронт» [150]. Командование ВСЮР уже начинало свой «поход на Москву», и британские военные всячески поддерживали его в этом стремлении. Чтобы исключить возможность дальнейших столкновений, Жордания предложил нейтрализовать территорию между реками Мехадырь и Бзыбь, введя туда пикеты английских или итальянских «миротворцев».

      Угроза общего контрнаступления войск ВСЮР, в случае неудачи «добрых услуг» английских генералов, как и ожидалось, оказалась всего лишь блефом. Дело ограничилось локальным столкновением, случившимся 30 мая 1919 года в районе армянского села Христофорово [151]. Командующий британскими войсками в Закавказье канадский генерал Дж. Корн 11 июня 1919 года не замедлил установить новую русско-грузинскую демаркационную линию, на основе которой Гагринский уезд все же должен был отойти под контроль белых [152]. Грузинское правительство специальной нотой решительно отвергло этот проект. Оно вновь предложило превратить весь прифронтовой рай он в нейтральный, заняв его английским пикетом [153]. Непреклонная позиция правительства Грузии, в конце концов, увенчалась успехом. Английское командование с согласия обеих сторон между реками Псоу и Мехадырь образовало «нейтральную зону» — полосу в 7-10 верст шириной [154]. На Сочинском фронте вновь установилось негласное перемирие. /205/

      150. Стенограмму переговоров см.: «Демократическое» правительство... С. 146-149.
      151. Перестрелка в Сочинском округе // «Кавказское слово», 1919, 4 июня. Летом 1919 года состоялась еще одна попытка примирения сторон. Прославленный кавалерийский генерал, князь Н.Н. Баратов (Бараташвили) предложил руководству Грузии дать ему политические полномочия для поездки к Деникину, с которым он и прежде был хорошо знаком. Грузинское правительство поспешило откликнуться на эту инициативу. Основными задачами этой миссии являлись: 1. Установление нормальных политических отношений между Грузией и ВСЮР; 2. Урегулирование пограничного вопроса; 3. Возобновление торгово-экономических отношений». В обмен на признание независимости Грузии, грузинское правительство обещало полное спокойствие в тылу ВСЮР. Генералу Баратову удалось склонить Деникина к примирению с Грузией. Из поездки он вернулся уже как представитель главнокомандующего ВСЮР в Закавказье. Однако, в сентябре 1919 г. в Тифлисе большевистское подполье осуществило покушение на Баратова, в результате чего он был тяжело ранен и не смог продолжить свою деятельность. Его заместитель генерал-майор В.Н. Воскресенский продолжил переговоры, которые он однажды повел в таком неподходящем для грузинской стороны тоне, что вместо улучшения отношений еще более обострил их. См.: Шафир Я.М. Указ. соч. С. 129-131.
      152. Письмо генерала Кори к председателю правительства Грузии // «Кавказское слово», 1919, 26 июня.
      151. Телеграмма Е. Гегечкори премьер-министру Англии Ллойд-Джорджу // «Кавказское слово», 1919, 29 июня.
      154. Фивицкий В.В. Зеленая армия в Черноморье (1919-1920 гг.) // «Пролетарская Революция», 1924, № 8-9. С. 52 (схема № 2).

      Лидеры российских эсеров утверждали, что большевистские «извращения» идей Февраля отбрасывают в лагерь белых самые широкие слои населения, особенно крестьян. А посему для возврата их в русло демократической революции необходимо занять позицию некой «третьей силы» между большевиками и Белым движением [155]. Партия эсеров инициировала 18 ноября 1919 года в Гаграх, при активной поддержке грузинских властей, съезд крестьянских делегатов от Черноморской губернии. Его постановлением был образован «Комитет Освобождения Черноморья» (КОЧ). Вдохновителями организации являлись В.Н. Филипповский* и Н.В. Воронович. КОЧ ставил себе целью путем вооруженного восстания освободить Черноморье от власти белых и образовать там лимитрофную «демократическую республику».

      Для руководства Грузии вопрос о том, кто именно победит в российской гражданской войне — красные или белые — был не столь важен, как вопрос о защите независимости собственной страны. Правительство Грузии проводило политику, главным императивом которой было настоятельное желание обеспечить максимально комфортные условия для строительства своего национального государства. Мысль о возможности создания «буферных» республик против белой армии — в случае ее победы над Советами — и против Советов — в случае их победы над белой армией — прельщала грузинское руководство, которое стремилось как можно больше отгородиться от России. С этой целью грузинские политики выдавали разного рода политические авансы лидерам кавказских горцев и кубанских «самостийников».

      Грузинские власти не обошли своим вниманием и КОЧ, выделив ему денежную субсидию и вооружение. Дабы вся работа протекала в интересах Грузии, правительство Жордания послало в КОЧ своего политического комиссара — Лео Рухадзе. Командование грузинских войск имело инструкцию помогать КОЧу — «поддерживая, но не вмешиваясь» [156].

      Между тем в декабре 1919 года, как пишет Деникин, все силы, которые можно было снять со второстепенных направлений, были переброшены на север против Красной армии. Сочинский фронт заняли Сальянский и Ширванский полки, состоявшие почти исключительно из пленных красноармейцев. Предполагалось, что на «пассивном грузинском фронте» эти части, приведенные в порядок, должны были устоять [157]. Однако, когда 28 января 1920 года отряды КОЧа внезапно атаковали их, большая часть солдат быстро перешла на сторону «зеленых». Фронт белых моментально рухнул. КОЧ перебрался в Сочи. А в первых числах мая 1920 г. в округ вступила Красная армия. /206/

      155. См.: Политический архив XX века. Партия социалистов-революционеров в первые годы советской власти (В.М. Чернов. Из истории партии социалистов-революционеров. Отрывок)// «Вопросы истории», 2006, № 4. С. 89.
      * Бывший морской офицер-механик, балтиец, член Комуча.
      156. Шевцов И.Б. Особое задание (Воспоминания о деятельности причерноморских партизан в 1919 1920 гг.). Москва. 1960. С. 19. В составе вооруженных сил КОЧа, названных «крестьянским ополчением», находились два грузинских отрада. В заместители Н.В. Вороновича (командующий ополчением) был командирован офицер грузинской «народной гвардий» подполковник Глонти.
      157. Деникин А.И. Указ. соч. С. 670.

      7 мая 1920 года в Москве, как известно, был подписан «договор о мире» между РСФСР и Грузией. Большевистские лидеры рассматривали это соглашение лишь как временную политическую уловку. Но даже в таком контексте, тем не менее, удалось в целом разрешить жгучий вопрос пограничного размежевания между двумя соседними государствами*. Таким образом, этим актом, наконец, была поставлена жирная точка в затянувшемся территориальном споре, вызванном стремительным распадом империи Романовых.

      * Позднее, еще до демаркации российско-грузинской границы, Пиленковская волость, к северу от реки Багерииста (Холодная), волевым решением местного
      ревкома вновь была возвращена в состав Сочинского округа. В апреле 1922 года ЦИК ССР Абхазии обратился к правительству РСФСР с просьбой «восстановить» границу Абхазии по реке Псоу. В октябре 1924 года ЦИК РСФСР принял постановление о присоединении части Сочинского района к ССР Абхазии. Президиум Юго-восточного крайисполкома наотрез отказался выполнить это указание. См.: Анчабадзе З.В. Очерк этнической истории Абхазского народа. Сухуми, 1976. С. 24. Решение вопроса затянулось до начала 1929 года, когда территория в 489 кв. км, с населенными пунктами Пиленково (абх. Цандрынш, груз. Гантиади), Ермоловка (абх. Гячрышп, груз. Леселидзе), Микельрипш и Христофорово, окончательно была переподчинена в административном отношении к ССР Абхазия.

      Историческое пространство: Проблемы истории стран СНГ / под общей редакцией: А. Чубарьян. М.: Наука, 2013. С. 174-207.
    • Ренев Е.Г. Крестьянство и Ижевско-Воткинское антибольшевистское восстание // Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 263-278.
      By Военкомуезд
      КРЕСТЬЯНСТВО И ИЖЕВСКО-ВОТКИНСКОЕ АНТИБОЛЬШЕВИСТСКОЕ ВОССТАНИЕ

      Аннотация. Статья посвящена значимому вопросу знаменитого антибольшевистского восстания в 1918 г. Автор показывает роль и место крестьянского населения в восстании, которое воспринимается в историографии как рабочее. Он задается вопросом, насколько масштабным было крестьянское участие и оценивает его, исходя из своеобразного хозяйственного уклада жизни
      заводов на Урале. Многие окрестные деревни были хозяйственно связаны с заводами. В развитие исследовательского сюжета, в приложении помещены воспоминания местного жителя и советского активиста.

      Ключевые слова: Гражданская война, крестьянство, Прикамье, восстание 1918-го года

      Е.Г. Ренёв (Ижевск)

      Недавно исполнилось 100 лет Ижевско-Воткинскому антибольшевистскому восстанию (8 августа – 13 ноября 1918 г.). Много работ разного плана написано на эту тему, но ряд ее основных узлов по-прежнему остается вне внимания историков. Один из них – крестьянский, говоря словами классиков марксизма-ленинизма, вопрос. Некоторым аспектам этой проблемы, насколько это позволяет наличие источников, и посвящена эта статья. Восстание в Ижевске и Воткинске принято называть рабочим – насколько это верно?

      Забытая причина восстания и крестьянство

      Историки разных направлений среди основных причин восстания называют недовольство населения политикой военного коммунизма, беспределом продотрядов и местной большевистской власти, выступление чехо-словаков и даже вмешательство держав Антанты. Но одна из них, весьма важная, до сих пор остается вне внимания исследователей, – это забытое и советскими, и современными историками постановление СНК о демобилизации военной промышленности от 9(22) декабря 1917 г.:

      «КО ВСЕМ ТОВАРИЩАМ РАБОЧИМ РОССИИ
      …Ныне Рабочим и Крестьянским правительством России заключено с центральными державами Европы, по воле Советов рабочих, солдатских и /263/ крестьянских депутатов, перемирие, которое, вероятно, в ближайшем будущем перейдет в общий демократический мир для всех народов Европы. Само собой разумеется, что теперь изготовление предметов военного снаряжения явилось бы совершенно бесцельной тратой народного труда и достояния. Таким образом, товарищи, надо немедленно же прекратить дальнейшее производство этих продуктов и сейчас же перейти к производству предметов мирного обихода, в которых так нуждается вся страна...» [1]. Пункт 6 этого узаконения тоже ничего кроме, мягко говоря, раздражения у рабочих вызвать не мог, так как что такое отсутствие военного заказа в Ижевске хорошо знали:

      «…Ввиду грозящей при остановке заводов, занятых работой на войну, безработицы настоятельным вопросом и неотложной обязанностью фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов, как местных, так и центральных, является принятие самых решительных мер к подысканию работы, к организации посылки рабочих на Урал, на север и т.п., для чего необходимы сношения с соответственными учреждениями…» [2].

      Вряд ли на заводах было известно, что инициатором этого решения был В.И. Ленин, который и поставил его на заседании СНК 27 ноября (10 декабря) [3], но то, что оно было проведено именно большевиками, для них стало несомненным, когда с начала 1918 года стали неуклонно снижаться наряды на производство винтовок [4]. Более того, демобилизация рабочих с ижевских заводов началась еще до принятия этого постановления. Так, главная уездная газета 11 ноября сообщала: «С ижевских казенных заводов распущены по домам рабочие, состоящие на учете 1899, 1900, 1901 и 1902 г. Роспуск рабочих вызван сокращением работ на казенных заводах» [5].

      Последствия сего были весьма показательны. Советские документы по Ижевску («Сведения Ижевских оружейного и сталеделательного заводов в Вятский окружной комитет народного хозяйства о количестве вырабатываемой продукции на заводах за 1913–1918 гг.») свидетельствуют о том, что за 1918 год у нас было произведено всего 45700 трехлинейных винтовки и 2106 карабинов против 505846 винтовок в 1917 г. (карабинов в указанном году не производилось) [6]. Можно уверенно предположить, что винтовки, произведенные за время восстания, в этом документе не отражены, но цифры все равно говорят сами за себя.

      Что касается Воткинска, то его машиностроительный завод во время Великой и Гражданской войны выпускал как военную, так и гражданскую продукцию. Из последней – пароходы, паровозы, железнодорожные рельсы, изделия для мостостроения. Во время же Великой войны в мастерских Воткинского /264/

      1. Декреты Советской власти. Том I. 25 октября 1917 г. 16 марта 1918 г. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1957. 597 с. С. 196–198; Опубликовано: Газета. № 30. 12 декабря. С. 1; Правда (вечерний выпуск). № 33. 11 декабря1917 г. С. 1; Собрание узаконений и
      распоряжений правительства за 1917—1918 гг. (Для служебного пользования). № 8, ст. 108.От
      23 декабря 1917г. М.: Управление делами Совнаркома СССР, 1942.1482 с. С. 112–113.
      2. Там же.
      3. Там же. С. 198.
      4. См.:Ренёв Е.Г. Заводы в огне. Ижевские заводы и вооружение Ижевской народной армии во время антибольшевистского восстания. Ижевск: Издательство ИжГТУ, 2014. 184 с. С. 43–45; Ренев Е.Г. Безоружное вооруженное восстание: производство винтовок на Ижевских
      заводах во время антибольшевистского восстания // Вестник РУДН. 2013. № 1. С. 32–48.
      5. Кама. № 250. 17 ноября 1917 г. С. 4.
      6. ЦГА УР. Ф. Р–534. Оп. 1а. Д. 166. Л. 110 об.–111; Ренёв Е.Г. Заводы в огне… С. 42–43.

      завода (он принадлежал Горному ведомству, Ижевские Оружейный и Сталеделательный заводы – Главному артиллерийскому управлению)) было налажено и военное производство. Несмотря на нехватку станков и материалов, «воткинцы выпустили в 1916–1917 гг. до полумиллиона шрапнельных 3–дюймовых снарядов, а с конца 1915 г. начали выпускать 3–дюймовые гранаты для горных орудий (программа выпуска предполагала 40–50 тыс. в месяц). Помимо того выпускались тротиловые и 48–мм фугасные бомбы» [7]. Однако, по упомянутому выше постановлению СНК о демобилизации военной промышленности, к лету 1918 г. производство было свернуто. Об этом особо сообщил II Вятскому Губернскому съезду советов делегат от Воткинска А.А. Казенов: «Воткинский завод заключает в себе до 30 тыс. населения и 19 цеховых организаций, где работает 7 тыс. рабочих. В этих цехах производятся плуги, паровозы, машины. Был снарядный цех, но теперь демобилизован» [8].

      Именно эта «демобилизация военной промышленности», а также общее падение гражданского производства [9] не могли не привести к резкому сокращению спроса на рабочую силу. Это, в частности, выразилось в постановке Коллегией Управления Камско-Воткинского горного округа вопроса перед Союзом металлистов Воткинского завода в начале сентября 1918 г., в котором отражается беспокойство по поводу скудости финансовых ресурсов, в связи с чем говорится:

      «По мнению Коллегии Управления Горного округа следует сейчас же временно сократить все работы завода, кроме работ по паровозостроению, новым постройкам, насколько последние обеспечены материалом, ремонтом и жел. дороги, <…> вести только те работы, которые необходимы для окончания уже начатых паровозов <…>. Кроме этих работ, конечно, вести работы по военным заказам Штаба народной армии. Таким образом число рабочих могло бы быть сокращено почти на 75 %» [10].

      Причем тут крестьяне? Русские, удмуртские и татарские деревни вокруг городов-заводов были не только поставщиками сырья (главным образом лесного) и продуктов сельского хозяйства, но и источником рабочей силы для них. А последняя на заводах Ижевска и Воткинска выросла за время Великой войны в разы. Согласно расчетам П.Н. Дмитриева, к маю 1918 г. количество рабочих на Ижевских заводах составило 26,7 тыс. человек. При этом показательна динамика изменений этого количества: «Если на Ижевском заводе в 1913 г. было 10,5 тыс. рабочих, то в сентябре 1917 г. – 34,6 тыс.» [11]. Данные на 1 сентября 1917 г., представленные в донесении помощника начальника завода полковника А. Волынцевича в департамент полиции «О беспорядках, учиненных мобилизованными в поселке Ижевский завод рабочими Путиловского и Обуховского заводов» дают определенное представление о составе рабочих: «Всех заводских рабочих к 1 сентября состояло 27332 чел., мобилизованных и запасных из них – 20100 чел., в том числе 778 чел. путиловцев и 165 /265/

      7. Ренёв Е.Г. Заводы в огне. С. 92–93.
      8. Воткинск. Документы и материалы. 1758–1998. Ижевск: Удмуртия, 1999. С. 131–132, 142.
      9. См.: Корбейников А.В.Воткинское судостроение и Гражданская война (очерки социальной истории города и завода). Ижевск: «Иднакар». 2012. 190 с.
      10. Протоколы заседаний комитета профсоюза служащих Воткинского завода. ЦГА УР. Ф. Р-911. Оп. 1. Д. 2. Л. 79–79 об.; Ренёв Е.Г. Заводы в огне. С. 63–64.
      11. Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Мятеж в Ижевско–Воткинском районе. Ижевск: Удмуртия, 1992. 338 с. С.11.

      обуховцев<…>» [12]. Данные Волынцевича существенно отличаются от подсчетов советского историка – 27332 чел. против 34,6 тыс. рабочих, но в данном случае нас интересует динамика в целом.

      По губернской переписи 1918 г. (проводилась до восстания весной – летом) число рабочих уменьшилось до 23077 человек [13].

      Главным источником поступления «мобилизованных и запасных» на Ижевский завод для удовлетворения его потребностей в рабочей силе с самого его основания были близ и «не близ» лежащие деревни [14].

      Та же самая картина наблюдалась и на соседнем Воткинском заводе. Здесь был менее масштабный рост численности работников: «<…> до первой империалистической войны было 4,6 тыс., в 1917 г. – 6,8 тыс., в 1918 г. – 6,3 тыс. чел.» [15]. Но колебания его тоже показательны.

      При этом увольнялись в первую очередь не ижевцы, и не воткинцы, – а крестьяне из окружающих заводы деревень, что не могло не вызывать их недовольства. Помимо того, возвращавшиеся фронтовики, в том числе и сельские, когда-то с заводами связанные, имели серьезные трудности к возобновлению трудоустройства. Об этом свидетельствуют многочисленные газетные публикации и обращения в заводские канцелярии. А именно фронтовики – не только городские, но и деревенские, стали главной силой восстания как в Ижевске и Воткинске, так и в сельской местности [16].

      Крестьянство в Ижевской и Воткинской Народных армиях

      Тема участия крестьян в вооруженных силах восстания специально никогда не исследовалась. Разброс оценок его весьма показателен даже в зарубежной русскоязычной и англо-саксонской историографии примерно одного плана. Так, для последней главный вывод заключается в следующем, – крестьянство Вятской губернии широко повстанцев не поддержало. Причины тому таковы (по самой фундированной иноязычной работе А.В. Ретиша):

      – Прикомуч (политическое руководство восстания), как и (почему-то) Временное правительство считало крестьян своими союзниками, «но рассматривало их как второсортных граждан, не способных к самоуправлению» («they were regarded as lesser citizens who could not rule themselves») [17].

      – «Прикомуч остался городским восстанием, опиравшимся на поддержку рабочих и образованной части общества» («Prikomuch remained an urban-based /266/

      12. ЦГА УР. Ф.Р-534. Оп. 1а. Д. 165. Л. 461–463; ГАКО. Ф. 714. Оп. 1. Д. 1680. Л. 94–95.
      13. Tруды ЦСУ. Т. ХХVL, вып. 1–2. M., 1926. 632 с.Прилoжeния, С. 30–3l; Лахман А.И. Во имя революции. Киров: Волго–Вятское кн. изд-во, 1981. 144 с. С. 8.
      14. См., напр.: Из Высочайше утвержденного доклада министра финансов графа Васильева «О наполнении горных заводов хребта уральского мастеровыми и рабочими людьми, также непременными работниками взамен приписных крестьян» о целесообразности включения удмуртов в число непременных работников// Ижевск: документы и материалы, 1760–2010 / Комитет по делам архивов при Правительстве УР. Ижевск, 2010. С. 72–74.
      15. Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Указ. соч. С.11.
      16. См., напр.: Воспоминания М.И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук. подл. (5–7 мая 1928 г.)// ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 99. Ренев Е.Г. Заводы в огне. С. 161–167. (См. Приложение к статье).
      17. Retish A.B. Russia's Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State (1914-1922) / A.B. Retish. NewYork: CambridgeUniversityPress, 2008. 294 p. Р. 187.

      revolt that enjoyed support from workers and members of educated society who had supported the Provisional Government») [18].

      На чем основаны эти выводы – совершенно непонятно. Документы РГВА, ЦГА УР и ЦДНИ УР и др., с которыми работал А. Ретиш (в отличии от всех других своих собратьев), показывают достаточно широкую поддержку Прикомуча крестьянством [19] (см. приложение к статье).

      Другая крайность – гигантское преувеличение численности крестьянских отрядов, союзных армиям Прикомуча. Началось оно с посмертной публикации воспоминаний командующего вооруженными силами последнего, или как он сам себя в них представлял, «командовавшего Ижевским восстанием, <…> бывшего полковника 13-го Туркестанского Стрелкового полка Российской Армии» Д.И. Федичкина. Закончено их написание было 5 октября 1931 г., но свет они впервые увидели после публикации в эмигрантском журнале «Первопоходник» в 1974 г. – издании почти рукописном и малотиражном [20]. К тому времени минуло 8 лет с кончины их автора. Еще через 8 лет эти воспоминания были перепечатаны получившим гораздо большую известность изданием фонда А.И. Солженицына «Урал и Прикамье (ноябрь 1917 – январь 1919 г.). Народное сопротивление коммунизму в России: Документы и материалы» [21]. В постсоветской российской историографии эти воспоминания не раз широко переиздавались или в варианте «Первопоходника», или в варианте «Урала и Прикамья…» [22] и широко и с доверием используются исследователями темы Ижевско-Воткинского восстания и сегодня.

      Одна существенная (из многих) вольность издателей воспоминаний Д.И. Федичкина, продолжающая вводить в заблуждение большинство современных авторов, касается численности крестьянских отрядов, участвовавших в восстании. Так, «Первопоходник» сообщает, что против красных только «на Северном фронте /267/

      18. Ibid.
      19. См., напр.: Воспоминания А.В. Кузнецова о событиях в Ижевском заводе во время восстания фронтовиков в августе – ноября 1918 г. (20 сент. 1923 г.). ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 56; Воспоминания В.А. Щелчкова, волостного военного комиссара о событиях гражданской войны на территории Больше–Кибьинской волости Елабужского уезда за 1918 г. Рук.подл. и маш. копия. 14 февраля 1928. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 103; Воспоминания Г.И. Скорихина о событиях в с. Водзимонье Малмыжского уезда во время мятежа в Ижевском заводе в августе–ноябре 1918 г. Рук.подл. и маш. копия. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 83; Воспоминания И. Осинцева о событиях в Ижевском заводе во время восстания фронтовиков в августе – ноября 1918 г. (23 июля 1927 г.) ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 68; Воспоминания И.С. Шемякина о событиях гражданской войны 1918–1919 гг. на территории Якшур–Бодьинской волости Сарапульского уезда. Рук. подл. и маш. копия. 24 мая 1928. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 101; Воспоминания М.И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук.подл. (5–7 мая 1928 г.)// ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 99; Ренев Е.Г. Заводы в огне. С. 161–167. (См. приложение к статье).
      20. Федичкин Д. И. Ижевское восстание в период с 8 августа по 20 октября 1918 года // Первопоходник. 1974. № 17. С. 62–77.
      21. Урал и Прикамье (ноябрь 1917 – январь 1919 г.) : Народное сопротивление коммунизму в России : Документы и материалы / ред.-сост. и автор комм. М. С. Бернштам. Париж: YMCА–PRESS, 1982. С. 335–363.
      22. См., напр.: Гражданская война в России: Борьба за Поволжье. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2005. С. 193–215; Новиков А.В. Золотой ларец: Книга для чтения по истории и краеведению / ред. Л. Роднов. Ижевск: РИО Ижевского полиграфического комбината, 1998. С.
      219–237; Чураков Д.О. Революция, государство, рабочий процесс: формы, динамика и природа массовых выступлений рабочих в Советской России: 1917–1918 годы. М.: Российская политическая энциклопедия, 2004. 367 с. С. 258–350.

      дралось 10 отрядов по 10000 крестьян-солдат в каждом», а «в уездах Вятской губернии Малмыжском и Уржумском было сформировано 8 отрядов по 10000 солдат-крестьян в каждом» [23], в то время как в оригинале своих воспоминаний Д.И. Федичкин приводит цифру, отличающуюся на порядки. Он пишет: «<…> в уездах Вятской губернии Малмыжском и Уржумском сформировано было 8 отрядов из 1200, бывших на войне солдат и офицеров. <…> Таким же способом было образовано у линии Северной железной дороги между городами Глазов и станцией Северной дороги Чепцы 10 крестьянских отрядов по 100 человек каждый отряд» [24].

      Теперь попробуем разобраться с тем, какое участие принимало местное крестьянство в вооруженных силах восстания. Сделать это, стоит отметить, весьма непросто, поскольку прямых документов – арматурных списков, списков личного состава и т.п. сохранилось очень мало.

      Воткинская Народная армия. Похоже, она в основе своей состояла из местных крестьян. Сколько-нибудь полных списков ее состава, как и Ижевской Народной армии, пока найти не удалось. Тем не менее, подсчеты, проведенные А.В. Корбейниковым по спискам раненых ее бойцов, доставленных в воткинские больницы, показывают:

      «Всего раненых (в том числе и впоследствии умерших от ран), отраженных в исследованных Приказах за период с 23 августа по 2 ноября: 647 чел.

      Из них жителей Воткинска: 57 чел.; ижевцев: 13; Сарапульцев: 8; Казанец: 1.

      Итого, по сохранившимся документам, в общем счете боевых потерь Народной армии горожане составили 79 человек, т. е. около 12%, а воткинцы, как потенциальные кадровые рабочие Воткинского казенного завода – лишь 9%.

      Иными словами, если верить спискам, то один раненый горожанин приходился примерно на десять раненых крестьян!» [25].

      К этому следует добавить, что расчеты, проведенные автором этих строк по единственному на сегодня обнаруженному списку одной из воткинских частей, а именно 15-й роты, показывают следующее, – на 14 октября (скорее всего, т.к. месяц не читается, но уже указаны воинские чины) в ней числится всего 164 бойца, все деревенские и только двое из Воткинска – командир в чине подпоручика и один из младших чинов [26]. Не менее примечательно то, что первый день всеобщей мобилизации была назначен именно – на 14 октября (явка для волостей вокруг Воткинска – 15 октября). Причем приказы об этом были опубликованы днем позже, а бойцы этой роты «имели прописку» в 7 населенных пунктах района восстания, и трое из них на этот день поменяли статус – двое перешли в артиллерию, а один и вовсе был комиссован [27]. То есть воткинцы сформировали эту роту, не дожидаясь приказа о всеобщей мобилизации. /268/

      23. Федичкин Д.И. Указ. соч. С. 72.
      24. Федичкин Д.И. Ижевскоевозстание в период с 8 августа по 15 октября 1918 года: Написано для Hoover War Library Stanford University California командовавшим Ижевским возстанием Д. Федичкиным, бывшим полковником 13-го Туркестанского Стрелкового полка
      Российской Армии. 5 October 1931. San Francisco, California / Hoover institution archives. Dmitri I. Fedichkin collection. Box № 1, folderID: ХХ 37–8.31. С. 18–19// Ренёв Е.Г. Красная армия против Ижевского восстания. Осень 1918 года. Ижевск: изд-во ИжГТУ, 2013. 282 с. С.194–223.
      25. Корбейников А.В. Указ. соч. С. 105–106.
      26. Подсчитано по: РГВА. Ф. 39552.Оп.1.Д. 5. Л. 2–3 об.; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С.70–71.
      27. Ренев Е.Г. Там же.

      О крестьянском характере Воткинской Народной армии свидетельствуют и данные, опубликованные недавно М.Г. Ситниковым. Так, в частности, пермский историк утверждает: «Основную массу солдат этой армии составили крестьяне Оханского и Осинского уездов Пермской губернии» [28]. В доказательство он приводит данные о 3–м Сайгатском полке последней (один из четырех из ее состава), целиком сформированным из крестьян указанных уездов, и некоторых рот этой армии, также составленных из крестьян Пермской губернии. В частности, из крестьян деревни «Шлыковской была сформирована 8-я рота 1-го Воткинского полка под командованием прапорщика Некрасова», четвертую роту Воткинской армии составили после 19 августа жители с. Бабка [29]. Из ножовцев и крестьян–добровольцев близлежащих деревень тогда же был создан «Конный отряд имени партизана Дениса Давыдова» в 200 сабель, который «действовал на правом берегу р. Камы в составе 1-го Воткинского полка» [30].

      Показательны данные следствия, которое проводилось в 1932 году, по жителям села Змиевка: «96% змиевцев служило добровольно в Воткинской Народной армии. Из 172 домохозяев 165 участвовали в восстании и только 7 ушли в Красную армию. Была проведена запись добровольцев и мобилизация в 12 роту Воткинской Народной армии, которая сразу же была направлена в наступление на село Частые» [31]. В относительно небольшой Сайгатке, где на 1909 г. проживало 1220 человек, в один из отрядов в начале сентября «вступило 91 человек», в деревне «Балабаны, что в 5 верстах от с. Альняш, добровольно вступило 22 человека. А в деревне было на 1908 год всего 33 двора, в которых проживало 97 мужчин и 104 женщины» [32].

      Как сугубо крестьянский описывает облик солдат Воткинской армии, перешедшей под его начало после поражения восстания, Р. Гайда:

      «Выглядели герои воткинцы печально. Потому что они долго с постоянными боями отступали, были измотаны и ночевали в жалких избах или под своими повозками, в драной гражданской одежде, обутые в разбитые лапти (лыковая обувь, прикрепляемая к ноге веревкой) и голодные <…>» (“Pohlednavotkinské hrdinybylsmutný. Jelikož bylydlouhým ústupemzastálýchbojů znaveniaspalivětšinouvmizernýchchatáchnebopodsvýmivozu, vrozedranémcivilnímoděvy, obutivrozbité laptě (lýkové pantoflepřipevněné knozeprovázky) ahladoví <…>” [33]).

      28. Ситников М.Г. Воткинская Народная армия: дневник операций и персоналии / Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2016. № 3 (32).с. 61–160. С. 61; Ситников М.Г. 3-й Сайгатский имени чехословаков пехотный полк Воткинской Народной армии / Иднакар. № 1 (18) 2014. с. 44–81. С. 57.
      29. Ситников М.Г. Воткинская Народная армия. С. 66, 70.
      30. Там же. С. 72.
      31. Там же. С. 77.
      32. Ситников М.Г. 3-й Сайгатский имени чехословаков пехотный полк Воткинской
      Народной армии. С. 51.
      33. Gajda R. Mojepaměti: Generálruskýchlegií R. Gajda. Československá ana basezpětna Urál proti bolševikům Admirál Kolčak. 4. vydání. Brno: Jota, 1996. 352. S. 184.

      Ижевская Народная армия.

      Что касается Ижевска, расчеты по погибшим повстанцам, проведенные по «книгам мертвых» ижевских церквей [34], дали отличную от Воткинска картину. Число всех отпетых погибших по ним составило 337 человек. Собственно ижевцев среди них – 191 чел., т.е. 56,6 %; крестьян из района восстания – 51 человек, т.е. 15,1%. Остальные – выходцы из других, часто весьма отдаленных губерний (Вологодской, Костромской, Москвы и др.), социальную принадлежность которых на момент восстания определить затруднительно, но записано большинство из них крестьянами конкретных сельских поселений. При этом оказывается, что из крестьян района восстания 21 погиб в августе (25,6% от общего числа зарегистрированных как «погибшие в бою с красноармейцами» или подобным же образом), ижевцев тогда же погибло 82 чел., выходцев из других губерний – 29 человек. Это был еще сугубо добровольческий период строительства Ижевской Народной армии. Еще 28 участников восстания из крестьян этой группы (22,4 % от общего числа) погибли в октябре – ноябре (88 ижевцев и 37 чел. из других губерний), когда была объявлена всеобщая мобилизация и трое (11%) – в сентябре (вместе с ними – 21 ижевец и 6 чел. из третьей группы) [35].

      О преимущественно рабочем характере Ижевской Народной армии на начальном периоде ее формирования (конец августа – начало сентября 1918 г.) свидетельствуют данные немногих сохранившихся документов, обобщенные в нижеприведенной таблице [36]:



      34. До сих пор не удалось обнаружить подобные данные по кладбищенской Успенской церкви, главной кладбищенской церкви для Заречной, рабочей части Ижевска. На Заречном кладбище был и мусульманский участок. По ижевским мечетям данные по погибшим среди них во время восстания тоже пока не обнаружены.
      35. Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С.68; Ренев Е.Г. Ижевская народная армия: к определению социального состава // Глобальный научный потенциал. Санкт-Петербург, 2015. № 2 (47). С. 36–38.
      36. Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 67.
      37. Все, скорее всего, мобилизованные, вступили в армию из заводских мастерских, кроме одного – призванного из Хозяйственного комитета.
      38. Три человека поступили с бывших фабрик И.Ф. Петрова и А.Н. Евдокимова.
      39. У одного (№ 50) указано «В заводе не работает» и зачеркнуто, второй (№ 72) – из
      конторы частного подрядчика.
      40. Два кавалериста поступили на службу с фабрики Евдокимова.



      Несколько другая картина предстала перед В.М. Молчановым, когда он в феврале 1919 г. осматривал «крестьянский» (название условное, т.к. все деревни вокруг города были связаны с заводом или просто работали на нем) полк ижевцев:

      «Первым я смотрел 2-й полк, составленный из крестьян деревень, окружающих Ижевск. В полку находилось 1500 штыков, пулеметная команда в 6 пулеметов, команда конных разведчиков — 40 лошадей (не сабель, так как ни таковых, ни седел почти не было, сидели на подушках). Полк был выстроен развернутым фронтом с оркестром на правом фланге. Подходя к полку, я прежде всего обратил внимание на оркестр; одеты они были грязно и пестро, один тип был в цилиндре, многие в женских кацавейках, в лаптях, валенках, сапогах, ботинках. Остановил музыку, поздоровался, ответили дружно и продолжали играть встречу<…>» [46].

      Второй полк (1-й по штатному расписанию), осмотренный «последним белым генералом» был «рабочим»:

      «На следующий день смотрел 1-й полк тем же порядком. Выправка несколько хуже. Состав — исключительно рабочие Ижевска, прежде не бывшие в строю. Состав — 1500 штыков. Пулеметов 8. Пулеметчики влюблены в свое дело. Настроение боевое, в бой пойдут дружно, обмануться нельзя, обещают показать, что такое Ижевцы<…>»;

      Разведка же этого полка тоже была «крестьянской»: /271/

      41. Пять человек, в т.ч. главнокомандующий Д.И. Федичкин вступили в армию из Хозяйственного комитета (в т.ч. две женщины), двое – из Продовольственной управы, двое – из Канцелярии податного инспектора, восемь человек – из Управления заводами, типографских работников – пятеро и т.д. (см.: Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 143–158).
      42. Все 15 человек – гимназисты или студенты.
      43. В том числе два железнодорожника.
      44. Все – нигде не работающие, в том числе повар, квартирмейстер и каптенармус (см.: Ренев Е.Г. Указ. соч. С. 215– 216).
      45. Данные на 26 августа (см.: Ренев Е.Г. Ук. соч. С. 216). Рядом в деле присутствует другой, более расширенный список, составленный не ранее 30 августа (по дате поступившего
      на службу последнего человека). В нем уже 27 человек, из которых 14 (52%) уже не из заводов.
      В том числе трое учеников и студентов, один – городской техник, остальные – «на службе не
      состоял». Из всех разведчиков и контр–разведчиков только восемь человек «проходили ряды
      войск», среди них один поручик, один подпоручик и один старший унтер-офицер. – ЦГА УР. Ф.
      460. Оп.1. Л. 171–9.
      К концу октября 1918 г. число ижевских контрразведчиков снова существенно
      уменьшится. Так судя по «Приказу по Управлению Коменданта № 23» на 27 октября 1918 г.
      на приварочном довольствии состояло всего 14 служащих контрразведки, в том числе две
      женщины. – РГВА. Ф. 39562. Оп.1. Д. 3. Л. 115.
      46. Молчанов В.М. Борьба на востоке России и в Сибири / Молчанов В.М. Последний белый генерал: Устные воспоминания, статьи, письма, документы / сост. Л. Ю. Тремсина. М.: Айрис-Пресс, 2009. С. 238.

      «Особо отличное впечатление производит конная разведка полка — 120 шашек, солдаты исключительно казанские татары из деревень кругом Ижевска, в большинстве служившие в кавалерии, на прекрасных лошадях, прекрасное снаряжение как конское, так и людское, уставная ковка, свой отличный кузнец, 2 пулемета Люиса и 1 Максима, возимый на очень маленьких санках, номера конные. Впоследствии эта команда выполняла самые невероятные задачи боевого характера, но она обладала одним недостатком, с которым я боролся все время — любили пограбить. И когда говорили, что Ижевцы грабят — это надо было всецело относить на счет этой команды<…>» [47].

      Из кого были набраны два эскадрона кавалерийского дивизиона можно точно сказать только относительно одного из них – первого. По сохранившемуся списку его личного состава времен восстания на 14 сентября 1918 года в его рядах состояло 119 человек. Все кавалеристы, кроме двух, поступили на службу из Ижевских заводов (несколько из частных фабрик Евдокимова и Петрова) или их подразделений. Только двое из другой сферы деятельности: один из них значился «в заводе не работает» (причем словосочетание это зачеркнуто), второй – как работник «к-ры [конторы] подрядчика Горева» [48].

      Таким образом, политическому и военному руководству восстания не удалось провести достаточный добровольческий призыв и массовую мобилизацию крестьянского населения в Ижевскую Народную армию вплоть до конца восстания.

      Что касается Воткинской Народной армии, то, похоже, из всех армий не только Прикомуча, но и Комуча в целом только в Воткинске смогли организовать боеспособные крестьянские части. Причем действовали воткинцы вопреки решениям и Комуча, и Прикомуча, объявляя мобилизации самостоятельно:

      «ОБЪЯВЛЕНИЕ
      Прикамский комитет членов Учредительного собрания постановил. Призвать на действительную военную службу солдат призывов начиная с 1919 по 1904 год включительно.

      На основании этого постановления подлежат мобилизации проживающие в пределах и в занятых деревнях Частинской волости лица, проходившие военную службу по призыву и по мобилизации и призывающиеся на действительную военную службу в следующих годах 1919, 1918, 1917,1916, 1915, 1914, 1913, 1912, 1911, 1910, 1909, 1908, 1908, 1907, 1906, 1905 и 1904.

      Первым днем мобилизации считается октября 7 дня.

      Все лица подлежащие на основании настоящего объявления мобилизации обязаны в 1-й день мобилизации явится на сборный пункт в с. Змиевку к 10 часам утра.

      6 октября 1918 г. Комендант Казанцев. С. Змиевка» [49].

      Тогда как первая «всеобщая мобилизация», объявленная руководством Ижевского восстания 18 августа, отдельным пунктом предписывала: «Принудительной мобилизации в деревнях пока не производить, а допустить /272/

      47. Там же. С. 239 – 240.
      48. Список солдат 1–го эскадрона Ижевской Народной армии, состоящих в мастерских: Оружейнаго и Сталеделательнаго заводов 14 сентября 1918 г. (ЦГА УР. Ф. Р–460. Оп. 1. Д. 3. Л. 80–90). Публ. Е.Г. Ренева / Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания: этапы и особенности формирования. С.161–176;
      49. Цит. по: Ситников М.Г. Воткинская Народная армия: дневник операций и персоналии / Иднакар: методы историко-культурной реконструкции: По следам Ижевско-Воткинского восстания. 2016. № 3 (32). С.61–160. С. 73–74.

      лишь добровольное выступление в ряды Ижевской Народной Армии <…>» [50].

      Ничего не изменилось и через месяц. Так, одна из газет восстания в особой рубрике «ОБЪЯВЛЕНИЕ» 17 сентября писала: «В виду поступающих в Штаб армии запросов со стороны крестьян и сельских властей о времени и порядке мобилизации в уезде и сведений о том, что крестьяне, организованные в партизанские отряды, принуждают своих соседей так же организовываться в такие же отряды или записываться в Народную Армию. Военный Штаб объявляет, что приказа о мобилизации граждан в уезде еще не было издано, и формирование производится исключительно на добровольческих началах (выделено в оригинале. – авт.)» [51].

      Полная же всеобщая мобилизация «в ряды Народной Армии граждан Сарапульскаго уезда и прилегающих к нему уездов, освобожденных от неприятеля<…>» была объявлена только 14 октября [52].

      Приложение

      ОТДЕЛ ИСТОРИИ ПАРТИИ (ИСТПАРТОТДЕЛ) ВОТСКИЙ ОБКОМ РКП(Б) – ВКП(Б)

      Воспоминания М. И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук.[опись] подл.[инная].5–7 мая 1928 г. на 12 листах.

      Описание возстания против советов в Вавожской волости, Можгинского уезда, Вотобласти в 1918 году. Составил гр-н Вотобласти, Можгинского уезда, Вавожской волости, Макар Игнатьевич Хлыбов 5–7 мая 1928 года

      Возстание против советов в Вавожской волости, Можгинского уезда, Вотобласти в 1918 году.

      В июле месяце 1918 года в наше село Вавож, где находилась тогда так называемая «Волостная Земская Управа» пребыла рота красногвардейцев 8-го продовольственного московского полка и сразу же разбившись по селеньям волости приступила к выкачке у населения хлебных продуктов, при чем солдаты этого отряда и их командиры сразу же повели себя слишком неблагопристойно, хлеб отбирали не у тех у кого таковаго были большие запасы, а у всех раскладывая по душам земельнаго надела; не платили ничего за взятые у граждан продукты для личнаго продовольствия, пьянствовали, безобразничали и вообще делали разные насилия.

      Это некорректное отношения продотряда страшно обозлило местное население; к тому же стали в нашу волость доходить слухи из г. Ижевска и других соседних волостей, что везде и всюду продотряды безчинствуют, что за хлеб не будут платить денег, будут отбирать скот весь до последней овцы, не будут давать сеять озимь, насилуют женщин и вообще, что эти отряды выставлены не советскими властями, а есть наемники Германии, которая нас не сумела покорить /273/

      50. Ижевский защитник. № 1. 23 августа 1918 г. С. 2;Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания: этапы и особенности формирования. Ижевск: Издательство ИжГТУ, 2016. С. 31–32.
      51. Прикамье. № 13. Вторник, 17 сентября 1918 г. С. 1; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 67.
      52. Ижевский Защитник. № 22. 15 октября 1918 г. С. 1; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 72. 

      в войне, так хочет заморить и уничтожить голодом, что в Ижевске рабочие уже возстали и вооружились, что возстают уже волости ближайшие к Ижевску.

      Эти нелепые слухи пускаемые врагами Советской власти взволновали темное население волости, шнырявшие по волости агенты контр-революции уверяли, что всем крестянам-земледельцам необходимо вооружаться немедленно и защищать свое состояние и хлеб с оружием в руках.

      Из многих селений волости стали поступать в Волостную Земскую управу письменные и устные требования о срочном собрании схода всех граждан волости; но Председатель и члены Волостной Земской Управы и существовавший в то время Волостной Военный Комиссариат оставались в нерешимости и никаких мер к собранию волостного уезда и вооружении долго не принимали, хотя и знали, что вооружились и возстали уже соседние волости Нылги-Жикьинская, Кыйлудская и Б. Учинская, из которых приезжали и требовали немедленнаго вооружения делегации.

      Продотрядцы узнавшие о возстании Ижевцев и ближайших волостей постарались очистить наши территории и отправились в наш Уездный город Малмыж.

      После того как вооружилась Нылги-Жикьинская волость от таковой прибыл отряд человек до 50 под командой поручика Шишкина Александра Козьмича, Начальника отряда Нылги-Жикьинской волости, с большим количеством подвод, который забрал и отправил в с. Нылгу и весь имеющийся на складе в с. Вавож хлеб; при чем также требовал срочнаго вооружения, угрожая в случае нашего отказа разгромить всю нашу волость.

      Наконец числа 25–26 Августа из Малмыжскаго Уезднаго Военнаго Комиссариата было получено телеграфное распоряжение о мобилизации и представлении в г. Малмыже 33 шт. лошадей, в 3-х дневный срок, вследствии чего Волземуправе и Военкомату пришлось назначить на 28-е Августа общее собрание гр-н волости.

      На собрании 28 Августа, чуть ли не с 7–8 утра явилось почти все взрослое мужское население волости, вместить которое в здание Волземуправы не представилось возможным а потому пришлось устроить собрание на площади у церкви собрание сразу открылось бурно. Председатель собрания был избран Вол. Военный Комиссар Лобовиков Леонид Владимирович (с. Каменнаго-Ключа), товарищем к нему Лавров Алексей Парамонович (дер. Ключевой) и секретарем собрания я, как секретарь Волземуправы; по открытию Предстедательствующим собрания и о оглашенности повестки гр-м дер. Четкеря, Лесковым Герасимом Антоновичем было внесено письменное требование о разсмотрении первым вопросом, вопроса о вооружении. Огласив таковое предложение Председательствующий Лобовиков и узнав, что все собрание желает этого вооружения тотчас же отказался категорически от дальнейшего ведения собрания и стал говорить что вооружаться не надо, что это ни к чему не преведет, поддерживали его в этом, также и я и многие граждане с. Вавожа, но собрание, большой частью пожилые и старики потребовали чтобы мы замолчали а то с нами они тут же расправятся по своему.

      В тот самый момент, когда решался тот важный вопрос, как возстание и вооружение, на собрание прибыл из с Б. Учи, в сопровождении 2-х солдат-повстанцев Б. Учинскаго отряда агитатор по возстаниям в волостях, Аграном из с. Агрызи Шишкин и сразу взяв себе слово, поставил вопрос ребром, что давать советам лошадей не надо, а что надо сейчас же вооружаться, а то Ваша волость будет считаться врагом Ижевска и вооружившихся волостей. Выслушав это /274/ собрание пришло и заключило срочно вооружится, выбрали делегации для посылки в г. Ижевск за оружием и снаряжением, наказав им тотчас же отправится. Кто был выбран в эту делегацию и ездил в г. Ижевск за оружием и снаряжением я к великому сожалению забыл и указать теперь не могу.

      Тотчас же составился небольшой отряд из солдат стариков, которому было наказано арестовать Военкомат в лице Руководителя Логинова и Военного Комиссаров Лобовикова и Сишарева занят и охраняет впредь до сформирования отряда почту, Волземуправу и прочие учреждения. Через день же постановили назначить собрание всем гражданам до 45 летнего возврата, из которых и предположено было составить отряд, при чем было решено со всеми, кто не пожелает идти в отряд рассчитывать судом Линча, т. е. убивать на месте, безо всякого вынесения судебного приговора.

      В назначены день 30 Августа собрались все подлежащие мобилизации граждане, были сформированы 4 роты. Начальником отряда был избран Волостной Военный Руководитель Логтинов Андрей Романович штаб капитан Николаевской Армии ротными командирами, прапорщики Глушнев Александр Петрович, Старков Валентин Николаевич, Гущин Михаил Николаевич и юнкер Лобовиков Волвоенкомисар. Помощником Начальника отряда и Заведывающим хозяйственной части был избран внесший предложение Лесков Герасим Акшомович делопроизводителем отряда я и Комендантом Левашев Зосима Павлович.

      При чем на этом собрании ввиду того, что вооружение ожидалось из Ижевска от 400 – до 600 винтовок, а мобилизованных было свыше 800 человек было решено впредь до получения из Ижевска вооружения на все количество мобилизованных нести службу половин мобилизованных и первым начать с молодых лет, таким образом вошли в дело первые две роты под командой Лобовикова и Глушкова, вооруженные на другой же день полученным из Ижевска винтовками с выдачей на каждого стрелка по 15 шт. патронов; при чем комсостав был вооружен легкими кавалерийскими карабинами.

      Винтовок Ижевским было отпущено для нашего отряда первый раз 480 шт. и патронов 10 000 штук.

      В день вооружения Нашего отряда из села Водзимонья, каковая волость не успела вооружиться, прибежали перебезщики и сообщили, что их село занято красно-армейским отрядом человек в 500 под командой Курочкина и что вслед нашим идет батарея артиллерии под командой Бабинца, что ихние резервы в составе нескольких полков, батарей и эскадронов кавалерии стоят в с. Кильмези и по дороге до г. Малмыжа, ввиду того 1-й роте вечером того же дня пришлось занять позицию по правому берегу реки Валы, там встретить неприятеля и тут окопались. Тотчас же было дано знать соседним отрядам Нылги-Жикьинскому, Б. Учинскому, Уватуклинскому и Сюмсинскому, первые два отряда нам утром 31-го Августа выслали подкрепления по роте солдат–повстанцев, а остальными своими силами взялись охранять берег реки Валы, при чем все эти отряды вступили с нами в тесную связь. Утром 1-го сентября на стоящие на устье реки «Калта», при самом вливеея в реку Валу две мельницы, находящиеся от села Вавожа всего в 4-х верстах, через которые проходит трактовый путь из с. Водзимонья на с. Вавож прибыл небольшой отряд красноармейцев с 3–4 пулеметами, а у деревни Касихина, что по прямому направлению от Вавожа 5–6 верст была поставлена и их батарея из 2-х орудий. Вскоре началась оружейная перестрелка нашей 1-й роты с передовым отрядом красноармейцев, затрещали их пулеметы, а затем по дер. Квачкому, что в 2-х верстах от с. Вавожа, ниже по течению реки Валы загрохотали /275/ и их орудия. При чем стрельба с обоих сторон была какая то беглая и почти не причинила обоим сторонам никакого вреда, кроме как одного раненого с нашей стороны, но однако вечером того же дня и ночью наш отряд находя эту позицию неудобной отступил и занял следующую позицию дер. Беляк и с. Каменный-Ключ отстающие от села Вавожа первую на расстоянии 10 и второе – 17 верст. Оставили и отправились из с. Вавожа и все жители, которые имели лошадей и возможностей убежать, следовательно к утру 2-го сентября Вавож был нами брошен на произвол судьбы, но красными Вавож был занят только утром 3-го сентября.

      Вплоть до 9-го сентября наш отряд находился на этой позиции, но за это время подошли роты Ижевцев, составился правильный фронт и Начальником фронта от Сюмсинской волости и до Б. Норьинской был назначен некто Башкиров, именовавший себя капитаном старой армии.

      9-го сентября в дер. Балянах был военный совет командиров отрядов и рот входящих в дистанцию Башкирова, на котором и было решено в ночь на 10е вочто бы то нистало выбить красных из Вавожа и согласно этого плана 1 рота Нылги-Жикьинскаго отряда и 1 рота Ижевцев была двинута по тракту к селу Вавожу, с 2 или 3 пулеметами, с тем, что бы подойти к Вавожу на расстоянии 300 сажень и окопаться, обе роты нашего отряда и рота Нылги-Жикьинскаго, с резервом Ува-туклинскаго отряда перешли реку Уву и повели наступление от деревни Силкино, НачарКотья и Квачком; Б. Учинскому отряду, а также Волипельгинскому вооружившемуся как раз к тому времени было приказано занять левый берег реки Валы и тем самым отрезать красным бойцам всякий путь к отступлению.

      Наступление решено было начать на разсвете и в один момент как Вавожским так и Нылгижикьинским отрядами. Так и было сделано; отряды охватили кольцом село Вавож и с рассветом 10-го начался в центре Вавожа и на его окраинах ружейный, пулеметный и орудийный бой, продолжавшийся 2–3 часа не более.

      Красноармейцы надо им отдать справедливость хотя были застигнуты врасплох, но сражались как львы, многие только в одном белье, благодаря чему, а также множеству имеющихся у них пулеметов, 2-х орудий бивших по нашим во все стороны и большому количеству снарядов всеждаки, наши роты расстрелявшие свои небольшие запасы, выбили из самаго центра села и нашим пришлось отступить обратно по дороге на дер. Силкино а тут перейдя реку Уву в село Каменный – Ключ на старую позицию. Занимавшие в Вавоже отряд Курочкина и батарея Бабинца также и в тот же день должно быть побоясь второго наступления отступила до с. Водзимонья и через реку Валу перешли безпрепятсвенно, т.к. охранявшие левый берег р. Валы Б. Учинский и Волипельгинский отряды стушевались и ушли со своих позиций.

      В этот бой было убито с нашей стороны 12 человек в том числе Начальник Нылги-Жикьискаго отряда Шишкин, ранены тяжело 4, легко более 20 человек. Со стороны красных было убито 14 человек, раненых неизвестно, т.к. таковых они увезли с собой, после того было найдено трупов раненых и умерших красноармейцев на полях, в лесах и лугах человек 6–7 и утонувших в реке Вале 5–6 человек. Взято в плен 2 красных пулеметчика с 2-мя пулеметами и большим запасом пулеметных лент. Красными было оставлено в с. Вавож при отступлении большое количество патронов и снарядов.

      После того как с. Вавож было вновь занято 11-го сентября повстанцами в нашем селе было обнаружено еще 2 красноармейца. Один в погребе гражданки Несмеловой Ольги Михайловны застреливший сам себя, как только был обнаружен хозяйкой дома и второй раненый за двором гр-на Чиркова Александра Исааковича дорубленный шашкой Чувашевым Николаем Евдокимовичем дер. /276/ Дендывая. Во время этагоперваго боя в с. Вавож было артиллерией красных разбито и разгромлено много зданий и построек пострадали частично и постройки гр-н дер. Силкиной, где находились наши резервы и где был я с канцелярией отряда.

      Числа 13–14 сентября по распоряжению Начальника фронта Башкирова наш отряд подкрепленный батальонами Ижевцев в число 1 роты нашего отряда и роты Ижевцев был двинут в погоню за красно–армейскими войсками с 5 пулеметами и дошел и занял дер. Вихарево, отстаящее по дороге на Малмыж от с. Вавож в 40 верстах, но переночевал тут только одну ночь был выбит красными и возвратился в с. Вавож оставив тут более 10 человек убитых, раненых и попавших в плен.

      Затем красноармейцы подкрепленные новыми прибывшими из центра войсками перенесли свой план наступления по той же реке Вале но на другие участки вниз по течению реки Валы на село Муки-Какси и Сюмси и вверх по р. Вале от Волнинской мельнице вплоть выше с. Нылги, с их стороны гремели орудия и пулеметы, на первом участке целых 17 суток и на втором 9 дней. Наш отряд тогда держал позицию по реке Вале совместно с Ижевскими ротами и отрядами Уватуклиским, Б. Учинским и Волипельгинским.

      На 10 день этаго боя красноармейцы отряда Азина перешли реку Валу на Волнинской мельнице, по устроенному ими самими мосту и тотчас же заняли дер. Уедонью, Подчулко, Яголуд, Баляк, Малая Чурек-Пурга, Косаево и выс. Андриановский и в тот же день запылали деревни Уедонья, Малая Чурек-Пурга, Баляк, Косаево и Андриановский, а по левую сторону Валы дер. Ломселуд, Новые-Вари и Старые Вари подожженные красноармейцами. Наши отряды с имеющимся тогда уже одним орудием отбитым у красноармейцев под селом Агрызям и стоящим под дер. Уедоньей спешно отступили в пределы Нылги-Жикьской и Кыйлудской волостей.

      Отряд Азина почему то тоже не дойдя до села Нылги-Жикьи отступил и занял опять наше село Вавож Во время нашего похождения в пределах Нылги-Жикьинской и Кыйлудской волостей к нам стали являтся наши перебезчики, нашей волости с правых сторон рек Увы и Валы, где находятся с. Вавож и 11 селений волости с известием, что командир красноармейскаго отряда в с. Вавож, опять таки тот же Курочкин приглашает всех повстанцев вернутся немедленно в свои места жительства обещая всем полную свободу и жизнь, что и было принято нами с большой радостью и мы повстанцы этих 12 селений тотчас же бросили оружие и возвратились в свои селения; остались только в отряде наши офицеры но повстанцы селений нашей волости, находящейся по левому берегу реки Увы держались еще более месяца совместно с Б. Учинским, частью Волипельгинскаго, (тоже большей частью разбежавшихся) Кыйлудским, Нылги-Жикьинским и несколькими ротами Ижевцев перенеся опять свой фронт на ред. Баляк, Каменный-Ключ и с. Нибижикью.

      После этого стычки повстанцев с красными были два раза под селом Каменный-Ключ и один раз под деревней Рябовым, но описать подробности этих боев я не могу так как в отряде я уже не находился. Узнал только после, что под селом Каменным-Ключом убито много повстанцев что были опять таки выжжены селенья Нибижикья и Ключевая, что орудием со стороны повстанцев в дер. Рябовой было разбито несколько построек; но потерь со стороны красных занимавших эту деревню установить мне не удалось. Эти бои в нашей волости были последними, все побросали оружие и вернулись в свои селения. Скрывались только офицеры нашего отряда Логинов, /277/ Глушков и Старков отступившие с Ижевцами в Сибирь и помощник Начальника отряда Лесков; но первый Логинов вскоре вернулся в свою дер. Дендывай, был задержан возстановившейся соввластью и арестован, а затем и растрелян в г. Малмыже по приговору суда. Были после того арестованы но освобождены после продолжительного содержания в г. Малмыже и Вятке под стражей помощ. Начальника отряда Лесков и Председатель собрания на вооружение (б. член Волземуправы) Лавров. Председатель б. Земской Управы Упырышкин Герасим Федорович и офицеры Глушков и Старков отступившие в Сибирь не возвратились, по слухам Упырышкин и Старков там умерли, а Глушков будто убит своим же товарищем офицером. Прапорщик же Гущин будто бы застеган плетями в с. Селтах и умер.

      Командиры Б. Учинскаго отряда поручик (фамилию его я забыл), но по имени и отчеству Козьма Григорьевич, Волипельгинскаго отряда Гагарин Александр Васильевич тоже кажется был поручик, офицеры Нылгижикьинискаго отряда Перевалов и Пермяков также отступили в Сибирь и не вернулись.

      Власть Советов в нашей Вавожской волости была возстановлены только 18-го ноября, когда был избран Волостной Исполнительный комитет, каковый и приступил к проведению в жизнь всех распоряжений Соввласти. Население волости сознавая свою вину в возстании и желая таковую загладить безропотно переносило все разверстки хлеба, а также и выполняло все натуральные повинности.

      Через это возстание погибло в боях, убито случайно, было разстреляно и отступило в Сибирь и не вернулось оттуда более 300 человек, такой цифры убыли пожалуй в нашей волости не было за всю русско–германскую войну почему это возстание, а также зверства и насилия приходивших в нашу волость в следующем 1919 году войск Колчака надолго останутся в памяти граждан Вавожской волости.

      М. Хлыбов /278/

      Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 263-278.
    • Боярский В.И. «В боевом содружестве с патриотами Польши» // Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 394-409.
      By Военкомуезд
      «В БОЕВОМ СОДРУЖЕСТВЕ С ПАТРИОТАМИ ПОЛЬШИ»

      Аннотация. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) сохранились неопубликованные ранее воспоминания Героя Советского Союза Николая Архиповича Прокопюка, в виде переплетенной рукописи. В советское время они могли бы «очернить» советско-польскую дружбу и потому не были опубликованы. Между тем, это бесценные страницы истории Великой Отечественной войны, которые проливают свет на заслуги советских партизан в освобождении Польши от гитлеризма. Сегодня, когда в Польше вандалы при попустительстве властей разрушают надгробья советских воинов и сносят памятники героям-освободителям, только истина может послужить уроком политикам, так и не научившимся разграничивать национализм и патриотизм. Это во все времена довольно тонкая и деликатная тема.

      Воспоминания Н.А. Прокопюка возвращают нас к боевым действиям советских и польских партизан в Липском лесу 14 июня 1944 года, которые в истории войны предстают как крупнейшее сражение партизан на польской земле и могут послужить историческим уроком.

      Ключевые слова: партизанская борьба, «партизанка», «малая война», бандеровцы, Украинская Повстанческая Армия (УПА), «Охотники», Армия Крайова, Армия Людова, Билгорайская трагедия.

      В.И. Боярский (Москва)

      На завершающем этапе Великой Отечественной войны особая роль отводилась разведывательно-боевым действиям советских партизанских формирований и организаторских групп за рубежом, особенно в Польше, Чехословакии, Венгрии и Румынии, территории которых к лету 1944 г. стали оперативным, а в ряде случаев и тактическим тылом гитлеровских войск. Так, на польской земле действовали соединения и отряды И.Н. Банова, Г.В. Ковалева, С.А. Санкова, В.П. Чепиги и многие другие. В их числе были формирования, организованные по линии ОМСБОНа. Партизанскими они не назывались. О них /395/ говорили как о группах или отрядах специального назначения, присваивали им кодовые наименования, например, «Олимп», «Борцы», «Славный», «Вперед». Нередко они становились ядром крупных партизанских отрядов. Одной из таких групп, которой было присвоено кодовое наименование «Охотники», командовал Николай Архипович Прокопюк. Еще в период пребывания на территории Украины его группа выросла в бригаду, которой довелось совершить легендарный рейд по тылам немецких войск на территории Польши и Чехословакии.

      После войны Героя Советского Союза Н.А. Прокопюка избрали членом Советского комитета ветеранов войны и членом правления Общества советско-польской дружбы. Его посылали на международные конференции по проблемам движения Сопротивления: в 1959 и 1962 годах в Вену, в 1961 году в Милан, затем в Варшаву, Никосию. Выступления Н.А. Прокопюка всегда вызывали особый интерес, ибо выступал он и как участник событий, и как историк-исследователь, убедительно и доказательно.

      …Известно, что успешность действий во вражеском тылу, успех партизанской борьбы в целом напрямую зависят от участия в ней профессионалов, людей, владеющих cпециальными военными знаниями и опытом. Такие знания и опыт к июлю 1941 года были не у многих. Самородки, подобные Сидору Ковпаку, идеалом которого был Нестор Махно, явление исключительное. Грамотно воевали те, кто партизанил во времена гражданской, чекисты и разведчики, оказавшиеся в окружении командиры, а также прошедшие накануне войны специальные курсы.

      Не случайно именно они вошли в когорту прославленных партизанских командиров, мастеров «малой войны». В этой категории выделяется прослойка людей с особым характером. За плечами у них совсем не случайно оказывалась школа партизанской войны в горячих точках и как кульминация, — проверка знаний на практике. Такую жизненную школу прошел Николай Архипович Прокопюк.

      Родился он 7 июня 1902 года на Волыни (где, кстати, довелось воевать), в селе Самчики Старо-Константиновского уезда в крестьянской семье. С двенадцати лет работал. В 1916 году, самостоятельно подготовившись, он экстерном сдал экзамен за шесть классов мужской гимназии. В шестнадцать лет добровольно вступает в вооруженную дружину завода.

      В 1919 году участвовал в «сове́тско-по́льской войне» (в современной польской историографии она имеет название «польско-большевистская война»), в составе 8-й Червоно-Казачьей дивизии. Затем работал в Старо-Константиновском уездном военном комиссариате, принимал участие в борьбе с дезертирством и бандитизмом.

      В 1921 году Николая Прокопюка направляют на работу в уездную Чрезвычайную комиссию. Это стало поворотным пунктом в его судьбе. Одной из крупнейших диверсионно-террористических банд, в уничтожении которой принимал участие Николай Прокопюк, была банда Тютюнника, засланная польской разведкой на территорию Советской Республики. В 1924 году Николая Архиповича направили в пограничные войска. До 1929 года он — на разведывательной работе. В эти годы и происходит его становление как разведчика и контрразведчика.

      Зарубежные разведки забрасывали в Советский Союз диверсантов и агентуру. А контрабандная деятельность наносила огромный ущерб экономике СССР. Не прекращался и политический бандитизм.

      Прокопюк организовывал проникновение разведчиков в зарубежные антисоветские центры. Они старались создавать в бандах, окопавшихся в приграничных районах, атмосферу безысходности, рядовых бандитов убеждали в /396/ бесполезности борьбы против Советской власти, склоняли к добровольной явке с повинной.

      В 1931 году Прокопюка направили на работу в центральный аппарат ГПУ Украины. Сначала заместителем, а затем и начальником отдела. Это было повышение в должности, которое не исключало личного участия в боевых операциях. Параллельно с основной работой он начинает заниматься подготовкой кадров для партизанской борьбы на случай войны.

      Партизанство, как «второе средство борьбы» с врагом постоянно совершенствовалось и с самого начала возможной войны должно было оказать значительную поддержку нашим регулярным войскам в решении задач как оперативных, так и стратегических. Но прежде был опыт войны в Испании. Советское правительство разрешило выезд в Испанию добровольцев — военспецов, в которых остро нуждалась республиканская армия. Из личного дела Н.А.Прокопюка:

      ...«Совершенно секретно. Начальнику... отдела УГБ НКВД УССР майору государственной безопасности... рапорт. Имея опыт разведывательной работы и руководства специальными и боевыми операциями... и теоретический опыт партизанской борьбы и диверсий... прошу Вашего ходатайства о командировании меня на специальную боевую работу в Испанию... Н. Прокопюк. 4 апреля 1937 г. Киев».

      Выезд разрешили. В Испании он стал советником и командиром партизанского формирования на Южном фронте. Его стали называть «команданте Николас». Под его руководством испанские партизаны провели не одну успешную диверсионную акцию в тылу войск франкистов.

      Военное командование республиканцев долго недооценивало возможностей партизанской борьбы в тылу мятежников и не создавало всех условий, необходимых для развертывания этой борьбы. Официально сформирован был всего лишь один партизанский спецбатальон (под командованием Доминго Унгрия). И лишь в конце 1937 года решили объединить все силы, действовавшие в тылу противника, в 14-й специальный корпус. С марта по декабрь 1938 года Николай Архипович был старшим советником этого корпус