Sign in to follow this  
Followers 0

Серова О. В. Барон фон дер Ропп

   (0 reviews)

Saygo

Серова О. В. Барон фон дер Ропп // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - С. 110-131.

Судьбы многих священнослужителей римско-католической Церкви в России нередко складывались очень непросто. К числу иерархов с трудной судьбой, безусловно, принадлежит виленский епископ барон Эдуард Михаил Ян Мария фон дер Ропп.

Как следует из его личного дела, он родился в витебской губернии 14 декабря 1851 года. Его отец, Юлий фон дер Ропп, происходивший из одного из старинных дворянских родов Курляндии, был лютеранином, мать, Изабелла фон Платер-Зиберг - католичкой.

Baron_Ropp.jpg.33b549fd5e49d1ee498ab0640Eduard_von_der_Ropp.png.c6125a1d90f261a3

В 1874 г. он закончил юридический факультет cанкт-петербургского университета, в 1875 г. после представления диссертации был удостоен ученой степени кандидата права. До 1879 г. занимал некоторые должности в петербургском окружном суде, сенате, Министерстве государственных имуществ. Затем, оставив государственную службу, занимался сельским хозяйством в своем имении в витебской губернии. Был удостоен звания почетного мирового судьи, получил чин коллежского асессора и орден Св. Станислава третьей степени. В 1883 г. поступил в самогитскую епархиальную семинарию, в 1884 г. был рукоположен в диаконы. В том же году отправился на лечение за границу. По возвращении, в 1889 г., распоряжением епархиального епископа был назначен администратором либавской церкви. В 1893 г. в той же должности стал либавским деканом, в 1895 г. - почетным каноником, в 1896 г. - действительным каноником самогитского капитула. 14 августа 1902 г. указом Правительствующему сенату, подписанным министром внутренних дел В. К. Плеве и Николаем II, он был назначен тираспольским римско-католическим епископом. 25 февраля 1904 г. указом за теми же подписями последовало его назначение виленским епархиальным епископом 1.

Из послужного списка Роппа явствует, что он получил хорошее образование, светское и духовное, прошел через государственную и церковную службу, что дало ему возможность ознакомиться со многими сторонами жизни тогдашней России. По служебной лестнице он продвигался быстро. Да и впереди, как казалось, вырисовывались прекрасные перспективы.

11 октября 1905 г. министр внутренних дел сообщал управляющему Министерством иностранных дел В. Н. Ламздорфу, что "признавал бы наиболее соответственным назначение в установленном порядке на пост митрополита римско-католических в Империи церквей" виленского епископа барона Роппа. Он просил предложить министру-резиденту при папе осведомиться у государственного секретаря, можно ли рассчитывать на "сочувственное отношение" к этой кандидатуре 2.

21 октября Ламздорф, еще до сношений со Св. Престолом, посчитал долгом известить министра, что по имеющимся в министерстве сведениям, "с достоверностью можно предположить", что кандидатура Роппа будет принята в Ватикане "с полнейшим сочувствием". Более того, он предлагал даже использовать это назначение "в смысле каких-либо уступок со стороны Ватикана по интересующим наше правительство вопросам" и просил уведомить, конкретно к каким церковно-административным вопросам следовало привлечь внимание Курии 3.

Казалось, что все складывалось как нельзя лучше в жизни барона. Но ситуация переменилось после создания в Вильно по его инициативе в конце 1905 г. конституционно-католической партии для Литвы и Белоруссии.

Из преамбулы программы следовало, что свое внимание партия предполагала сосредоточить на "вопросах, касающихся специально управления и церковных отношений на поприще просвещения, сельскохозяйственных отношений и специального труда, а далее и на вопросах общегосударственных учреждений, обеспечивающих наши нужды".

Конкретно по первым двум "весьма щекотливым и жгучим ныне" вопросам, школьному и аграрному, партия намерена была добиваться удовлетворения следующих требований. Бесплатной народной школы на родном языке с обязательным преподаванием закона Божьего. Отмены препятствий основанию школ частными лицами, волостями, городами, светскими и монашескими ассоциациями с собственными учителями, с правом государства только контролировать результаты школьного обучения. Увеличения числа средних и высших школ в соответствии с потребностью населения и передачи их в ведение местных самоуправлений. Основания зависимых от них же специальных школ по всем отраслям знания по мере необходимости.

В области сельского хозяйства предполагалось добиваться: всяческих облегчений для расширения мелкой собственности без эксплуатации и с широкой государственной помощью, особенно тем из мелких сельских владельцев, которые согласятся упразднить чересполосное владение и основать мызное хозяйство. Ограждения лесов от хищнического хозяйствования. Пересмотра законов, касающихся наемных рабочих или сельских батраков применительно к местным нуждам. Государственного обеспечения сельскохозяйственных рабочих по старости и по случаю утраты трудоспособности.

В отношении фабричных рабочих партия требовала: свободы основания союзов и собраний; права на проведение забастовок с одновременной защитой личной свободы и обязательным рассмотрением причин стачки судами, члены которых избираются совместно рабочими и работодателями; по возможности, введения восьмичасового рабочего дня, ограничения ночного труда; защиты от эксплуатации и чрезмерного труда женщин-тружениц; опеки над трудом несовершеннолетних, запрета работать детям до 14 лет; обеспечения за счет работодателя рабочих в случае болезни, несчастных случаев, последствий труда, вредного для здоровья; государственного обеспечения рабочих всех специальностей по старости и по случаю утраты работоспособности.

Что касается церковных отношений, партия настаивала на "исправлении всяких причиненных обид". Речь шла о восстановлении упраздненных епархий; возвращении отобранных или закрытых костелов, церковных имуществ, а когда это невозможно, полном вознаграждении за них; передаче в свободное распоряжение епископской власти капиталов, находившихся у администрации Духовной коллегии, и ее упразднении. О свободном назначении ксендзов; свободных сношениях со Святым Престолом; избрании епископов согласно каноническому праву; организации консисторий исключительно на основании церковных уставов, без участия светских чиновников; о праве свободного миссионерства; полной свободе епископской власти при учреждении приходов, постройке костелов и т.д. О возможности созыва епархиальных и провинциальных синодов; сравнении календарей; действительности приговоров по брачным делам и проступкам ксендзов против обязанностей их сана и общей нравственности и порядочности.

Для обеспечения перечисленных постулатов партия требовала, чтобы в силу признанного Манифестом от 17 октября "равенства пред законом всех граждан, дабы все существующие служебные, гражданские и политические особенности национальных и исповедных прав были безотлагательно отменены".

Одновременно партия выступала за включение в органические законы следующих положений. О действительной свободе исповедания, полном освобождении крестьян от государственной опеки и всяких регламентации. О свободе слова и печати с упразднением цензуры, свободе публичных собраний под наблюдением избранных обществом блюстителей порядка, свободе учреждения союзов, светских и монашеских корпораций, неприкосновенности личности и жилища со стороны всякой власти, за исключением судебной. О предоставлении возможности жителям каждой местности на получение элементарной грамоты и, насколько это осуществимо на деле, среднего образования на родном языке. Об отбывании военной службы в полках, образованных из выходцев из одной местности и, по возможности, одного исповедания. О допущении самого широкого местного самоуправления, избираемого "с соблюдением голосования общего, равного, непосредственного, тайного, обязательного, на основании пропорционального представительства, для защиты меньшинства". Об управлении государством, под верховным главенством конституционного государя, собранием, избранным на началах всеобщего, равного, непосредственного тайного и обязательного голосования, гарантирующего права меньшинства. Об ответственности высшей исполнительной власти, а именно министров, перед этим собранием, а низшей исполнительной власти - перед обыкновенными судами. О праве центральной государственной власти наблюдать за самоуправлением, а в случае возникновения спора, разрешении всех вопросов в суде. Об урегулировании законодательным представительством вопроса автономии Царства Польского и прочих областных автономий в соответствии с волей большинства населения. О полной независимости судей, которые не должны подлежать перемещениям, повышениям, наградам. О прогрессивном подоходном налоге. О помощи в развитие местному земледелию и производству с помощью системы таможенных пошлин.

Безотлагательные задачи, стоявшие перед центральным комитетом сводились к следующему. Организации бюро, созыву общего собрания и учреждению местных комитетов, проведению местных собраний. Рассмотрению материальных нужд населения. "Отысканию лиц, устойчивых в отношении взглядов в отношении жизни и отвечающих по уму званию кандидатов в различные местные губернские, окружные и будущие государственные самоуправления, сеймы и думы". И, наконец, определению образа действий и "взятию в опытные и честные руки управления краем в случае дальнейшей дезорганизации существующего управления и окончательной потери авторитета... органами управления".

Органами партии были: "Новины виленския" и еженедельники "Друг народа" и "Товарищ труда".

Членами организационного бюро были избраны епископ Ропп, И. Монтевил, директор Земельного банка в Вильне, С. Лопацинский, вице-председатель витебского земельного общества, законноучители ксендзы Мацеевич и Миронас, школьный преподаватель И. Лахович, аптекарь Стефановский, студент О. Змитрович и др. 4.

Незадолго до этого вступивший в должность виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора К. Ф. Кршивицкий быстро отреагировал на появление партии: вызвал к себе Роппа и потребовал объяснений. Ропп дал их устно, а также в письме от 25 января 1906 года. Создание программы он объяснил стремлением противодействовать губительной пропаганде социалистов и разного рода революционеров среди народа. Ибо народ, ознакомившись с их теориями, не хочет слушать тех, кто не повторяет фраз пропагандистов, утверждая, что они говорят под влиянием помещиков или чиновников, утративших всякое доверие и уважение. Он "задался вопросом, насколько можно, придерживаясь оборотов и выражений врагов порядка, придать им значение, не имеющее разрушительного и революционного характера". Поэтому им была "составлена программа в размерах более широких, чем нам собственно нужно, но побуждающая стать на почву религиозную христианскую и указывающая на то, что на такой почве не только католики могут объединиться, но и все честные люди, не потерявшие веры в Бога и желания правильного развития края". По его мнению, в этой программе были обозначены пределы, до которых во всех отношениях могла идти партия, созданная на христианской почве. В ней отмечалось, что "не силою и беспорядками, а единственно хорошими выборами и усердной работой в Государственной Думе мы можем надеяться и добиваться желательных законодательных и социальных изменений нынешнего строя".

Выразив удивление, что в представлявшейся ему вполне законной и дружественной правительству деятельности оказалось возможным обнаружить "стремление, клонящееся к ниспровержению существующего порядка и замене его новым", Ропп подробно ответил на конкретные замечания Кршивицкого. В заключение он обещал представить программу вместе со своим посланием народу. Он полагал, что это даст возможность убедиться в том, что все его стремления направлены лишь "к мирному, законному и разумному пользованию правами и к умиротворению возбужденного народа" 5.

30 января 1906 г. министр внутренних дел П. Н. Дурново направил письма Кршивицкому и Ламздорфу. В первом он просил потребовать от Роппа письменных объяснений по поводу организации им конституционно-католической партии. Со своей стороны, он находил, что епископу, как лицу, занимающему высокий и ответственный пост на службе императора, не подобает вообще участвовать в каких-либо политических партиях, а тем более в ставящих себе целью "противодействовать правительству в достижении предусмотренных им задач". Он напоминал также, что по существующему закону в обязанность епархиального начальника в силу верноподданнической присяги входила охрана прав самодержавной власти, государственных законов и высочайших интересов. Министр запросил список всех римско-католических духовных лиц, входящих в эту партию 6.

В письме Ламздорфу министр сообщал об отказе от прежнего намерения назначить Роппа на должность митрополита римско-католических церквей. Он мотивировал это тем, что, занимая ответственный пост, тот, вопреки 49-й статье устава иноверческих исповеданий о соблюдении римско-католическими епископами верноподданнического долга, стал основателем политической партии, ставящей себе задачей противодействие мероприятиям правительства. К тому же, партия ставит перед собой решение задач, относящихся всецело к области государственной политики, а не к сфере церковной деятельности. В качестве примера он упоминал ее предложения об изменении правил отбытия воинской повинности, ограничении власти императора, автономии Царства Польского и других областей, изменении состава лиц, которым доверено управление Северо-Западным краем и др. Новую кандидатуру на кафедру митрополита Дурново не называл, но обещал сообщить7.

Кршивицкий ответил пространным письмом от 9 марта, к которому приложил три объяснительные записки Роппа. Из письма следовало, что одной из главных его забот по вступлении в управление краем стало наблюдение за деятельностью этой партии, так как для него было очевидно, что ее программа должна была оказать большое влияние на общественное правосознание католических групп местного населения. Он вызвал к себе Роппа. Из личной беседы и представленных им объяснений, он попытался выяснить мотивы, "побуждавшие его выступить со своим духовенством в качестве руководителя клерикальной партии на арену политико-общественной жизни, а равно, насколько программа партии, отвечая запросам жизни, в тоже время соответствует государственным пользам и нуждам". Еще до получения письма от Дурново он категорически заявил епископу, что изданная им программа преследует решение задач, далеких от сферы церковных отношений, а его участие в борьбе политических партий едва ли соответствует высокому сану руководителя поместной Церкви. По получении указаний министра, Кршивицкий потребовал изъятия из обращения первого проекта программы, как содержащего положения, несовместимые с принципами государственной политики. Тогда же он ознакомил с содержанием программы многих губернаторов, представителей православного духовенства и прокурора Судебной палаты. Им же было поручено следить за тем, как отнесется к программе общество.

Его расчет оказался верным. Программа партии с оттенком христианского социализма вызвала недовольство представителей католического земледельческого класса. В прессе возникла полемика, в которую включился и Ропп. Под ее влиянием уже измененная после первой беседы генерал-губернатора с епископом программа была пересмотрена на первом съезде партии, состоявшемся 20 февраля. Его проведение было разрешено виленским губернатором с ведома Кршивицкого, посчитавшего, "что открытая оппозиция конституционно-демократической партии со стороны собственников-землевладельцев, в присутствии делегатов от крестьян, скорее послужит к переработке программы в сторону требований правых и умеренных".

Эти ожидания оправдались. Многие из бывших учредителей первых двух программ под благовидным предлогом отказались от членства в партии, в их числе Монтевил и Лопацинский. Их примеру последовали и другие помещики, а оставшиеся потребовали пересмотра некоторых положений программы. В частности, были смягчены все требования аграрного раздела.

Когда исход съезда стал очевиден, Кршивицкий 26 февраля пригласил к себе барона Роппа и потребовал отказаться от руководства партией.

Епископ заявил, что и сам глубоко сожалел о том, что выступил в качестве инициатора создания партии. Он объяснил, что "руководился единственно желанием противодействовать влиянию крайних течений, проникших в народ, а также стремлением провести в сознание католического населения епархии необходимость не бойкотировать, а содействовать выбору в местах в Государственную Думу вполне благонамеренных и честных представителей, могущих отстаивать в ней потребность своей религиозно-общественной жизни". Лично и в письме от 28 февраля, собственноручно им написанном, Ропп заверил, что "решительно намерен отказаться от активного председательствования в партии" 8. Первый шаг на пути реализации этого решения генерал-губернатор видел в закрытии печатного органа партии.

Заключение письма Кршивицкого содержит весьма взвешенную оценку позиции, занятой Роппом. Исходя из полученных от своего предшественника сведений, "что в большинстве случаев, в особенности во время тяжелых октябрьских дней, виленский епископ оказал существенную помощь правительству в деле успокоения католического рабочего люда", он склонен был верить, что, "взяв на себя инициативу организации новой партии, он действительно в принципе исходил из лучших побуждений". Подтверждение этому он видел и в пастырском воззвание Роппа, изданном вслед за вторым изменением программы после изъятия первого ее проекта. Логика его действий ему виделась следующим образом. "Получая из многих мест своей обширной епархии донесения от подведомственного ему клира о разного рода волнениях среди крестьянского и рабочего населения и будучи сам свидетелем крайних проявлений брожения умов в г. Вильно в тяжелые октябрьские дни, барон Ропп, естественно, мог вынести ощущение непрочности существующих государственных устоев и из опасения еще более грозных событий, счел себя в праве энергично выступить в защиту своей паствы против крайних увлечений, путем сплочения ее под эгидой Церкви, - считал Кршивицкий. - Будучи при этом мало знаком с условиями края и не принадлежа, к тому же, ни по рождению, ни по национальности к числу местных жителей, барон Ропп, естественно, должен был обратиться к содействию в составлении программы представителей местного клерикального общества. Действительно, насколько мне известно, особое влияние в этом отношении на окраску программы оказали некоторые из представителей местной польской адвокатуры и ближайшие сотрудники барона Роппа - ксендзы В. Фронцкевич и И. Садовский, убежденные националисты-поляки. Таким образом, принятая на себя бароном Роппом защита интересов своей паствы была в корне значительно профанирована тем обстоятельством, что негласно вокруг него сплотился кружок лиц, менее всего расположенных к запросам истинного либерализма и индивидуальной свободы". Но, какие бы мотивы не руководили епископом при создании программы, полагал Кршивицкий, "это не снимает с него ответственности за проведение ее в сознание своей паствы под высоким лозунгом учения о христианской справедливости.

Хотя программа и претерпела некоторые изменения, было очевидно, что "основные принципы ее, бесспорно, соберут около поднятого епископом католического знамени все разъединенные до сих пор силы, тем более что в программе с яркостью изображены действительные и мнимые опасности, угрожающие католической Церкви. А наличность на местах мощной организации католической Церкви и ее дисциплинированного клира, связанного с простым народом крепкими узами религиозного мировоззрения, во многом осложнит проведение в жизнь предначертаний правительства".

Действия партии уже принесли свои плоды. Они выразились в массовых просьбах о возвращении, а иногда и в самовольных захватах православных храмов, переделанных из костелов. А также в открытие без разрешения частных польских школ клерикального характерах в местностях с преобладающим белорусским населением, в тенденциозном освещении польскими газетами принимаемых правительством мер в защиту православия и государственных школ.

Исходя из всего изложенного, генерал-губернатор ставил в вину епископу то, что, как представитель Церкви, будучи обязан учить в духе евангельского влияния Церкви на народные массы, "в высшей степени серьезных условиях русской жизни, не отдал себе ясного отчета, в чем состоит это правильное влияние". Наоборот, он выступил с программой, "требующей безусловного признания, как догмата, того, что на деле является только мнением его и отдельных лиц". Тем не менее, он был против предложения епископу другого назначения, исходя из последствий реализации такой меры для края, поскольку оно было бы в глазах населения связано только с умалением его теперешнего служебного положения. Так как епископ сам сложил с себя официально руководство партией, то, считал он, "во имя государственных интересов края, нужны меры воздействия на окружающих его ближайших сотрудников, с переводом их, в случае необходимости, в другие, небелорусские епархии, и неуклонное наблюдение за представителями партии в уезде".

Кршивицкий считал, что, поскольку программа была передана во все приходы, это могло бы во многом осложнить задачи правительственной власти, особенно в предвыборное время, и усилить значение партии в глазах масс. Со своей стороны, он постарался выработать соответственное отношение к партии православных. А для этого поручил старшему делопроизводителю своей канцелярии Белецкому ознакомить с ее программой на окружных съездах делегатов православного духовенства, которыми была выработана своя программа "в духе истинной христианской любви и морали, без всяких политических тенденций" 9.

Дурново не разделял мнение Кршивицкого о нежелательности перемещения епископа в другую епархию. Предполагая в качестве меры взыскания объявить от имени императора ему выговор с извещением о том римской Курии, Дурново хотел предварительно выяснить мнение Кршивицкого на этот счет. В то же самое время он просил его предупредить Роппа, чтобы тот воздержался от всякого участия в деятельности партии и поставил в известность духовенство своей епархии о том, что всякое его участие в этой партии встретит отпор со стороны правительства, включая самые решительные меры 10.

Письмом от 15 марта 1906 г. Кршивицкий поддержал предложенную Дурново меру наказания, добавив к ней прекращение выдачи причитающегося епископу по должности содержания от казны. Он информировал министра об указании, уже отданном им губернаторам виленской и гродненской губерний, о недопустимости районных собраний партии, о чем поставил в известность и Роппа. На этом письме Дурново 18 марта наложил резолюцию: "Письма к генерал-губернатору не нужно, а следует составить всеподданнейший доклад с объявлением в виновности и лишении содержания" 11.

20 марта директор департамента духовных дел иностранных исповеданий В. В. Владимиров спрашивал министра, не сочтет ли тот возможным "вместо лишения епископа Роппа всего содержания, ограничиться сокращением такового".

26 марта 1906 г. министр направил Кршивицкому письмо с проектом всеподданнейшего доклада, которым, в качестве меры наказания епископу Роппу, предусматривалось объявление от имени императора выговора и уменьшение на половину получаемого из казны содержания, и просил сообщить его замечания 12.

На следующий день Дурново телеграфировал генерал-губернатору, прося учесть при вынесении заключения по проекту доклада по делу Роппа статью или объявление епископа в виленском вестнике от 22 марта 13, заметив: "Полагаю, что проектированное мною взыскание едва соответствует важности проступка" 14.

В ответном письме от 3 апреля 1906 г. Кршивицкий пространно изложил свои соображения по поводу этого проекта. Он привлек внимание к тому, "что местное католическое общество привыкло видеть в епископе известную орифламму (знамя, хоругвь. - О. С.) своего исповедания, бойца за отстаивание интересов католической Церкви пред иноверным правительством и каждую репрессивную или карательную меру, направленную против него, как бы справедлива и закономерна она ни была, рассматривает, как новое притеснение со стороны администрации, направленное не только против лица, но и представляемого им исповедания. Этот укоренившийся взгляд выработал для подобных случаев своеобразную систему пассивного сопротивления, которое в данном деле, несомненно, выразится в том, что мало популярная в глазах буржуазного класса населения партия, получив ореол религиозного мученичества в лице ее организатора, привлечет к себе многих из тех, кто расходился до сих пор с нею в своих политических и социальных взглядах, а в сплошной массе менее развитого, но фанатически настроенного простого католического населения, может вызвать глухое неудовольствие против Верховной власти".

Относительно лишения барона Роппа содержания, Кршивицкий полагал, что это повлечет большой приток пожертвований, который не только покроет понесенный им материальный ущерб, но и даст возможность образовать фонд для поддержания партии. Действенное средство лишить епископа возможности заниматься политикой он видел в переводе его в одну из отдаленных от Северо-Западного края кафедр и удаление его советников - секретаря епископа прелата Садовского и кафедрального каноника Фронцкевича. Применение такой меры отразилось бы и на партии. В случае попыток продолжить пропагандистскую деятельность она должна будет прекратить существование, будучи лишена своего главы. Ибо ее перестанет поддерживать духовенство, особенно литовское, делавшее это не столько из убеждения, сколько в силу дисциплины.

Генерал-губернатор полагал, что Курия не будет противиться такому решению правительства в расчете на его содействие в деле борьбы с разрастающимся среди католиков Империи учением мариавитов-манкетников 15.

Наконец, еще одним аргументом в пользу принятия именно такой меры, по его мнению, служило выступление Роппа в печати с "увещеваниями своей паствы хранить в сердцах заветы партии и проводить их в жизни" после его сообщения об устранении от руководства партией и вмешательства в ее дела. "Подобное несоответствие между словами и поступками епископа, внушающего этим своим распоряжением слепо повинующейся ему католической массе убеждение в несправедливости и незаконности действий правительства, ясно подчеркивает, - считал Кршивицкий, - необходимость наиболее скорого на него воздействия в смысле пресечения возможности для него волновать вверенное его духовному попечению население". К тому же, приближалось время созыва Государственной Думы. А это означало, что действовать следовало немедленно, "дабы не мог пройти в число ее членов барон Ропп, выставленный кандидатом по виленскому уезду" 16.

8 апреля Дурново направил "весьма спешное и конфиденциальное" письмо Ламздорфу, в котором по существу изложил все соображения, уже известные по его переписке с Кршивицким. Информируя его о предполагаемых мерах наказания Роппа - выговор и требование о немедленном переводе его в одну из епархий, отдаленных от Северо-Западного края, - он просил известить о его мнении по этому вопросу.

Ламздорф, как следует из его ответного письма от 11 апреля, разделял соображения, приведенные Дурново, но, тем не менее, полагал, что проектируемое дисциплинарное взыскание следовало бы наложить по предварительному сношению с Курией. При этом он ссылался на донесение временно управляющего миссией при Св. Престоле М. Ф. Шиллинга от 3 апреля 1906 г., в котором дипломат сообщал, что, придя на обычный дипломатический прием, он застал государственного секретаря несколько взволнованным в связи со сведениями о предполагаемой ссылке барона Роппа правительством, от чего его будто бы спасло лишь заступничество виленского генерал-губернатора. В то же самое время Мерри дель Валь признался, что, увидев под манифестом созданной политической партии в Вильне подпись Роппа, был несколько удивлен, "так как мы не любим, - сказал он, - когда епископы принимают участие в политике". Но он не сомневался, что епископ был движим "исключительно желанием бороться с возрастающей силой социализма, а не стремился к поддержанию своим авторитетом каких-либо национальных вожделений". К тому же, если бы он был в чем-то виноват, то, по требованию императорского правительства, Курия дала бы соответствующие указания, но она не может "оставаться равнодушной к ссылке епископа без всякого сношения с Римом".

Сославшись на это донесение, Ламздорф полагал необходимым воспользоваться готовностью Ватикана идти навстречу правительству, поскольку "наказание католического иерарха, подкрепленное авторитетом римского Первосвященника, несомненно, произведет гораздо более сильное впечатление на польское население и, вместе с тем, избавит наше правительство от нежелательных нареканий". В случае неуспеха переговоров с Курией, едва ли вероятного, правительство будет иметь возможность прибегнуть к проектируемым мерам, лишая Св. Престол в дальнейшем возможности обвинять государственную власть "в несоблюдении тех форм дипломатического общения с Ватиканом по церковно-государственным вопросам, которые установлены существующей практикой" 17.

При согласии в принципе с необходимостью наказания епископа переписка с Ламздорфом выявила определенные расхождения с Дурново в вопросе вовлечения в него Св. Престола. Ведь он указывал на возможность наложения на него дисциплинарного взыскания лишь по предварительному соглашению с Курией. Между тем как Министерство внутренних дел полагало, что предметом соглашения с Курией станет лишь перемещение Роппа в другую епархию, а о выговоре следовало известить Курию уже после его вынесения.

Предложение Министерства внутренних дел расходилось и с мнением генерал-губернатора, считавшего достаточным ограничиться лишь переводом епископа в другую епархию, не объявляя ему выговора.

Для начала переговоров с Курией о переводе епископа в другую епархию необходимо было указать конкретное место. На тот момент вакантной была лишь сейнская кафедра, но она была недостаточно отдаленной от Северо-Западного края. О плоцком же епископе, в случае назначения которого митрополитом для Роппа могла освободиться плоцкая кафедра, не было получено сведений от варшавского генерал-губернатора.

В резолюции на письме Владимирова Дурново разъяснил, что имел в виду сообщить Ламздорфу, "что мы никогда не думали о ссылке Роппа, но что не можем оставить безнаказанным его образ действий. Выговор от имени Государя есть решительное распоряжение за нарушение гражданских обязанностей, внушение же от папы может быть сделано самостоятельно за нарушение пасторских полномочий. Следовательно, - суммировал министр, - мое окончательное мнение сводится к тому, чтобы: 1) объявить выговор самостоятельно, 2) сообщить папе о внушении Роппу и переводе его, при чем о выговоре упомянуть вскользь, например, что ему объявлено неудовольствие, и 3) в особенности, заверить, что мы никогда не намерены его высылать" 18.

Министр считал, что нужно было, прежде всего, испросить согласия императора на выражение от его имени недовольства Роппом и на начало переговоров с Ватиканом о перемещении его в другую епархию. Следовало известить об этом Курию, и просить папу "сделать соответствующее архипастырское внушение" епископу, а затем переместить его из Вильны в одну из епархий по указанию правительства 19.

Тем временем, после выборов в Государственную Думу и избрания в нее Роппа, ситуация претерпела серьезное изменение. К тому же, произошла смена в министерствах внутренних и иностранных дел: новыми министрами стали соответственно П. А. Столыпин и А. П. Извольский.

Столыпин писал Извольскому 29 июня 1906 г., что, в связи с избранием Роппа в Думу, считал несвоевременным, по государственным соображениям, возбуждать перед императором ходатайство об объявлении ему выговора. Перемещение же его в другую епархию находил затрудненным из-за отсутствия подходящей епископской вакансии. Поэтому он связался с Кршивицким, чтобы выяснить, продолжает ли он настаивать на немедленном отъезде барона или считает возможным отложить эту меру до более удобного времени 20.

В самом письме к генерал-губернатору от 3 июля Столыпин, сославшись на отсутствие подходящей вакантной епископской кафедры, обращал внимание на то, что вопрос об удалении его потерял свою остроту. Поскольку деятельность конституционно-католической партии "проявлялась особенно интенсивно и могла быть опасной для правительства до выборов в Государственную Думу. Теперь, - считал он, - когда центр общественной деятельности сосредоточился в Думе, влияние отдельных местных партий не могло быть настолько сильно, чтобы с ним приходилось считаться правительству" 21.

Между тем, как извещала "Речь" от 8 сентября (N147) Роппу было разрешено читать курс лекций для римско-католического духовенства, на которые предполагалось допускать лиц и недуховного звания, но только по именным приглашениям.

Осенью 1906 г. Ропп воспользовался двухмесячным заграничным отпуском для поездки в Рим. Он был разрешен Столыпиным по ходатайству виленского генерал-губернатора. По случаю предстоявшей поездки ему было назначено единовременное пособие в размере 1 тыс. рублей. Николай II дал свое согласие 22.

Во время своего пребывания в Риме Ропп произвел очень выгодное впечатление на папу и государственного секретаря. Благоприятное мнение о нем сложилось и у бывшего государственного секретаря кардинала Мариано Рамполла.

Между тем, осенью Кршивицкий и Столыпин пересмотрели свое отношение к наказанию епископа в силу ряда новых обстоятельств. В поступавших в Министерство внутренних дел сведениях Столыпин увидел доказательство того, что Ропп "поставил себе в настоящее время как бы задачей проявление особой резкости по отношению к правительству и ко всем правительственным мероприятиям". Так, 1 ноября 1906 г. Кршивицкий переслал Столыпину копию письма Роппа на имя прокурора виленской судебной палаты по поводу отказа ксендза Рутковского от привода к присяге на русском языке. Содержавшийся в нем отзыв об указе Правительствующего сената Столыпин нашел "настолько дерзким", что он давал полное основание для предания его суду. Однако предлагавшему пойти на это Кршивицкому он признавался в письме от 20 ноября, что был против такого шага по следующим соображениям: "исход судебного процесса представляется, по моему мнению, весьма сомнительным, так как суд может не признать в инкриминируемом барону Роппу письме всех необходимых признаков изъясненного преступного деяния. Между тем, самый факт привлечения столь высокого духовного лица, как начальника епархии, к судебной ответственности, при современном настроении общественного мнения и направлении печати, несомненно, произведет сильную сенсацию в обществе и послужит лишь к тому, что личность барона Роппа приобретет ореол деятеля, гонимого правительством за свои идеи" 23.

В другом официальном письме, на сей раз на имя Столыпина, епископ заявил о необязательности для него указа Сената о недопустимости совмещения духовной должности со званием члена Государственной Думы, хотя ему было известно, что по действующему законодательству отказ должностного лица подчиниться указу Сената представляет собой действие, предусмотренное Уложением о наказаниях.

В письме Извольскому от 27 декабря 1906 г. Столыпин ссылается также на оскорбительное для правительства замечание епископа в письме к Кршивицкому о якобы бесполезном для римско-католической Церкви в России расходовании денег, принадлежавших римско-католическому духовенству.

Наконец, в своем пастырском послании от 12 октября "он допустил ряд выражений, возбуждающих в его пастве недоверие, как к правительству, так и к окружающему православному населению". Так, затрагивая вопрос об отношении католиков к православной школе, он "высказывается в том смысле, - писал Столыпин, - что эти школы не могут приносить какой-либо пользы в виду различия в вере учителей и учеников. Поэтому барон Ропп не запрещает католикам посылать в эти школы детей только в том случае, если их посещает ксендз".

Столыпин видел свидетельство противоправительственных настроений епископа и в подписании им в числе 49 членов Думы заявления о необходимости установления принципа свободы не принадлежать ни к какой религии, права выхода из исповедания без присоединения к другому исповеданию и, в качестве неизбежного следствия этой меры - гражданского брака. Он обращал также внимание на узконационалистическую окраску в последнее время его деятельности, направленной "к ополячению литовской и белорусской национальностей Северо-Западного края". Это стало предметом горячего обсуждения и вызвало возбуждение представителями литовской части населения ходатайства перед Ватиканом и императорским правительством "о смещении барона Роппа и о замене его лицом менее лицеприятным в национальных вопросах". Со своей стороны, Столыпин не мог не придать "последнему обстоятельству решающего значения", ибо при том положении, в коем находился окраинный Северо-Западный край, "возбуждение в нем духовенством еще национальной вражды между отдельными народностями представляется совершенно недопустимым". Он был против оставления Роппа на занимаемом им посту, учитывая, что, порождая раздоры и ненависть на национальной почве, он "пользуется религиозными побуждениями фанатичных неразвитых масс для своих личных политических, но отнюдь не христианских целей".

Исходя из этого, министр намерен был воспользоваться первой представившейся возможностью для перевода епископа в другую епархию желательно с однородным составом населения, войдя в сношения с римской Курией. Извещая Извольского о своем решении, он просил частным путем при посредстве министра-резидента подготовить государственного секретаря к предстоявшему официальному требованию правительства о перемещении Роппа в другую епархию 24.

Извольский, как явствует из его письма от 3 января 1907 г., полагал, что со стороны Ватикана не возникнет серьезных препятствий удовлетворению такого требования ввиду приведенных министром веских доводов. Но, тем не менее, он хотел уточнить, будет ли предполагаемая мера окончательной и ограничится ли Министерство внутренних дел только ею, чтобы, выдвинув "одно точно определенное и законченное требование" на переговорах с Ватиканом, использовать собранные этим министерством материалы, которые "при повторном требовании потеряли бы свое значение и силу".

Отвечая Извольскому 23 января 1907 г., Столыпин признавался, что, хотя Ропп и заслуживал бы взыскания, однако наложение его в настоящее время представлялось едва ли желательным, поскольку оно могло быть истолковано как возмездие правительства за участие его в Думе первого созыва. Оправдание же перевода его из Вильны на равностепенную епископскую должность он видел в обнаружившейся уже после роспуска Думы деятельности епископа, направленной к подавлению литовской и белорусской национальностей в Северо-Западном крае.

Он предполагал безотлагательно получить санкцию императора на начало переговоров с Курией о его перемещении в келецкую епархию на кафедру, освободившуюся после смерти епископа Ф. Кулинского. В случае отклонения ей этого требования правительства следовало бы предупредить государственного секретаря, что такой отказ вынудит пойти на увольнение Роппа от должности виленского епископа без предоставления ему какой-либо кафедры в пределах России.

Вместе с тем Столыпин не мог поручиться, что не будет вынужден настаивать на применении к епископу "какого-либо серьезного взыскания, не исключая и совершенного удаления его на покой", если после перевода в келецкую епархию он продолжит свою противоправительственную деятельность. В то же самое время министр подчеркнул, что, "во всяком случае, наложение того или иного наказания не может быть предопределено характером его теперешней деятельности и будет всецело зависеть от дальнейшего его поведения на новом месте службы" 25.

На следующий день после написания этого письма Столыпин представил всеподданнейший доклад императору о переводе Роппа в Кельцы и получил согласие Николая II 26. В докладе была приведена вся аргументация, изложенная им в письмах Извольскому.

В ходе первой беседы с государственным секретарем после получения материалов для переговоров о Роппе министр-резидент Сазонов "счел полезным поставить кардиналу вполне категорически вопрос об удалении" его из Вильны. Он исходил из того, что в течение последних месяцев неоднократно сообщал ему сведения, как из официальных, так и других достоверных источников, о политической агитации Роппа. И ему представлялись успешными его усилия "раскрыть кардиналу глаза на противоречие между внешнею корректностью, проявленной епископом Роппом в Риме и снискавшей ему здесь симпатии не только самого кардинала государственного секретаря, но и кардинала Рамполла, и тою враждебностью, которую он неизменно обнаруживал по отношению к русской государственной власти". Относившийся вначале недоверчиво к сообщениям дипломата кардинал, казалось, "убедившись в их справедливости, стал относиться к ним иначе". Дополнительным ценным аргументом для Сазонова послужила опубликованная в январе беседа Роппа с корреспондентом парижской газеты "La Croix"( "Крест") о необходимости введения в государственный строй России федеративного начала. На кардинала эта беседа произвела тогда неблагоприятное впечатление, так что почва для предъявления требований правительства оказалась вполне подготовленной, и Сазонов "смог свободно использовать" имевшиеся в его распоряжении обвинительные материалы. Перевод в келецкую епархию он представил в качестве самого благоприятного исхода для барона "из того опасного положения, в которое он попал благодаря своему честолюбию".

Обсуждая выдвинутые обвинения, кардинал возражал против пункта об участии епископа в составленном 48 другими членами Думы проекте о признании за российскими гражданами права не принадлежать ни к какому вероисповеданию. И при этом он отказывался видеть в этом требовании какую-либо связь с введением в России института гражданского брака, не признаваемого римской Курией. Если ссылкой на пример западно-европейских держав Сазонову удалось доказать, что гражданский брак - неизбежное и вполне законное последствие официального атеизма, с чем кардинал должен был согласиться, то он продолжал утверждать, что Ропп "имел в виду единственно возможно полное осуществление принципа свободы совести".

В соответствии с просьбой кардинала Сазонов изложил взгляд правительства на деятельность Роппа в виде ноты от 28 февраля 1907 г., в которой перечислил основные проступки, вменяемых ему в вину 27.

Сказанное кардиналом Сазонову вполне отражало общий настрой Курии по отношению к перипетиям вокруг епископа Роппа, судя по документам состоявшейся в марте 1907 г. сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел. В них отмечалось успешное начало карьеры барона Роппа, "избранного (в следствие такой информации, лучше которой желать невозможно) в 1902 г. тираспольским епископом", который управлял этой епархией немногим более года "с большим усердием и благоразумием, так что сделался довольно угодным не только Св. Престолу, но самому российскому правительству". Оно очень скоро предложило его на освободившуюся виленскую кафедру. "К сожалению, однако, прибыв в Вильно, монсиньор Ропп больше не придерживался той осторожной позиции, которая была до того столь полезной для его собственного епископского служения. Оставляя в стороне различные пункты обвинения, выдвинутые против него правительством, некоторые из которых кажутся необоснованными при первом знакомстве, несомненно, что отчасти в силу самих чрезвычайных политических обстоятельств, особенно в виленском исключительно беспокойном центре, отчасти, возможно, также в силу его личных склонностей, монс. Ропп сделался быстро главой полонизаторских тенденций и местной оппозиции против правительства. Действительно, он не только избрался членом первой Думы (что самим правительством, очевидно, не рассматривалось доброжелательно), но в ней заключил союз с оппозиционными партиями, став с тех пор ненавистен государственным властям и утратив весь тот престиж и то влияние, которым прежде пользовался у них с пользой для самого Св. Престола и католического дела. Но даже после роспуска Думы монс. Ропп упорствовал в своем поведении и, более того, после того как Сенат постановил (конечно, чтобы исключить именно его), что правительственные служащие, а, следовательно, также и католические епископы не могли быть избраны в члены новой Думы, монс. Ропп в письме председателю совета министров от 21 сентября 1906 г. заявил, что такое решение несправедливо, и что, в любом случае, он не рассматривал его для себя обязательным. В следствие таких фактов следовало предвидеть возмущение российского правительства, которое сначала намеревалось просто отстранить виленского епископа от должности, но затем решив пойти на менее суровую меру,...предложило Св. Престолу перевести его в Кельцы" 28.

Представленная Сазоновым нота была рассмотрена на особой конгрегации 17 марта. Было принято решение (одобренное папой) написать епископу, прося дать разъяснения по поводу выдвинутых против него правительством обвинений. 23 марта государственный секретарь направил ему письмо, изложив в нем по существу содержание ноты Сазонова29.

Ответ Роппа не заставил себя ждать. Направив его 3 апреля, он подчеркнул, что отвечал немедленно, полагая, что его письмо могло быть особенно полезным государственному секретарю в момент, когда его главный обвинитель, Владимиров, находился в Риме и, конечно, воспользуется возможностью его "дискредитировать и дать тысячу обещаний при условии, что Святой Престол согласится не защищать меня". Ропп дал подробные объяснения по поводу всех выдвинутых против него обвинений. В заключение письма он заявлял, что не считал невозможным свое дальнейшее пребывание в Вильно тем более, что все правительственные претензии датировались 1905 и 1906 годами. Это означало, что прошло уже время, а его продолжали терпеть на прежнем месте. Отдавая отчет, что может наступить момент, когда "его защита, возможно, окажется очень стесняющей для Св. Престола", он указал имя священника, который мог бы его заменить. Это минский декан аббат Казимир Михалькевич, литовец, человек спокойный и беспристрастный. "Что касалось меня, я всегда готов сложить с себя сан, если Св. Престол этого пожелает. Но ни за что на свете я не приму епархию в Царстве Польском, где никогда меня не признают полностью поляком, Итак, я запрошу простого сложения с себя сана или епархию в Сибире, Центральной Азии или в глубине России" 30, - писал Ропп.

Получив письмо Роппа, Мерри дель Валь 2 мая 1907 г. направил Сазонову послание, ставшее ответом на его февральскую ноту, в котором излагались данные епископом объяснения по поводу выдвинутых против него обвинений. В заключение говорилось, что эти объяснения "очень серьезны и убедительны", и если Ропп, "быть может, несколько раз допустил отсутствие такта и осторожности, то объяснения намного уменьшают значение ошибки". С другой стороны, Св. Престол порекомендует ему "в будущем вести себя осторожнее и сдержаннее и не сомневается в том, что этот прелат в точности сообразуется с этими указаниями и даст по этому поводу самые формальные уверения". В виду данных объяснений и уверений, которые Ропп даст на будущее, Св. Престол надеялся, что правительство "не захочет настаивать на требовании удалить его из Вильны". Он считает также необходимым заявить, что не может заставить Роппа принять против его желания келецкую кафедру, и "не находит канонических оснований заставить его подать в отставку с виленской кафедры или уволить от должности". Если же в будущем образ действий Роппа даст "основательные поводы" принять меры против него, то Св. Престол не преминет пойти на это, по согласованию с императорским правительством 31.

Сазонов не сомневался, что Курия была осведомлена Роппом о его отказе подчиниться требованию правительства и об окончательном решении идти по стопам некоторых из его предшественников. Из прежних переговоров с Ватиканом он убедился, что Курия не считала себя вправе настаивать на принятии епископом делаемого ему предложения. Но у него сложилось впечатление, что "во избежание худшего, ему будет предложено добровольно подать в отставку с присвоением епископского титула "in partibus" и при условии назначения ему императорским правительством пенсии. К сожалению, желание это не сбылось".

По мнению Сазонова, вопрос о переводе Роппа больше не мог быть предметом переговоров, а должен был быть передан на благоусмотрение администрации. Но при этом, дабы не вызвать осложнений в отношениях с Курией, необходимо было тщательно избегать всякого повода к обвинению правительства "в несоответствующей проступкам виленского епископа суровости или желания возмездия за оппозиционную его деятельность в Государственной Думе" 32.

В августе епископ Ропп, отдыхавший у брата, был приглашен Столыпиным в Санкт-Петербург. 22 августа он был им принят. Содержание этой беседы епископ фактически в форме стенограммы изложил в письме от 24 августа государственному секретарю.

Столыпин начал встречу словами: "Я должен иметь с монс. беседу очень тягостную, особенно, для меня. Ваши отношения с местными властями так осложнились, что Его Величество император находит Ваше пребывание в Вильно отныне невозможным, но, будучи знаком с Вами лично, и зная, каким человеком Вы являетесь, Его Величество надеется, что Вы не захотите шума и согласитесь принять епархию, а именно келецкую или плоцкую, которая, вероятно, скоро станет вакантной".

Ропп сказал, что прежде чем ответить на сделанное предложение, он хотел бы знать, в чем его обвиняют. Столыпин назвал организацию конституционно-католической партии и непризнание обязательным для себя решений Сената, за что он мог быть привлечен к суду.

Ропп дал следующие объяснения. Что касалось партии, его участие было связано с необходимостью отреагировать на социализм, и скорее следовало его за это благодарить, чем наказывать. Что же касалось Сената, на самом деле, он не был против его решений. Но не был обязан находить их правильными, особенно, когда они касались жизненно важного для Церкви положения, от которого она не откажется никогда, так как он, как и любой католический епископ, не являлись и не будут служащими государства. Поэтому он не боялся никакого суда и был уверен, что никакой независимый суд не может его осудить.

После этого министр предложил оставить все это, сказав, что политика Роппа противоречит политике государства, что он хочет полонизовать литовцев и преследовал священников этой национальности. Затем он передал ему список из 14 священников, которые будто бы были перемещены в белорусские приходы и заменены польскими священниками.

Ропп заявил, что, даже не заглядывая в этот список, может сказать, что это ложь. Напротив, даже во все приходы не литовские, а смешанные, где были священники, не знавшие литовского языка, он направил священников, на нем говоривших, и за это заслужил у польских националистов имя литвомана. Посмотрев после этого список, Ропп сказал, что готов доказать пункт за пунктом, его полную ложность.

В конце беседы Столыпин спросил: "Что я должен буду сказать Его Величеству императору?". В ответ он услышал: "Я не могу ничего Вам больше сказать". После этого собеседники расстались вполне дружески.

В заключение письма Ропп делился своим видением происходящего с ним. "Главными силами этой травли против меня являются русский архиепископ с его духовенством и под их руководством генерал-губернатор или скорее человек, который им руководит в гражданской администрации страны, его начальник канцелярии г-н А. А. Станкевич, некогда либерал, теперь член группы, пользующейся дурной славой "людей действительно русских", эти последние окружают императора; император носит показной манерой маску их партии, и именно они в настоящее время являются власть имущими, с которыми должен считаться даже глава кабинета. Преследование моей личности будет продолжаться столько, сколько времени они будут находиться у власти" 33.

И хотя в тексте письма Роппа, приведенного в материалах сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел, об этом ничего не сказано, в докладе для этой сессии говорилось, что, ответив на выдвигаемые против него обвинения, Ропп заметил, что смена епархии не зависит от него. Ведь только папа мог освободить епископа от нерасторжимых уз, соединяющих его с его местом пребывания. Ему же совесть не позволяла принять епархию в Польше, где он никогда не был бы признан, как настоящий поляк, что, наконец, если Рим того желал, он мог просто отречься, не беря другую епархию.

Накануне отъезда из С.-Петербурга, Ропп был принят Владимировым, который старался его убедить либо подать в отставку, либо принять кафедру в Плоцке и сообщил, что во время его пребывания в Риме Мерри дель Валь сказал ему, что прекрасно сознавал, насколько в глазах правительства позиция Роппа в Вильно была невыносима. "Этим утверждением, изложенным в столь абсолютной форме, смысл слов Высокопреосвященства был полностью искажен", - отмечалось в докладе сессии конгрегации. Ропп же на это заметил, что это его обязывало передать решение полностью Св. Престолу34.

21 сентября Столыпин письмом напомнил Роппу об обещании запросить у Св. Престола разрешения подать в отставку и известил об имевшихся у него сведениях, что он, напротив, ограничился сообщением Св.Престолу о якобы данных ему достаточных объяснениях, не затрагивая никоим образом вопрос об удалении из Вильно 35.

В датированном 3 октября письме Столыпину Ропп утверждал, что во время разговора с ним он ясно сказал, что без требования со стороны папы не считал себя "в праве отрекаться от должности, которая по понятию римско-католической Церкви основана на мистической связи епископа с епархией".

На записке Владимирова, извещавшего о своем возвращении из отпуска, 7 октября Столыпин написал: "Прошу Вас немедленно и энергично приняться за дело барона Роппа, который, видимо, нас морочит и хочет затяжками создать такое положение, при наличии которого его подневольный отъезд из Вильны создаст для правительства сильные осложнения. Необходимо: 1) немедленно поставить в известность через МИД кардинала Мерри дель Валь, что барон Ропп бессовестно нас обманул и поэтому одному уже нетерпим в Вильне как епископ. 2) Снестись с генерал-губернатором о способе изъятия его без скандала из Вильны" 36.

12 октября Столыпину был представлен текст всеподданнейшего доклада, подготовленного Владимировым. В нем излагались основные перипетии вокруг попытки добиться от Роппа добровольного сложения с себя управления виленской епархией. Особо обращалось внимание на тот факт, что, пообещав сообщить Курии о неудобстве дальнейшего оставления его во главе епархии, в письме государственному секретарю он ограничился изложением объяснений, данных им правительству в оправдание своих действий. И хотя при этом добавил, что "всецело предоставляет себя на благоусмотрение папы, однако таковые заключительные слова, являясь обычными в письмах большинства римско-католических епископов, отнюдь не заключают в себе ходатайства о разрешении вопроса об отставке". Напротив, подчеркивалось в докладе, заявление о подчинении воле папы после ряда оправданий "свидетельствует не о сознании епископом необходимости покинуть кафедру", а скорее о его желании "возложить удаление свое из Вильны на нравственную ответственность Ватикана". При такой постановке вопроса было "крайне затруднительно ожидать", что подтверждает и поверенный в делах при Св. Престоле, чтобы Курия согласилась дать движение вопросу об удалении барона Роппа на покой. Такой образ действия епископа не мог рассматриваться иначе как "прямое уклонение от данного им обещания и отказ от добровольного оставления занимаемой кафедры".

Министр считал долгом представить Правительствующему Сенату проект указа об увольнении Роппа от должности без прошения. Он также просил разрешения на осуществление уже одобренных Николаем II в принципе предложений о выплате ему содержания в размере 1200 руб. в год и воспрещении жительства в столицах и в Северо-Западном крае.

В докладе отмечалось, что с самого начала активного выступления Роппа на поприще национально-политической деятельности удаление признавалось совершенно необходимым, и взгляд министерства в этом отношении не менялся. Некоторое замедление с реализацией этой меры объяснялось лишь стремлением обставить приведение ее в исполнение так, чтобы она не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом, с которым еще не были закончены переговоры по некоторым вопросам первостепенной важности, как, например, соглашение о семинариях, достигнутое лишь в последнее время. К тому же, министерство хотело избежать применения такой чрезвычайной и законом непредусмотренной меры, как увольнение без предварительного согласия Курии, чреватого тем, что епархия на неопределенное время оставалась бы совсем без епископа. Именно поэтому было решено испробовать все способы удаления епископа с санкции папы.

Такие попытки - перемещение епископа на одну из вакантных кафедр Царства Польского, ходатайство перед папой о назначении его архиепископом in partibus с удалением из Северо-Западного края потребовали немало времени и не увенчались желаемым результатом. Но, подчеркивалось в докладе, они давали основание утверждать, что увольнение Роппа от должности без прошения и без согласия Ватикана "должно быть отнесено исключительно к ответственности самого епископа". Правительство же "исчерпало все зависящие от него средства, дабы избежать применения к нему меры столь исключительного характера" 37.

Указ Сената за подписью Николая II последовал 14 октября 1907 года 38.

Кршивицкий письмом от 13 октября предложил после объявления указа категорически запретить епископу возвращаться в Северо-Западный край даже для устройства личных и имущественных дел, которые могут быть улажены через доверенное лицо. "В противном случае, то есть при возвращении барона Роппа, хотя бы на короткое время в Вильну, явится опасность не только торжественных ему проводов, но и встречи, и вообще все его пребывание в пределах виленской епархии может обратиться в сплошную манифестацию", - писал он. Такая жесткая позиция основывалась на его сведениях, добытых "негласным расследованием", которые показывали, что наблюдавшееся в епархии в последнее время "приподнятое и крайне тревожное настроение" ксендзов проявилось, в частности, в имевших место совещаниях с участием священников, как местных, так из епархии. На них обсуждался вопрос о тактике епархиального духовенства в случае увольнения Роппа и его отъезда из Вильны, а также об отношении к его преемнику. По последнему вопросу мнения разошлись, но большинство решило "держаться системы игнорирования" назначенного епископа 39.

В письме Извольскому от 21 октября Столыпин дал следующие объяснения решения своего ведомства. Он утверждал, что удаление Роппа из Вильны признавалось необходимым с самого начала активного выступления его на поприще национально-политической деятельности, но министерство стремилось избежать применения к нему принудительных мер. Он объяснил, что промедление произошло ввиду осознанной министерством необходимости исчерпать все средства для мирного разрешения дела, чтобы его удаление из Вильны не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом. Министерство стремилось также избежать применения такой чрезвычайной и законом прямо непредусмотренной меры, как увольнение без согласия Курии. Оно также считалось с тем, что в случае принудительного увольнения Роппа епархия оставалась бы на неопределенное время без епископа.

Поручение вступить с Курией в сношения, "выразив сожаления по поводу принятой нами меры", мало согласовывалось с позицией Сазонова. Он опасался, что вместо того, чтобы примирить Св. Престол с совершившимся фактом "предписанные мне объяснения подтолкнут Курию к выражению протеста, на которое она до сих пор не решалась". Но поскольку поручение имело санкцию Губастова, он ему повиновался. При этом он надеялся, что ему "не будет поставлено в вину", если он исполнит желание Министерства внутренних дел без особой поспешности, сделав это, "при удобном случае и в форме менее определенной", при обычном посещении Мерри дель Валя. Сазонов напомнил о своем неоднократно выраженном мнении, что Роппа следовало бы отставить, если его удаление было признано так или иначе необходимым, сразу после того, как он отверг сделанные ему предложения, а Курия отказалась поддержать их своим авторитетом. Он сожалел, что не смог тогда убедить департамент духовных дел в правильности этого взгляда. Ведь быстрая кара обычно вызывает меньше раздражения, чем затяжная и запоздалая. Его сожаления, что Ропп не был уволен еще прошлой весной, были связаны и с опасениями влияния произошедшего увольнения на обещанный Св. Престолом ответ на такой серьезный вопрос, как введение русского языка в дополнительное богослужение.

Он просил товарища министра иностранных дел Губастова поддержать ранее выраженное им мнение о необходимости ускорить назначение епископов, а особенно митрополита, тем более что его кандидатура принята Курией. Он рассчитывал, что это благотворно подействует, "доказав, что административная кара, поразившая виновного в глазах наших епископа, вместе с тем не прерывает нормального течения римско-католической церковной жизни в России" 40.

Удобный случай представился Сазонову 2 ноября, когда после продолжительной беседы Мерри дель Валь его спросил, что он может сообщить о прискорбных событиях в Вильно. Дипломат сделал акцент на том, что, как бы прискорбны ни были эти события, они не могли казаться для Курии неожиданными, поскольку с самого начала возникновения вопроса судьба епископа "была отдана правительством в руки Св. Престола, от которого зависело решить ее в том или другом смысле", - переместить в Кельцы или удалить на пенсию со званием архиепископа in partibus. Курия же упустила случай сыграть роль миротворца и вынудила российскую сторону "прибегнуть к мерам самообороны, которых мы желали всеми силами избежать". После этого Сазонов сообщил о назначенной Роппу пенсии в 1200 рублей с правом проживать во всех частях Империи за исключением столиц и Северо-Западного края.

Кардинал выслушал Сазонова спокойно, заметив, что одностороннее решение правительственной властью участи епископа делало всякие пререкания излишними. Затем сообщил, что эта акция произвела на папу "крайне тягостное впечатление", и добавил, что понтифика огорчало также явное уклонение правительства от назначения епископов на вакантные кафедры, годами управляемые временными администраторами.

Сазонову ничего не оставалось, как постараться убедить кардинала в необходимости для устранения продолжительного беспастырского управления виленской епархией незамедлительно приступить к ликвидации созданного Роппом запутанного положения. Дипломат понимал, что кардинал и сам прекрасно сознавал необходимость этого 41.

17 октября Роппу был направлен вызов в С.-Петербург на 19 октября42. Владимиров его проинформировал об указе императора от 14 октября. 19 октября Ропп сообщил письмом о произошедшем государственному секретарю. В связи с выраженным Роппом желанием жить в имении брата "Нища" себежского уезда витебской губернии, в окрестностях которого, по его утверждению, нет католиков, Владимиров 22 октября послал запрос губернатору витебской губернии Б. Б. Герману-Флотову с вопросом, не видит ли он препятствий к разрешению проживать там барону 43.

Губернатор ответил, что в окрестностях имения, действительно, проживали исключительно православные русские. Он не видел препятствий к разрешению Роппу жить там летом будущего года. Но на двух условиях: не принимать там под видом гостей никаких депутаций или поляков из соседних уездов, и предоставления губернатору права в случае нарушения такого обязательства удалить его из пределов губернии своею властью44.

1 ноября Владимиров информировал Роппа, что он может временно проживать у брата, но, если в будущем его пребывание в этой местности окажется "по тем или иным соображениям неудобным", он должен будет избрать себе другое место жительства 45.

При отъезде из Вильно Ропп не назначил администратора. Францкевич представлял его только в духовных, а не административных функциях 46.

21 марта государственный секретарь направил письмо Роппу. От имени папы он спрашивал, примет ли тот тираспольскую епархию, если Кесслер решится неожиданно ее покинуть. Обращение к нему с таким предложением мотивировалось, во-первых, тем, что он писал о готовности принять любое другое назначение вне Польши. Во-вторых, за оставление им виленской епархии следовало запросить выгодную для Церкви компенсацию, каковой в данное время была именно эта. Поскольку "важность и крайняя деликатность этого дела" должны были быть очевидны епископу, его просили держать его в глубоком секрете, каков бы ни был его ответ. Разумеется, говорилось в заключение, он был "совершенно свободен" в своем решении 47.

Поскольку ответа епископа пришлось ожидать очень долго, государственный секретарь дважды его торопил: через краковского епископа, а затем письмом от 29 апреля 48.

В полученном, наконец, письме Ропп припомнил свой разговор со Столыпиным, когда обсуждалась возможность его добровольного оставления виленской кафедры. Тогда на вопрос министра, перейдет ли он в Россию, он ответил, что сделает это охотно, если будет достигнута договоренность со Св. Престолом о создании в России новой епархии. Столыпин пояснил, что речь шла не об этом, а о том, переедет ли он в Саратов (там находилась тираспольская кафедра). На это епископ сказал, что кафедра там занята епископом, которого не в чем упрекнуть. А на замечание, что можно найти ему другое место, Ропп ответил, что это невозможно, и к этому вопросу больше не возвращались. Свою позицию в тот момент он объяснил тем, что, как епископ он должен быть готов добровольно отправиться на новую кафедру особенно, если на нее не имелось кандидатов.

Иначе, полагал Ропп, обстояло дело теперь, когда он был выслан и ему вместо Вильно предлагали тот же Саратов. "Это означало согласие с наказанием, я сам и Святой Престол меня признавали бы виновным. Св. Престол может это сделать, я виноват перед Богом во многом, но не перед Церковью и государством, и не в моей епископской деятельности в Вильно, я могу, таким образом, на это согласиться лишь, если Святой Престол это прикажет и еще, если мне будет разрешено скорее удалиться в монастырь или в приход и вернуться к частной жизни или к деятельности простого кюре" 49, - писал Ропп.

Так после почти двух месяцев ожидания Курия получила отрицательный ответ Роппа на предложение о переводе на тираспольскую кафедру. Как понял Сазонов из беседы с государственным секретарем этот отказ "произвел в Ватикане неблагоприятное для него впечатление, которое и является главною причиною перемены в отношении Курии к виленскому вопросу".

Мерри дель Валь сказал, что "папа не видит возможности при нынешних обстоятельствах упорядочить положение виленской епархии иначе, как, оставив пока в стороне вопрос о самом епископе", и поэтому "склоняется к назначению туда апостольского администратора по соглашению с императорским правительством".

Сазонов не преминул напомнить, что с просьбой именно об этом правительство обращалось более полугода назад и получило отказ.

Кардинал ответил, что в то время Ропп наотрез отказался, под влиянием чувства обиды, порвать каноническую связь со своей епархией, и папа не имел законного повода его к этому принудить. Теперь же дело обстояло иначе, и Курия могла рассчитывать, что со стороны Роппа не последует никакого протеста. Кардинал информировал посланника также о выраженной папой надежде, что после появления во главе епархии признанного правительством администратора с виленского капитула будет снято административное наказание.

Мерри дель Валь полагал, что кандидатом на эту должность может быть один из включенных в список претендентов. Он также сообщил, что назначение апостольского администратора не обставлено никакими условиями в отношении продолжительности, но, если, после более близкого ознакомлении с ним правительства, он был бы признан отвечающим его требованиям, то можно будет обсудить вопрос о его назначении преемником Роппа. Таким образом, Курия признала епископа фактически устраненным от управления епархией 50.

В дополнение к этому донесению от 26 мая 9 июня Сазонов сообщал, со слов Мерри дель Валя, что папа на должность виленского администратора считал подходящей кандидатурой настоятеля минского костела Св. Троицы Казимира Михалькевича и хотел знать, будет ли она угодна правительству. Сославшись на то, что не получал сведений по виленскому делу с тех пор, как оно вступило в новую фазу, Сазонов затруднился высказаться по чьей-либо кандидатуре, но заметил, что, насколько ему было известно, этот прелат был "на хорошем счету у правительства, признающего его пригодным для занятия епископской должности".

Кардинал мотивировал выбор папы двумя причинами. Во-первых, до сих пор Михалькевич не имел никакого отношения к виленской епархии, а поэтому "обнаружит должную независимость от всяких местных влияний". Во-вторых, "будучи поляком, он, тем не менее, происхождением из Литвы, каковое обстоятельство должно способствовать его популярности среди литовской части виленской епархии".

Сазонов полагал, что к этой кандидатуре положительно отнесутся в министерстве внутренних дел, потому что в список кандидатов на епископские должности, переданный в свое время частным порядком Сазонову государственным секретарем, она была внесена Владимировым, "давшим о личности этого прелата весьма благоприятный отзыв" 51.

Столыпин был доволен достигнутым результатом. На письме Извольского, подробно излагавшего сказанное кардиналом Сазонову, он написал: "Это большая победа" 52.

Решение вопроса о кандидатуре администратора заняло немного времени. Им стал Михалькевич. Столыпин не возражал, поскольку о нем в министерстве имелись "вполне благоприятные сведения". Главным же для него было то, что, таким образом, будет положен конец ненормальному положению, в коем оказалась виленская епархия. Кроме того, его утверждение управляющим не предрешало вопроса о предоставлении ему в будущем епископской кафедры. Император дал свое согласие на его назначение 53.

21 августа Столыпин представил Николаю II доклад о согласии Курии на назначение Михалькевича. 28 сентября Михалькевич прибыл в Вильну 54.

Мерри дель Валь встретил известие об этом с удовлетворением.

Новый поворот в судьбе барона Роппа произошел после февральской революции в России. Почти через десять лет после того, как он вынужден был покинуть виленскую епархию, последовало ходатайство папского правительства о возвращении в нее Роппа. Сообщая об этом телеграммой от 1 мая 1917 г., поверенный в делах при Св. Престоле Н. Бок писал: "Со своей стороны, считал бы наше согласие на возвращение епископа Роппа в его епархию логичным и последовательным, ввиду несостоятельности прежних его обвинений. Быстрое разрешение настоящего дела со своевременным уведомлением Ватикана о нем произвело бы здесь отличное впечатление и могло бы быть выгодно использовано нами в политическом отношении" 55.

Министерство внутренних дел "вошло в срочном порядке с представлением к Временному правительству о восстановлении барона Роппа в должности виленского римско-католического епископа" 56.

Положительное решение было принято правительством 22 мая 1917 г., о чем Бок был уполномочен сообщить Курии 57.

В переданной Боку папским государственным секретарем кардиналом Пьетро Гаспарри ноте была выражена высокая оценка папой этого шага правительства 58.

Вскоре Ропп вместе с управляющим могилевской архиепархией архиепископом Я. Ф. Цепляком возглавил представителей римско-католического духовенства, вошедших в состав специальной комиссии по пересмотру законодательства, определявшего положение римско-католической Церкви в России. Итогом ее трудов стал законопроект "Об изменении действующего законодательства по делам римско-католической Церкви в России". 23 июня он был представлен на рассмотрение Временного правительства и утвержден 8 августа 1917 года.59.

С приходом к власти большевиков Роппа ждали новые испытания: арест и высылка в Польшу 60.

Примечания

Статья подготовлена при финансовой поддержке Программы фундаментальных исследований Президиума РАН "Традиции и инновации в истории и культуре".

1. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 821. (Департамент духовных дел иностранных исповеданий), оп. 3, д. 1020, л. 7, 10, 25, 74.

2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. II Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 6 - 7.

3. Там же, л. 7 - 8.

4. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 37 - 42.

5. Там же, д. 10, л. 33 - 35.

6. Там же, л. 11 - 12.

7. Там же, л. 13 - 15.

8. В письме епископ так разъяснил характер участия духовенства в партии. Оно "имеет, - писал он, - единственное значение звена, старающегося соединить мирным образом интересы разных слоев общества, и тормоза, не допускающего отклонения единичных лиц или оттенков в сторону от дороги, указанной законом. Поэтому я согласился председательствовать в Комитете единственно временно до правильных выборов, которые я желал бы иметь возможность произвести в возможно скором времени, после чего я решительно от активного председательствования намерен отказаться. Я надеюсь, что зачатое мною дело, во многих случаях, даст на деле доказательство своих мирных, законных и консервативных, в лучшем значении этого слова, стремлений, а потому не окажется противным правительству, а, наоборот, - одной из лучших подпор доброжелательного для народа правительства в местном обществе". (РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 77).

9. Там же, л. 28 - 32.

10. Там же, л. 88 - 89.

11. Там же, л. 10.

12. Там же, л. 102.

13. В "Литовском курьере" епископом было опубликовано сообщение о полученном им 15 марта от виленского генерал-губернатора уведомлении о данном им предписании губернаторам не разрешать впредь собраний конституционно-католической партии. Учитывая, что деятельность партии была всегда легальной, ее центральный комитет призывал членов партии поддерживать "отвечающих своему назначению кандидатов в избиратели и члены Государственной Думы".

Затем следовало объявление о временном прекращении своей деятельности "до момента, когда в государстве, в котором зарождается политическая жизнь, партии легального направления смогут возникать не только на почве государственной политики в крае, но и сообразуясь с волею местного населения, согласно его требованиям". Наконец, в заключение этой заметки, был помещен призыв Роппа, обращенный к убежденным членам партии, "свято держаться ее заветов, проводить их в жизнь и, когда наступит возможность легального сплочения, снова приступить к общей деятельности под сказанным нашим знаменем". (Там же, л. 112).

14. Там же, л. 103.

15. Секты, появившейся среди римско-католического духовенства Царства Польского.

16. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 115 - 116.

17. Там же, л. 121 - 125.

18. Там же, л. 127 - 129.

19. Там же, л. 131 - 132.

20. Там же, л. 151.

21. Там же, л. 153.

22. Там же, л. 141.

23. Там же, д. 11, л. 7.

24. Там же, л. 10 - 12.

25. АВПРИ, ф. И Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 76, 82; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 10 - 12.

26. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 27.

27. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 50 - 52.

28. Archivio segreto vaticano (ASV), f. Affari ecclesiastici straordinari. Sessioni. Sessione 1084. Anno 1907.

29. Ibid. Sessione 1087. Anno 1907.

30. Ibidem.

31. Ibid. Sessione 1097. Anno 1907; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 148 - 150; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 83 - 86 (Цитируется по переводу, находящемуся в материалах этого архива).

32. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 78; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 151 - 152.

33. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

34. Ibidem.

35. ASV. Fondo Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

36. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 137.

37. Там же, л. 155 - 158.

38. Там же, л. 163.

39. Там же, л. 165.

40. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 311 - 312.

41. Там же, л 313 - 314.

42. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 167.

43. Там же, л. 182.

44. Там же, л. 201.

45. Там же, л. 198.

46. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

47. Ibid. Sessione 1107. Anno 1908.

48. Ibidem.

49. Ibidem.

50. АВПРИ, ф. Ватикан, on. 890, д. 23, л. 106 - 109.

51. Там же, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2258, л. 229.

52. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 12, л. 76.

53. Там же, оп. 11, д. 83, л. 29.

54. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 23, л. 380.

55. Там же, д. 131, л. 1.

56. Там же, л. 6.

57. Там же, л. 7 - 8.

58. Там же, л. 9.

59. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 140, л. 12 - 14, 17.

60. КАРЛОВ Ю. Е. Советская власть и Ватикан в 1917 - 1924 гг. Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. М. 2002, с. 158 - 185.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Брендан МакГивер Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
      By Военкомуезд
      Брендан МакГивер
      Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г.

      Вступление
      В данной статье представлен анализ реакции большевиков на всплеск антисемитизма, поднявшийся сразу после Октябрьской революции 1917 г. и продолжавшийся несколько месяцев. Большевики пришли к власти в октябре 1917 г. на волне революционного оптимизма и надежды, что может быть создано новое общество, свободное не только от классовой эксплуатации, но и от национального угнетения. Тем не менее в течение нескольких недель и месяцев, последовавших за Революцией, эти радужные настроения подверглись испытанию, когда массовые вспышки антисемитского насилия охватили целые области, ранее находившиеся в черте оседлости на западных и юго-западных окраинах. Эти погромы подняли принципиальные вопросы большевистского проекта, ибо они показали характер и степень приверженности рабочего класса и крестьянства антисемитской репрезентации еврейства. В отличие от погромов середины–конца 1919 г., которые были в значительной степени осуществлены Белой армией или местными антибольшевистскими повстанческими подразделениями, погромы и насилие весны 1918 г. возникли главным образом в рядах самой Красной Армии. В некоторых областях бывшей черты оседлости большевистская власть фактически устанавливалась посредством антиеврейского насилия. После прихода к власти, таким образом, первое испытание, с которым большевики столкнулись по вопросу антисемитизма, было противостояние антисемитскому насилию, осуществляемому их собственными кадрами.

      До сих пор наше понимание попыток большевиков справиться с антисемитизмом после 1917 г. формировалось в основном за счет предположений, а не путем интенсивного научного исследования. Большинство подходов к предмету начинаются с хорошо известного Декрета Совнаркома, подписанного В.И. Лениным 26 июля 1918 г., который обещал поставить всех погромщиков «вне закона» [1]. Однако, как я покажу в этой статье, этот указ ознаменовал не начало, а кульминацию первой советской реакции на антисемитизм. Более того, этот доклад «разукрупняет» «большевистскую» реакцию на антисемитизм, переводя фокус на индивидуальные и коллективные формы агентности (agency) проводивших эту кампанию. При этом в статье показано, что, вопреки существующему мнению, первая советская реакция /277/

      1. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность в России в 1917–1918 гг. // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2003. С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union. N. Y., 1951. P. 274.

      на антисемитизм исходила не от руководства партии большевиков, как это часто предполагается, а от небольшой группы небольшевистских еврейских социалистов в Московском областном еврейском комиссариате. Реакция Советского правительства на антисемитизм была, но она не была большевистской по своей природе.

      Красноармейский антисемитизм весной 1918 г.
      Важно сразу отметить, что Красная Армия была в числе наименее склонных к погромам среди всех вооруженных сил Русской революции. В своем классическом исследовании Н.Ю. Гергель подсчитал, что Красная Армия была ответственна за 8,6% всех погромов Гражданской войны, а бо`льшая их часть — на совести войск Петлюры и Деникина (40 и 17,2 % соответственно) [1]. Тем не менее погромы Красной Армии остаются наименее изученными в литературе [2]. Хотя и будучи маргинальными в общей картине антиеврейского насилия во время Гражданской войны, красные погромы весной 1918 г. имеют большое значение для настоящего исследования в силу поднимаемых ими фундаментальных вопросов политики Советского правительства и его антирасистской стратегии. Далеко не «случайный», как когда-то предположил Наум Юльевич Гергель [3], красноармейский антисемитизм был, как я покажу в своей книге, которая скоро выйдет в свет, важной особенностью революционного процесса на западных и юго-западных окраинах страны.

      В период с марта по май погромы вспыхнули по всем этим городам и деревням северо-востока Украины. Преступники, добровольцы-красногвардейцы и матросы, нападали на евреев, маршируя при этом под красным флагом. В этих регионах «классовая борьба» была переопределена антисемитизмом до такой степени, что «еврей» стал главной мишенью и воплощением антибуржуазных настроений. И эти настроения отнюдь не ограничивались северо-востоком Украины. В Екатеринославе (ныне Днепропетровск), крупном южном городе с долгой историей погромного насилия [4], «защита революции» и «борьба против буржуазии» стали не-/278/-

      1. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. N 6. P. 248.

      2. О погромах Гражданской войны см.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (Период Добровольческой армии). Берлин, 1922; Чериковер И. История погромного движения на Украине 1917–1921. Берлин, 1923; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (К истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921; Cherikover I. Di ukrainer pogromen in yor 1919. N. Y., 1965; Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992; Budnitskii O.V. Jews, Pogroms, and the White Movement: A Historiographical Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. N 2 (4). P. 1–23; Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми, 1917–1920. М., 2005; Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской воины 1918–1922 гг. Сб. документов / Сост. Л.Б. Милякова. М., 2008; Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History / Eds. J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N.M. Meir and I. Barta. Bloomington, 2011; Булдаков В.П. Хаос и этнос: этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарии, анализ. М., 2010.

      3. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921. P. 246.

      4. Wynn C. Worker, Strikes, and Pogroms: The Donbass–Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992; Surh G. Ekaterinoslav City in 1905: Workers, Jews, and Violence // International Labor and Working-Class History. 2003. N 64. P. 139–166.

      отделимы от антисемитского насилия среди некоторых слоев населения [1]. Даже в центральной России, в сердце революции — в Москве и Петрограде, антисемитизм заметно усилился в этот период [2]. Однако именно на северо-востоке Украины имели место самые масштабные вспышки антисемитского насилия.

      Красноармейский погром в Глухове, март 1918 г.
      Самым жестоким проявлением «красного антисемитизма», несомненно, был погром в начале марта в Глухове, городе на востоке Черниговской области Украины, недалеко от российской границы. В начале марта, когда большевики установили военный контроль над Глуховом, лозунг местной советской власти был «Вырезать всех буржуев и жидов!» [3]. Свидетельские заявления в полной мере показывают тот ужас, который был выпущен на волю этим заявлением [4]. Во-первых, теперь, когда красные уверенно контролировали город, украинский Батуринский полк перешел на сторону противника и присоединился к большевикам, провозгласив, что они воевали против советской власти главным образом только потому, что «жиды» заплатили им за это [5]. Как можно видеть, эти войска апеллировали непосредственно к большевистскому антисемитизму в попытке спастись от карательных мер. После того как полк был включен в состав большевистских войск, красноармейцы продолжили ходить от двери к двери, спрашивая: «Где здесь живут жиды?» Согласно свидетельству очевидцев, многие из местных христиан указывали красногвардейцам на еврейские кварталы [6]. В мемуарах, написанных в 1930 г., Рогатынский вспоминает, что немедленно по прибытии красные просто выстроили перед собой целые еврейские семьи и расстреляли их на месте [7]. По меньшей мере 100 жителей города были безжалостно убиты, а согласно харьковской меньшевистской газете «Социал-демократ», это число было около 425, и все они были евреями [8]. Некоторые отчеты даже называли общее число погибших в районе 5000 [9]. В любом случае, из газетных сообщений и свидетельств очевидцев понятно, что вся еврейская интеллигенция города была жестоко убита, как и все без исключения еврейские мальчики школьного возраста. После двух дней непрекращающихся убийств большевики издали следующий приказ: «Красная гвардия! Хватит крови!» Но это был отнюдь не конец Глуховской бойни, ибо те же комиссары-большевики, которые призывали прекратить расстрелы, сразу после этого инициировали крупномасштабное разграбление еврейской собственности и домов. Местная синагога была разрушена,

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 152, 302.

      2. Булдаков В.П. Хаос и этнос…

      3. Чериковер И. История погромного движения… С. 146.

      4. Там же. С. 287–297; Книга погромов… С. 6–8; Рогатинський I. Глухівська трагедія: Із записок Іллі Рогатинського // Життя i знания. 1930. № 8 (32). С. 229–233.

      5. Чериковер И. История погромного движения… С. 287.

      6. Основано на сообщении неназванного жителя города, написанном в середине марта и опубликованном в Петроградском идиш-язычном еженедельнике «Unser Togblat» 19 апреля. Сообщение вновь опубликовано в работе: Чериковер И. История погромного движения… С. 286–291.

      7. Рогатинський I. Глухівська трагедія… С. 31.

      8. Чериковер И. История погромного движения… С. 145.

      9. Булдаков В.П. Хаос и этнос… С. 679.

      Тора разорвана на куски. Очевидно, после этого красноармейцы праздновали содеянное в центре города, подняв большой красный флаг с надписью: «Да здравствует Интернационал!» [1]. Советская власть самоутверждалась за счет и с помощью насильственного антисемитизма.

      Всего через неделю после Глуховской резни Верховный Главнокомандующий Красной армии в Украине, Антонов-Овсеенко, приказал осуществить немедленное переформирование всех частей Красной Армии в Глухове и на прилегающих к нему территориях. Вечером 19 марта он приказал всем «отдельным красным отрядам» расформироваться и воссоединиться под единым командованием большевистского командующего Рудольфа Сиверса [2]. Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он приказал Сиверсу без церемоний расстреливать любого красноармейца или группу солдат, оказывавших сопротивление этим мерам [3]. Вполне возможно, что Антонов-Овсеенко принял эту меру именно в свете Глуховского погрома, но у нас нет источников, чтобы подтвердить это. Так или иначе, в период после событий, описанных выше, никакого расследования действий местных большевиков не проводилось, и ни один из комиссаров Глуховского совета или Красной армии не был наказан. Такое бездействие привело Чериковера к выводу, что советские лидеры воспринимали страдания евреев равнодушно и что они пресекали погромы исключительно с инструменталистскими целями, т. е. только тогда, когда они начинали угрожать советской власти [4].

      Советская реакция на антисемитизм весной 1918 г.
      Как же тогда советское правительство реагировало на эту волну антисемитского насилия? Во-первых, важно отметить, что в течение весны и в начале лета 1918 г. ни советское правительство, ни большевистское руководство не поднимали вопрос об антисемитизме. Недавно опубликованные документы Петроградского комитета РКП(б) и Петроградского советского правительства (Совнаркома) показывают, например, что антисемитизм не стоял на повестке дня ни на одном из совещаний, проведенных этими ключевыми учреждениями в период с октября 1917 по конец июля 1918 г. [5]

      В конце концов, 26 июля 1918 г. советское правительство издало декрет о борьбе с антисемитизмом, подписанный Лениным, который обещал поставить «вне закона» всех погромщиков. Традиционно историки начинают свои дискуссии о большевистской позиции по антисемитизму после 1917 г., ссылаясь на этот важный декрет [6]. Однако, как было отмечено выше, этот указ ознаменовал не начало, а куль-/280/

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 290–291.

      2. Сиверс родился в Петрограде в 1892 г., руководил Пятой советской армией во время сражений с Германией в марте и апреле 1918 г.

      3. Директивы командования фронтов Красной Армии, 1917–1922: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост.: Т.Ф. Каряева, Н.Н. Азовцев. Т. 1. М., 1971. С. 108.

      4. Чериковер И. История погромного движения… С. 151.

      5. Петербургский комитет РКП(б) в 1918 г.: протоколы и материалы заседаний / Сост.: Т.А. Абросимова, В.Ю. Черняев, А. Рабинович. СПб., 2013; Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. / Сост.: Ю.Н. Амиантов, В.М. Лавров, А.С. Покровский, Е.Ю. Тихонова. М., 2006.

      6. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность… С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина… С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union… P. 274.

      минацию первой советской реакции на антисемитизм. В период с апреля по июль 1918 г. проводилась ранее не документированная кампания против антисемитизма. Однако она была запущена не партийным руководством, а одним конкретным учреждением: Московским еврейским комиссариатом (далее — Московский евком).

      Московский еврейский комиссариат
      Московский евком был сформирован на собрании небольшевистских еврейских социалистов в Москве в начале марта 1918 г. [1] После этой встречи ключевые позиции в новообразованном комиссариате были выделены для небольшой группы идиш-говорящих еврейских революционеров, активистов таких организаций, как Поалей Цион, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия и левые эсеры. Несмотря на то что он был основан на откровенно просоветской базе, Московский евком, как и многие другие еврейские комиссариаты того периода, не имел в своем составе ни одного большевика [2]. Были созданы три «комиссии» в рамках внутренней структуры Московского евкома: Комиссия по культпросвету, Комиссия по социальной помощи и Комиссия по борьбе с погромами. Именно последняя была, безусловно, самой важной. Внутренний отчет о деятельности Московского евкома, написанный в начале июня 1918 г., отмечал, что кампания против антисемитизма и погромов занимала практически всё время работы евкома до такой степени, что работа двух других комиссий даже не началась [3]. Другими словами, Московский евком на практике был учреждением, которое существовало исключительно для борьбы с антисемитизмом. Необходимо отметить, что Московский евком играл ведущую, а время от времени и единственную роль в инициировании советской правительственной реакции на погромы весной 1918 г.

      Несмотря на глубокие политические разногласия между Поалей Цион и Объединенной еврейской социалистической рабочей партией по так называемому «еврейскому вопросу» [4], ведущие активисты обеих партий объединились вокруг евкома. В отличие от известных еврейских большевиков, таких как Троцкий, Свердлов и Зиновьев, эти еврейские радикалы совсем недалеко ушли по пути ассимиляции, и большинство из них имели активные и очень реальные связи с идиш-говорящими культурными мирами. Более того, несмотря на их различия, ведущие члены и Поалей Цион, и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии были непосредственно связаны с еврейским национальным проектом в широком /281/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21.

      2. На самом деле большинство провинциальных еврейских комиссариатов были укомплектованы не-большевиками, т. е. левыми эсерами, членами Поалей Цион, левыми бундовцами и внефракционными рабочими. В Перми, к примеру, евком состоял из двух «поалей-ционистов», одного левого эсера — и не включал ни одного большевика. См.: Gitelman Z. Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917–1930. Princeton, 1972. P. 138.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21 об.

      4. В широком смысле «Поалей Цион» выступал за сионистское решение «еврейского вопроса», в то время как политика Объединенной еврейской социалистической рабочей партии коренилась в «экстерриториальном» подходе, который заключался в предоставлении автономии евреям в России. Классическое описание этих позиций см.: Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

      смысле. В этом смысле они были частью более широкого процесса, названного Кеном Моссом «еврейским ренессансом» в русской революции [1].

      Московский евком входил в состав Совета народных комиссаров Московской области (далее Московский Совнарком) [2]. Этот Московский Совнарком был отделен от основного во главе с Лениным и по сравнению с ним был гораздо более политически инакомыслящим. Например, Московский Совнарком был явно левокоммунистическим по составу, а более трети ее членов были левыми эсерами [3].

      Даже сама московская большевистская партия отражала это разнообразие: в 1918 г. левые коммунисты получали поддержку в партбюро Московской области больше, чем где-либо еще во всей республике [4].

      Советская кампания против антисемитизма весной 1918 г.
      Первая известная дискуссия об антисемитизме в центральных учреждениях советского государственного аппарата состоялась 7 апреля на четвертом заседании Коллегии Наркомнаца, которую в то время возглавлял Сталин [5]. Единственное существующее письменное свидетельство этого обсуждения — одно-единственное предложение в протоколе совещания, просто заявляющее, что «на заседании отмечена предоставленная Диманштейном информация о еврейских погромах» [6]. Впрочем, нам известно куда больше о политическом фоне этой встречи: за несколько дней до этого Диманштейн получил свежие отчеты — скорее всего, от Цви Фридлянда (секретаря Московского евкома) — о погромах, учиненных Красной Армией в Чернигове. Фридлянд, видимо, передал Диманштейну отчеты в надежде на то, что Сталин как комиссар по делам национальностей мог гарантировать, что этот во-/282/

      1. Moss K. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, 2009.

      2. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.

      3. Ключевые позиции в Московском Совнаркоме занимали: М.Н. Покровский (левый коммунист), председатель; А.А. Биценко (левый эсер), товарищ председателя; Г.Н. Максимов, товарищ председателя; В.М. Смирнов (большевик, позже лидер левой оппозиции в 1923 г.), комиссар финансов; В.П. Ногин (умеренный большевик, который в конце 1917 г. выступал против закрытия Учредительного собрания и формирования исключительно большевистского правительства), комиссар труда; В.Ф. Зитта, комиссар земледелия; П.К. Штернберг (большевик), комиссар просвещения; А.И. Рыков (большевик, как и Ногин, был против закрытия Учредительного собрания), комиссар продовольствия; А. Ломов (левый коммунист), комиссар народного хозяйства; В.Е. Трутовский (левый эсер), комиссар местного хозяйства; Браун, комиссар транспорта; В.Н. Яковлева (левый коммунист), комиссар связи; Н.Я. Жилин, комиссар контроля и учета, С.Я. Будзыньский, комиссар призрения; Голубков, комиссар здравоохранения; Н.И. Муралов (большевик, позже член левой оппозиции и сторонник Троцкого в Объединенной оппозиции), военный комиссар и, наконец, В.М. Фриче (большевик) комиссар иностранных дел. Московский евком был создан в рамках комиссариата иностранных дел под руководством Фриче. См.: Хромов С. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1953. С. 358.

      4. Colton T.J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Boston, 1995. P. 87.

      5. Smith J. Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2005. P. 45.

      6. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–6; см. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей РСФСР 1918–1934 гг.: Кат. документов / Отв. ред. В.П. Козлов. (Архив новейшей истории России. Т. 7. Сер.: Каталоги). М., 2001. С. 18.

      прос будет передан наверх, в руки исполнительной власти Советского правительства — Совнаркома — «чтобы Совет Народных Комиссаров высказал свой протест по поводу происходящих погромов в России» [1]. Однако оказалось, что этот вопрос так и не был передан в Совнарком: любое свидетельство этого наверняка было бы отмечено либо Евкомом, либо Совнаркомом в их исчерпывающих внутренних отчетах. Тем не менее подобной записи нет в архивах ни одного из этих учреждений. Вопрос не был поднят и перед Коллегией Наркомнаца. Эта общая пассивность центральных органов власти побудила ключевых фигур Московского евкома взять дело в свои руки, обратившись для этого непосредственно к самым высокопоставленным фигурам советской власти.

      Первое такое обращение было подано четыре дня спустя, 11 апреля, когда Давид Львович Давидович из Объединенной еврейской социалистической рабочей партии был делегирован Московским евкомом, чтобы поставить вопрос о красных погромах на V сессии Всероссийского центрального исполнительного комитета (далее ВЦИК), формально высшего законодательного органа зарождающегося Советского государства. То, в какой манере Давидович представил свое дело председателю ВЦИКа Якову Свердлову, было крайне показательным: «Я понимаю, что есть в России немало важных вопросов: вопрос о десанте во Владивостоке, о намерении высадить десант в Мурманске, захватить его, что есть (более) важные вопросы, чем те, которые предлагаются в порядок дня…» [2].

      Во избежание каких-либо сомнений Давидович проследил, чтобы сообщение достигло адресата: «Я понимаю, что население волнуют вопросы гораздо более важные, чем тот, которой я предлагаю». Следует отметить робкий, почти извиняющийся тон, в котором Давидович пытался поднять вопрос о погромах перед Свердловым. Для Давидовича и его товарищей в Московском евкоме борьба с антисемитизмом была сутью и смыслом их политической мобилизации, а также формирования самого Евкома и их сотрудничества с зарождающейся советской властью. Представляя свое дело Свердлову, Давидович, однако, сформулировал вопрос антисемитизма совершенно отлично от того, как он сделал это при его обсуждении среди своих товарищей в Московском евкоме. Подчеркивая второстепенное значение погромов, Давидович, судя по всему, взвешивал, как этот вопрос будет воспринят ВЦИКом, и, видимо, не был уверен в получении положительного ответа. «Тем не менее», он продолжал: «Вы, вероятно, читали о том, что в Глухове было вырезано всё еврейское население… все эти обстоятельства я считаю достаточными, чтобы ЦИК высказал свое суждение по этому поводу, выразив свой протест…» [3].

      Свердлов ответил обещанием поручить Президиуму ВЦИКа создать специальную комиссию с участием представителей Евкома, задачей которой было бы разработать публичное заявление, недвусмысленно объявлявшее, что Советская власть будет «[принимать] все меры к тому, чтобы никакие погромы нигде в России и в других странах не имели место» [4]. Однако никакой комиссии так никогда и не было сформировано, ВЦИК не выпустил призыв к подавлению погромов, а потому центральным органам советского государства еще предстояло сформировать /283/

      1. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 19. Д. 5. Л. 42.

      2. Там же. Л. 42–43.

      3. Там же. Л. 42–43.

      4. Там же. Л. 43–44.ъ

      какой-либо ответ на антисемитское насилие, совершаемое на Украине и в других местах. Эта пассивность не осталась незамеченной еврейскими политическими партиями: 25 апреля Временный Еврейский национальный совет — орган, представляющий все основные социалистические и несоциалистические еврейские партии — выпустил жалобу на то, что Советское правительство «не в состоянии принять какие-либо серьезные меры против насилия погромщиков», и что в очередной раз «евреям предоставлено самим себя защищать» [1]. Трудно проследить, какое влияние, если таковое имелось, этот протест и другие, которые последовали за ним [2], оказали на советское руководство, хотя стоит отметить, что в пресс-службе центрального Евкома, безусловно, им уделялось самое пристальное внимание [3]. Так или иначе, на фоне того, что подобная критика в адрес советского правительства становилась всё слышней, лидеры Московского евкома активизировали усилия по инициации советской кампании против антисемитизма.

      19 апреля секретарь Московского евкома Цви Фридлянд написал высшему руководству Советской России резкое письмо с требованием, чтобы советское правительство отреагировало на бурный рост антисемитизма. В то время как неделю назад Давидович поднял этот вопрос перед Свердловым почти извиняясь, Фридлянд в своем письме обратился прямо к сути проблемы:

      «В Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области поступают сведения о еврейских погромах в Глухове и других местечках Витебской губ. и погромной агитации в Петрограде и Москве… Правительство рабочих и крестьян должно сделать всё возможное для подавления погромных попыток внутри страны, для борьбы со всё растущим антисемитизмом. Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области предлагает правительству рабочих и крестьян перед лицом всего мира затребовать [объяснения] по поводу непрекращающихся погромов и потребовать принятия мер для их прекращения. Защита чести и жизни мирного еврейского пролетариата — это дело международного пролетариата, это задача российского социалистического правительства [курсив автора. — Б. М.]» [4].

      В тот же день активист Московского евкома Илья Добковский написал отдельное письмо, на этот раз непосредственно самому Ленину. Опять же была подчеркнута серьезность ситуации:

      «Совнарком должен раз и навсегда покончить с этой провокацией [антисемитизма] и своим властным голосом заявить решительный протест против погромов /284/

      1. Рассвет. 1918. № 16–17. С. 28; Аронсон А.А. Еврейский вопрос в эпоху Сталина // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 12–15.

      2. Участники заседания Петроградского Еврейского общинного совета 2 июня протестовали против того, что погромы устраивались «теми же самыми вооруженными группами, от которых зависит существование Советского правительства». См.: Еврейская неделя. 1918. 15 июня. С. 16–17; Книга погромов… С. 765.

      3. Такие протесты отслеживались в ежедвухнедельном внутреннем отчете Центрального евкома о еврейской прессе. См., напр.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 552. Л. 3; Д. 560. Л. 234.

      4. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 1. Документ также доступен: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 437; Д. 221. Л. 25 — 25 об., и недавно опубликован: Книга погромов… С. 754–755.

      <…> Комиссариат по еврейским национальным делам, выражая волю еврейских рабочих, заинтересован в том, чтобы все трудящиеся массы ясно видели, с чьей стороны исходят погромы, и просит Вас, уважаемый товарищ, на ближайшем заседании СНК поставить вопрос о мерах борьбы с погромами и провокацией» [1].

      Есть три важных момента в этих письмах: во‑первых, совершенно очевидно, что толчок к советской реакции на антисемитизм исходил не из центральных аппаратов советского государства, но от его периферии, Московского евкома. Это он оказывал давление на центр. Во-вторых, как ясно свидетельствует тон обоих писем, Московский евком считал, что советское правительство было не в состоянии противостоять антисемитизму, настолько, что в случае Фридлянда он счел необходимым «напомнить» Совнаркому, что противостоять антисемитизму — его обязанность. В-третьих, стоит обратить особое внимание на то, как Добковский и Фридлянд ставили сложный вопрос агентности и ответственности. Они сделали это очень деликатно, без единого неудобного напоминания о том, что погромы на советской территории в значительной степени устраивались именно Красной армией. Нет никаких сомнений, что Фридлянд, Добковский и Давидович были полностью осведомлены о том, что эти погромы были делом рук именно Красной армии и местных «большевистских» сил [2]. Как мы скоро увидим, при обсуждении этого вопроса с другими активистами Московского евкома всего четыре дня спустя, 21 апреля, Добковский и Фридлянд сформулировали вопрос совсем по-другому, и тут они не тратили время на описание специфики агентности весенних погромов.

      Как же тогда Ленин и Советское правительство отреагировали на эти последние призывы? Шесть дней спустя, 23 апреля, секретарь Ленина В.Д. Бонч-Бруевич ответил на заявления Фридлянда и Добковского, пригласив Диманштейна в Центральный евком, чтобы он мог присоединиться к дискуссии советского правительства о разработке «конкретного списка мер по борьбе с погромами и провокацией» [3]. Тем не менее, эта «дискуссия» не состоялась еще в течение трех месяцев, а это означает, что в апреле, мае, июне и июле при отсутствии какого-либо серьезного сотрудничества с центром Московскому евкому в значительной степени пришлось развивать советскую кампанию против антисемитизма в одиночку.

      Как видно из приведенного выше, ряд запросов во ВЦИК, Совнарком, Наркомнац и даже к самому Ленину, — всё закончилось либо бюрократическими проволочками, либо невыполненными обещаниями составить обращения и создать комиссии. Активисты Московского евкома нашли гораздо более непредубежденную и активную аудиторию в лице московских региональных властей. 17 апреля, по просьбе Московского евкома в Московском Совнаркоме прошло совещание, на котором обсуждались недавние погромы в Чернигове и резкий рост антисемитизма в Московской области. Первая советская государственная реакция на антисемитизм, таким образом, зародилась хотя и в советской столице, но в Московском /285/

      1. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 3; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 555. Л. 485. См. также: Книга погромов… С. 755–756.

      2. Как было отмечено выше, евком привлекал общественное внимание к погрому в Глухове самое позднее с 11 апреля, а вероятно, и с 7 апреля. Невозможно себе представить, чтобы главные активисты не знали о событиях в этом регионе.

      3. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 2.

      правительстве регионального уровня. В отличие от предыдущих попыток, описанных выше, эта встреча породила ряд резолюций, которые обязывали все советы обширной Московской области провести специальные встречи, на которых рабочим объяснили бы угрозу, исходящую от антисемитизма. Еще один интересный факт: в результате этого совещания советские газеты были проинструктированы «распубликовывать всесторонне проверенные факты погромов» [1]. Это была, конечно, завуалированная критика в адрес большевистской печати, в которой до сих пор не было сделано ни одного упоминания о пособничестве Красной Армии и местных большевистских сил погромному насилию.

      Совещание поручило Московскому евкому совместно с Московским комиссариатом по военным делам (также являвшимся частью более широкого ведомства — Московского Совнаркома) создать специальную комиссию по борьбе с погромами [2]. Через четыре дня, 21 апреля, таковая комиссия была создана. В нее вошли Добковский и С.М. Цвибак [3] из Центрального Евкома и А.Я. Аросев [4] и Рабинович [5] из Военного комиссариата. На заседании 21 апреля новосформированная комиссия выпустила ряд рекомендаций, которые оказались глубоко противоречивыми и привели к жарким спорам в рамках более широких структур Совнаркома, занимающихся стратегией борьбы с антисемитизмом.

      Споры вращались вокруг предложения Комиссии сформировать специальные военные подразделения для конкретной цели: борьбы с антисемитизмом и погромами «с немедленным вступлением в силу». Эти подразделения должны были переезжать из города в город, борясь со всеми формами антисемитизма по всей обширной Московской области. Наиболее спорным было заявление Комиссии, что эти войска в случае необходимости могли частично или даже полностью состоять из активистов «несоветских» социалистических партий, «если только эти отряды [поставили] себе целью всемерно бороться с погромами». Другими словами, это был открытый призыв к меньшевикам, эсерам, Бунду и другим еврейским социалистическим партиям, которые отвергли Октябрьскую революцию, помочь Советскому государству в борьбе с антисемитизмом. Не менее интересным было требование, чтобы в командование каждого подразделения вошли представители Московского евкома. Активисты Еврейского комиссариата пытались принять все меры, что-/286/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58; Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Д. 140. Л. 25. Также опубл.: Известия ЦИК. 1918. 28 апреля; и несколько лет спустя: Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 153.

      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 378. Л. 5; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58. Решения также были направлены в Московскую ЧК и Военный комиссариат: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 25; Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 3; а также опубликованы: Рассвет. 1918. 28 апреля. № 15. С. 26.

      3. О Цвибаке известно немногое. Кроме того, что он был секретарем Центрального евкома в 1918 г., он также был близок к Союзу евреев-воинов и Союзу еврейских солдат. Например, в недавно опубликованном собрании документов утверждается, что он работал «комиссаром» в этом Союзе с целью приведения его под советский контроль. См.: Книга погромов… С. 914–915.

      4. Александр Яковлевич Аросев, род. в 1890 г., присоединился к большевикам в 1907 г. и был одним из ведущих участников Октябрьской революции в Москве.

      5. Неясно, кто был этот Рабинович. Вероятнее всего, это был Д. Рабинович, который работал в Московском евкоме в тот период. См.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 298.

      бы не только создать эти институты, но и фактически руководить ими. И наконец, в отличие от деликатного подхода, избранного им в своем письме к Ленину, Добковский заявил на этой встрече, что «хорошей почвой для антисемитской пропаганды даже в рядах красноармейцев является низкий культурный уровень этих отрядов при почти полном отсутствии политической и культурной работы в частях» [1]. Впервые конкретная проблема красного антисемитизма была открыто озвучена в рамках советского государственного аппарата. И, что крайне важно, Московский евком наконец обрел постоянную аудиторию и политическую платформу, на базе которой можно было принимать ответные меры на проявления антисемитизма.

      В попытке конкретизировать эти предложения Комиссия представила их на заседании Московского Совнаркома шесть дней спустя, 27 апреля [2]. К сожалению, подробный протокол этого совещания не сохранился. Тем не менее очевидно, что ключевое предложение — создать специальные военные оборонительные отряды — было категорически отклонено. Вместо этого по результатам заседания 27 апреля был выпущен новый набор рекомендаций для противостояния антисемитизму, который был широко опубликован в советской печати в Москве. Вместо военных отрядов Московский Совнарком предложил стратегию, основанную исключительно на политике просвещения и убеждения.

      Например, он предлагал, чтобы в Красной Армии проводилась «систематическая культурно-просветительская работа», чтобы Московский евком «немедленно» опубликовал брошюры об антисемитизме, и чтобы советская пресса регулярно публиковала статьи по этому вопросу [3]. Это были не пустые обещания: на протяжении оставшейся части апреля и мая ряд статей об антисемитизме действительно был опубликован в московских «Известиях» [4]. Самое главное из предложений Совнаркома состояло в том, чтобы Рабиновичу из Московского евкома на заседании 27 апреля было поручено сформировать новую «комиссию», задачей которой было бы координировать агитацию конкретно в Красной Армии. Скорее всего, этот шаг был направлен на то, чтобы подорвать попытки Добковского и Цвибака привлечь «несоветские» партии к участию в кампании; комиссия Рабиновича категорически должна была включать в себя только активистов из просоветских партий [5].

      Невзирая на разногласия по поводу воинских формирований самое, пожалуй, поразительное в решениях, принятых на заседаниях 21 и 27 апреля, было то, что они определили именно Красную армию в качестве главного и по сути единственного слоя общества, в котором эта кампания должна была проводиться. Это было самым важным достижением Московского евкома за весь напряженный период кампании: им удалось протолкнуть вопрос об антисемитизме в Красной армии на центральную позицию в правительстве Москвы. Решения, принятые на заседании /287/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 3 — 3 об.; Д. 25. Л. 129 — 129 об.; Д. 178. Л. 20; Д. 177. Л. 2–3.

      2. Там же. Д. 148. Л. 2; Оп. 1. Д. 3. Л. 19, 27; Ф. 66. Оп. 2. Д. 69. Л. 54–55. Отредактированная версия резолюции также опубл.: Известия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области. 1918. № 86. С. 1.

      3. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 178. Л. 8; Д. 177. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8.

      4. Московский евком написал в редколлегию «Известий» в конце апреля с напоминанием, что их долг — публиковать такие статьи. См.: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 4.

      5. См.: РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 177. Л. 20; Д. 178. Л. 7, 8.

      27 апреля, обрели некоторое очевидное влияние: Московский совет сразу разослал телеграммы с основными рекомендациями, в том числе инструкциями не создавать специальные военные подразделения, во все тринадцать губерний в пределах обширной Московской области [1]. В следующем месяце, 15 мая, Тамбовский совет подтвердил, что они получили резолюцию и что по городу были развешаны плакаты, предупреждающие рабочих и солдат, что «всякие попытки к устройству еврейских погромов… будут подавляться Советом самым беспощадным и решительным образом вплоть до расстрела виновных» [2]. Насколько эти угрозы проводились в жизнь местной советской властью, однако, неизвестно.

      2 мая Московский евком пригласил Центральный евком на первое заседание вновь сформированной комиссии (получившей теперь полное название: Комиссия по борьбе с антисемитизмом и погромами) [3]. Это был ключевой момент: Центральный и Московский евкомы впервые вступили в дискуссию, а участие Центрального евкома, на первый взгляд, расширяло сферу доступа и влияния новой комиссии.

      На следующий день, 3 мая, о формировании Комиссии было объявлено на первой полосе московских «Известий» [4]. В течение следующего месяца в той же газете появлялись регулярные сообщения, подробно описывающие ее работу. Например, 9 и 14 мая было отмечено, что Комиссия успешно инициировала «широкую агитационную кампанию против антисемитизма в Красной армии» [5]. Те же статьи обращались ко «всем пролетарским организациям и отдельным лекторам и ораторам», заинтересованным в участии в работе Комиссии, чтобы они связались с Московским евкомом. Неизвестно, сколько людей откликнулись на этот призыв, но, судя по всему, размах кампании Комиссии интенсивно рос в течение следующих двух недель: 30 мая Комиссия успешно создала «Коллегию лекторов» в рамках Культпросвета Московского совета, задачей которого было перемещаться между заводами и частями Красной армии, агитируя на тему борьбы с антисемитизмом. Сфера ответственности Комиссии включала в себя организацию специальных рабочих учебных курсов по борьбе с антисемитизмом, а также гарантировала, что аналогичные лекции должны были быть включены в программы уже существующих сельскохозяйственных, профсоюзных и кооперативных курсов [6].

      Другими словами, к началу мая 1918 г. Московский евком успешно создал и поддерживал видимость бурной деятельности первой кампании советского государства против антисемитизма. Это было сделано путем дальнейшей выработки ряда организационных структур в рамках местных аппаратов государственной власти в Москве (и прежде всего в Московском Совете). Эти новые структуры, в частности Коллегия лекторов, свою основную задачу видели в том, чтобы завоевать поддержку большевиков по вопросу социалистической политики, свободной от антисемитизма. /288/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 2.

      2. Там же. Д. 26. Л. 130. Неизвестно, как местные советы отреагировали в остальных 13 губерниях.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 314.

      4. Известия. 1918. 3 мая.

      5. Там же. С. 4; 14 мая.

      6. Известия. 1918. 25, 30 мая; Еврейская трибуна. 1918. 3 июня. № 3–4. С. 12.

      Свертывание советской кампании по борьбе с антисемитизмом
      В то время, когда кампания шла полным ходом, уже был готов план распустить Московский евком и, собственно, весь Московский Совнарком. По крайней мере с середины апреля Сталин стремился покончить со всеми региональными комиссариатами по национальным делам [1]. Более того, сам Ленин с февраля резко высказывался против засилья левых коммунистов в региональных правительственных учреждениях в Москве [2]. После напряженного политического конфликта между двумя московскими совнаркомовскими правительствами, вспыхнувшего в результате подписания Брестского договора [3], центральный ленинский Совнарком в конце концов победил, а Московский областной был расформирован. Процесс централизации проходил в несколько этапов: 13 мая Московский евком был закрыт Центральным (возглавляемым Диманштейном) [4]. Две недели спустя, 28 мая, уже сам Московский Совнарком был расформирован [5], а 21 июня даже газета Московского Совнаркома, московские «Известия», была перезапущена в качестве явно пробольшевистского органа печати.

      Основные органы советской кампании против антисемитизма, таким образом, были распущены на пике своей политической активности, имевшей тенденцию к расширению и централизации в пределах советского государства. Всего за пять недель горстка активистов успешно протолкнула вопрос об антисемитизме на повестку дня в каждом из основных советских государственных аппаратов (ВЦИКе, Совнаркоме и Московском Совнаркоме). Более того, они инициировали, а затем возглавили первую в истории пропагандистскую кампанию против антисемитизма в советской прессе. И, самое главное, активисты Московского евкома были единственной группой в советском правительстве, которая обратила внимание общественности и приняла меры против роста антисемитизма, в частности в Красной Армии.

      Роспуск Московского евкома имел самые серьезные последствия: спланированная кампания в прессе немедленно была свернута, и в дальнейшем никаких статей об антисемитизме не появлялось в московских «Известиях» на протяжении всего лета. То же случилось и с «Правдой», главной партийной газетой. После того, как Московский евком был распущен, «Правда» не опубликовала ни одной агитационной статьи на тему антисемитизма на протяжении всего 1918 г. Самым ощутимым результатом прекращения деятельности Московского евкома стала немедленная /289/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 — 9 об. См. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей… С. 18.

      2. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 399–409; Kowalski R.I. The Bolshevik Party in Conflict: The Left Communist Opposition of 1918. Pittsburgh, 1991. P. 121–137; Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. London, 1960. P. 70–90; Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase: 1917–1922. 2nd ed. London, 1977. P. 130–146.

      3. Для левых коммунистов договор был предательством революции. Недовольство было так сильно, что 24 февраля Московское областное бюро, в котором преобладали левые коммунисты, заявило, что оно не питало «никакого доверия» к ленинскому ЦК и откажется подчиняться любому решению, вытекающему из договора. См.: Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. P. 76.

      4. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 547. Л. 1; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 2.

      5. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 28. Л. 18.

      отмена учебных семинаров и курсов по антисемитизму, организованных вышеупомянутой Коллегией лекторов. Кампании апреля и мая 1918 г., таким образом, пришел конец на уровне как структуры, так и агентности.

      Ленинский Совнарком наконец-то реагирует: июль 1918 г.
      Московский евком в середине апреля настойчиво добивался от большевистского руководства авторитетного заявления о погромах, но реакция правительства последовала только три месяца спустя. 25 июля 1918 г. ленинский центральный Совнарком наконец собрался, чтобы обсудить этот вопрос [1]. На следующий день Декрет о борьбе с антисемитизмом был исправно разослан во все области Советской России [2], а 27 июля опубликован в советской прессе [3].

      В существующей литературе этот указ обычно приводится в качестве первого советского правительственного отклика на антисемитизм [4]. Однако, как показал материал данной работы, указ ознаменовал не начало, а кульминацию первого этапа советской реакции на антисемитизм. Он появился, когда Московский евком уже был распущен, и, что еще важнее, через три месяца после того, как Московский евком впервые потребовал правительственной реакции на антисемитизм. К концу июля 1918 г. большевики потеряли районы бывшей черты оседлости, где имели место красные погромы, поэтому Декрет уже не мог быть применен к ключевым горячим точкам антисемитского насилия, и его влияние на практике, таким образом, было в лучшем случае незначительным.

      Заключение
      Исследование показало: то, что до сих пор рассматривалось как «большевистская» реакция на антисемитизм в 1918 г., нуждается в изучении по отдельным составляющим. Как было выяснено, эта реакция в значительной степени зависела от группы небольшевистских еврейских радикалов, которые объединились вокруг региональных аппаратов местного Моссовета.

      Показательно, полагаю, что первая советская кампания против антисемитизма в 1918 г. была продуктом несхожего формирования небольшевистских еврейских социалистических организаций. Сионисты ли, территориалисты ли, — эти еврейские радикалы занимались разработкой еврейского национально-культурного проекта в широком смысле. Они были совершенно очевидно не теми, кого Дойчер удачно назвал «нееврейскими евреями» [5]. Выводы этой статьи поэтому указывают на определенное сродство между советской реакцией на антисемитизм в 1918 г. и тем, что Кен Мосс называет «еврейским ренессансом в русской революции» [6]. Ре-/290/

      1. РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 164. Л. 92–93.
      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 77. Л. 199 — 199 об.
      3. Правда. 1918. 27 июля; Известия. 1918. 27 июля; Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924: В 12 т. М., 1974. Т. 5. С. 566–568. Декрет доступен на английском:
      Lenin on the Jewish Question. N. Y., 1974. P. 141–142.
      4. См. сноску 1 к статье.
      5. Deutscher I., Deutscher T. The Non-Jewish Jew and Other Essays. London, 1968.
      6. Moss K. Jewish Renaissance…

      акция первой в мире успешной марксистской революции на антисемитизм при ближайшем рассмотрении оказалась тесно связана с гораздо более широким еврейским национально-культурным проектом при участии диаспорных еврейских социалистов и даже марксистских сионистов, которые временно забыли о своих стремлениях вернуться на родину, чтобы вместо этого внести свой вклад в глубинную культурную и политическую революцию в еврейской общественной жизни в Советской России.

      Эти небольшевистские еврейские интеллектуалы, как отметил Дэвид Шнеер, принесли свою собственную культурную, политическую и идеологическую повестку дня в советское государство [1]. Этот доклад показал, что они принесли критически важную степень агентности в кампанию по борьбе с антисемитизмом. Также неудивительно, что Москва стала сердцем этой политической кампании: к началу 1918 г. здесь находился центр советского «идиш-проекта» со значительным числом некоммунистической идиш-говорящей интеллигенции, движущейся в направлении установления сотрудничества с советским государством, которое осуществлялось прежде всего посредством еврейских комиссариатов [2].

      Тем не менее к концу 1918 г. большинство из этих активистов были исключены из евкома или перешли в другие сферы правительственной работы. Когда на Украине в начале 1919 г. разразилась самая свирепая волна погромов, советское правительство оказалось неподготовленным: его институты для борьбы с антисемитизмом либо были распущены вследствие растущего стремления к централизации, либо выбыли из строя из-за нехватки персонала. Вплоть до самого включения в мае 1919 г. в состав Советского правительства нового слоя еврейских активистов (в данном случае коммунистов-бундовцев и членов Фарейникте), ситуации не уделялось подобающего комплексного внимания. Как и в 1918 г., эта группа аутсайдеров приступила к разработке новой кампании против антисемитизма. Но это уже история для другой статьи.

      1. Shneer D. Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture: 1918–1930. Cambridge, 2004. P. 29.
      2. Estraikh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse, 2005. P. 37–45.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Синезий Киренский (Птолемаидский)
      By Snow
      Пржигодзская О. В. Синезий, епископ Птолемаидский: очерк жизни и творчества // Религия. Церковь. Общество: Исследования и публикации по теологии и религии / Под ред. А. Ю. Прилуцкого. СПб., 2013. Вып. 2. С. 138-146.
    • Пржигодзская О. В. Синезий, епископ Птолемаидский: очерк жизни и творчества
      By Saygo
      Пржигодзская О. В. Синезий, епископ Птолемаидский: очерк жизни и творчества // Религия. Церковь. Общество: Исследования и публикации по теологии и религии / Под ред. А. Ю. Прилуцкого. СПб., 2013. Вып. 2. С. 138-146.
      Синезий, будущий епископ Птолемаидский, родился между 370 и 375 гг. в городе Кирене (Syn. Ep.4; 50; 94; 101; 103). В литературе, посвященной исследованию жизни и творчества Синезия, нет единой точки зрения о дате его рождения. Исследователи XIX в. по-разному определяют эту дату. Так, Ф. Краус полагал, что Синезий родился в период между 370 и 370 гг.1; Р. Фолькман придерживался промежутка 365–370 гг.2; Х. Дрюон останавливался на 370 г.3 Историки двадцатого столетия А.Х.М. Джонс и Р. Мартиндейл придерживаются промежуточной датировки 365–375 гг.4 В отечественной историографии установилась дата, принятая К. Лакомбрадом — 370–375 гг.5
      Город, в котором появился на свет Синезий, к моменту его рождения имел уже тысячелетнюю историю: в IV в. Кирена являлась главным городом области Киренаики на северном побережье Африки, в которую, помимо Кирены, входили еще четыре города.6 По своему географическому положению Киренаика располагала жителей к выращиванию олив, ведению торговли и мореплаванию. Город Кирена по преданию, изложенному Геродотом в IV книге его «Истории» (Herod. IV, 145–162), был основан переселенцами-дорийцами с острова Феры приблизительно в VII в. до н. э.7

      История Кирены насчитывает череду войн с Египтом и Карфагеном, а около 540 г. до н.э. на ее территории образовалось независимое государство, которое около 460 г. получило демократическое устройство. К середине V в. до н. э. относится расцвет философской школы киренаиков, основателем которой стал философ Аристипп. Кирена была родиной философа Карнеада, поэта Каллимаха, географа Эратосфена8.
      Семья, к которой принадлежал Синезий, вела свою родословную от Гераклидов через спартанского царя Еврисфена (Epp. 57, 113; Нumn.V, 343). Впоследствии Синезий очень гордился своим происхождением, восходящим к глубокой древности, и, видимо, именно с этим обстоятельством связаны его взгляды на ситуацию в Римской империи в конце IV – начале V вв., когда стали видны признаки наступления новой эпохи. Безусловно, и происхождение, и дальнейшее воспитание в традициях язычества, которое еще сохраняло некоторые позиции в позднеримском обществе в качестве религии домашнего очага, определило во многом отношение Синезия к окружающему его миру. Как справедливо отмечает А. Остроумов, «Синезий был воспитан в фамильном аристократическом язычестве»9.
      Именно связь с классической греко-римской религией через семейные традиции также легла в основу мировоззрения будущего философа. Синезий получил классическое домашнее образование, главными же его ценностями признавались идеалы классической древности,10 представление о которой можно было составить по литературным и философским произведениям Гомера, Гесиода, Геродота, Эсхила, Еврипида, Аристотеля и многих других авторов, чьи творения стали классикой уже в античности. Ориентация Синезия в его сочинениях на классические образцы несомненна, кроме того, образы, метафоры, а зачастую и целые цитаты в трудах Синезия принадлежат авторам V–IV вв. до н. э. Как сообщает сам Синезий в трактате «Дион» (Dion VI), его первоначальное образование состояло в чтении и изучении произведений писателей классической древности, причем потом у него развился талант не только к запоминанию прочитанного, но и к самостоятельному творчеству. Хотя имя воспитателя Синезия неизвестно, поэтому невозможно определить степень его влияния на ученика, но Синезий имел доступ к обширной библиотеке отца (Dion VI). Таким образом, место рождения Синезия, семья и образование заложили в нем основу для стремления к продолжению образования.
      Поскольку в Кирене не нашлось достаточно образованных наставников, то Синезий отправился в Александрию для обучения философии. Вероятно, Синезий прибыл в Александрию после 391 г.11 Александрия, основанная в 332 г. до н.э. Александром Великим, в IV в. представляла собой научный и культурный центр всей Римской империи, где располагались философская школа и знаменитая библиотека. Философской школой неоплатоников руководила Ипатия, дочь математика и философа Феона. Несомненно, обучение под ее руководством повлияло на становление философского мировоззрения Синезия: вплоть до своего обращения к христианству в начале V в. он являлся ярким представителем школы неоплатоников. По словам Дж. Брегмана, Синезий соединил в себе всю античную культуру от ее истоков до ее заката, и в этом случае он представляет собой исключительное явление12.
      Исходя из такого понимания личности Синезия, вполне оправданным выглядит его обращение к философии неоплатонизма как завершающего течения в античной философии. Знакомство с Ипатией оказало внимание на последующую жизнь Синения — до своей смерти он переписывался с ней. Впечатления от общения с Ипатией он передает, например, в письме 136: «Гомер, чтобы восхвалить Улисса, говорит, что он многому научился во время его долгого путешествия, многих людей города посетил и изучил их нравы; но то были не граждане, а лестригоны и циклопы. Каким же образом возможно воспеть наше путешествие, которое дало нам возможность убедиться в том, что молва казалась нам невероятной?
      Ибо мы сами были очевидцами и слушателями истинного руководителя священных таинств философии». (Ep. 136). Вероятно, обучение Синезия не ограничивалось рамками философии, и он изучал также математику и астрономию13.
      После завершения образования в Александрии Синезий совершил путешествие в Афины, однако, точное время поездки неизвестно. Письмо 136 Синезий написал из Афин, но уже после поездки в Александрию. (Ep. 136)14.
      Причины, побудившие совершить эту поездку, приводятся Синезием в его письме брату (Ep. 54). В нем речь идет о снах, которые предвещают несчастья Синезию, если он не совершит поездку в Афины. (Ep. 54), но можно предположить, что не только такая неясная причина побудила Синезия отправиться в путь. Несмотря на упадок философских школ в IV в., Афины оставались городом со славной историей и местом развития философской мысли V–IV вв. до н. э., и можно предположить, что для Синезия, тяготевшего в своем творчестве к классическим образцам, было необходимо побывать в этом городе. Однако в письме 135 Синезий выражает явное разочарование Афинами. «Афины, которые были некогда государством — жилищем мудрых, ныне славятся только приготовлением меда». (Ep. 135).
      После возвращения из Афин в Кирену Синезий был избран депутатом в Константинополь от городов Киренаики с целью исходатайствовать облегчение податей и налогов и защиту от варваров. Синезий по рождению принадлежал к классу куриалов, что предполагало выполнение общественных обязанностей, против выполнения Синезий стремился отказаться.15 Единственным поручением, которое выполнил Синезий, является посольство в Константинополь в 399 г.16
      Основанием для определения времени пребывания Синезия в Константинополе служит его письмо 61, в котором он говорит о своем отъезде из Константинополя в консульство Аврелиана (400 г.), при этом он провел в столице Империи три года, поэтому некоторые исследователи датируют дату приезда в Константинополь концом 397 – началом 398 гг.17
      В той связи представляется более верной трактовка, предложенная К. Лакомбрадом, которая основана на описании событий мятежа Гайны и падения Аврелиана-Осириса в трактате «De providentia»18.
      Подобной же точки зрения придерживается и Г. Л. Курбатов, а также авторы Просопографии, отмечая, что дата отъезда Синезия из Константинополя определяется по письму 61, в котором он рассказывает о сильном землетрясении в 402 г.19
      В период пребывания в столице Синезий стал участником кружка антигерманистов, который возглавляли софист Троил и Анастасий. Именно в этой среде, вероятно, возникла мысль обратиться с речью к императору Аркадию, причем не только относительно положения дел в Пентаполе, но и общего положения Империи в связи с варварскими набегами и, как их следствием, положением германцев на территории Империи. Несомненно, Синезий не мог не вспоминать в этот момент, например, случившееся совсем незадолго до произнесения речи нападение готов Алариха на Грецию и ее разорение в 396 г., поскольку речь «О Царстве» была произнесена перед императором в 399 г. Около 403 г. Синезий уехал снова в Александрию, где провел два года. В этот период он близко познакомился с патриархом Феофилом, который стремился обратить Синезия в христианство. Патриарх Александрийский Феофил занимал кафедру с 385 по 412 гг. и был известен своей борьбой с язычеством, поэтому общение с Синезием, несомненно, имело и религиозный контекст. А. Остроумов справедливо отмечает, что обращение в христианство Синезия, уже известного философа, оратора и поэта, было бы большим приобретением для церкви20.
      В то же время Синезий женится, о чем он сообщает в письме 140 – «Бог, и закон, и священная рука Феофила дали мне жену» (Ep. 140). О жене Синезия ничего неизвестно, кроме того, что он отказался развестись с ней, когда стал епископом и что у них было трое детей. К. Лакомбрад полагает, что она была христианкой21.
      В 405 г., когда Синезий уже вернулся в Кирену, произошло очередное нападение варваров на Пентаполь, опустошивших область. В письме к Ипатии (Ep. 124) Синезий говорит, что ему трудно переносить бедствия военного времени. «Я, который окружен бедствиями моего отечества и которому все это наскучило, потому что я ежедневно вижу неприятельские войска, людей, убиваемых как жертвенных животных, потому что я вдыхаю воздух заражений от гниения трупов и сам должен ожидать, что и со мной случится то же самое» (Ep. 124). Из писем ставится известно, что он пытался организовать сопротивление варварам, при том, что военачальники Иоанн, а затем Хила не могли организовать оборону. В письме 107 он пишет, что готов на все, лишь бы «обеспечить мир моей стране и торжество законов» (Ep. 107). Синезий отправлял письма в Константинополь друзьям, желая довести до сведения императора и двора о бедственном положении в провинции, однако, он убеждал жителей принять участие в войне против варваров. «В то время как эти злые хищники (варвары) так легко презирают смерть, чтобы не оставлять добычу, которую пришли у нас похитить, устрашимся ли мы опасности, когда дело идет о защите наших очагов, алтарей, законов и приобретений, этих благ, которыми мы пользовались с давних пор? Нужно идти против этих варваров, чтобы видеть, что означают эти дерзкие неприятели». (Ep. 113).
      Во время этого набега Синезий наблюдал за передвижением варваров с городских стен и соорудил машины для метания камней. (Ep. 139). После того, как нападение варваров было отбито, Синезий вернулся к своим литературным занятиям. Синезий был широко известен своей деятельностью и благодаря поддержке патриарха Феофила был избран епископом Петнаполя в 410 г., хотя это предложение он принял не сразу. В письме 105 он отказывался принять этот пост по догматическим причинам. Патриарх Феофил, вероятно, был заинтересован в привлечении на епископскую кафедру такого образованного и несклонного к интригам человека, как Синезий.22 К. Костер видел основную причину избрания Синезия на пост епископа в его успешной борьбе с варварами в Киренаике, и тогда был необходим человек, который имел возможность организовывать сопротивление, опираясь на свой авторитет. Кроме того, епископы рубежа IV–V вв. обладали не только церковной, но и административной властью23.
      Очевидно, что совокупность этих факторов повлияла на избрание именно Синезия на этот пост. Таким образом, в 410 г. он был посвящен в епископы патриархом Феофилом и занял свой пост после Пасхи 411 г. (Ep. 13; 66; 96)24.
      О крещении Синезия источники не упоминают, и этот вопрос не рассматривался в научной литературе специально, но, можно предположить, что крещение состоялось в момент принятия епископского сана. Например, В. Крофорд считает, что крещение могло иметь место непосредственно перед посвящением в сан епископа или сразу после этого события, т. к. в начале V в. данный вопрос еще не был четко канонически определен. Существовала общая практика, когда при вере в Евангелие крещение откладывалось до момента смерти, т.е. оно не являлось обязательным критерием для признания человека христианином25.
      Синезий пробыл епископом только несколько лет, налаживая монашескую жизнь в своей епархии. В письме 126 он упоминает о своем намерении основать монастырь, однако, сделать это он уже не успел. Синезий умер между 413 и 415 гг.,26 пережив смерть всех детей.
      Жизненный путь епископа Синезия представляет собой образец трансформации выдающегося представителя позднеантичной культуры в христианина, готового принести полученные знания на пользу и благо христианской Церкви. Синезий не противопоставил языческую образованность и христианские ценности, а, наоборот, соединил в себе античное миропонимание ихристианский взгляд на мир. Итогом этого соединения стали его произведения — гимны и трактаты, в которых он выразил свое понимание реалий IV–V вв. как представитель позднеантичной интеллектуальной элиты и епископ христианской Церкви.
      Примечания
      1. Kraus F.X. Studien über Synesius von Kyrene// Theologische Quartalschrift. 1865. Bd XLVII. S.387.
      2. Volkmann R. Synesius von Cyrene. Berlin,1869. S. 6.
      3. Druon H. Études sur la vie et les œuvres de Synésius. Paris, 1859. P. 15.
      4. The Prosopographyof the Later Roman Empire. A.D. 260–395 / A. H. M. Jones, J. R. Martindale. Vol. II. Cambridge, 1980. 1342. P. 1048.
      5. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène. Hellène et chrétien. Paris, 1951. P. 13; Курбатов Г. Л. Ранневизантийские портреты. Л., 1991. C.136. В вводной статье в изданию сочинений Синезия, предпринятом К. Лакомбрадом несколько позже, указывается как наиболее вероятная дата 370 г. (Synésios de Cyrène. Hymnes. T. I / Texte étab.et trad. par Chr. Lacombrade. Paris, 1978. P. 7).
      6. Кирена, Птолемаида, Аполлония, Береника, Арсиное.
      7. Roques D. Synésius de Cyrène et la Cyrénaïque du Bas-Empire. Paris, 1987. P. 36.
      8. Roques D. Synésius de Cyrène... P. 38.
      9. Остроумов А. Синезий, епископ Птолемаидский. М., 1879. C. 35.
      10. К. Лакомбрад отмечает, что одной из черт той эпохи (т. е. рубежа IV–V вв. — О. П.) было повышенное внимание к античности, ее общими для всех ценностями, поэтому ориентация воспитания на классические греческие образцы в литературе и искусстве была неоспорима (Synésios de Cyrène. Hymnes. T. I. P. 11–12).
      11. Остроумов А. Синезий... C. 36.
      12. Bregman J. Synesius of Cyrene: Eearly life and conversion to philosophy // California Studies in Classical Antiquity. 1975. Vol. 7. P. 56.
      13. А. Остроумов. Синезий... C. 42.
      14. Р. Фолькман полагает, что поездку в Афины Синезий совершил после своей женитьбы в 403 г. (Volkmann R. Synesius von Cyrene. S. 98); Ф. Крауз относит ее ко времени после посольства в Константинополь, т. е. между 400 и 403 гг. (Kraus F. X. Studien über Synesius von Kyrene S. 403–405); Х. Дрюон считает, что она была совершена до визита в Константинополь, т.е. ранее 399 г. (Druon H. Études sur la vie et les œuvres de Synésius. P. 3). А. Х. М.Джонс и Дж. Р. Мартиндейл придерживаются датировки Х. Лакомбрада, согласно которой поездка в Афины имела место между 395 и 399 гг. (PLRE II. P. 1049; Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène... Р. 45).
      15. Liebeschuetz J. H. W. G. Synesius and the municipial politics of Cyrenaica in the 5th century AD //Byzantion. 1985. N 55. P. 156.
      16. Liebeschuetz J. H. W. G. Synesius and the municipial politics… P. 160.
      17. Остроумов А. Синезий... С. 48.
      18. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène. Р. 100–101.
      19. Курбатов Г. Л. Ранневизантийские портреты... C. 136; PLRE II. P. 1049.
      20. Остроумов А. Синезий... C. 78.
      21. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène... P. 137.
      22. Crawford W. S . Synesius the Hellene. London: Rivingtons, 1901. P. 39–40.
      23. Coster C. H. Christianity and the invasions: Synesius of Cyrene // The Classical Journal. 1960. Vol. 55. Fasc. 7. P. 291, 301.
      24. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène... P. 210–212; The Prosopografy of the Later Roman Empire. Vol. II. P.1049.
      25. Crawford W. S. Synesius the Hellene. P.40–41.
      26. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène... Р. 272–273.
      Источники и литература
      1. Bregman J. Synesius of Cyrene: Eearly life and conversion to philosophy //California Studies in Classical Antiquity. 1975. Vol. 7. P. 55–88.
      2. Coster C. H. Christianity and the invasions: Synesius of Cyrene // The Classical Journal. 1960. Vol. 55. Fasc. 7. P. 290–312.
      3. Crawford W. S . Synesius the Hellene. — London: Rivingtons, 1901. — 585 p.
      4. Druon H. Études sur la vie et les œuvres de Synésius. — Paris: Auguste Durand Libraire, 1859. — 306 p.
      5. Kraus F. X. Studien über Synesius von Kyrene // Theologische Quartalschrift. 1865. Bd XLVII. S. 385–410.
      6. Lacombrade Chr. Synésios de Cyrène. Hellène et chrétien. — Paris: Les Belles-Lettres, 1951. — 320 p.
      7. Liebeschuetz J. H. W. G. Synesius and the municipial politics of Cyrenaica in the 5th century AD // Byzantion. 1985. N 55. P. 146–164.
      8. The Prosopographyof the Later Roman Empire. A.D. 260–395 / A. H. M. Jones, J. R. Martindale. Vol. II. — Cambridge: Cambridge University Press, 1980. — 1152 р.
      9. Roques D. Synésius de Cyrène et la Cyrénaïque du Bas-Empire. — Paris: Éditions du CNRS, 1987. — 450 p.
      10. Synésios de Cyrène. Hymnes. T. I / Texte étab. et trad. par Chr. Lacombrade. — Paris: Belles-lettres, 1978. — 193 p.
      11. The Prosopografy of the Later Roman Empire. A. D. 260–395 / A. H. M. Jones, J. R. Martindale. Vol. II. — Cambridge: Cambridge University Press, 1980. — 1342 p.
      12. Volkmann R. Synesius von Cyrene. — Berlin: H. Ebeling, C. Plahn, 1869. — 258 s.
      13. Курбатов Г. Л. Ранневизантийские портреты. — Л.: Издательство ЛГУ, 1991. — 274 c.
      14. Остроумов А. Синезий, епископ Птолемаидский. — М.: тип. Э. Лисснер и Ю. Роман, 1879. — 354 с.