Sign in to follow this  
Followers 0

Серова О. В. Барон фон дер Ропп

   (0 reviews)

Saygo

Серова О. В. Барон фон дер Ропп // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - С. 110-131.

Судьбы многих священнослужителей римско-католической Церкви в России нередко складывались очень непросто. К числу иерархов с трудной судьбой, безусловно, принадлежит виленский епископ барон Эдуард Михаил Ян Мария фон дер Ропп.

Как следует из его личного дела, он родился в витебской губернии 14 декабря 1851 года. Его отец, Юлий фон дер Ропп, происходивший из одного из старинных дворянских родов Курляндии, был лютеранином, мать, Изабелла фон Платер-Зиберг - католичкой.

Baron_Ropp.jpg.33b549fd5e49d1ee498ab0640Eduard_von_der_Ropp.png.c6125a1d90f261a3

В 1874 г. он закончил юридический факультет cанкт-петербургского университета, в 1875 г. после представления диссертации был удостоен ученой степени кандидата права. До 1879 г. занимал некоторые должности в петербургском окружном суде, сенате, Министерстве государственных имуществ. Затем, оставив государственную службу, занимался сельским хозяйством в своем имении в витебской губернии. Был удостоен звания почетного мирового судьи, получил чин коллежского асессора и орден Св. Станислава третьей степени. В 1883 г. поступил в самогитскую епархиальную семинарию, в 1884 г. был рукоположен в диаконы. В том же году отправился на лечение за границу. По возвращении, в 1889 г., распоряжением епархиального епископа был назначен администратором либавской церкви. В 1893 г. в той же должности стал либавским деканом, в 1895 г. - почетным каноником, в 1896 г. - действительным каноником самогитского капитула. 14 августа 1902 г. указом Правительствующему сенату, подписанным министром внутренних дел В. К. Плеве и Николаем II, он был назначен тираспольским римско-католическим епископом. 25 февраля 1904 г. указом за теми же подписями последовало его назначение виленским епархиальным епископом 1.

Из послужного списка Роппа явствует, что он получил хорошее образование, светское и духовное, прошел через государственную и церковную службу, что дало ему возможность ознакомиться со многими сторонами жизни тогдашней России. По служебной лестнице он продвигался быстро. Да и впереди, как казалось, вырисовывались прекрасные перспективы.

11 октября 1905 г. министр внутренних дел сообщал управляющему Министерством иностранных дел В. Н. Ламздорфу, что "признавал бы наиболее соответственным назначение в установленном порядке на пост митрополита римско-католических в Империи церквей" виленского епископа барона Роппа. Он просил предложить министру-резиденту при папе осведомиться у государственного секретаря, можно ли рассчитывать на "сочувственное отношение" к этой кандидатуре 2.

21 октября Ламздорф, еще до сношений со Св. Престолом, посчитал долгом известить министра, что по имеющимся в министерстве сведениям, "с достоверностью можно предположить", что кандидатура Роппа будет принята в Ватикане "с полнейшим сочувствием". Более того, он предлагал даже использовать это назначение "в смысле каких-либо уступок со стороны Ватикана по интересующим наше правительство вопросам" и просил уведомить, конкретно к каким церковно-административным вопросам следовало привлечь внимание Курии 3.

Казалось, что все складывалось как нельзя лучше в жизни барона. Но ситуация переменилось после создания в Вильно по его инициативе в конце 1905 г. конституционно-католической партии для Литвы и Белоруссии.

Из преамбулы программы следовало, что свое внимание партия предполагала сосредоточить на "вопросах, касающихся специально управления и церковных отношений на поприще просвещения, сельскохозяйственных отношений и специального труда, а далее и на вопросах общегосударственных учреждений, обеспечивающих наши нужды".

Конкретно по первым двум "весьма щекотливым и жгучим ныне" вопросам, школьному и аграрному, партия намерена была добиваться удовлетворения следующих требований. Бесплатной народной школы на родном языке с обязательным преподаванием закона Божьего. Отмены препятствий основанию школ частными лицами, волостями, городами, светскими и монашескими ассоциациями с собственными учителями, с правом государства только контролировать результаты школьного обучения. Увеличения числа средних и высших школ в соответствии с потребностью населения и передачи их в ведение местных самоуправлений. Основания зависимых от них же специальных школ по всем отраслям знания по мере необходимости.

В области сельского хозяйства предполагалось добиваться: всяческих облегчений для расширения мелкой собственности без эксплуатации и с широкой государственной помощью, особенно тем из мелких сельских владельцев, которые согласятся упразднить чересполосное владение и основать мызное хозяйство. Ограждения лесов от хищнического хозяйствования. Пересмотра законов, касающихся наемных рабочих или сельских батраков применительно к местным нуждам. Государственного обеспечения сельскохозяйственных рабочих по старости и по случаю утраты трудоспособности.

В отношении фабричных рабочих партия требовала: свободы основания союзов и собраний; права на проведение забастовок с одновременной защитой личной свободы и обязательным рассмотрением причин стачки судами, члены которых избираются совместно рабочими и работодателями; по возможности, введения восьмичасового рабочего дня, ограничения ночного труда; защиты от эксплуатации и чрезмерного труда женщин-тружениц; опеки над трудом несовершеннолетних, запрета работать детям до 14 лет; обеспечения за счет работодателя рабочих в случае болезни, несчастных случаев, последствий труда, вредного для здоровья; государственного обеспечения рабочих всех специальностей по старости и по случаю утраты работоспособности.

Что касается церковных отношений, партия настаивала на "исправлении всяких причиненных обид". Речь шла о восстановлении упраздненных епархий; возвращении отобранных или закрытых костелов, церковных имуществ, а когда это невозможно, полном вознаграждении за них; передаче в свободное распоряжение епископской власти капиталов, находившихся у администрации Духовной коллегии, и ее упразднении. О свободном назначении ксендзов; свободных сношениях со Святым Престолом; избрании епископов согласно каноническому праву; организации консисторий исключительно на основании церковных уставов, без участия светских чиновников; о праве свободного миссионерства; полной свободе епископской власти при учреждении приходов, постройке костелов и т.д. О возможности созыва епархиальных и провинциальных синодов; сравнении календарей; действительности приговоров по брачным делам и проступкам ксендзов против обязанностей их сана и общей нравственности и порядочности.

Для обеспечения перечисленных постулатов партия требовала, чтобы в силу признанного Манифестом от 17 октября "равенства пред законом всех граждан, дабы все существующие служебные, гражданские и политические особенности национальных и исповедных прав были безотлагательно отменены".

Одновременно партия выступала за включение в органические законы следующих положений. О действительной свободе исповедания, полном освобождении крестьян от государственной опеки и всяких регламентации. О свободе слова и печати с упразднением цензуры, свободе публичных собраний под наблюдением избранных обществом блюстителей порядка, свободе учреждения союзов, светских и монашеских корпораций, неприкосновенности личности и жилища со стороны всякой власти, за исключением судебной. О предоставлении возможности жителям каждой местности на получение элементарной грамоты и, насколько это осуществимо на деле, среднего образования на родном языке. Об отбывании военной службы в полках, образованных из выходцев из одной местности и, по возможности, одного исповедания. О допущении самого широкого местного самоуправления, избираемого "с соблюдением голосования общего, равного, непосредственного, тайного, обязательного, на основании пропорционального представительства, для защиты меньшинства". Об управлении государством, под верховным главенством конституционного государя, собранием, избранным на началах всеобщего, равного, непосредственного тайного и обязательного голосования, гарантирующего права меньшинства. Об ответственности высшей исполнительной власти, а именно министров, перед этим собранием, а низшей исполнительной власти - перед обыкновенными судами. О праве центральной государственной власти наблюдать за самоуправлением, а в случае возникновения спора, разрешении всех вопросов в суде. Об урегулировании законодательным представительством вопроса автономии Царства Польского и прочих областных автономий в соответствии с волей большинства населения. О полной независимости судей, которые не должны подлежать перемещениям, повышениям, наградам. О прогрессивном подоходном налоге. О помощи в развитие местному земледелию и производству с помощью системы таможенных пошлин.

Безотлагательные задачи, стоявшие перед центральным комитетом сводились к следующему. Организации бюро, созыву общего собрания и учреждению местных комитетов, проведению местных собраний. Рассмотрению материальных нужд населения. "Отысканию лиц, устойчивых в отношении взглядов в отношении жизни и отвечающих по уму званию кандидатов в различные местные губернские, окружные и будущие государственные самоуправления, сеймы и думы". И, наконец, определению образа действий и "взятию в опытные и честные руки управления краем в случае дальнейшей дезорганизации существующего управления и окончательной потери авторитета... органами управления".

Органами партии были: "Новины виленския" и еженедельники "Друг народа" и "Товарищ труда".

Членами организационного бюро были избраны епископ Ропп, И. Монтевил, директор Земельного банка в Вильне, С. Лопацинский, вице-председатель витебского земельного общества, законноучители ксендзы Мацеевич и Миронас, школьный преподаватель И. Лахович, аптекарь Стефановский, студент О. Змитрович и др. 4.

Незадолго до этого вступивший в должность виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора К. Ф. Кршивицкий быстро отреагировал на появление партии: вызвал к себе Роппа и потребовал объяснений. Ропп дал их устно, а также в письме от 25 января 1906 года. Создание программы он объяснил стремлением противодействовать губительной пропаганде социалистов и разного рода революционеров среди народа. Ибо народ, ознакомившись с их теориями, не хочет слушать тех, кто не повторяет фраз пропагандистов, утверждая, что они говорят под влиянием помещиков или чиновников, утративших всякое доверие и уважение. Он "задался вопросом, насколько можно, придерживаясь оборотов и выражений врагов порядка, придать им значение, не имеющее разрушительного и революционного характера". Поэтому им была "составлена программа в размерах более широких, чем нам собственно нужно, но побуждающая стать на почву религиозную христианскую и указывающая на то, что на такой почве не только католики могут объединиться, но и все честные люди, не потерявшие веры в Бога и желания правильного развития края". По его мнению, в этой программе были обозначены пределы, до которых во всех отношениях могла идти партия, созданная на христианской почве. В ней отмечалось, что "не силою и беспорядками, а единственно хорошими выборами и усердной работой в Государственной Думе мы можем надеяться и добиваться желательных законодательных и социальных изменений нынешнего строя".

Выразив удивление, что в представлявшейся ему вполне законной и дружественной правительству деятельности оказалось возможным обнаружить "стремление, клонящееся к ниспровержению существующего порядка и замене его новым", Ропп подробно ответил на конкретные замечания Кршивицкого. В заключение он обещал представить программу вместе со своим посланием народу. Он полагал, что это даст возможность убедиться в том, что все его стремления направлены лишь "к мирному, законному и разумному пользованию правами и к умиротворению возбужденного народа" 5.

30 января 1906 г. министр внутренних дел П. Н. Дурново направил письма Кршивицкому и Ламздорфу. В первом он просил потребовать от Роппа письменных объяснений по поводу организации им конституционно-католической партии. Со своей стороны, он находил, что епископу, как лицу, занимающему высокий и ответственный пост на службе императора, не подобает вообще участвовать в каких-либо политических партиях, а тем более в ставящих себе целью "противодействовать правительству в достижении предусмотренных им задач". Он напоминал также, что по существующему закону в обязанность епархиального начальника в силу верноподданнической присяги входила охрана прав самодержавной власти, государственных законов и высочайших интересов. Министр запросил список всех римско-католических духовных лиц, входящих в эту партию 6.

В письме Ламздорфу министр сообщал об отказе от прежнего намерения назначить Роппа на должность митрополита римско-католических церквей. Он мотивировал это тем, что, занимая ответственный пост, тот, вопреки 49-й статье устава иноверческих исповеданий о соблюдении римско-католическими епископами верноподданнического долга, стал основателем политической партии, ставящей себе задачей противодействие мероприятиям правительства. К тому же, партия ставит перед собой решение задач, относящихся всецело к области государственной политики, а не к сфере церковной деятельности. В качестве примера он упоминал ее предложения об изменении правил отбытия воинской повинности, ограничении власти императора, автономии Царства Польского и других областей, изменении состава лиц, которым доверено управление Северо-Западным краем и др. Новую кандидатуру на кафедру митрополита Дурново не называл, но обещал сообщить7.

Кршивицкий ответил пространным письмом от 9 марта, к которому приложил три объяснительные записки Роппа. Из письма следовало, что одной из главных его забот по вступлении в управление краем стало наблюдение за деятельностью этой партии, так как для него было очевидно, что ее программа должна была оказать большое влияние на общественное правосознание католических групп местного населения. Он вызвал к себе Роппа. Из личной беседы и представленных им объяснений, он попытался выяснить мотивы, "побуждавшие его выступить со своим духовенством в качестве руководителя клерикальной партии на арену политико-общественной жизни, а равно, насколько программа партии, отвечая запросам жизни, в тоже время соответствует государственным пользам и нуждам". Еще до получения письма от Дурново он категорически заявил епископу, что изданная им программа преследует решение задач, далеких от сферы церковных отношений, а его участие в борьбе политических партий едва ли соответствует высокому сану руководителя поместной Церкви. По получении указаний министра, Кршивицкий потребовал изъятия из обращения первого проекта программы, как содержащего положения, несовместимые с принципами государственной политики. Тогда же он ознакомил с содержанием программы многих губернаторов, представителей православного духовенства и прокурора Судебной палаты. Им же было поручено следить за тем, как отнесется к программе общество.

Его расчет оказался верным. Программа партии с оттенком христианского социализма вызвала недовольство представителей католического земледельческого класса. В прессе возникла полемика, в которую включился и Ропп. Под ее влиянием уже измененная после первой беседы генерал-губернатора с епископом программа была пересмотрена на первом съезде партии, состоявшемся 20 февраля. Его проведение было разрешено виленским губернатором с ведома Кршивицкого, посчитавшего, "что открытая оппозиция конституционно-демократической партии со стороны собственников-землевладельцев, в присутствии делегатов от крестьян, скорее послужит к переработке программы в сторону требований правых и умеренных".

Эти ожидания оправдались. Многие из бывших учредителей первых двух программ под благовидным предлогом отказались от членства в партии, в их числе Монтевил и Лопацинский. Их примеру последовали и другие помещики, а оставшиеся потребовали пересмотра некоторых положений программы. В частности, были смягчены все требования аграрного раздела.

Когда исход съезда стал очевиден, Кршивицкий 26 февраля пригласил к себе барона Роппа и потребовал отказаться от руководства партией.

Епископ заявил, что и сам глубоко сожалел о том, что выступил в качестве инициатора создания партии. Он объяснил, что "руководился единственно желанием противодействовать влиянию крайних течений, проникших в народ, а также стремлением провести в сознание католического населения епархии необходимость не бойкотировать, а содействовать выбору в местах в Государственную Думу вполне благонамеренных и честных представителей, могущих отстаивать в ней потребность своей религиозно-общественной жизни". Лично и в письме от 28 февраля, собственноручно им написанном, Ропп заверил, что "решительно намерен отказаться от активного председательствования в партии" 8. Первый шаг на пути реализации этого решения генерал-губернатор видел в закрытии печатного органа партии.

Заключение письма Кршивицкого содержит весьма взвешенную оценку позиции, занятой Роппом. Исходя из полученных от своего предшественника сведений, "что в большинстве случаев, в особенности во время тяжелых октябрьских дней, виленский епископ оказал существенную помощь правительству в деле успокоения католического рабочего люда", он склонен был верить, что, "взяв на себя инициативу организации новой партии, он действительно в принципе исходил из лучших побуждений". Подтверждение этому он видел и в пастырском воззвание Роппа, изданном вслед за вторым изменением программы после изъятия первого ее проекта. Логика его действий ему виделась следующим образом. "Получая из многих мест своей обширной епархии донесения от подведомственного ему клира о разного рода волнениях среди крестьянского и рабочего населения и будучи сам свидетелем крайних проявлений брожения умов в г. Вильно в тяжелые октябрьские дни, барон Ропп, естественно, мог вынести ощущение непрочности существующих государственных устоев и из опасения еще более грозных событий, счел себя в праве энергично выступить в защиту своей паствы против крайних увлечений, путем сплочения ее под эгидой Церкви, - считал Кршивицкий. - Будучи при этом мало знаком с условиями края и не принадлежа, к тому же, ни по рождению, ни по национальности к числу местных жителей, барон Ропп, естественно, должен был обратиться к содействию в составлении программы представителей местного клерикального общества. Действительно, насколько мне известно, особое влияние в этом отношении на окраску программы оказали некоторые из представителей местной польской адвокатуры и ближайшие сотрудники барона Роппа - ксендзы В. Фронцкевич и И. Садовский, убежденные националисты-поляки. Таким образом, принятая на себя бароном Роппом защита интересов своей паствы была в корне значительно профанирована тем обстоятельством, что негласно вокруг него сплотился кружок лиц, менее всего расположенных к запросам истинного либерализма и индивидуальной свободы". Но, какие бы мотивы не руководили епископом при создании программы, полагал Кршивицкий, "это не снимает с него ответственности за проведение ее в сознание своей паствы под высоким лозунгом учения о христианской справедливости.

Хотя программа и претерпела некоторые изменения, было очевидно, что "основные принципы ее, бесспорно, соберут около поднятого епископом католического знамени все разъединенные до сих пор силы, тем более что в программе с яркостью изображены действительные и мнимые опасности, угрожающие католической Церкви. А наличность на местах мощной организации католической Церкви и ее дисциплинированного клира, связанного с простым народом крепкими узами религиозного мировоззрения, во многом осложнит проведение в жизнь предначертаний правительства".

Действия партии уже принесли свои плоды. Они выразились в массовых просьбах о возвращении, а иногда и в самовольных захватах православных храмов, переделанных из костелов. А также в открытие без разрешения частных польских школ клерикального характерах в местностях с преобладающим белорусским населением, в тенденциозном освещении польскими газетами принимаемых правительством мер в защиту православия и государственных школ.

Исходя из всего изложенного, генерал-губернатор ставил в вину епископу то, что, как представитель Церкви, будучи обязан учить в духе евангельского влияния Церкви на народные массы, "в высшей степени серьезных условиях русской жизни, не отдал себе ясного отчета, в чем состоит это правильное влияние". Наоборот, он выступил с программой, "требующей безусловного признания, как догмата, того, что на деле является только мнением его и отдельных лиц". Тем не менее, он был против предложения епископу другого назначения, исходя из последствий реализации такой меры для края, поскольку оно было бы в глазах населения связано только с умалением его теперешнего служебного положения. Так как епископ сам сложил с себя официально руководство партией, то, считал он, "во имя государственных интересов края, нужны меры воздействия на окружающих его ближайших сотрудников, с переводом их, в случае необходимости, в другие, небелорусские епархии, и неуклонное наблюдение за представителями партии в уезде".

Кршивицкий считал, что, поскольку программа была передана во все приходы, это могло бы во многом осложнить задачи правительственной власти, особенно в предвыборное время, и усилить значение партии в глазах масс. Со своей стороны, он постарался выработать соответственное отношение к партии православных. А для этого поручил старшему делопроизводителю своей канцелярии Белецкому ознакомить с ее программой на окружных съездах делегатов православного духовенства, которыми была выработана своя программа "в духе истинной христианской любви и морали, без всяких политических тенденций" 9.

Дурново не разделял мнение Кршивицкого о нежелательности перемещения епископа в другую епархию. Предполагая в качестве меры взыскания объявить от имени императора ему выговор с извещением о том римской Курии, Дурново хотел предварительно выяснить мнение Кршивицкого на этот счет. В то же самое время он просил его предупредить Роппа, чтобы тот воздержался от всякого участия в деятельности партии и поставил в известность духовенство своей епархии о том, что всякое его участие в этой партии встретит отпор со стороны правительства, включая самые решительные меры 10.

Письмом от 15 марта 1906 г. Кршивицкий поддержал предложенную Дурново меру наказания, добавив к ней прекращение выдачи причитающегося епископу по должности содержания от казны. Он информировал министра об указании, уже отданном им губернаторам виленской и гродненской губерний, о недопустимости районных собраний партии, о чем поставил в известность и Роппа. На этом письме Дурново 18 марта наложил резолюцию: "Письма к генерал-губернатору не нужно, а следует составить всеподданнейший доклад с объявлением в виновности и лишении содержания" 11.

20 марта директор департамента духовных дел иностранных исповеданий В. В. Владимиров спрашивал министра, не сочтет ли тот возможным "вместо лишения епископа Роппа всего содержания, ограничиться сокращением такового".

26 марта 1906 г. министр направил Кршивицкому письмо с проектом всеподданнейшего доклада, которым, в качестве меры наказания епископу Роппу, предусматривалось объявление от имени императора выговора и уменьшение на половину получаемого из казны содержания, и просил сообщить его замечания 12.

На следующий день Дурново телеграфировал генерал-губернатору, прося учесть при вынесении заключения по проекту доклада по делу Роппа статью или объявление епископа в виленском вестнике от 22 марта 13, заметив: "Полагаю, что проектированное мною взыскание едва соответствует важности проступка" 14.

В ответном письме от 3 апреля 1906 г. Кршивицкий пространно изложил свои соображения по поводу этого проекта. Он привлек внимание к тому, "что местное католическое общество привыкло видеть в епископе известную орифламму (знамя, хоругвь. - О. С.) своего исповедания, бойца за отстаивание интересов католической Церкви пред иноверным правительством и каждую репрессивную или карательную меру, направленную против него, как бы справедлива и закономерна она ни была, рассматривает, как новое притеснение со стороны администрации, направленное не только против лица, но и представляемого им исповедания. Этот укоренившийся взгляд выработал для подобных случаев своеобразную систему пассивного сопротивления, которое в данном деле, несомненно, выразится в том, что мало популярная в глазах буржуазного класса населения партия, получив ореол религиозного мученичества в лице ее организатора, привлечет к себе многих из тех, кто расходился до сих пор с нею в своих политических и социальных взглядах, а в сплошной массе менее развитого, но фанатически настроенного простого католического населения, может вызвать глухое неудовольствие против Верховной власти".

Относительно лишения барона Роппа содержания, Кршивицкий полагал, что это повлечет большой приток пожертвований, который не только покроет понесенный им материальный ущерб, но и даст возможность образовать фонд для поддержания партии. Действенное средство лишить епископа возможности заниматься политикой он видел в переводе его в одну из отдаленных от Северо-Западного края кафедр и удаление его советников - секретаря епископа прелата Садовского и кафедрального каноника Фронцкевича. Применение такой меры отразилось бы и на партии. В случае попыток продолжить пропагандистскую деятельность она должна будет прекратить существование, будучи лишена своего главы. Ибо ее перестанет поддерживать духовенство, особенно литовское, делавшее это не столько из убеждения, сколько в силу дисциплины.

Генерал-губернатор полагал, что Курия не будет противиться такому решению правительства в расчете на его содействие в деле борьбы с разрастающимся среди католиков Империи учением мариавитов-манкетников 15.

Наконец, еще одним аргументом в пользу принятия именно такой меры, по его мнению, служило выступление Роппа в печати с "увещеваниями своей паствы хранить в сердцах заветы партии и проводить их в жизни" после его сообщения об устранении от руководства партией и вмешательства в ее дела. "Подобное несоответствие между словами и поступками епископа, внушающего этим своим распоряжением слепо повинующейся ему католической массе убеждение в несправедливости и незаконности действий правительства, ясно подчеркивает, - считал Кршивицкий, - необходимость наиболее скорого на него воздействия в смысле пресечения возможности для него волновать вверенное его духовному попечению население". К тому же, приближалось время созыва Государственной Думы. А это означало, что действовать следовало немедленно, "дабы не мог пройти в число ее членов барон Ропп, выставленный кандидатом по виленскому уезду" 16.

8 апреля Дурново направил "весьма спешное и конфиденциальное" письмо Ламздорфу, в котором по существу изложил все соображения, уже известные по его переписке с Кршивицким. Информируя его о предполагаемых мерах наказания Роппа - выговор и требование о немедленном переводе его в одну из епархий, отдаленных от Северо-Западного края, - он просил известить о его мнении по этому вопросу.

Ламздорф, как следует из его ответного письма от 11 апреля, разделял соображения, приведенные Дурново, но, тем не менее, полагал, что проектируемое дисциплинарное взыскание следовало бы наложить по предварительному сношению с Курией. При этом он ссылался на донесение временно управляющего миссией при Св. Престоле М. Ф. Шиллинга от 3 апреля 1906 г., в котором дипломат сообщал, что, придя на обычный дипломатический прием, он застал государственного секретаря несколько взволнованным в связи со сведениями о предполагаемой ссылке барона Роппа правительством, от чего его будто бы спасло лишь заступничество виленского генерал-губернатора. В то же самое время Мерри дель Валь признался, что, увидев под манифестом созданной политической партии в Вильне подпись Роппа, был несколько удивлен, "так как мы не любим, - сказал он, - когда епископы принимают участие в политике". Но он не сомневался, что епископ был движим "исключительно желанием бороться с возрастающей силой социализма, а не стремился к поддержанию своим авторитетом каких-либо национальных вожделений". К тому же, если бы он был в чем-то виноват, то, по требованию императорского правительства, Курия дала бы соответствующие указания, но она не может "оставаться равнодушной к ссылке епископа без всякого сношения с Римом".

Сославшись на это донесение, Ламздорф полагал необходимым воспользоваться готовностью Ватикана идти навстречу правительству, поскольку "наказание католического иерарха, подкрепленное авторитетом римского Первосвященника, несомненно, произведет гораздо более сильное впечатление на польское население и, вместе с тем, избавит наше правительство от нежелательных нареканий". В случае неуспеха переговоров с Курией, едва ли вероятного, правительство будет иметь возможность прибегнуть к проектируемым мерам, лишая Св. Престол в дальнейшем возможности обвинять государственную власть "в несоблюдении тех форм дипломатического общения с Ватиканом по церковно-государственным вопросам, которые установлены существующей практикой" 17.

При согласии в принципе с необходимостью наказания епископа переписка с Ламздорфом выявила определенные расхождения с Дурново в вопросе вовлечения в него Св. Престола. Ведь он указывал на возможность наложения на него дисциплинарного взыскания лишь по предварительному соглашению с Курией. Между тем как Министерство внутренних дел полагало, что предметом соглашения с Курией станет лишь перемещение Роппа в другую епархию, а о выговоре следовало известить Курию уже после его вынесения.

Предложение Министерства внутренних дел расходилось и с мнением генерал-губернатора, считавшего достаточным ограничиться лишь переводом епископа в другую епархию, не объявляя ему выговора.

Для начала переговоров с Курией о переводе епископа в другую епархию необходимо было указать конкретное место. На тот момент вакантной была лишь сейнская кафедра, но она была недостаточно отдаленной от Северо-Западного края. О плоцком же епископе, в случае назначения которого митрополитом для Роппа могла освободиться плоцкая кафедра, не было получено сведений от варшавского генерал-губернатора.

В резолюции на письме Владимирова Дурново разъяснил, что имел в виду сообщить Ламздорфу, "что мы никогда не думали о ссылке Роппа, но что не можем оставить безнаказанным его образ действий. Выговор от имени Государя есть решительное распоряжение за нарушение гражданских обязанностей, внушение же от папы может быть сделано самостоятельно за нарушение пасторских полномочий. Следовательно, - суммировал министр, - мое окончательное мнение сводится к тому, чтобы: 1) объявить выговор самостоятельно, 2) сообщить папе о внушении Роппу и переводе его, при чем о выговоре упомянуть вскользь, например, что ему объявлено неудовольствие, и 3) в особенности, заверить, что мы никогда не намерены его высылать" 18.

Министр считал, что нужно было, прежде всего, испросить согласия императора на выражение от его имени недовольства Роппом и на начало переговоров с Ватиканом о перемещении его в другую епархию. Следовало известить об этом Курию, и просить папу "сделать соответствующее архипастырское внушение" епископу, а затем переместить его из Вильны в одну из епархий по указанию правительства 19.

Тем временем, после выборов в Государственную Думу и избрания в нее Роппа, ситуация претерпела серьезное изменение. К тому же, произошла смена в министерствах внутренних и иностранных дел: новыми министрами стали соответственно П. А. Столыпин и А. П. Извольский.

Столыпин писал Извольскому 29 июня 1906 г., что, в связи с избранием Роппа в Думу, считал несвоевременным, по государственным соображениям, возбуждать перед императором ходатайство об объявлении ему выговора. Перемещение же его в другую епархию находил затрудненным из-за отсутствия подходящей епископской вакансии. Поэтому он связался с Кршивицким, чтобы выяснить, продолжает ли он настаивать на немедленном отъезде барона или считает возможным отложить эту меру до более удобного времени 20.

В самом письме к генерал-губернатору от 3 июля Столыпин, сославшись на отсутствие подходящей вакантной епископской кафедры, обращал внимание на то, что вопрос об удалении его потерял свою остроту. Поскольку деятельность конституционно-католической партии "проявлялась особенно интенсивно и могла быть опасной для правительства до выборов в Государственную Думу. Теперь, - считал он, - когда центр общественной деятельности сосредоточился в Думе, влияние отдельных местных партий не могло быть настолько сильно, чтобы с ним приходилось считаться правительству" 21.

Между тем, как извещала "Речь" от 8 сентября (N147) Роппу было разрешено читать курс лекций для римско-католического духовенства, на которые предполагалось допускать лиц и недуховного звания, но только по именным приглашениям.

Осенью 1906 г. Ропп воспользовался двухмесячным заграничным отпуском для поездки в Рим. Он был разрешен Столыпиным по ходатайству виленского генерал-губернатора. По случаю предстоявшей поездки ему было назначено единовременное пособие в размере 1 тыс. рублей. Николай II дал свое согласие 22.

Во время своего пребывания в Риме Ропп произвел очень выгодное впечатление на папу и государственного секретаря. Благоприятное мнение о нем сложилось и у бывшего государственного секретаря кардинала Мариано Рамполла.

Между тем, осенью Кршивицкий и Столыпин пересмотрели свое отношение к наказанию епископа в силу ряда новых обстоятельств. В поступавших в Министерство внутренних дел сведениях Столыпин увидел доказательство того, что Ропп "поставил себе в настоящее время как бы задачей проявление особой резкости по отношению к правительству и ко всем правительственным мероприятиям". Так, 1 ноября 1906 г. Кршивицкий переслал Столыпину копию письма Роппа на имя прокурора виленской судебной палаты по поводу отказа ксендза Рутковского от привода к присяге на русском языке. Содержавшийся в нем отзыв об указе Правительствующего сената Столыпин нашел "настолько дерзким", что он давал полное основание для предания его суду. Однако предлагавшему пойти на это Кршивицкому он признавался в письме от 20 ноября, что был против такого шага по следующим соображениям: "исход судебного процесса представляется, по моему мнению, весьма сомнительным, так как суд может не признать в инкриминируемом барону Роппу письме всех необходимых признаков изъясненного преступного деяния. Между тем, самый факт привлечения столь высокого духовного лица, как начальника епархии, к судебной ответственности, при современном настроении общественного мнения и направлении печати, несомненно, произведет сильную сенсацию в обществе и послужит лишь к тому, что личность барона Роппа приобретет ореол деятеля, гонимого правительством за свои идеи" 23.

В другом официальном письме, на сей раз на имя Столыпина, епископ заявил о необязательности для него указа Сената о недопустимости совмещения духовной должности со званием члена Государственной Думы, хотя ему было известно, что по действующему законодательству отказ должностного лица подчиниться указу Сената представляет собой действие, предусмотренное Уложением о наказаниях.

В письме Извольскому от 27 декабря 1906 г. Столыпин ссылается также на оскорбительное для правительства замечание епископа в письме к Кршивицкому о якобы бесполезном для римско-католической Церкви в России расходовании денег, принадлежавших римско-католическому духовенству.

Наконец, в своем пастырском послании от 12 октября "он допустил ряд выражений, возбуждающих в его пастве недоверие, как к правительству, так и к окружающему православному населению". Так, затрагивая вопрос об отношении католиков к православной школе, он "высказывается в том смысле, - писал Столыпин, - что эти школы не могут приносить какой-либо пользы в виду различия в вере учителей и учеников. Поэтому барон Ропп не запрещает католикам посылать в эти школы детей только в том случае, если их посещает ксендз".

Столыпин видел свидетельство противоправительственных настроений епископа и в подписании им в числе 49 членов Думы заявления о необходимости установления принципа свободы не принадлежать ни к какой религии, права выхода из исповедания без присоединения к другому исповеданию и, в качестве неизбежного следствия этой меры - гражданского брака. Он обращал также внимание на узконационалистическую окраску в последнее время его деятельности, направленной "к ополячению литовской и белорусской национальностей Северо-Западного края". Это стало предметом горячего обсуждения и вызвало возбуждение представителями литовской части населения ходатайства перед Ватиканом и императорским правительством "о смещении барона Роппа и о замене его лицом менее лицеприятным в национальных вопросах". Со своей стороны, Столыпин не мог не придать "последнему обстоятельству решающего значения", ибо при том положении, в коем находился окраинный Северо-Западный край, "возбуждение в нем духовенством еще национальной вражды между отдельными народностями представляется совершенно недопустимым". Он был против оставления Роппа на занимаемом им посту, учитывая, что, порождая раздоры и ненависть на национальной почве, он "пользуется религиозными побуждениями фанатичных неразвитых масс для своих личных политических, но отнюдь не христианских целей".

Исходя из этого, министр намерен был воспользоваться первой представившейся возможностью для перевода епископа в другую епархию желательно с однородным составом населения, войдя в сношения с римской Курией. Извещая Извольского о своем решении, он просил частным путем при посредстве министра-резидента подготовить государственного секретаря к предстоявшему официальному требованию правительства о перемещении Роппа в другую епархию 24.

Извольский, как явствует из его письма от 3 января 1907 г., полагал, что со стороны Ватикана не возникнет серьезных препятствий удовлетворению такого требования ввиду приведенных министром веских доводов. Но, тем не менее, он хотел уточнить, будет ли предполагаемая мера окончательной и ограничится ли Министерство внутренних дел только ею, чтобы, выдвинув "одно точно определенное и законченное требование" на переговорах с Ватиканом, использовать собранные этим министерством материалы, которые "при повторном требовании потеряли бы свое значение и силу".

Отвечая Извольскому 23 января 1907 г., Столыпин признавался, что, хотя Ропп и заслуживал бы взыскания, однако наложение его в настоящее время представлялось едва ли желательным, поскольку оно могло быть истолковано как возмездие правительства за участие его в Думе первого созыва. Оправдание же перевода его из Вильны на равностепенную епископскую должность он видел в обнаружившейся уже после роспуска Думы деятельности епископа, направленной к подавлению литовской и белорусской национальностей в Северо-Западном крае.

Он предполагал безотлагательно получить санкцию императора на начало переговоров с Курией о его перемещении в келецкую епархию на кафедру, освободившуюся после смерти епископа Ф. Кулинского. В случае отклонения ей этого требования правительства следовало бы предупредить государственного секретаря, что такой отказ вынудит пойти на увольнение Роппа от должности виленского епископа без предоставления ему какой-либо кафедры в пределах России.

Вместе с тем Столыпин не мог поручиться, что не будет вынужден настаивать на применении к епископу "какого-либо серьезного взыскания, не исключая и совершенного удаления его на покой", если после перевода в келецкую епархию он продолжит свою противоправительственную деятельность. В то же самое время министр подчеркнул, что, "во всяком случае, наложение того или иного наказания не может быть предопределено характером его теперешней деятельности и будет всецело зависеть от дальнейшего его поведения на новом месте службы" 25.

На следующий день после написания этого письма Столыпин представил всеподданнейший доклад императору о переводе Роппа в Кельцы и получил согласие Николая II 26. В докладе была приведена вся аргументация, изложенная им в письмах Извольскому.

В ходе первой беседы с государственным секретарем после получения материалов для переговоров о Роппе министр-резидент Сазонов "счел полезным поставить кардиналу вполне категорически вопрос об удалении" его из Вильны. Он исходил из того, что в течение последних месяцев неоднократно сообщал ему сведения, как из официальных, так и других достоверных источников, о политической агитации Роппа. И ему представлялись успешными его усилия "раскрыть кардиналу глаза на противоречие между внешнею корректностью, проявленной епископом Роппом в Риме и снискавшей ему здесь симпатии не только самого кардинала государственного секретаря, но и кардинала Рамполла, и тою враждебностью, которую он неизменно обнаруживал по отношению к русской государственной власти". Относившийся вначале недоверчиво к сообщениям дипломата кардинал, казалось, "убедившись в их справедливости, стал относиться к ним иначе". Дополнительным ценным аргументом для Сазонова послужила опубликованная в январе беседа Роппа с корреспондентом парижской газеты "La Croix"( "Крест") о необходимости введения в государственный строй России федеративного начала. На кардинала эта беседа произвела тогда неблагоприятное впечатление, так что почва для предъявления требований правительства оказалась вполне подготовленной, и Сазонов "смог свободно использовать" имевшиеся в его распоряжении обвинительные материалы. Перевод в келецкую епархию он представил в качестве самого благоприятного исхода для барона "из того опасного положения, в которое он попал благодаря своему честолюбию".

Обсуждая выдвинутые обвинения, кардинал возражал против пункта об участии епископа в составленном 48 другими членами Думы проекте о признании за российскими гражданами права не принадлежать ни к какому вероисповеданию. И при этом он отказывался видеть в этом требовании какую-либо связь с введением в России института гражданского брака, не признаваемого римской Курией. Если ссылкой на пример западно-европейских держав Сазонову удалось доказать, что гражданский брак - неизбежное и вполне законное последствие официального атеизма, с чем кардинал должен был согласиться, то он продолжал утверждать, что Ропп "имел в виду единственно возможно полное осуществление принципа свободы совести".

В соответствии с просьбой кардинала Сазонов изложил взгляд правительства на деятельность Роппа в виде ноты от 28 февраля 1907 г., в которой перечислил основные проступки, вменяемых ему в вину 27.

Сказанное кардиналом Сазонову вполне отражало общий настрой Курии по отношению к перипетиям вокруг епископа Роппа, судя по документам состоявшейся в марте 1907 г. сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел. В них отмечалось успешное начало карьеры барона Роппа, "избранного (в следствие такой информации, лучше которой желать невозможно) в 1902 г. тираспольским епископом", который управлял этой епархией немногим более года "с большим усердием и благоразумием, так что сделался довольно угодным не только Св. Престолу, но самому российскому правительству". Оно очень скоро предложило его на освободившуюся виленскую кафедру. "К сожалению, однако, прибыв в Вильно, монсиньор Ропп больше не придерживался той осторожной позиции, которая была до того столь полезной для его собственного епископского служения. Оставляя в стороне различные пункты обвинения, выдвинутые против него правительством, некоторые из которых кажутся необоснованными при первом знакомстве, несомненно, что отчасти в силу самих чрезвычайных политических обстоятельств, особенно в виленском исключительно беспокойном центре, отчасти, возможно, также в силу его личных склонностей, монс. Ропп сделался быстро главой полонизаторских тенденций и местной оппозиции против правительства. Действительно, он не только избрался членом первой Думы (что самим правительством, очевидно, не рассматривалось доброжелательно), но в ней заключил союз с оппозиционными партиями, став с тех пор ненавистен государственным властям и утратив весь тот престиж и то влияние, которым прежде пользовался у них с пользой для самого Св. Престола и католического дела. Но даже после роспуска Думы монс. Ропп упорствовал в своем поведении и, более того, после того как Сенат постановил (конечно, чтобы исключить именно его), что правительственные служащие, а, следовательно, также и католические епископы не могли быть избраны в члены новой Думы, монс. Ропп в письме председателю совета министров от 21 сентября 1906 г. заявил, что такое решение несправедливо, и что, в любом случае, он не рассматривал его для себя обязательным. В следствие таких фактов следовало предвидеть возмущение российского правительства, которое сначала намеревалось просто отстранить виленского епископа от должности, но затем решив пойти на менее суровую меру,...предложило Св. Престолу перевести его в Кельцы" 28.

Представленная Сазоновым нота была рассмотрена на особой конгрегации 17 марта. Было принято решение (одобренное папой) написать епископу, прося дать разъяснения по поводу выдвинутых против него правительством обвинений. 23 марта государственный секретарь направил ему письмо, изложив в нем по существу содержание ноты Сазонова29.

Ответ Роппа не заставил себя ждать. Направив его 3 апреля, он подчеркнул, что отвечал немедленно, полагая, что его письмо могло быть особенно полезным государственному секретарю в момент, когда его главный обвинитель, Владимиров, находился в Риме и, конечно, воспользуется возможностью его "дискредитировать и дать тысячу обещаний при условии, что Святой Престол согласится не защищать меня". Ропп дал подробные объяснения по поводу всех выдвинутых против него обвинений. В заключение письма он заявлял, что не считал невозможным свое дальнейшее пребывание в Вильно тем более, что все правительственные претензии датировались 1905 и 1906 годами. Это означало, что прошло уже время, а его продолжали терпеть на прежнем месте. Отдавая отчет, что может наступить момент, когда "его защита, возможно, окажется очень стесняющей для Св. Престола", он указал имя священника, который мог бы его заменить. Это минский декан аббат Казимир Михалькевич, литовец, человек спокойный и беспристрастный. "Что касалось меня, я всегда готов сложить с себя сан, если Св. Престол этого пожелает. Но ни за что на свете я не приму епархию в Царстве Польском, где никогда меня не признают полностью поляком, Итак, я запрошу простого сложения с себя сана или епархию в Сибире, Центральной Азии или в глубине России" 30, - писал Ропп.

Получив письмо Роппа, Мерри дель Валь 2 мая 1907 г. направил Сазонову послание, ставшее ответом на его февральскую ноту, в котором излагались данные епископом объяснения по поводу выдвинутых против него обвинений. В заключение говорилось, что эти объяснения "очень серьезны и убедительны", и если Ропп, "быть может, несколько раз допустил отсутствие такта и осторожности, то объяснения намного уменьшают значение ошибки". С другой стороны, Св. Престол порекомендует ему "в будущем вести себя осторожнее и сдержаннее и не сомневается в том, что этот прелат в точности сообразуется с этими указаниями и даст по этому поводу самые формальные уверения". В виду данных объяснений и уверений, которые Ропп даст на будущее, Св. Престол надеялся, что правительство "не захочет настаивать на требовании удалить его из Вильны". Он считает также необходимым заявить, что не может заставить Роппа принять против его желания келецкую кафедру, и "не находит канонических оснований заставить его подать в отставку с виленской кафедры или уволить от должности". Если же в будущем образ действий Роппа даст "основательные поводы" принять меры против него, то Св. Престол не преминет пойти на это, по согласованию с императорским правительством 31.

Сазонов не сомневался, что Курия была осведомлена Роппом о его отказе подчиниться требованию правительства и об окончательном решении идти по стопам некоторых из его предшественников. Из прежних переговоров с Ватиканом он убедился, что Курия не считала себя вправе настаивать на принятии епископом делаемого ему предложения. Но у него сложилось впечатление, что "во избежание худшего, ему будет предложено добровольно подать в отставку с присвоением епископского титула "in partibus" и при условии назначения ему императорским правительством пенсии. К сожалению, желание это не сбылось".

По мнению Сазонова, вопрос о переводе Роппа больше не мог быть предметом переговоров, а должен был быть передан на благоусмотрение администрации. Но при этом, дабы не вызвать осложнений в отношениях с Курией, необходимо было тщательно избегать всякого повода к обвинению правительства "в несоответствующей проступкам виленского епископа суровости или желания возмездия за оппозиционную его деятельность в Государственной Думе" 32.

В августе епископ Ропп, отдыхавший у брата, был приглашен Столыпиным в Санкт-Петербург. 22 августа он был им принят. Содержание этой беседы епископ фактически в форме стенограммы изложил в письме от 24 августа государственному секретарю.

Столыпин начал встречу словами: "Я должен иметь с монс. беседу очень тягостную, особенно, для меня. Ваши отношения с местными властями так осложнились, что Его Величество император находит Ваше пребывание в Вильно отныне невозможным, но, будучи знаком с Вами лично, и зная, каким человеком Вы являетесь, Его Величество надеется, что Вы не захотите шума и согласитесь принять епархию, а именно келецкую или плоцкую, которая, вероятно, скоро станет вакантной".

Ропп сказал, что прежде чем ответить на сделанное предложение, он хотел бы знать, в чем его обвиняют. Столыпин назвал организацию конституционно-католической партии и непризнание обязательным для себя решений Сената, за что он мог быть привлечен к суду.

Ропп дал следующие объяснения. Что касалось партии, его участие было связано с необходимостью отреагировать на социализм, и скорее следовало его за это благодарить, чем наказывать. Что же касалось Сената, на самом деле, он не был против его решений. Но не был обязан находить их правильными, особенно, когда они касались жизненно важного для Церкви положения, от которого она не откажется никогда, так как он, как и любой католический епископ, не являлись и не будут служащими государства. Поэтому он не боялся никакого суда и был уверен, что никакой независимый суд не может его осудить.

После этого министр предложил оставить все это, сказав, что политика Роппа противоречит политике государства, что он хочет полонизовать литовцев и преследовал священников этой национальности. Затем он передал ему список из 14 священников, которые будто бы были перемещены в белорусские приходы и заменены польскими священниками.

Ропп заявил, что, даже не заглядывая в этот список, может сказать, что это ложь. Напротив, даже во все приходы не литовские, а смешанные, где были священники, не знавшие литовского языка, он направил священников, на нем говоривших, и за это заслужил у польских националистов имя литвомана. Посмотрев после этого список, Ропп сказал, что готов доказать пункт за пунктом, его полную ложность.

В конце беседы Столыпин спросил: "Что я должен буду сказать Его Величеству императору?". В ответ он услышал: "Я не могу ничего Вам больше сказать". После этого собеседники расстались вполне дружески.

В заключение письма Ропп делился своим видением происходящего с ним. "Главными силами этой травли против меня являются русский архиепископ с его духовенством и под их руководством генерал-губернатор или скорее человек, который им руководит в гражданской администрации страны, его начальник канцелярии г-н А. А. Станкевич, некогда либерал, теперь член группы, пользующейся дурной славой "людей действительно русских", эти последние окружают императора; император носит показной манерой маску их партии, и именно они в настоящее время являются власть имущими, с которыми должен считаться даже глава кабинета. Преследование моей личности будет продолжаться столько, сколько времени они будут находиться у власти" 33.

И хотя в тексте письма Роппа, приведенного в материалах сессии конгрегации Чрезвычайных духовных дел, об этом ничего не сказано, в докладе для этой сессии говорилось, что, ответив на выдвигаемые против него обвинения, Ропп заметил, что смена епархии не зависит от него. Ведь только папа мог освободить епископа от нерасторжимых уз, соединяющих его с его местом пребывания. Ему же совесть не позволяла принять епархию в Польше, где он никогда не был бы признан, как настоящий поляк, что, наконец, если Рим того желал, он мог просто отречься, не беря другую епархию.

Накануне отъезда из С.-Петербурга, Ропп был принят Владимировым, который старался его убедить либо подать в отставку, либо принять кафедру в Плоцке и сообщил, что во время его пребывания в Риме Мерри дель Валь сказал ему, что прекрасно сознавал, насколько в глазах правительства позиция Роппа в Вильно была невыносима. "Этим утверждением, изложенным в столь абсолютной форме, смысл слов Высокопреосвященства был полностью искажен", - отмечалось в докладе сессии конгрегации. Ропп же на это заметил, что это его обязывало передать решение полностью Св. Престолу34.

21 сентября Столыпин письмом напомнил Роппу об обещании запросить у Св. Престола разрешения подать в отставку и известил об имевшихся у него сведениях, что он, напротив, ограничился сообщением Св.Престолу о якобы данных ему достаточных объяснениях, не затрагивая никоим образом вопрос об удалении из Вильно 35.

В датированном 3 октября письме Столыпину Ропп утверждал, что во время разговора с ним он ясно сказал, что без требования со стороны папы не считал себя "в праве отрекаться от должности, которая по понятию римско-католической Церкви основана на мистической связи епископа с епархией".

На записке Владимирова, извещавшего о своем возвращении из отпуска, 7 октября Столыпин написал: "Прошу Вас немедленно и энергично приняться за дело барона Роппа, который, видимо, нас морочит и хочет затяжками создать такое положение, при наличии которого его подневольный отъезд из Вильны создаст для правительства сильные осложнения. Необходимо: 1) немедленно поставить в известность через МИД кардинала Мерри дель Валь, что барон Ропп бессовестно нас обманул и поэтому одному уже нетерпим в Вильне как епископ. 2) Снестись с генерал-губернатором о способе изъятия его без скандала из Вильны" 36.

12 октября Столыпину был представлен текст всеподданнейшего доклада, подготовленного Владимировым. В нем излагались основные перипетии вокруг попытки добиться от Роппа добровольного сложения с себя управления виленской епархией. Особо обращалось внимание на тот факт, что, пообещав сообщить Курии о неудобстве дальнейшего оставления его во главе епархии, в письме государственному секретарю он ограничился изложением объяснений, данных им правительству в оправдание своих действий. И хотя при этом добавил, что "всецело предоставляет себя на благоусмотрение папы, однако таковые заключительные слова, являясь обычными в письмах большинства римско-католических епископов, отнюдь не заключают в себе ходатайства о разрешении вопроса об отставке". Напротив, подчеркивалось в докладе, заявление о подчинении воле папы после ряда оправданий "свидетельствует не о сознании епископом необходимости покинуть кафедру", а скорее о его желании "возложить удаление свое из Вильны на нравственную ответственность Ватикана". При такой постановке вопроса было "крайне затруднительно ожидать", что подтверждает и поверенный в делах при Св. Престоле, чтобы Курия согласилась дать движение вопросу об удалении барона Роппа на покой. Такой образ действия епископа не мог рассматриваться иначе как "прямое уклонение от данного им обещания и отказ от добровольного оставления занимаемой кафедры".

Министр считал долгом представить Правительствующему Сенату проект указа об увольнении Роппа от должности без прошения. Он также просил разрешения на осуществление уже одобренных Николаем II в принципе предложений о выплате ему содержания в размере 1200 руб. в год и воспрещении жительства в столицах и в Северо-Западном крае.

В докладе отмечалось, что с самого начала активного выступления Роппа на поприще национально-политической деятельности удаление признавалось совершенно необходимым, и взгляд министерства в этом отношении не менялся. Некоторое замедление с реализацией этой меры объяснялось лишь стремлением обставить приведение ее в исполнение так, чтобы она не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом, с которым еще не были закончены переговоры по некоторым вопросам первостепенной важности, как, например, соглашение о семинариях, достигнутое лишь в последнее время. К тому же, министерство хотело избежать применения такой чрезвычайной и законом непредусмотренной меры, как увольнение без предварительного согласия Курии, чреватого тем, что епархия на неопределенное время оставалась бы совсем без епископа. Именно поэтому было решено испробовать все способы удаления епископа с санкции папы.

Такие попытки - перемещение епископа на одну из вакантных кафедр Царства Польского, ходатайство перед папой о назначении его архиепископом in partibus с удалением из Северо-Западного края потребовали немало времени и не увенчались желаемым результатом. Но, подчеркивалось в докладе, они давали основание утверждать, что увольнение Роппа от должности без прошения и без согласия Ватикана "должно быть отнесено исключительно к ответственности самого епископа". Правительство же "исчерпало все зависящие от него средства, дабы избежать применения к нему меры столь исключительного характера" 37.

Указ Сената за подписью Николая II последовал 14 октября 1907 года 38.

Кршивицкий письмом от 13 октября предложил после объявления указа категорически запретить епископу возвращаться в Северо-Западный край даже для устройства личных и имущественных дел, которые могут быть улажены через доверенное лицо. "В противном случае, то есть при возвращении барона Роппа, хотя бы на короткое время в Вильну, явится опасность не только торжественных ему проводов, но и встречи, и вообще все его пребывание в пределах виленской епархии может обратиться в сплошную манифестацию", - писал он. Такая жесткая позиция основывалась на его сведениях, добытых "негласным расследованием", которые показывали, что наблюдавшееся в епархии в последнее время "приподнятое и крайне тревожное настроение" ксендзов проявилось, в частности, в имевших место совещаниях с участием священников, как местных, так из епархии. На них обсуждался вопрос о тактике епархиального духовенства в случае увольнения Роппа и его отъезда из Вильны, а также об отношении к его преемнику. По последнему вопросу мнения разошлись, но большинство решило "держаться системы игнорирования" назначенного епископа 39.

В письме Извольскому от 21 октября Столыпин дал следующие объяснения решения своего ведомства. Он утверждал, что удаление Роппа из Вильны признавалось необходимым с самого начала активного выступления его на поприще национально-политической деятельности, но министерство стремилось избежать применения к нему принудительных мер. Он объяснил, что промедление произошло ввиду осознанной министерством необходимости исчерпать все средства для мирного разрешения дела, чтобы его удаление из Вильны не отразилось на дружеских отношениях с Ватиканом. Министерство стремилось также избежать применения такой чрезвычайной и законом прямо непредусмотренной меры, как увольнение без согласия Курии. Оно также считалось с тем, что в случае принудительного увольнения Роппа епархия оставалась бы на неопределенное время без епископа.

Поручение вступить с Курией в сношения, "выразив сожаления по поводу принятой нами меры", мало согласовывалось с позицией Сазонова. Он опасался, что вместо того, чтобы примирить Св. Престол с совершившимся фактом "предписанные мне объяснения подтолкнут Курию к выражению протеста, на которое она до сих пор не решалась". Но поскольку поручение имело санкцию Губастова, он ему повиновался. При этом он надеялся, что ему "не будет поставлено в вину", если он исполнит желание Министерства внутренних дел без особой поспешности, сделав это, "при удобном случае и в форме менее определенной", при обычном посещении Мерри дель Валя. Сазонов напомнил о своем неоднократно выраженном мнении, что Роппа следовало бы отставить, если его удаление было признано так или иначе необходимым, сразу после того, как он отверг сделанные ему предложения, а Курия отказалась поддержать их своим авторитетом. Он сожалел, что не смог тогда убедить департамент духовных дел в правильности этого взгляда. Ведь быстрая кара обычно вызывает меньше раздражения, чем затяжная и запоздалая. Его сожаления, что Ропп не был уволен еще прошлой весной, были связаны и с опасениями влияния произошедшего увольнения на обещанный Св. Престолом ответ на такой серьезный вопрос, как введение русского языка в дополнительное богослужение.

Он просил товарища министра иностранных дел Губастова поддержать ранее выраженное им мнение о необходимости ускорить назначение епископов, а особенно митрополита, тем более что его кандидатура принята Курией. Он рассчитывал, что это благотворно подействует, "доказав, что административная кара, поразившая виновного в глазах наших епископа, вместе с тем не прерывает нормального течения римско-католической церковной жизни в России" 40.

Удобный случай представился Сазонову 2 ноября, когда после продолжительной беседы Мерри дель Валь его спросил, что он может сообщить о прискорбных событиях в Вильно. Дипломат сделал акцент на том, что, как бы прискорбны ни были эти события, они не могли казаться для Курии неожиданными, поскольку с самого начала возникновения вопроса судьба епископа "была отдана правительством в руки Св. Престола, от которого зависело решить ее в том или другом смысле", - переместить в Кельцы или удалить на пенсию со званием архиепископа in partibus. Курия же упустила случай сыграть роль миротворца и вынудила российскую сторону "прибегнуть к мерам самообороны, которых мы желали всеми силами избежать". После этого Сазонов сообщил о назначенной Роппу пенсии в 1200 рублей с правом проживать во всех частях Империи за исключением столиц и Северо-Западного края.

Кардинал выслушал Сазонова спокойно, заметив, что одностороннее решение правительственной властью участи епископа делало всякие пререкания излишними. Затем сообщил, что эта акция произвела на папу "крайне тягостное впечатление", и добавил, что понтифика огорчало также явное уклонение правительства от назначения епископов на вакантные кафедры, годами управляемые временными администраторами.

Сазонову ничего не оставалось, как постараться убедить кардинала в необходимости для устранения продолжительного беспастырского управления виленской епархией незамедлительно приступить к ликвидации созданного Роппом запутанного положения. Дипломат понимал, что кардинал и сам прекрасно сознавал необходимость этого 41.

17 октября Роппу был направлен вызов в С.-Петербург на 19 октября42. Владимиров его проинформировал об указе императора от 14 октября. 19 октября Ропп сообщил письмом о произошедшем государственному секретарю. В связи с выраженным Роппом желанием жить в имении брата "Нища" себежского уезда витебской губернии, в окрестностях которого, по его утверждению, нет католиков, Владимиров 22 октября послал запрос губернатору витебской губернии Б. Б. Герману-Флотову с вопросом, не видит ли он препятствий к разрешению проживать там барону 43.

Губернатор ответил, что в окрестностях имения, действительно, проживали исключительно православные русские. Он не видел препятствий к разрешению Роппу жить там летом будущего года. Но на двух условиях: не принимать там под видом гостей никаких депутаций или поляков из соседних уездов, и предоставления губернатору права в случае нарушения такого обязательства удалить его из пределов губернии своею властью44.

1 ноября Владимиров информировал Роппа, что он может временно проживать у брата, но, если в будущем его пребывание в этой местности окажется "по тем или иным соображениям неудобным", он должен будет избрать себе другое место жительства 45.

При отъезде из Вильно Ропп не назначил администратора. Францкевич представлял его только в духовных, а не административных функциях 46.

21 марта государственный секретарь направил письмо Роппу. От имени папы он спрашивал, примет ли тот тираспольскую епархию, если Кесслер решится неожиданно ее покинуть. Обращение к нему с таким предложением мотивировалось, во-первых, тем, что он писал о готовности принять любое другое назначение вне Польши. Во-вторых, за оставление им виленской епархии следовало запросить выгодную для Церкви компенсацию, каковой в данное время была именно эта. Поскольку "важность и крайняя деликатность этого дела" должны были быть очевидны епископу, его просили держать его в глубоком секрете, каков бы ни был его ответ. Разумеется, говорилось в заключение, он был "совершенно свободен" в своем решении 47.

Поскольку ответа епископа пришлось ожидать очень долго, государственный секретарь дважды его торопил: через краковского епископа, а затем письмом от 29 апреля 48.

В полученном, наконец, письме Ропп припомнил свой разговор со Столыпиным, когда обсуждалась возможность его добровольного оставления виленской кафедры. Тогда на вопрос министра, перейдет ли он в Россию, он ответил, что сделает это охотно, если будет достигнута договоренность со Св. Престолом о создании в России новой епархии. Столыпин пояснил, что речь шла не об этом, а о том, переедет ли он в Саратов (там находилась тираспольская кафедра). На это епископ сказал, что кафедра там занята епископом, которого не в чем упрекнуть. А на замечание, что можно найти ему другое место, Ропп ответил, что это невозможно, и к этому вопросу больше не возвращались. Свою позицию в тот момент он объяснил тем, что, как епископ он должен быть готов добровольно отправиться на новую кафедру особенно, если на нее не имелось кандидатов.

Иначе, полагал Ропп, обстояло дело теперь, когда он был выслан и ему вместо Вильно предлагали тот же Саратов. "Это означало согласие с наказанием, я сам и Святой Престол меня признавали бы виновным. Св. Престол может это сделать, я виноват перед Богом во многом, но не перед Церковью и государством, и не в моей епископской деятельности в Вильно, я могу, таким образом, на это согласиться лишь, если Святой Престол это прикажет и еще, если мне будет разрешено скорее удалиться в монастырь или в приход и вернуться к частной жизни или к деятельности простого кюре" 49, - писал Ропп.

Так после почти двух месяцев ожидания Курия получила отрицательный ответ Роппа на предложение о переводе на тираспольскую кафедру. Как понял Сазонов из беседы с государственным секретарем этот отказ "произвел в Ватикане неблагоприятное для него впечатление, которое и является главною причиною перемены в отношении Курии к виленскому вопросу".

Мерри дель Валь сказал, что "папа не видит возможности при нынешних обстоятельствах упорядочить положение виленской епархии иначе, как, оставив пока в стороне вопрос о самом епископе", и поэтому "склоняется к назначению туда апостольского администратора по соглашению с императорским правительством".

Сазонов не преминул напомнить, что с просьбой именно об этом правительство обращалось более полугода назад и получило отказ.

Кардинал ответил, что в то время Ропп наотрез отказался, под влиянием чувства обиды, порвать каноническую связь со своей епархией, и папа не имел законного повода его к этому принудить. Теперь же дело обстояло иначе, и Курия могла рассчитывать, что со стороны Роппа не последует никакого протеста. Кардинал информировал посланника также о выраженной папой надежде, что после появления во главе епархии признанного правительством администратора с виленского капитула будет снято административное наказание.

Мерри дель Валь полагал, что кандидатом на эту должность может быть один из включенных в список претендентов. Он также сообщил, что назначение апостольского администратора не обставлено никакими условиями в отношении продолжительности, но, если, после более близкого ознакомлении с ним правительства, он был бы признан отвечающим его требованиям, то можно будет обсудить вопрос о его назначении преемником Роппа. Таким образом, Курия признала епископа фактически устраненным от управления епархией 50.

В дополнение к этому донесению от 26 мая 9 июня Сазонов сообщал, со слов Мерри дель Валя, что папа на должность виленского администратора считал подходящей кандидатурой настоятеля минского костела Св. Троицы Казимира Михалькевича и хотел знать, будет ли она угодна правительству. Сославшись на то, что не получал сведений по виленскому делу с тех пор, как оно вступило в новую фазу, Сазонов затруднился высказаться по чьей-либо кандидатуре, но заметил, что, насколько ему было известно, этот прелат был "на хорошем счету у правительства, признающего его пригодным для занятия епископской должности".

Кардинал мотивировал выбор папы двумя причинами. Во-первых, до сих пор Михалькевич не имел никакого отношения к виленской епархии, а поэтому "обнаружит должную независимость от всяких местных влияний". Во-вторых, "будучи поляком, он, тем не менее, происхождением из Литвы, каковое обстоятельство должно способствовать его популярности среди литовской части виленской епархии".

Сазонов полагал, что к этой кандидатуре положительно отнесутся в министерстве внутренних дел, потому что в список кандидатов на епископские должности, переданный в свое время частным порядком Сазонову государственным секретарем, она была внесена Владимировым, "давшим о личности этого прелата весьма благоприятный отзыв" 51.

Столыпин был доволен достигнутым результатом. На письме Извольского, подробно излагавшего сказанное кардиналом Сазонову, он написал: "Это большая победа" 52.

Решение вопроса о кандидатуре администратора заняло немного времени. Им стал Михалькевич. Столыпин не возражал, поскольку о нем в министерстве имелись "вполне благоприятные сведения". Главным же для него было то, что, таким образом, будет положен конец ненормальному положению, в коем оказалась виленская епархия. Кроме того, его утверждение управляющим не предрешало вопроса о предоставлении ему в будущем епископской кафедры. Император дал свое согласие на его назначение 53.

21 августа Столыпин представил Николаю II доклад о согласии Курии на назначение Михалькевича. 28 сентября Михалькевич прибыл в Вильну 54.

Мерри дель Валь встретил известие об этом с удовлетворением.

Новый поворот в судьбе барона Роппа произошел после февральской революции в России. Почти через десять лет после того, как он вынужден был покинуть виленскую епархию, последовало ходатайство папского правительства о возвращении в нее Роппа. Сообщая об этом телеграммой от 1 мая 1917 г., поверенный в делах при Св. Престоле Н. Бок писал: "Со своей стороны, считал бы наше согласие на возвращение епископа Роппа в его епархию логичным и последовательным, ввиду несостоятельности прежних его обвинений. Быстрое разрешение настоящего дела со своевременным уведомлением Ватикана о нем произвело бы здесь отличное впечатление и могло бы быть выгодно использовано нами в политическом отношении" 55.

Министерство внутренних дел "вошло в срочном порядке с представлением к Временному правительству о восстановлении барона Роппа в должности виленского римско-католического епископа" 56.

Положительное решение было принято правительством 22 мая 1917 г., о чем Бок был уполномочен сообщить Курии 57.

В переданной Боку папским государственным секретарем кардиналом Пьетро Гаспарри ноте была выражена высокая оценка папой этого шага правительства 58.

Вскоре Ропп вместе с управляющим могилевской архиепархией архиепископом Я. Ф. Цепляком возглавил представителей римско-католического духовенства, вошедших в состав специальной комиссии по пересмотру законодательства, определявшего положение римско-католической Церкви в России. Итогом ее трудов стал законопроект "Об изменении действующего законодательства по делам римско-католической Церкви в России". 23 июня он был представлен на рассмотрение Временного правительства и утвержден 8 августа 1917 года.59.

С приходом к власти большевиков Роппа ждали новые испытания: арест и высылка в Польшу 60.

Примечания

Статья подготовлена при финансовой поддержке Программы фундаментальных исследований Президиума РАН "Традиции и инновации в истории и культуре".

1. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 821. (Департамент духовных дел иностранных исповеданий), оп. 3, д. 1020, л. 7, 10, 25, 74.

2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. II Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 6 - 7.

3. Там же, л. 7 - 8.

4. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 37 - 42.

5. Там же, д. 10, л. 33 - 35.

6. Там же, л. 11 - 12.

7. Там же, л. 13 - 15.

8. В письме епископ так разъяснил характер участия духовенства в партии. Оно "имеет, - писал он, - единственное значение звена, старающегося соединить мирным образом интересы разных слоев общества, и тормоза, не допускающего отклонения единичных лиц или оттенков в сторону от дороги, указанной законом. Поэтому я согласился председательствовать в Комитете единственно временно до правильных выборов, которые я желал бы иметь возможность произвести в возможно скором времени, после чего я решительно от активного председательствования намерен отказаться. Я надеюсь, что зачатое мною дело, во многих случаях, даст на деле доказательство своих мирных, законных и консервативных, в лучшем значении этого слова, стремлений, а потому не окажется противным правительству, а, наоборот, - одной из лучших подпор доброжелательного для народа правительства в местном обществе". (РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 77).

9. Там же, л. 28 - 32.

10. Там же, л. 88 - 89.

11. Там же, л. 10.

12. Там же, л. 102.

13. В "Литовском курьере" епископом было опубликовано сообщение о полученном им 15 марта от виленского генерал-губернатора уведомлении о данном им предписании губернаторам не разрешать впредь собраний конституционно-католической партии. Учитывая, что деятельность партии была всегда легальной, ее центральный комитет призывал членов партии поддерживать "отвечающих своему назначению кандидатов в избиратели и члены Государственной Думы".

Затем следовало объявление о временном прекращении своей деятельности "до момента, когда в государстве, в котором зарождается политическая жизнь, партии легального направления смогут возникать не только на почве государственной политики в крае, но и сообразуясь с волею местного населения, согласно его требованиям". Наконец, в заключение этой заметки, был помещен призыв Роппа, обращенный к убежденным членам партии, "свято держаться ее заветов, проводить их в жизнь и, когда наступит возможность легального сплочения, снова приступить к общей деятельности под сказанным нашим знаменем". (Там же, л. 112).

14. Там же, л. 103.

15. Секты, появившейся среди римско-католического духовенства Царства Польского.

16. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 10, л. 115 - 116.

17. Там же, л. 121 - 125.

18. Там же, л. 127 - 129.

19. Там же, л. 131 - 132.

20. Там же, л. 151.

21. Там же, л. 153.

22. Там же, л. 141.

23. Там же, д. 11, л. 7.

24. Там же, л. 10 - 12.

25. АВПРИ, ф. И Департамент 2 - 5, оп. 701, д. 169, л. 76, 82; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 10 - 12.

26. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 27.

27. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 50 - 52.

28. Archivio segreto vaticano (ASV), f. Affari ecclesiastici straordinari. Sessioni. Sessione 1084. Anno 1907.

29. Ibid. Sessione 1087. Anno 1907.

30. Ibidem.

31. Ibid. Sessione 1097. Anno 1907; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 148 - 150; РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 83 - 86 (Цитируется по переводу, находящемуся в материалах этого архива).

32. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 78; АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 19, л. 151 - 152.

33. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

34. Ibidem.

35. ASV. Fondo Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

36. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 137.

37. Там же, л. 155 - 158.

38. Там же, л. 163.

39. Там же, л. 165.

40. АВПРИ, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2234, л. 311 - 312.

41. Там же, л 313 - 314.

42. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 11, л. 167.

43. Там же, л. 182.

44. Там же, л. 201.

45. Там же, л. 198.

46. ASV. Affari ecclesiastici straordinari. Sessione 1097. Anno 1907.

47. Ibid. Sessione 1107. Anno 1908.

48. Ibidem.

49. Ibidem.

50. АВПРИ, ф. Ватикан, on. 890, д. 23, л. 106 - 109.

51. Там же, ф. Российское посольство в Риме, оп. 525, д. 2258, л. 229.

52. РГИА, ф. 821, оп. 138, д. 12, л. 76.

53. Там же, оп. 11, д. 83, л. 29.

54. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 23, л. 380.

55. Там же, д. 131, л. 1.

56. Там же, л. 6.

57. Там же, л. 7 - 8.

58. Там же, л. 9.

59. АВПРИ, ф. Ватикан, оп. 890, д. 140, л. 12 - 14, 17.

60. КАРЛОВ Ю. Е. Советская власть и Ватикан в 1917 - 1924 гг. Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. М. 2002, с. 158 - 185.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Я здесь посвящаю змея Богу Иншушинаку...
      By Неметон
      Наряду с Южной Месопотамией и Египтом в IV тыс до н.э развивается третий очаг цивилизации — Элам, первое упоминание которого, как государства, относится к надписи Эн-Менбарагеси из Киша. Шумеры писали слово elam со знаком nim, что означало «наверху»,т.е «шумерский Элам» - это не равнины Сузианы, а горы, окружавшие ее. Именно сочетание равнинного Элама (Шушуна или Сузианы) и горного (Аншана) имело рещающее значение для его истории и культуры.  Сами эламиты именовали страну Хатамти, т.е «Страна Бога» (от hal-tampt, где hal- страна, а tampt – господин). Данная точка зрения разделяется не всеми исследователями. Родство эламитов с другими народами пока не установлено, но существует предположение о некой общности черт с горцами-луллубеями, обитавшими на северо-восток от Элама у о. Урмия, и т.н народом Su (или субареев) с гор Загроса, участвовавших в разрушении III династии Ура в 2005г до н.э.

      Районы почитания триады богинь в Эламе
      Религия эламитов имела некоторые черты, сближавшие ее с верованиями Месопотамии, в частности, шумеров. Но имелись и существенные отличия. Для религии шумеров был типичен культ богини-матери, известной под разными именами — Нинхургаль, Нингаль, Бау, Нинсун. Во главе эламского пантеона находилась богиня Пиненкир, упомянутая в первом дошедшем эламском документе — договоре между эламским царем Хитой и аккадским царем Нарам-Суэном (Нарамсином), датируемом 2260г до н.э, который начинается словами: «Слушайте, богиня Пиненкир и вы, добрые боги неба».

      Оборотная сторона таблички с договором 2260 г до н.э
      Имя Пиненкир часто встречается в именах собственных, например, дочь царя Элама Шилхак-Иншушинака носила имя Уту-е-хиххи-Пиненкир, т.е «Ее лоно я посвятил Пиненкир» (что, возможно, указывает на ее принадлежность к «храмовым жрицам любви», учитывая, что многие исследователи видят в Пиненкир аналог вавилонской Иштар). По всей видимости она являлась Великой богиней-матерью эламитов.
      На юго-востоке, у Персидского залива, почиталась Киририша, центр культа которой находился в Лияне (Бушире), откуда он распространился на северо-запад. В Сузах, столице Элама, Киририша носила титулы «Мать богов» и «Владычица главного храма», однако, ее культ не слился с культом Пиненкир. Кроме того, в надписи 710 г до н.э правитель Ханни из Аяпире наряду с Кириришей упоминает богиню Парти, которую именует «доброй богиней-матерью».
      Наличие образов двойных и тройных богинь-матерей объясняется федеративным устройством Элама, где каждый член федерации имел свою богиню-мать: Сузы — Пиненкир, прибрежная область — Кириришу, Аншан — Парти. Даже когда во II тыс до н.э Киририша была признана всем Эламом, ее культ сосуществовал с издавно почитаемыми богинями-матерями, которым сооружали святилища и приносили жертвы. Однако, в одном месте более двух богинь-матерей не почитали, за исключением Суз, где в более поздний период истории Элама засвидетельствовано, помимо Пиненкир и Киририши, наличие культа Парти, что можно рассматривать как особую роль Суз в качестве сакрального центра эламитов. В 1878 году при раскопках Ниневии английским археологом О. Россамом был найден цилиндр, описывающий поход в Элам царя Ашшурбанапала в 636 г до н.э против царя Умманалдаси. Ашшурбанипал писал: «...я завоевал Шушан, жилище их богов, место их оракула».
      Троица верховных богов шумеров — Ану, Энлиль, Энки свидетельствует о патриархальной основе общества Южного Двуречья, в то время как первенство эламских богинь-матерей Пиненкир-Киририши и Парти говорит о том, что их пантеон сформировался в эпоху матриархата и оставался неизменым вплоть до II тыс до н.э, когда культ богини-матери уступает место верховному мужскому божеству, однако из ведущей группы пантеона вытеснен не был. Об этом свидетельствуют многочисленные терракотовые статуэтки обнаженной богини, поддерживающей обеими руками груди, возможно, Пинеркир или Киририша.
      Мужское божество, которому Великая богиня уступила место, именовалось Хумпаном. В III тыс до н.э он еще занимал второе положение, но уже с сер. IIтыс до н.э он возглавил пантеон богов, но, в отличие от локальных культов богинь-матерей, Хумпан почитался по всему Эламу. В Сузах он считался супругом Пиненкир, а позднее Киририши, получившей титул Великой супруги. От их брака родился Хутран. В VIIв до н.э в Ассирии он был известен как Удуран. Соперниками Хумпана в борьбе за ведущее положение в пантеоне Элама высступали боги больших городов.
      После превращения Суз из провинциального города III тыс до н.э в столицу Элама во II тыс до н.э изменилось и отношение к богу Суз — Иншушинаку. Его имя связывают с шумерским Nin-susin-ak, т.е «владыка Суз» и относят ко времени, когда Сузы находились под властью шумеров. В договоре 2260 г до н.э он занимал 6-е место среди 37 богов, но спустя тысячу лет уже входил в триаду с Хумпаном и Кириришей, однако на первое место так и выдвинулся. Наивысший титул Иншушинак получил в XIIв до н.э при Шилхак-Иншушинаке, звучавший как «великий господин, владыка верхнего города, благодетель верхнего храма, всеобщий защитник, который дал нам свое имя». В VIII в до н.э Иншушинак почитался как «покровитель богов на небе и на земле» и пользовался среди эламитов наибольшей популярностью. Его культ был тесно связан с культом богини Ишникараб, чье имя в нач. II тыс до н.э по-аккадски звучало как Ишмекараб, т.е «Она услышала молитву». Иншушинак являлся владыкой подземного мира, выносящий приговор, а Ишникараб принимает усопших, являясь его помощницей. Ей посвящена надпись на пожертвованной храму терракотовой рукоятке, покрытой голубой глазурью. Судя по всему, в старовавилонский период культ Иншушинака постепенно вытеснил культ Нергала, шумерского бога потустороннего мира.

      Зиккурат Иншушинака в Дур-Унташ
      В эламских правовых документах свидетели всегда находились под покровительством бога Солнца и Иншушинака, т.е властителей мира живых и мертвых. В договоре 2260 г до н.э бог Сонца Наххунте занимает 5-е место в иерархии богов, опережая Иншушинака, при этом подчеркивается, что «Богу Наххунте любой царь платит преданностью и верностью, а Иншушинаку — покорностью». Имя бога Луны эламитов, обозначаемого по-аккадски Sin (луна), точно не установлено, но предполагается, что его звали Напир и у эламитов он именовался «богом сирот». Кроме того, по всему Эламу почитался вестник богов Симут (Шимут), занимавший в договоре 2260 г до н.э 7-е место после Иншушинака, а его супруга Манзат — 18-е, между «сестрами великой матери-богини» Сияшум, «хранительницы дворцы богов», и Нарунди, богини победы, в честь которой царь Кутик-Иншушинак построил храм в Сузах.
      Ее статуя из известняка высотой 81см, находящаяся в Лувре, изображает богиню, сидящую на троне, украшенному львами. Она держит в руках два загадочных предмета (либо символы божественной власти, либо таблички с надписями). Те же предметы в руках богини на обнаруженной в 1966 году в Персеполе серебрянной вазе-сосуде для возлияний, пожертвованной жрицей по имени Кури-Нахити, изображенной на ее обратной стороне. Ассирийцы именовали Нарунди как сестру «семи злых духов».

      Изваяние богини Нарунди (Лувр)
      Предполагают, что в Сузах с древнейших времен имелся верхний город со священным округом, в котором располагались храмы различных божеств с главным храмом Иншушинака. Из летописи Ашшурбанипала известно, что он ««...Святилища Элама до небытия ...уничтожил, его богов и богинь... пустил по ветру. Шушинака, их бога-прорицателя, жившего в уединении, божественных дел которого никто не видел, богов Шумуду, Лагамару, Партикира, Амман-Кашбар, Удуран, Сапак, божественность которых почитали цари Элама, богов Рагиба, Сунгурсара, Карса, Кирсамас, Шудану, Айпаксина, Билала, Панинтимри, Набирту, Киндакарбу, Силагара, Набса — этих богов и богинь с их сокровищами, их добром, их утварью, вместе с первосвященниками и бухлалу...заполонил в страну Ашшур...»
      В то же время, наиболее значительным поводом совершения ритуальных действий, по всей видимости, был праздник «владычицы верхнего города» (Пиненкир или Киририши), великой богини-матери, происходивший в начале осени при новолунии и знаменовавший собой начало нового года. В священной роще богини особым ритуальным способом «гушум» забивались жертвенные бараны, содержавшиеся в царских загонах и, иногда, доставлявщиеся издалека. Так, шумерский царь Ларсы Гунгунум (1932-1906 гг до н.э) прислал в Сузы жертвенного быка.
      Внутри эламского храма роль стражей выполняли сфинксы, грифоны и др. мифические существа. При разрушении Суз ассирийцами Ашшурбанипала, он «...снес шеду и ламассу, стражей храма, всех, сколько их было, исторг яростных быков, украшение ворот». Особая роль отводилась Ламассу, упомянутая Шилхак-Иншушинаком в XIIв до н.э., в правление которого в Сузах была обнаружена и восстановлена ее разрушенная терракотовая статуя. В Вавилоне и Ассирии Ламассу воспринималась как злой дух, виновный в родительской горячке и смерти новорожденных. В Эламе с культом Ламассу был связан странный ритуал, описанный царем Темптиахаром, согласно которому четыре жрицы должны были провести ночь в опечатанном храме у подножия статуй Ламассу и Кирибату (духов-хранителей) и утром, после представления царя божествам, должны были тут же удалиться. Возможно, как и в Шумере, жрицы проводили ночь с царем перед духами — хранителями. В тоже время, известно, что у шумеров подобные обряды в раннюю эпоху заканчивались смертью жреца и жрицы. Об этом известно по богатым, но безымянным захоронениям Урука. Позднее, подобные ритуалы с участием «вавилонских блудниц»,  описаны Геродотом.
      К специфически эламским можно отнести шествия, возглавляемые жрецами и сановниками (или даже представителями царствующей династии) к священным местам для жертвоприношений, где размещались культовые изображения и алтари, обычно располагавшимися на возвышении (храм в городе, горная гряда). Важной особенностью, характерной для эламского храма, было наличие при нем священной рощи. В Сузах подобные рощи имелись при храме Наххунте, в Дур-Унташе — при храме Киририши.
       О своем восьмом походе царь Ассирии писал: «В их тайные леса, в которые не проникал никто чужой, не вступал в их пределы, мои воины вступили, увидели их тайны, сожгли их огнем».
      К самобытно-эламскому относились исключительные привилегии и почитание, оказываемые вечно женскому началу, уходящее корнями к древнемагическому обряду — почитанию змеи, являвшемуся лейтмотивом всей эламской культуры. 
      Рисунки на керамике IV-IIIтыс до н.э изобилуют изображениями змей. Как символы защиты от зла они изображались на затычках для кувшинов и крышках для различных сосудов.

      Изображение змеи с человеческой головой
      Изображения змей выполняли роль привратников, обвивали властителей на рельефах, изображались на алтарных блюдах, служили рукоятями скипетров и т.д. С древнейших времен в Эламе также находил место мотив змеи на древе жизни. Эламский символ плодородия в виде двух спаривающихся змей проник до самого Египта. Изображение змеи с человеческой головой свидетельствует о такой степени обожествления животного, которая не встречается в Двуречье.
      В Аншане (у Курангана) известно изображение божественной супружеской четы, определяемое по короне с рогами, перед которым приносились жертвы. Мужскому божеству с длинной бородой, очевидно, Хумпану, троном служит сиденье, похожее на катушку из змей. Левой рукой Хумпан держит голову змеи. За ним изображена сидящая богиня (Киририша или Парти). Хумпан держит в правой руке сосуд с «живой водой», заимствованный, также как и мотив божественной коровы с рогами, у шумеров. Подобное изображение известно также в районе Персеполя в Южном Иране, на котором сохранилось изображение двух тронных сидений в виде свернувшихся змей. Данный рельеф создан тысячелетием раньше рельефа из Курангана.

      Изображения нагих жрецов с жертвенной овцой и царя, обвитого змеями
      Резьба по битуму изображает двух нагих жрецов с жертвенной овцой, увенчанных парой змей, образующих странный знак. Ритуальные службы в древнем Шумере также отправлялись нагими жрецами, судя по найденным треножникам, изображавшими именно их.
      На печатке правителя Эшкума (ок. 2300г до н.э) можно различить шесть мужских фигур в вецах в форме древа жизни. Двое из них обнажены, на остальных надеты набедренные повязки в форме змеи. Они попарно держат друг друга за руки и венцы с рогообразными выступами, символизировавшим «древо жизни», аналогичным огромным выступам, типичным исключительно для эламского храма, о которых известно из свидетельства Ашшурбанипала, который"...зиккурат Шушана, который был построен из эмалированных кирпичей,..разрушил, обломал его зубцы, которые были отлиты из блестящей меди»

      Изображение нагих жрецов на печатке царя Эшкума
      Подобная форма ритуальных поз и венцов известна по аналогичным изображениям схватки со львом и аккадским печатям.

      1. Оттиск печати с изображением бога Энки в чертоге Абзу 2. Изображение схватки со львом 3. Рельеф по мотивам сказания о Гильгамеше и Энкиду
      Надпись на каменном изваянии из храма Иншушинака в Сузах, построенном по приказу Кутик-Иншушинака,гласит: «Я, Кутик-Иншушинак, царь страны, посвящаю богу Солнца высеченную статую. Я здесь посвящаю змея Богу Иншушинаку». Возможно, в данном случае речь идет о ритуале приношения клятвы перед богами надземного и подземного мира при интронизации царя Элама, которым стал Кутик-Иншушинак в 2240 г до н.э. Статуя, посвящанная богу Солнца, вероятно, привезена им из Месопотамии в качестве военного трофея. Но какого змея посвятил царь эламитов богу Суз и подземного мира? Рискну предположить, что вряд ли это было ритуальное жертвоприношение змеи, учитывая ее сакральное значение для эламитов. К тому же, как было сказано выше, для этих целей обычно использовались жертвенные овцы или бычки. Вероятно, речь идет о каком-то ритуальном предмете, имевшем значение  для храма божества. На каменном изваянии из храма Иншушинака в Сузах, есть изображение коленопреклоненного царя, подносящего богу задвижку из кедрового дерева и бронзы для ворот его храма. Возможно, что выполненная в форме змеи, она символически защищала врата, ведущие к алтарю владыки подземного мира...

    • Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы
      By Saygo
      Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы // Вопросы истории. - 1976. - № 11. - С. 32-52.
      Прошло столетие со времени подъема национально-освободительной борьбы балканских народов против чужеземного ига и Балканского кризиса 1875 - 1878 годов1. Составная часть этого кризиса - русско-турецкая война 1877 - 1878 гг., несмотря на реакционность царизма, имела важные прогрессивные последствия для балканских народов: она оказала прямое содействие их борьбе за национальную независимость, против турецкого феодально-абсолютистского гнета. Важную роль в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. играла политика так называемых великих держав, породившая множество противоречивых мнений в исторической литературе. Вот почему уместно обратиться к итогам исследования этих проблем, которые уже давно занимают советских историков.
      За 100 лет об этих событиях накопилась огромная литература, было издано множество документальных материалов. Анализ политики великих держав и балканских государств в 1875 - 1878 гг. продвинулся с тех пор далеко вперед, хотя еще во многом не завершен. Представление о характере, причинах и содержании Балканского кризиса того времени постепенно менялось и обогащалось по мере его изучения. Известны примитивные публицистические версии, взятые из дипломатических фальшивок и прессы 70-х годов прошлого века, о Балканском кризисе как результате "происков русских эмиссаров"2, о том, что захват Константинополя был извечной целью царской России, легенды об "обороне" Австро-Венгрии и Англии от "русской агрессии", о "бескорыстной защите целостности" Турецкой империи Англией, о "защите" Австро-Венгрией "порядка" в Боснии и Герцеговине, о том, что политика России диктовалась одними только религиозно-национальными симпатиями к славянам. Подобные легенды имели хождение в прошлом, да и сейчас еще не совсем забыты3. Балканские события долгое время анализировались в российской и зарубежной буржуазной историографии также с точки зрения традиционной дипломатической истории, формального хода дипломатических переговоров, но внутренние причины кризиса, национальные движения, народные восстания, классовая сущность политики государств и позиции политических партий и течений не рассматривались.
      Однако такой устарелый подход уже уступил место более глубокому научному анализу событий 1875 - 1878 годов. Прогресс научного исследования совершался в ходе критического пересмотра и отбрасывания перечисленных выше штампов, преодоления националистической идеализации позиции тех или иных государств, установления более полной и точной картины фактов на основе архивных и других источников. Югославские ученые, например, отвергли неверное представление относительно причин боснийско-герцеговинского восстания, которое якобы вспыхнуло вследствие подстрекательства иностранных агентов, хотя этой точки зрения придерживался в сербской буржуазной историографии один из видных ее представителей, С. Р. Йованович4. В. Чубрилович, В. Чорович, М. Экмечич и другие югославские ученые5, опираясь на факты, решительно подчеркивают ошибочность этого мнения. Современная югославская историография внесла крупный вклад в разработку истории боснийско-герцеговинского восстания и его международных последствий. В болгарской историографии были подвергнуты критике английские "Синие книги", в которых утверждалось, что борьба славян против Турции была спровоцирована русской агентурой.
      Разумеется, в рамках статьи невозможно осветить все аспекты Балканского кризиса в целом, подробно рассмотреть международные проблемы, возникавшие в его ходе. Наша задача более ограниченна - изложить основные итоги исследования советскими историками политики великих держав в связи с Балканским кризисом 1875 - 1878 годов. Понять и оценить значение выводов советской исторической школы по этой проблеме можно лишь сопоставляя их с выводами буржуазной историографии. Необходимо также иметь в виду общность основных принципиальных позиций советских ученых в освещении этих проблем с концепциями историков социалистических стран.
      Общеизвестно, что наша историческая наука опирается на марксистско-ленинскую методологию, которая дает теоретическую основу для широкого комплексного классового подхода к истории балканских стран и кризиса 1875 - 1878 гг. с учетом процессов социально-политического и экономического развития. Отсюда вытекает подход к балканским событиям и к так называемому восточному вопросу XVIII - начала XX в, как к сложному переплетению процессов внутреннего упадка, разложения Османской империи, развития национально-освободительных движений, образования и роста молодых национальных государств, противоречий между великими державами в этом регионе. К. Маркс и Ф. Энгельс разоблачали их агрессивные цели на Ближнем Востоке и в то же время отмечали, что в сложившейся обстановке и греки, и славяне "видят в России свою естественную покровительницу"6. Русско-турецкие войны и политика России постепенно подрывали турецкое господство на Балканах, содействовали образованию и развитию там буржуазных национальных государств.
      Положение на Балканах в последней трети XIX - начале XX в. глубоко осветил В. И. Ленин. Он исходил из необходимости учитывать теснейшую связь внешней и внутренней политики, глубокие истоки процессов и событий, лежащих в основе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., и давать их классовый анализ. В. И. Ленин подчеркивал, что при изучении общественной жизни надо всесторонне анализировать всю совокупность фактов, учитывать сложные исторические явления в их взаимосвязи, тогда как выхватывание отдельных "фактиков" не дает надежной основы для правильных выводов, есть только "игра в примеры"7. При исследовании политики великих держав исходным моментом должно служить выяснение целей и интересов господствующих классов, которым принадлежала решающая роль в определении внутренней и внешней политики.
      Для анализа сущности кризиса 1875 - 1878 гг. важное значение имеет правильное понимание прогрессивной роли национально-освободительных движений и образования самостоятельных национальных государств. В. И. Ленин не раз подчеркивал позитивную роль освободительных национальных движений, в частности на Балканском полуострове. Он писал, что в эпоху крушения феодализма и абсолютизма и складывания буржуазно- демократического общества и государства "национальные движения впервые становятся массовыми, втягивают так или иначе все классы населения в политику путем печати, участия в представительных учреждениях и т. д.". Для этой эпохи "типично пробуждение национальных движений, вовлечение в них крестьянства, как наиболее многочисленного и наиболее "тяжелого на подъем" слоя населения в связи с борьбой за политическую свободу вообще и за права национальности в частности"8. В. И. Ленин отмечал, что в это время народное движение является общедемократическим, то есть "буржуазно- демократическим по своему экономическому и классовому содержанию". В другом месте он писал, что "наилучшие условия развития капитализма на Балканах создаются как раз в мере создания на этом полуострове самостоятельных национальных государств"9.
      "В Восточной Европе (Австрия, Балканы, Россия), - писал В. И. Ленин, - до сих пор не устранены еще могучие остатки средневековья, страшно задерживающие общественное развитие и рост пролетариата. Эти остатки - абсолютизм (неограниченная самодержавная власть), феодализм (землевладение и привилегии крепостников-помещиков) и подавление национальностей"10. Капитализм на Балканах, указывал В. И. Ленин, развивается в конце XIX - начале XX в. бурно, но неравномерно. "В Восточной Европе - на Балканах, в Австрии и в России - мы видим наряду с районами высокоразвитого капитализма угнетение масс феодализмом, абсолютизмом, тысячами остатков средневековья. Крестьянин в Боснии и Герцеговине на берегах Адриатики до сих пор задавлен крепостниками-помещиками"11. Развитие капитализма ставило в порядок дня ликвидацию отживших остатков средневековья в этом регионе Европы.
      Национальное движение народов Балканского полуострова В. И. Ленин оценивал как прогрессивные усилия, направленные на создание буржуазных национальных государств. Касаясь русско-турецкой войны 1877 г., В. И. Ленин писал, что ее содержанием являются "буржуазно-национальные движения или "судороги" освобождающегося от разных видов феодализма буржуазного общества"12. И в событиях 1877- 1878 гг. В. И. Ленин прежде, всего видел их наиболее характерные особенности, которые для балканских народов выражаются в присущем периоду развития капитализма образовании национальных государств. "1877 - 1878: (Освобождение национальных государств на Балканах.)"13 - так характеризовал В. И. Ленин этот период в "Тетрадях по империализму". Войны в этот период, писал он, "были связаны, несомненно, с важнейшим "народным интересом", именно: с могучими, затрагивающими миллионы буржуазно-прогрессивными, национально-освободительными движениями, с разрушением феодализма, абсолютизма, чужестранного гнета"14. В. И. Ленин подчеркивал зависимость национальных вопросов на Балканах от социально-экономических, указывая, что решение последних явится и предпосылкой успешного решения национальных проблем. Он отмечал, что лишь "доведенное до конца экономическое и политическое освобождение крестьян всех балканских народностей может уничтожить всякую возможность какого бы то ни было национального угнетения"15.
      Отвергая с интернационалистических позиций все разновидности националистической идеализации политики великих держав, В. И. Ленин раскрывал буржуазную и помещичью сущность этой политики, ее экспансионистский характер, характеризовал ее как "систему колониального грабежа и вмешательства держав в дела Балканского полуострова"16. Указывая на положительные результаты русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., следствием которой явилось "освобождение национальных государств на Балканах", он здесь же отмечал, что вмешательство европейских держав в ближневосточный кризис 1875 - 1878 гг. было вызвано захватническими целями. "Грабят ("делят") Турцию (Россия + Англия + Австрия)", - так характеризовал он события 1877- 1878 годов. Результаты Берлинского конгресса В. И. Ленин оценивал именно как раздел, ограбление Турции великими державами. "Берлинский конгресс (грабят Турцию)"17, - подчеркивал он18.
      Можно сказать, что привлечение новых источников и критическое исследование проблем Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. подтвердили приведенные выше оценки и положения В. И. Ленина. Ниже рассматриваются важнейшие итоги исследований советских историков в области политики каждой из великих держав19 в Балканском кризисе. Политика России. Классические в советской исторической литературе труды С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова, С. А. Никитина и другие работы и документальные публикации позволили воссоздать в целом правильную картину политики России на Балканах в 1875 - 1878 годах20. Они разработали цельную концепцию роли России в Балканском кризисе, раскрыли обусловленность ее политики, показали несостоятельность ряда легенд и вымыслов зарубежной и российской дореволюционной публицистики и историографии, дали оценку позиции некоторых общественных течений, в частности славянофилов и панславистов, в отношении балканских событий того времени.
      Документально установлено, что царское правительство (прежде всего Александр II, князь А. М. Горчаков, военный министр, министр финансов, шеф жандармов и др.) длительное время всячески пыталось добиться разрешения Балканского кризиса дипломатическим путем, старалось удержать от войны Сербию и Черногорию. Причиной этому были слабая подготовленность России к войне, финансовые трудности, нежелание форсировать развал Османской империи в условиях, когда этим вследствие военной и экономической слабости России с наибольшей выгодой могли воспользоваться Англия, Австро-Венгрия и другие великие державы, страх перед возможностью их новой коалиции против России. Царское правительство стремилось не допустить, чтобы начавшиеся на Балканском полуострове восстания переросли во "всеобщее возмущение", и добивалось от султана проведения реформ. Россия оказывала в этом вопросе наиболее активное дипломатическое давление на Турцию. Версия же о том, что восстания в Герцеговине и в Болгарии были делом рук русских подстрекателей, не имеет ничего общего с действительностью.
      Когда Балканский кризис возник, правительство России сочло необходимым оказать поддержку национально-освободительной борьбе южных славян, видя в них опору своего влияния на полуострове. Вместе с тем оно, учитывая неготовность России к войне и слабость сил самих балканских народов, предостерегало их от преждевременных и изолированных выступлений. Довольно подробно освещены, но требуют еще более глубокого исследования некоторые разногласия в правительственных сферах России по этим вопросам - действия посла в Константинополе Н. П. Игнатьева, сторонника проведения более активной политики на Балканах, настроения некоторых идеологов крайней реакции вроде К. П. Победоносцева, желавшего войной с Турцией отвлечь народное недовольство и упрочить царский режим военными победами.
      В конечном итоге, когда Сербия, воевавшая с Турцией, оказалась перед угрозой полного разгрома, правительственные круги во главе с Александром II приняли решение начать войну с Турцией, чтобы избежать потери своего влияния на Балканском полуострове, укрепить и расширить его победоносной войной. Ярко выраженный реакционный характер имело стремление царского правительства путем военных побед отвлечь от себя народное недовольство в самой России, укрепить реакцию внутри страны и свое влияние в Европе. На эти цели царизма указывали К. Маркс и Ф. Энгельс21. Достигнуты они в ходе войны не были. Вместе с тем удар, нанесенный по турецкому господству на Балканах, и помощь освободительному движению балканских народов были фактами прогрессивными.
      Значительному уточнению подверглись представления о территориальных притязаниях России к Турции. Теперь можно считать доказанным, что захват Константинополя не входил в планы царского правительства. Территориальные требования России ограничивались Южной Бессарабией и Батумом, а вопрос о Карее и Ардагане возник лишь в ходе войны. Зато Австро-Венгрия еще перед войной добилась согласия России на оккупацию Боснии и Герцеговины22 при условии предоставления им автономии.
      Нередко буржуазные авторы утверждают, что Россия поддерживала главным образом болгар и в меньшей мере оказывала содействие Сербии и Черногории. Известно, что переориентация Сербии на Австрию в 1867 г. и последовавший затем выход из Балканского союза Черногории и Греции весьма затрудняли более активную политику России в западной части Балканского полуострова. Серьезные трудности в этом плане создали Рейхштадтское соглашение 1876 г. и Будапештская конвенция 1877 г., предоставлявшие Австро-Венгрии решающую роль в западной части Балканского полуострова. За нейтралитет Австро-Венгрия требовала в качестве компенсации согласия на занятие ею Боснии и Герцеговины и обязательства России не создавать на Балканах крупного славянского государства. Российское правительство пыталось удержать Сербию от объявления войны Турции, но было твердо намерено не допустить ее разгрома Турцией и стало на ее защиту. Русский ультиматум Порте был предъявлен после неоднократных обращений князя Милана к России с просьбой о помощи. Это необходимо учитывать, как и территориальные приращения к Сербии и Черногории, предусмотренные Сан-Стефанским договором 1878 года. К сожалению, отношения России с Сербией и Черногорией, дипломатические переговоры с ними в 1875 - 1878 гг. до сих пор не освещены еще в достаточной мере в советской историографии и архивный материал по этим вопросам еще далеко не полностью использован.
      Поддержка царским правительством освободительного движения балканских народов, несомненно, была обусловлена его собственными классовыми целями, в частности стремлением к расширению своего влияния, ослаблению господства Турции на Балканском полуострове и осуществлению некоторых территориальных притязаний. Однако это отнюдь не перечеркивает положительное значение русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. для утверждения и развития самостоятельных балканских государств и прогрессивное значение той поддержки, которую балканским народам оказывали русская армия и различные круги русского общества. Важное значение имело укрепление связей русских общественных кругов и боевого сотрудничества русской армии и добровольцев с балканскими народами, прежде всего с болгарским.
      Глубокая вера болгар в Россию как в своего защитника от турецкого господства вызывала недовольство среди европейских политиков, стремившихся представить болгарский народ пассивно переносящим свое угнетенное положение. Составители некоторых западноевропейских публикаций пытались создать впечатление, что освобождение Болгарии было совершено русской армией без участия ее населения и даже вопреки его воле23. В противовес этой неверной концепции в советской и болгарской марксистской историографии большое внимание уделено изучению русско-болгарского боевого сотрудничества в борьбе против османского владычества. В память освобождения Болгарии был издан специальный сборник24 и ряд других книг. Русская армия вступила в страну, народ которой активно помогал ей в войне против Турции. В 1877 - 1878 гг. развернулось широкое русско- болгарское боевое содружество, способствовавшее победе над Турцией.
      За последние десятилетия появились не только новые советские и болгарские исследования истории русско-турецкой войны, но был издан ряд специальных работ и документальных публикаций, осветивших роль России в борьбе за освобождение Болгарии и, в частности, такие вопросы, как военное обучение болгар, формирование болгарского ополчения, ход совместных русско-болгарских вооруженных действий против Турции. В итоге была более точно определена роль национально-освободительной борьбы болгарского народа в русско-турецкой войне. Изучено было не только участие болгарских отрядов в военных действиях против турецкой армии, но и добровольная экономическая помощь населения русским войскам, первые шаги по воссозданию национального Болгарского государства и т. д.25.
      В историографии Народной Республики Болгарии на основе прежде всего болгарских источников Д. Косевым, Х. Христовым и другими учеными глубоко освещена история боевого содружества русских воинов и болгарского народа. Д. Косев следующим образом определяет значение русско-турецкой войны: "Необходимо прежде всего помнить, что она спасла болгарский народ от новых громадных жертв, которые он неизбежно понес бы в жестокой и неравной борьбе с Османской империей"26. Болгарские историки отмечают огромные жертвы, принесенные русским народом в борьбе за освобождение порабощенных Турцией южнославянских народов. Болгарский народ был освобожден ценой жизни 200 тыс. русских воинов. Несмотря на реакционность замыслов царизма, русская армия помогла славянским народам в их борьбе против турецкого владычества. В ходе русско-турецкой войны совершилась, по сути дела, буржуазно-демократическая революция, уничтожившая прогнившую османскую феодально-деспотическую систему и расчистившая путь для капиталистического развития Болгарии. Разумеется, освобождение принес Болгарии не тот "радикальный переворот", который проповедовал болгарский революционный демократ Христо Ботев. Царское правительство было вынуждено взять в Болгарии курс на создание конституционной буржуазной монархии, хотя и пыталось затем поддерживать в стране реакционные группировки.
      Советские историки положили начало изучению процесса ликвидации турецкого феодального землевладения (Н. Г. Левинтов). Болгарские авторы Х. Христов, Л. Беров внесли крупнейший вклад в исследование этой проблемы. Затем было более конкретно установлено (работы В. Д. Конобеева) существо социального переворота в Болгарии. Ликвидация турецкой верховной собственности на землю привела к упразднению феодальной ренты и превратила болгарских крестьян в полных собственников обрабатываемой земли.
      Как известно, в ходе русско-турецкой войны был ликвидирован государственный аппарат турецкой власти и воссоздано Болгарское государство в форме конституционной монархии. Его организация была осуществлена при активном воздействии русского гражданского управления. Органы местного самоуправления создавались самим населением на освобожденной от турецких войск территории при поддержке русских военных и гражданских властей. Помощь России в возрождении болгарской государственности также имела важное прогрессивное значение вопреки реакционности царизма. Воссоздание Болгарского государства было предусмотрено Сан-Стефанским мирным договором. По его условиям Болгария была объявлена самоуправляющимся княжеством в границах, которые вызвали решительные возражения на Берлинском конгрессе со стороны западных держав. Хотя Берлинский конгресс значительно урезал эти границы, но именно 3 марта 1878 г. - день подписания Сан-Стефанского мира - стал днем освобождения Болгарии от турецкого ига. Каждый год болгарский народ отмечает этот день как свой национальный праздник.
      Вопрос о политике России в отношении Румынии в эти годы также получил освещение в ряде исследований советских историков, особенно в работах М. М. Залышкина и Е. Е. Чертана27. Анализ экономического и политического положения Румынии в середине 70-х годов XIX в. привел их к выводу, что предпосылкой создания румынского буржуазного государства было внутреннее развитие страны. Вместе с тем созданию из Валахии и Молдавии единой помещичье-буржуазной Румынии способствовали политика России, заинтересованной в подрыве условий Парижского мира 1856 г., и отчасти политика Франции. В 1877 - 1878 гг. война России с Турцией и русско-румынский союз в этой войне явились необходимым условием достижения Румынией полного освобождения от турецкого господства.
      Национальные интересы Румынии требовали оказания содействия и активной помощи южным славянам, но ее правительство в начале Балканского кризиса заняло позицию нейтралитета. Одной из причин этого было враждебное отношение Австро-Венгрии и Англии к стремлению Румынии достичь полной независимости от Турции. Более благоприятная позиция России в этом вопросе, сочувствие широких масс румынского народа национально-освободительному движению южных славян, усилившееся движение за независимость внутри страны привели к изменению политики нейтралитета и сближению с Россией. Именно заключение политической и военной конвенции с Россией в начале апреля 1877 г., объявление войны Турции привели к провозглашению независимости Румынии 9 мая 1877 года. Победы русской армии имели решающее значение для закрепления этого результата. Участие Румынии в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. на стороне России помогло подтвердить и закрепить право Румынии на самостоятельное национальное существование, что и нашло затем отражение в решениях Берлинского конгресса. Решение проблемы независимости было достигнуто Румынией при объединении ее усилий с усилиями России.
      Таким образом, детальное исследование взаимоотношений России и Румынии также показало, что, какие бы цели ни преследовали господствующие классы России в странах Балканского полуострова, ее политика в этом регионе имела многие объективно прогрессивные последствия. Россия, несмотря на реакционность царизма, оказала значительную помощь Румынии в ее борьбе за полное объединение, сохранение и расширение автономии Румынского государства, помогла достижению независимости страны, признав за нею права суверенного государства. В результате проведенных советскими историками исследований более широкое освещение получили также русско-румынские революционные и другие общественные связи того времени.
      Александр II, Победоносцев и значительная часть правительственных кругов рассматривали движение южных славян исключительно с точки зрения внешнеполитических выгод царского правительства. Прибалтийская знать, представителей которой было немало на русской дипломатической службе, относилась иронически к идеям панславистов. Этой же позиции в значительной мере придерживались и сам Александр II, и великий князь Александр Александрович (будущий царь Александр III).
      Реакционные панслависты на первое место ставили свои религиозные и националистические идеи, носились с химерическими планами славянской федерации на Балканах под эгидой царизма, что, впрочем, не входило в намерения самого царского правительства.
      Иной была позиция широких слоев русского общества и народных масс. В России развернулось бурное общественное движение в защиту южных славян. В нем и, в частности, в сборе пожертвований принимали участие и дворяне, и купечество, и интеллигенция. Интересно подчеркнуть, что большую часть денежных и других пожертвований в фонды помощи внесли простые трудовые люди - крестьяне и горожане. Многие из революционных народников принимали участие в движении в защиту балканских народов. Известна роль в этом движении выдающихся художников (В. Поленов, К. Маковский), писателей (Г. Успенский и др.), врачей (С. Боткин), критиков (В. Стасов), скульпторов (М. Антокольский). Их побуждения отличались высоким бескорыстием и благородством. Русские добровольцы, врачи, сестры милосердия нередко показывали примеры беззаветного самопожертвования. Широко известен подвиг русской девушки Юлии Вревской, графини родом, ставшей сестрой милосердия и в условиях походной жизни погибшей от болезни в 22- летнем возрасте.
      Новейшие исследования и публикации намного расширили наше представление о позиции различных общественных кругов и течений в России в отношении освободительного движения южных славян против турецкого господства и русско-турецкой войны. Рассмотрение литературы по этим вопросам выходит, однако, за рамки статьи. Советские ученые исследовали также отклики на Балканский кризис не только в Европе, но и в США и Японии28, однако и этот вопрос лежит за пределами рассматриваемой темы. Как было упомянуто, советские историки показали, что надежда реакционных правительственных кругов на то, что война с Турцией отвлечет общественное недовольство и укрепит самодержавие, не оправдалась. Огромные издержки на войну и людские потери содействовали дальнейшему ослаблению царского режима внутри страны. Как известно, сразу же после русско-турецкой войны в России возникла революционная ситуация 1879 - 1881 гг., изучением которой занята большая группа советских ученых во главе с М. В. Нечкиной.
      Политика Австро-Венгрии. В ходе Балканского кризиса, особенно во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., важное значение имела позиция Австро-Венгрии. Советские ученые всегда подчеркивали классовую помещичье-буржуазную суть политики правящих кругов габсбургской двуединой монархии. Эти круги хотели сохранить и упрочить господство над народами своей многонациональной державы, распространить ее власть или политическое влияние на другие народы Балканского полуострова. С этой точки зрения для них особенно важное значение приобретало подавление национально-освободительного движения балканских народов, в первую очередь славянских. Из всего этого вытекал и ярко выраженный реакционный и экспансионистский характер политики Австро-Венгрии, на Балканах в частности, ее экономическая экспансия в этом направлении в связи с возрастающим значением рынка балканских стран для австрийской буржуазии. Одним из важнейших средств австрийского проникновения в этот регион являлось железнодорожное строительство на Балканском полуострове. Планы овладения Боснией и Герцеговиной также имели свой экономический аспект.
      В Австро-Венгрии важная роль принадлежала мадьярскому дворянству, которое было особенно заинтересовано в подавлении освободительного движения славянских народов, так как большая часть населения "земель короны св. Стефана" состояла из славян. Граф Д. Андраши олицетворял эту мадьярскую политическую группировку в австро-венгерском правительстве. Вместе с тем некоторые представители правящих кругов австрийской части империи вынашивали планы превращения ее из дуалистической в триалистическую с тем, чтобы ослабить венгерское влияние, создав третью, славянскую, часть Габсбургской монархии. Они намеревались путем сделки с Россией разграничить сферы влияния на полуострове, включить в состав своего государства южнославянские области западной половины Балкан, начав эту политику с захвата Боснии и Герцеговины. В создавшейся ситуации графу Андраши приходилось маневрировать при осуществлении внешнеполитического курса. Указанные исходные моменты австро-венгерской политики на Балканах нашли отражение в фундаментальных трудах С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова29 и других советских ученых.
      После потери Ломбардии (1859 г.) и поражения в войне с Пруссией (1866 г.) стремление австрийских правящих кругов к захвату Боснии и Герцеговины стало проявляться все более заметно. Выдвигались соображения военно-политического и экономического характера, например, о том, что, пока эти области находятся в руках Турции, нельзя думать об экономическом подъеме империи. Высказывались мнения, что территориальные потери предшествующих времен требуют "компенсации". Весной 1875 г. император Франц-Иосиф I совершил поездку в Далмацию, в основе которой лежали военно-экономические мотивы. Но для того, чтобы осуществить эти цели, надо было доказать, что Турция не способна управлять указанными провинциями, и сделать так, чтобы они не попали в руки других великих держав30.
      Хотя Андраши был против какого-либо расширения Габсбургской монархии на юг, он все же вынужден был прислушиваться к мнению двора и военно-аристократических кругов. В официальных выступлениях вплоть до весны 1875 г. он маскировал политику Австро-Венгрии, заявляя, что она абсолютно не помышляет об оккупации Боснии и Герцеговины. При этом он оставлял лазейку, отмечая, что такая политика может иметь место до тех пор, пока безопасность империи не будет затронута31. Секретная же деятельность в этой области шла полным ходом. В лице России Австро-Венгрия видела главного противника осуществления своей политики на Балканах. Не имея особых экономических интересов на Балканах вследствие неразвитости своей промышленности и транспорта, Россия в определенных рамках оказывала помощь национально-освободительному движению и пользовалась большой симпатией патриотов не только в восточной, но и в западной части Балканского полуострова32.
      Австро-русские противоречия и антиславянская направленность политики Габсбургской монархии отразились в 1875 - 1876 гг. на рассмотрении проекта реформ в Боснии и Герцеговине, находившихся под властью султанской Турции. Пресловутая нота Андраши (30 декабря 1875 г.) приглашала Турцию и великие державы к проведению умеренных реформ для облегчения участи христианских подданных султана. Нота преследовала цель по возможности ограничить роль России и Сербии в определении характера указанных реформ, поставив этот вопрос в зависимость от участия в его решении ряда других держав. В особенности Андраши стремился урезать политические требования народов Боснии и Герцеговины и оставить их пока под властью Турции. Он считал, что легче осуществить на Балканах экономическую экспансию при сохранении "дряблой" Турции, и опасался дальнейшего развития Балканского кризиса33. Одновременно он искал тайного соглашения с Россией на случай войны.
      Инициаторами публикации важнейших источников о подлинных целях Австро-Венгрии в ходе Балканского кризиса явились советские ученые34. Осложнения на Балканах в середине 70-х годов XIX в. ставили новые задачи перед правительствами Австро-Венгрии и России, каждое из которых искало выгодных для себя решений. Такая попытка имела место во время встречи в Рейхштадте Франца-Иосифа I и Андраши с Александром II и Горчаковым (8 июля 1876 г.). Как известно, специального протокола не было подписано, но остались записи бесед в двух редакциях (русской и австрийской), отличающиеся друг от друга по Содержанию35. Обе стороны декларировали "принцип невмешательства" в балканские дела, который являлся скорее результатом отсутствия взаимоприемлемых решений. Взрывоопасная ситуация на Балканах сохранялась. По русской записи, Австро-Венгрия в случае войны и перекройки карты Балкан получала только часть Боснии, по австрийской, - всю Боснию и большую часть Герцеговины. Очевидно из этого, что в ходе беседы аппетиты Австро-Венгрии не были удовлетворены и полной договоренности не было достигнуто, хотя австрийский император Франц-Иосиф II внешне был очень доволен результатом этой встречи.
      Рейхштадтская сделка была уточнена, как известно, Будапештской конвенцией, в которой отражено было, в частности, стремление Австро-Венгрии не допустить создания на Балканах большого славянского государства. Российское правительство дало такое обещание, хотя самый термин "большое" допускал весьма различные толкования. При поддержке Германии и Англии Андраши упорно добивался своей цели, выторговывая у России уступки. Он рассчитывал, что в случае русско-турецкой войны Австро-Венгрия сохранит нейтралитет и вместе с тем оккупирует в виде "залога" Боснию и Герцеговину.
      Условия Сан-Стефанского мирного договора, способствовавшие возрождению Болгарского, Румынского, Сербского и Черногорского государств, находились в явном противоречии с планами Австро-Венгрии. Для уточнения ее Позиции в марте 1878 г. в Вену была послана миссия во главе с российским послом в Константинополе Н. П. Игнатьевым36. На миссию обрушился град обвинений в нарушении условий Рейхштадта и Будапешта. Австро-Венгрия требовала обеспечения себе торгового пути к Эгейскому морю, экономического влияния в Вардарской долине, выступала против ослабления Турции и т. д. В планы двуединой монархии входило противопоставление друг другу Сербии и Болгарии, чтобы, сталкивая их, укрепить свое влияние на Балканах. Андраши заявил Игнатьеву, что будет настаивать на созыве европейского конгресса, и пригрозил союзом с Англией.
      Эта программа нашла горячее одобрение у германского канцлера О. Бисмарка. Андраши легко достиг взаимопонимания и с Англией, позиция которой была близка к австро-венгерской. 6 июня 1878 г. три державы подписали договор о проведении согласованной политики на конгрессе. На Берлинском конгрессе позиции Германии и Англии содействовали тому, что Австро-Венгрия без единого выстрела получила Боснию и Герцеговину; были удовлетворены и другие ее претензии. Подъем национально-освободительного движения в этих областях был временно подавлен.
      Все это подтверждает, что политика Австро-Венгрии в отношении Боснии и Герцеговины носила экспансионистский и реакционный характер. Шаг за шагом следуя своей цели, она на Берлинском конгрессе в основном добилась ее реализации. Нельзя не отметить откровенный характер заявления Андраши на заседании конгресса 28 июня 1878 года. Он сказал, что в Боснии и Герцеговине царит "анархия" и больше нельзя "сидеть в бездействии", когда на территорию империи проникают тысячи беженцев, содержание которых ложится тяжелым бременем на государство и местных жителей. Мысль о предоставлении боснякам и герцеговинцам автономии казалась ему совершенно неприемлемой37.
      Реакционность этих рассуждений и желание Андраши подавить освободительное движение в Боснии и Герцеговине очевидны.
      Советские историки подчеркивают, что политика Австро-Венгрии в годы Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. ничего общего не имела с "защитой" Турции, что и показала оккупация Боснии и Герцеговины. Австрийские авторы много писали на эти темы, главным образом в официозно-публицистическом плане, они идеализировали политику Андраши, игнорируя ее классовые основы37. Оценки же политики России биографом Андраши Е. Вертхаймером, по вполне обоснованному мнению американского историка Д. Раппа, особенно тенденциозны38. Известным шагом вперед явилась более объективная публикация А. Новотного39.
      Политика Германии. Выше уже отмечалось, что во время Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Австро-Венгрию поддерживала Германия. Советские историки обоснованно отвергли официальные бисмарковские легенды о беспристрастии "железного канцлера" и его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Российские дипломатические источники, открытые после Великой Октябрьской социалистической революции для изучения и публикации, а также издание германских дипломатических документов ясно показали, что Германия поощряла экспансию Австро-Венгрии на Балканах. Занятая на Востоке, Габсбургская монархия должна была полностью отказаться от реванша за Садовую и не могла бы уже никогда претендовать на восстановление былого влияния в Южной Германии. Общеизвестно, что сам Бисмарк в своих "Мыслях и воспоминаниях" (т. II) расценивал австро-венгерский дуализм как своего рода плотину против славянства. Отсюда неизбежно вытекала определенная поддержка Германской империей экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В то же время Бисмарк подстрекал Россию к войне с Турцией, чтобы ослабить ее. А это означало, что в случае возникновения австро-русского конфликта Германия встанет на сторону Австро-Венгрии. Сближение с ней позволяло Бисмарку проводить независимую от России политику. И когда в 1876 г. Горчаков через военного уполномоченного германского императора в Петербурге генерала Б. Ф. Вердера решил выяснить позицию Германии на случай австро-русской войны, ответ германской стороны был ясен: если Австро-Венгрии будет угрожать опасность, то Германия выступит на ее стороне40. В дальнейшем Бисмарк защищал интересы Австро-Венгрии, особенно ее претензии на Боснию и Герцеговину, в ходе подготовки и проведения Берлинского конгресса и оказывал давление на Порту.
      Важным и убедительно обоснованным тезисом советских исторических трудов является то, что уже в ходе Балканского кризиса, а вовсе не после Берлинского конгресса, закладывался фундамент австро-германского антирусского союза. Основа этого союза наметилась не в результате антигерманских выступлений русской печати после Берлинского конгресса, а ранее, уже в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. Советские историки осветили сложный характер дипломатической игры Бисмарка. Он подталкивал Россию к войне в расчете на то, что она увязнет на Балканах и в большей мере будет зависеть от позиции Германии. Франция осталась бы тогда изолированной, а Австро-Венгрия надежно повернула бы к союзу с Германской империей. Раздувая осложнения на Балканах и на Ближнем Востоке, Бисмарк отклонял предложения о решении ряда вопросов на мирной конференции, прикрывая свою политику миротворческой фразеологией41. В марте 1877 г. Бисмарк обещал России не только нейтралитет в случае русско-турецкой войны, но и дипломатическую поддержку. Подобные же обещания давались и Турции.
      Как и следовало ожидать, победа России в войне не была выгодна ни Германии, ни Австро-Венгрии, ни Англии. Поэтому на Берлинском конгрессе Россия оказалась в изоляции. В итоге Австро-Венгрия более других усилилась на Балканах, заняв Боснию и Герцеговину. Это имело и свои последствия. С. Д. Сказкин отмечал: "Русско-турецкая война и Берлинский конгресс создали наконец ту международную ситуацию, которую Бисмарк считал желательной с точки зрения германских интересов. Оказав поддержку Австрии, он уже стал фактически на почву тех отношений, которые были затем оформлены в австро- германском союзе"42.
      Важность приведенных выше выводов советских ученых и необходимость их популяризации видны, в частности, из того, что некоторые историки ФРГ до сих пор недооценивают старания Бисмарка изолировать Францию и его воинственные угрозы в ее адрес, особенно во время военной тревоги в 1875 году. Они умалчивают о поощрении Бисмарком экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В ряде книг западногерманских авторов Бисмарк необоснованно именуется "апостолом общеевропейского мира". Единственным возмутителем спокойствия в Европе в 70-х годах XIX в. изображается Россия. Особенно выделяется панславизм как источник всех "беспорядков" на Балканах, хотя не подлежит сомнению отрицательное отношение наиболее влиятельных кругов при царском дворе к панславизму. В духе австрийской публицистики 70-х годов XIX в. восстания балканских народов против турецкого ига и теперь изображаются некоторыми историками ФРГ как результат действий "панславистских агитаторов". Современные историки ФРГ восхваляют позицию Бисмарка, который в 1876 г. дал знать России, что Германия не допустит разгрома Австро-Венгрии. Они хвалят и провокационную политику Бисмарка в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., пытаются толковать ее как "миротворчество". Воспроизводятся и устаревшие версии о "беспристрастности" Бисмарка, о его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Эти тенденции присущи книгам таких западногерманских буржуазных историков, как А. Хильгрубер, В. Моммзен, Ф. Хазельмайр, В. Рихтер43. Подобные концепции повторяются и в ряде других работ, вышедших в ФРГ.
      В то же время историки ГДР приходят к заключениям, весьма близким к выводам советских ученых. В противоположность открытой апологии действий Бисмарка в западногерманской историографии ученые ГДР подходят к этим вопросам объективно. Они уделяют много внимания внешнеполитическому курсу Бисмарка44, раскрывают его политику в отношении Франции, приведшую к созданию острых конфликтных ситуаций, отмечают, что Бисмарк старался создать условия для повторения "локализованной войны" против Франции. Во второй половине 70-х годов XIX в. германское правительство намечало возможность "превентивной войны" против Франции во избежание войны на два фронта в будущем45. Бисмарк разжигал противоречия между Россией и Австро-Венгрией в интересах своей политики, имея в виду усиление позиций Германии. Он был ярым противником освободительной борьбы балканских народов и стремился использовать для этой целя реакционные силы других государств, прежде всего Австро-Венгрии. Политика Бисмарка в ближневосточном кризисе 1875 - 1878 гг. содействовала поддержанию напряжения на Балканах46 и возникновению русско-турецкой войны. Э. Энгельберг (ГДР) пишет, что вся политика "железного канцлера" носила милитаристский характер. Ученый решительно выступает против изображения Бисмарка в качестве миротворца, противника войны, разоблачает несостоятельность легенды о политике "честного маклера" на Берлинском конгрессе, показывает антигуманный, антидемократический характер позиции Бисмарка, пишет, что осенью 1876 г. он был готов пойти навстречу русскому запросу (относительно войны с Австро-Венгрией) при условии, что Россия гарантирует Германии обладание Эльзасом и Лотарингией, что означало бы резкое обострение отношении между Россией и Францией и полную изоляцию последней47. Э. Энгельберг, однако, несколько преувеличивает влияние панславизма на внешнюю политику царского правительства48, но в целом его глубоко обоснованный анализ событий сходен с концепциями советской историографии.
      Политика Англии. В исторической литературе весьма запутан вопрос о характере британской политики в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. В традиционной английской историографии консервативного толка упорно проводилась идея о якобы чисто "оборонительной и бескорыстной" роли Великобритании в этих событиях. Англия изображалась как "защитница" Турции от "русской агрессии". Такую точку зрения выдвинули еще современники событий Х. Раулинсон и Х. Вормс49. Их книги носили публицистический характер, были обусловлены политическими соображениями момента, но положили начало огромной апологетической литературе, ставшей особенно обильной с наступлением империалистической эпохи и прославлявшей политику консервативного правительства Б. Дизраэли. В качестве характерного примера может служить хотя бы его биография, принадлежащая перу Дж. Бекля и В. Монипенни50. Эти авторы придерживаются несостоятельной версии об агрессивности политики одной только России в восточном вопросе. В книге английского историка Б. Самнера51, хотя и делается попытка рассматривать дипломатическую историю в связи с экономическими и социальными факторами, Балканский кризис необоснованно представляется как следствие интриг русской дипломатии. Самнер продолжает традиционную концепцию оправдания английской захватнической политики необходимостью обороны от "русской агрессии" и обходит молчанием экспансионистские цели Англии.
      Эта точка зрения получила поддержку и за океаном. Американский историк У. Лангер выставляет в качестве виновника восточного кризиса Россию и "панславизм", а политику Англии изображает как исключительно оборонительную52. С ним сходится и другой американский историк, профессор Стэнфордского университета Д. Харрис. Претендуя на объективность изложения, он пишет, что Дизраэли был якобы вынужден оставить Боснию и Герцеговину на произвол Турции с целью помешать России добиться полного освобождения всех славянских провинций Османской империи. Англия, по его словам, была "другом Турции"53.
      Одновременно с консервативной версией родилась и либеральная интерпретация политики Англии в ближневосточном кризисе 70-х годов XIX века. Отражая мнение оппозиционной политической партии, концепция либеральных авторов была обусловлена соображениями политической борьбы и конкретными обстоятельствами своего времени. Либеральная партия победила консерваторов на выборах 1880 г. в основном под лозунгами критики дорогостоящей агрессивной внешней политики последних. Во время предвыборной кампании осенью 1879 г. лидер либералов У. Гладстон резко критиковал протурецкий курс правительства Дизраэли, считая подобную политику глубоко ошибочной. "Как прежде он призывал турок к ответу, так теперь он звал лордов Биконсфилда и Солсбери к ответу перед общественным мнением за их поведение, особенно в области внешней политики"54, - пишет один из панегиристов Гладстона. Начавшаяся с работ герцога Аргайльского и П. Клэйдена55, которые критиковали агрессивный курс Дизраэли с целью привлечения на сторону своей партии избирателей, либеральная историография выросла со временем в обширную и помпезную "гладстониаду". Гладстона его почитатели изображали в виде некоего идеального уникума среди политических деятелей XIX в., чуждого земных материальных интересов и следовавшего в жизни и политике лишь гуманистическим соображениям христианской морали. В работах либеральных английских историков Гладстон предстает как принципиальный противник агрессивной внешней политики и колониальных захватов, сторонник мира и сокращения военных расходов, "друг" угнетенных и малых народов56.
      Развернутая Гладстоном в 1876 г. с определенными политическими целями антитурецкая кампания и критика правительственного курса на Ближнем Востоке, а также выход в свет его памфлета "Болгарские ужасы", в котором он призывал изгнать султана с европейского континента "со всеми его пожитками"57, способствовали укоренению среди современников и в позднейшей историографии легенды о Гладстоне как последовательном "защитнике" славянства и непримиримом враге турецкого деспотизма. Подобная точка зрения проникла и на страницы русской дореволюционной либеральной литературы58. Один из представителей либеральной историографии, Р. Ситон-Уотсон, рассматривает политику Дизраэли как ошибочную, а самого Дизраэли как творца определенного курса внешней политики объявляет попросту "историческим мифом"59. Ситон-Уотсон подчеркивает попытки царского правительства разрешить Балканский кризис 1875 - 1878 гг. дипломатическим путем. Но на книге Ситона-Уотсона также лежит печать идеализации либералов во главе с Гладстоном и субъективно-идеалистического подхода к историческим явлениям.
      Классовая сущность политики правительства Дизраэли в связи с балканскими событиями 1875 - 1878 гг., а также позиция либеральной партии во главе с Гладстоном широко освещены в работах советских историков Х. Муратова, Е. В. Елисеевой, М. К. Гринвальд, Г. Н. Реутова, О. Б. Шпаро60. Обобщенная, всесторонняя характеристика ближневосточного кризиса 70-х годов XIX в. и политики держав, включая и Англию, дана в III и IV главах написанного В. М. Хвостовым фундаментального труда "История дипломатии" (т. II. М. 1963).
      На основании изучения большого конкретно-исторического материала советские исследователи установили, что действия Англии на Балканах и на Ближнем Востоке в целом в 1875 - 1878 гг. отражали ее экспансионистский курс, направленный на противодействие национально-освободительным движениям балканских народов против турецкого владычества, подчинение британскому влиянию Турции и частичный раздел или захват ее владений, особенно Египта и Кипра. Консервативный кабинет Дизраэли широко применял вмешательство во внутренние дела Турции, выразившееся, в частности, в смещении при участии английской дипломатии султана Абдул-Азиза, а затем и Мурада V. Дипломатия Дизраэли была направлена не на поддержку Турции, а на подталкивание ее к войне с Россией и подавление национально-освободительных движений в Османской империи с целью ослабить как Турцию, так и Россию, а затем потребовать "компенсаций". Англия успешно подстрекала Турцию к войне61, которая началась не столько в интересах последней, сколько нужна была Дизраэли для того, чтобы заставить ее просить о помощи: прислать флот в проливы, высадить десант и т. д. Хотя пресловутые заявления о "сохранении независимости и целостности" Османской империи по-прежнему оставались традиционным лозунгом английских консерваторов, британский премьер после покупки в 1875 г. контрольного пакета акций Суэцкого канала строил планы получения в виде "уступки" со стороны Турции какого-либо порта или острова для английской военной базы. В этом плане фигурировали даже Варна, Батум и др. пункты62. Таким образом, официальный тезис о "защите" Турции являлся лишь прикрытием истинных намерений Англии по отношению к ней.
      Советские историки, не игнорируя влияния либеральной буржуазной идеологии на политику Гладстона, учитывают прежде всего классовые основы политического курса либералов - то, что либеральная партия выражала интересы части английской буржуазии, знаменем которой было фритредерство. И если "обновленный демократический торизм", глашатаем которого выступал Дизраэли, принес первые веяния новой, империалистической эпохи с ее культом безудержной колониальной экспансии, то либералы еще были твердыми сторонниками фритредерства. Их призывы к воздержанию от прямых колониальных захватов и войн, стремление к экономии средств за счет сокращения военных расходов вытекали из интересов тех кругов английской буржуазии, которые в то время не получали непосредственных выгод от колониальных войн и больше уповали на экономическую экспансию под флагом свободы торговли. Кроме того, оппозиция английских либералов политике Дизраэли отражала нежелание платить дополнительные налоги на осуществление прямых колониальных захватов.
      Вторым обстоятельством, обусловившим тактику либералов, были соображения, продиктованные подготовкой к парламентским выборам. Критика агрессивной дорогостоящей внешней политики консерваторов и антитурецкая агитация были борьбой за голоса избирателей, не получивших выгод от политики Дизраэли. Либеральная оппозиция предлагала свою, несколько отличную от консервативной, внешнеполитическую линию. Эта линия в конечном счете также выражала интересы английской буржуазии, но иным способом. Консерваторы стремились подчинить своему влиянию Балканский полуостров, официально делая ставку на Турцию и султанский деспотизм. Либералы же считали, что Англии выгоднее ориентироваться не на дряхлеющую Турцию, а добиваться поддержки со стороны балканских народов. Симпатии к освободительной борьбе южных славян были широко распространены среди простых людей Англии, и либералы также учитывали это. Отсюда выступления либералов в парламенте, полные жалости к угнетенным славянам, тогда как речи консерваторов дышали злобой и пренебрежением к ним63.
      В выступлениях либералов красной нитью проходит мысль о том, что именно независимые или автономные балканские государства могли бы под английским влиянием стать барьером, отделяющим Россию от проливов и Константинополя. Утверждение либеральной историографии о русофильстве Гладстона требует оговорок. В своем памфлете "Болгарские ужасы" он критиковал английское правительство не за антирусскую политику, а за неумелое ее ведение, вследствие чего англичане "под предлогом противодействия и угроз" в адрес России "постоянно и очень неловко играли ей на руку"64. Следует, однако, заметить, что хотя Гладстон также имел в виду ослабление позиций России на Балканском полуострове, он намеревался осуществить ее вытеснение из этого района путем содействия славянам. Рассмотрев отношение либеральной оппозиции к ближневосточному кризису 70-х годов XIX в. на различных его этапах, Е. В. Елисеева пришла к выводу, что "оно определялось не принципиальными расхождениями с консерваторами о конечных целях английской внешней политики на Балканах, а политической конъюнктурой внутри страны, которая давала возможность либералам использовать благоприятную обстановку для борьбы за возвращение к власти"65. Во всяком случае, либералы широко использовали искреннее возмущение многих простых людей Англии турецкими жестокостями в отношении славянских народов. Что же касается постоянных апелляций Гладстона к категориям добра и зла, справедливости и разума при обосновании им своих политических позиций, то его религиозно-моральные принципы, конечно, имели значение, но не помешали ему, например, симпатизировать рабовладельческому Югу в годы гражданской войны в США.
      Во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. правительство Дизраэли афишировало себя как защитника проливов, Галлиполийского полуострова и Константинополя от возможного занятия их русскими войсками, но Дизраэли при этом вынашивал планы оккупации Англией зоны проливов. "Хотел бы видеть наш флот во внутренних водах Турции и переход Галлиполи в наши руки в качестве материальной гарантии"66, - писал он британскому послу в Константинополе О. Г. Лайарду. Дизраэли приказал британскому флоту в феврале 1878 г. пройти через Дарданеллы в Мраморное море без разрешения султана.
      После Сан-Стефанского мира кабинет Дизраэли стремился ограничить уступки со стороны Турции в пользу России и славянских народов Балканского полуострова. Вместе с Австро-Венгрией он не желал допустить там образования большого славянского государства и грозил войной. Как известно, пересмотренные условия мира были вначале зафиксированы в русско- английском соглашении от 30 мая 1878 года. Спустя пять дней было подписано англо-турецкое соглашение, вошедшее в историю под названием "Кипрской конвенции". Этот договор выявил действительные цели, которые британское правительство преследовало в ближневосточном кризисе. Подчиняя себе Кипр и обеспечивая право вмешательства во внутренние дела Турции, Англия стремилась придать благовидную внешность этой конвенции, выдавая свой захват Кипра за "добровольную уступку" его Портой. Утверждение ряда английских историков о том, что со стороны Турции конвенция была добровольным актом, а со стороны Англии - "бескорыстным", направленным на защиту слабой Турции, представляется явно несостоятельным67. Уже самый факт, что англо-турецкое соглашение, которое декларировалось в качестве гарантии против дальнейшего продвижения русских войск на азиатском театре войны, было заключено после русско-английского, в котором была намечена будущая русско-турецкая граница в Закавказье, показывает несостоятельность заявлений британской дипломатии о "защите" Турции.
      На деле "Кипрская конвенция" была вырвана Англией у Турции путем угроз68. Советские исследователи установили, что захват Кипра подготавливался английским правительством еще до русско-турецкой войны69. Остров этот предполагалось использовать как плацдарм для дальнейшего английского продвижения в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке, где главным объектом британской экспансии был Египет. Купив в 1875 г. контрольный пакет акций Компании Суэцкого канала, британское правительство, по существу, стало хозяином этой важнейшей водной артерии. Это был первый акт в истории закабаления Египта Англией. Стратегическим оплотом для дальнейшей экспансии в этом направлении стал Кипр с его важным географическим положением.
      На Берлинском конгрессе обсуждался, как известно, статус черноморских проливов. Главным противником действовавших в то время международных конвенций о закрытии проливов для военных судов выступила Англия. Целью британской дипломатии было стремление добиться такого режима в проливах, который позволял бы английскому флоту проходить через Босфор и Дарданеллы в Черное море и держать под угрозой русское Черноморское побережье, что давало бы Англии большую свободу рук в Афганистане, Иране, Турецкой империи. Британский представитель на конгрессе лорд Солсбери объявил, что принцип закрытия проливов для военных судов носит характер обязательств держав перед султаном. Следовательно, это обязательство отпадает, если султан пригласит флот той или иной державы в проливы. Современный американский историк Б. Елавич характеризует заявление Солсбери как стремление "освободить английскую сторону от соблюдения соглашения по проливам"70.
      Следует признать, что ряд западных буржуазных историков теперь все чаще отказывается от безоговорочной трактовки позиции Англии в 1875 - 1878 гг, как "защиты" Турции от "русской агрессии". Та же Б. Елавич пишет, что "защита" интересов Турции провозглашалась лишь в качестве прикрытия английской политики, преследовавшей узкоэгоистические цели. "Защитники" Турции - Англия и Австро-Венгрия - "не только не имели намерения поддерживать интересы Порты, но, как стало ясно к 1878 г., они также имели определенные виды на территорию империи"71. Эти-то "защитники" и явились инициаторами частичного раздела Турции. Австро-Венгрия и Англия без единого выстрела захватили: первая - Боснию и Герцеговину, вторая - Кипр.
      Позиция Франции и Италии. В отличие от детального анализа политики Англии, Германии и Австро-Венгрии в советской историографии дана лишь весьма общая характеристика позиции Франции в период Балканского кризиса 1875 - 1878 годов. Французское правительство стремилось в то время предотвратить войну на Балканском полуострове. Конфликт России с Турцией представлялся руководителям французской внешней политики опасным, так как он мог бы развязать Германии руки для нападения на Францию72. Именно поэтому французские дипломаты старались удержать Черногорию73 и Сербию от войны. Французские деловые круги, связанные с банками, инвестировавшими капиталы в Турции, опасались укрепления влияния России в Османской империи. Конкуренция с английскими финансистами в Турции не мешала им сотрудничать с ними в целях противодействия России. Финансовые круги Франции стояли за "невмешательство" в Балканский кризис. Более широкие слои французской буржуазии, не имевшие прямых интересов на Ближнем Востоке, продолжали считать главной опасностью германскую угрозу. Они видели в России прежде всего противовес Германии и выражали определенные симпатии русской политике в ближневосточном кризисе74.
      Политика балансирования между Россией и Англией проводилась французской дипломатией в начале Балканского кризиса и нашла свое отражение в поведении французского представителя на Константинопольской конференции в ноябре 1876 года. Официальный циркуляр правительства Франции от 19 ноября 1876 г. говорил о том, что она не имеет непосредственных интересов в этом конфликте и стремится к миру и согласию между европейскими державами. Но в строго секретной инструкции французским уполномоченным было указано, что они должны поддерживать на конференции Россию75. В довольно сложной обстановке французские представители придерживались этой инструкции на конференции, которая, как известно, окончилась безрезультатно. С началом русско-турецкой войны французское правительство заявило о своем полном и строгом нейтралитете76, и в целом он был благожелательным для России.
      Однако вскоре после поражения монархическо-клерикальных сил во главе с Мак-Магоном и победы буржуазных республиканцев новое французское правительство повернуло к сближению с Англией и Австро-Венгрией, противниками России. Французская пресса, связанная с правительственными кругами, стала выступать против политики России на Ближнем Востоке. Согласно новому внешнеполитическому курсу, на Берлинском конгрессе французские уполномоченные не только оказали поддержку западным державам, но и создавали затруднения для России77. Французская финансовая буржуазия, заинтересованная в сохранении и расширении позиций французского капитала на Ближнем Востоке, усматривала в России опасного соперника; в славянских народах, поддерживаемых Россией, она видела ее политическую опору. Поэтому французские дипломаты противодействовали планам России и освободительным стремлениям славянских народов. Они подчеркивали линию на "территориальную целостность Турции", то есть на сохранение османского феодального гнета на Балканах. "Целостность" Турции была нужна французской буржуазии для того, чтобы получать с нее ростовщические проценты по займам, а освобождение славянских народов от османского господства могло сократить эти доходы французских капиталистов. Практически политика "незапятнанных рук", провозглашенная французским кабинетом, свелась к поддержке Англии и Австро-Венгрии на Берлинском конгрессе.
      Италия после 1870 г. уже считалась входящей в число великих держав, но ее роль в ближневосточном кризисе была сравнительно малозначительной и почти не освещена в советской историографии. В ходе Берлинского конгресса итальянские уполномоченные пытались добиться "компенсаций" за усиление Австро-Венгрии. Один русский дипломат заметил по этому поводу: "На каком основании итальянцы требуют себе приращения территории? Разве они опять проиграли сражение?", - намекая на территориальные приобретения Италии, полученные после войны 1866 г. невзирая на сокрушительное поражение итальянцев при Кустоцце78. Немецкие и австрийские партнеры Италии обращали ее внимание на Тунис. Ирредентистское движение за присоединение к Италии Триеста не оказало влияния на развитие Балканского кризиса. Следует подчеркнуть, что политика Италии на Балканском полуострове в 70-х годах XIX в. в советской историографии еще специально не исследована.
      Резюмируя, можно отметить, что в целом советская историография вместе с учеными-марксистами социалистических стран пришла к объективным и обоснованным выводам о политике великих держав в Балканском кризисе 1875 - 1878 гг. и в огромной степени способствовала всестороннему изучению этого явления во всей его сложности и противоречивости. Особенно это относится к балканской политике России, русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. и различным аспектам ее влияния на национально-освободительное движение балканских народов, которому русская армия оказала мощную поддержку. Раскрыты были противоречивые стороны войны 1877 - 1878 гг., роль в ней реакционных интересов царизма и других правительств, объективно прогрессивные последствия побед русской армии для балканских народов, показаны совместные действия патриотических сил славянских народов с русской армией, вошедшие в историю как незабываемые страницы боевого содружества и взаимной поддержки. То же касается русско-румынских отношений и боевого сотрудничества русских и румынских войск в 1877 - 1878 годах. Политика России и действия русской армии спасли Сербию от полного разгрома. С другой стороны, реакционный компромисс царского правительства с Австро-Венгрией еще до начала войны и затем давление западных держав на Берлинском конгрессе способствовали оккупации Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Англия использовала Балканский кризис для захвата Кипра. "Защитники" Турции получили компенсации за ее счет. Большой вклад внесен в изучение общественных течений в России и их отношения к Балканскому кризису и русско-турецкой войне, широкого движения в России в поддержку южных славян.
      Еще недостаточно, однако, изучена деятельность добровольцев, позиция различных групп народников в отношении южнославянского освободительного движения и русско-турецкой войны. Как известно, часть народников считала, что передовым силам русского общества нет дела до освободительного движения южных славян и что поддержка его лишь отвлекает внутренние силы России от борьбы за социальное освобождение. Эта тенденция части народников не может расцениваться позитивно и характеризует их идейно-теоретическую слабость, недооценку ими национально-освободительных движений балканских славян, иллюзии относительно непосредственного перехода к полному социальному освобождению без развития капитализма и революционного рабочего движения, без сочетания борьбы за социальное освобождение с демократической борьбой и против царизма, и против национального гнета. Проблема эта требует, конечно, специального исследования. В то же время не изучены еще многие архивные материалы. Особенно это касается отношений России с Сербией и Черногорией в рассматриваемый период, политики России на Балканах накануне Балканского кризиса, то есть в начале 70-х годов XIX в. и непосредственно после Берлинского конгресса.
      Таковы основные результаты, достигнутые советской исторической наукой в исследовании политики великих держав на Балканском полуострове в 1875 - 1878 гг. в сопоставлении с некоторыми концепциями западноевропейской историографии.
      Примечания
      1. Балканский кризис понимается в статье как охватывающий события 1875 - 1877 гг., русско-турецкую войну и последовавшее за ней мирное урегулирование.
      2. С. А. Никитин. Подложные документы о русской политике на Балканах в 70-е годы XIX века. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. 1946, т. III, N 1, стр. 87 - 91.
      3. С. А. Никитин. Восточный кризис 70-х годов XIX в. в новейшей литературе. "Краткие сообщения" Института славяноведения АН СССР. М. 1964. Вып. 40, стр 29- 30 и др.
      4. С. Jовановиh. Сабр. дела. Т. VII. Влада Милана Обреновиhа. Београд. 1934, стр. 492.
      5. В. Чубриловиh и В. Чоровиh. Cpбja од 1858 до 1903. Београд. [1938], стр. 74; см. также В. Чубриловиh. Исторja политичке мисли у Србиj и XIX в. Београд. 1958; его же. Босански устанак. Београд. 1930; М. Еkmecic. Ustanak u Bosni 1875 - 1878. Sarajevo. 1960.
      6. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 9, стр. 22.
      7. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 30, стр. 350.
      8. В. И. Ленин. ПСС. Т. 25, стр. 264.
      9. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144; т. 25, стр. 262.
      10. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 155.
      11. Там же, стр. 136.
      12. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144.
      13. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668.
      14. В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 101.
      15. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 188.
      16. В. И. Ленин. ПСС, Т. 17, стр. 225.
      17. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668, 672.
      18. Свой анализ международных отношений на Балканах В. И. Ленин в дальнейшем развил и продолжил применительно к эпохе империализма, особенно в связи с Балканскими войнами 1912 - 1913 гг., первой мировой войной, но это уже вопросы, выходящие за рамки данной статьи.
      19. Кроме Италии, позиция которой остается еще в советской исторической литературе почти не исследованной.
      20. С. Д. Сказкин. Конец австро-русско-германского союза. Т. I. М. 1928 (2-е изд. М. 1974); В. М. Хвостов. История дипломатии. Т. II. М. 1963; С. А. Никитин. Славянские комитеты в России в 1858 - 1876 гг. М. 1960; "Освобождение Болгарии от турецкого ига". Документы. В 3-х тт. (публикация подготовлена совместно с болгарскими историками). М. 1961 - 1967; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. V, гл. V (автор Л. И. Нарочницкая). М. 1968, и многие другие работы и публикации.
      21. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 43, 47.
      22. См. тексты Рейхштадтского соглашения и Будапештской конвенции ("Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.". М. 1922); С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47 (здесь и ниже ссылки на 2-е изд.).
      23. См. "Parliamentary Papers (Blue Books) - Turkey". (London), 1876 - 1878; "Correspondence respecting the Affairs of Turkey". L. 1877.
      24. "Освобождение Болгарии от турецкого ига". М. 1953.
      25. Н. И. Беляев. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. М. 1956; П. К. Фортунатов. Война 1877 - 1878 гг. и освобождение Болгарии. М. 1950; В. Д. Конобеев. Русско-болгарское сотрудничество в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. М. 1953.
      26. Д. Косев. Характер и значение на русско-турската война през 1877 - 1878 гг. "Освобождението на България от турско иго". София. 1958, стр. 9.
      27. М. М. Залышкин. Внешняя политика Румынии и румыно-русские отношения 1875 - 1878 гг. М. 1974; Л. Г. Бескровный. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. и освободительная борьба балканских народов. "Вопросы истории", 1967, N 6; В. Я. Гросул, Е. Е. Чертан. Россия и формирование Румынского независимого государства. М. 1969 (разделы, посвященные 1875 - 1878 гг., написаны Е. Е. Чертаном); Н. К. Головко. Историческая роль России в освобождении Румынии от турецкого ига. Автореф. канд. дисс, Кишинев. 1956.
      28. А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860 - 1895 гг. М. 1956.
      29. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85 - 86; С. Д. Сказкин. Указ. соч.
      30. Th. Sosnosky. Die Balkanpolitik Osterreich-Ungarn seit 1866. Bd. I. Stuttgart und B. 1913, S. 136 - 140, 177.
      31. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85.
      32. См. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47.
      33. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 37 - 43, 46 - 47, 51 - 52, 60 и др.
      34. См. "Красный архив". Т. I. М. 1922.
      35. Текст русской записи см.: "Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.", стр. 37 - 39. Содержание австрийской записи приводится в книге: Е. von Wertheimer. Graf Julius Andrassy: sein Leben und seine Zeit. Bd. 2. Stuttgart. 1913, S. 322 - 324.
      36. С. Л. Чернов. Миссия Н. П. Игнатьева в Вену (К вопросу о русско- австрийских отношениях накануне Берлинского конгресса 1878 года). "Вопросы истории СССР". Сборник статей. М. 1972.
      37. "Les protokoles du Congres de Berlin avec le Traite Preliminaire de San- Stefano du 19 fevrier (3 mars) 1878 et le Traite de Berlin du 13 juillet 1878". St. Petersbourg. 1878.
      37. R. Charmatz. Geschichte der auswartigen Politik Osterreichs im 19. Jahrhundert. Bd. I-II. Leipzig. 1914; E. von Wertheimer. Op. cit. Bd. 1 - 2. Stuttgart. 1910 - 1913.
      38. G. H. Rupp. A Wavering Friendship: Russia and Austria. 1876 - 1878. Cambridge, L. 1941, p. 571.
      39. "Quellen und Studien zur Geschichte des Berliner Kongresses 1878". Bd. I. Hrsg. von A. Novotny. Graz. 1957.
      40. Cм. Die Grosse Politik der europaischen Kabinette. 1871-1914" (далее - "Die Grosse Politik"). Bd. I. B. 1922. N 296, S. 159 и др.
      41. "Die Grosse Politik". Bd. 2, NN 279, 261.
      42. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 81.
      43. A. Hillgruber. Bismarcks Aussenpolitik. Freiburg. 1972, S. 131, 135 - 136, 139, 145 - 151; W. Mоmmsen. Bismarck. Ein politisches Lebensbild. Munchen. 1959, S. 170, 175 - 176; Fr. Haselmayr. Diplomatische Geschichte des Zweiten Reichs von 1871 - 1918. I. Buch. Munchen. 1955, S. 104 - 182; W. Riсhter. Bismarck. Frankfurt am Main. 1973, S. 294, 298, 338, 339, 361 - 369. См. также К. Д. Петряев. Мифы и действительность в "критическом" пересмотре прошлого. Очерки буржуазной историографии ФРГ. Киев. 1969, стр. 182 - 183.
      44. См. "Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft 1970. Sonderband. Historische Forschungen in DDR 1960 - 1970". B. 1970, S. 472 - 473.
      45. "Dipiomatie und Kjiegspolitik vor und nach der Reichsgrundung". B. 1971, S. 145 - 149.
      46. "Die grosspreussisch-militarische Reichsgrundung 1871. Voraussetzungen und Folgen". Bd. 2. B. 1971, S. 304.
      47. E. Engelberg. Deutschland von 1871 bis 1897. B. 1965, S. 89 - 90, 92, 100, 102, 104 - 107.
      48. Ibid., S. 100 - 102.
      49. H. Raulinson. England and Russia on the East. L. 1876; H. Worms. England's Policy on the East. L. 1876.
      50. G. Buckle and W. F. Monypenny. The Life of Disraefi. Vol. 1 - 6. L. 1920 - 1931.
      51. B. H. Suraner. Russia and the Balkans, 1870 - 1880. L. 1937.
      52. W. L. Langer. European Alliances and Alignments, 1871 - 1890. N. Y. 1931, pp. 66, 73, etc.
      53. D. Harris. A Diplomatic History of the Balkan Crisis of 1875 - 1878. L. - N. Y. 1936, pp. 18, 33.
      54. P. Knaplund. Gladstone?s Foreign Policy. N. Y. - L. 1935, p. 72.
      55. Argull, Duke of. The Eastern Question from 1856 to 1878. Vol. 1 - 2. L. 1879; P. W. Clayden. England under Lord Beaconsfield. L. 1880.
      56. J. Morley. The Life of Gladstone W. E. Vol. 1 - 3. L. 1911; P. Knaplund. Op. cit. ; Ph. Magnus. Gladstone. A Biography. L. 1954.
      57. Цит. по: E. Fitzmaurice. The Life of Granville. Vol. 2. L. 1906, p. 165.
      58. С. С. Татищев. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПБ. 1903; Л. Фелькнер. Славянская борьба 1875 - 1876 гг. СПБ. 1877.
      59. P. W. Seton-Watson. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question, L, 1935.
      60. Х. Муратов. Роль Англии в "восточном кризисе" (Английская дипломатия и русско-турецкая война 1877 - 1878 гг.). "Историк-марксист", 1940, N 7; Е. В. Елисеева. Политика Дизраэли в "восточном вопросе" накануне русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Канд. дисс. М. 1949; ее же. Из истории агрессивной политики Великобритании на Ближнем Востоке в 1875 - 1877 гг. "Ученые записки" МГПИ имени В. П. Потемкина. Т. XIV, вып. 1, кафедра истории нового времени. М. 1951; М. К. Гринвальд. Отношение либеральной партии к агрессивной и реакционной политике кабинета Дизраэли на Ближнем Востоке в 1875 - 1878 гг. Автореф. канд. дисс. Л. 1951; Г. Н. Реутов. Ближневосточная политика Великобритании в период русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. и подготовка захвата Кипра. Автореф. канд. дисс. Л. 1957; О. Б. Шпаро. Захват Кипра Англией. М. 1974.
      61. Х. Муратов. Указ. соч., стр. 79.
      62. Е. В. Елисеева. Из истории агрессивной политики Великобритании..., стр. 51.
      63. Там же, стр. 64.
      64. Там же, стр. 69.
      65. Там же, стр. 87.
      66. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 118 - 123.
      67. См. Г. Н. Реутов. Указ. соч.
      68. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 129; Г. Н. Реутов. Указ. соч., стр. 127 - 129.
      69. О. Б. Шпаро. Указ. соч., стр. 29 - 30, 270 - 271.
      70. В. Jelavich. The. Ottoman Empire, the Great Powers and the Straits Question. 1870 - 1887. Bloomington - L. 1973, p. 124.
      71. Ibid., p. 110.
      72. А. З. Манфред. Внешняя политика Франции 1871 -1891. М. 1952, стр. 189. См. также: "Франко-германский кризис 1875 г.". "Красный архив", 1938, т. 91; Ю. В. Борисов. Русско-французские отношения после Франкфуртского мира. М. 1951.
      73. Д. Вуjовиh. Црна Гора и Француска. 1860 - 1914. Цетинье. 1971, ст. 202 - 204 и сл.
      74. А. З. Манфред. Указ. соч., стр. 190 - 194.
      75. "Documents diplomatiques francais, 1871 - 1914". Т. 2. Р. 1930, NN 115, 116.
      76. Ibid., N 159.
      77. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 130.
      78. "История дипломатии". Т. II. М. 1945, стр. 49; "История Италии". Т. II 1970 стр. 282.
    • Панцов А. В. Брестский мир
      By Saygo
      Панцов А. В. Брестский мир // Вопросы истории. - 1990. - № 2. - С. 60-79.
      26 октября (8 ноября) 1917 г. II Всероссийский съезд Советов по предложению В. И. Ленина принял "Декрет о мире" - первое постановление Советской власти, в котором была изложена программа выхода страны из империалистической войны. В декрете содержалось предложение всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о заключении всеобщего демократического мира без аннексий и контрибуций на условиях полного самоопределения народов1. Тем самым большевики выполнили первую часть своих обещаний, касающихся внешней политики правящей пролетарской партии. Ведь еще в 1915 г. на вопрос, что бы сделала партия пролетариата, если бы революция поставила ее у власти, Ленин ответил: "Мы предложили бы мир всем воюющим на условии освобождения колоний и всех зависимых, угнетенных и неполноправных народов". Оставалось выполнить и вторую часть: либо заключить такой мир, либо (в случае, если бы ни Германия, ни Англия с Францией не приняли этих условий) "подготовить и повести революционную войну"2.
      3 марта 1918 г. в Брест-Литовске советская делегация в полном соответствии с решением ВЦИК и ЦК РСДРП(б) без обсуждения подписала с Германией и ее союзниками договор о мире, откровенно грабительский, империалистический с ее стороны. В чем же причина столь резкого поворота во внешней политике большевиков? И каково в связи с этим место Брестского мира в нашей истории?
      Отвечая на эти вопросы, наша историография на протяжении 60 лет следует практически неизменной схеме, согласно которой Брестский мир явился выдающейся победой стратегии и тактики Ленина, заключившего компромисс с германским империализмом в условиях, когда дело всеобщего мира было сорвано империалистами Антанты и США. Центральным в концепции выступает тезис, что Ленин настойчиво вел дело к незамедлительному подписанию мирного договора якобы с первых же дней Октябрьской революции, исходя из установки на мирное сосуществование государств с разным общественным строем. В этом контексте заключение сепаратного мира выглядит не резким изменением в политике большевиков, а логическим результатом развития стратегии Ленина, утверждавшего свою правоту в открытой борьбе с "левыми коммунистами", действовавшими вкупе с Троцким и его единомышленниками. Сторонники данной концепции неизменно подчеркивают, что "авантюристические планы "левых" и "предательская линия" Троцкого угрожали гибелью Советской власти, так как были направлены на продолжение войны.
      Основные элементы этой схемы начали выкристаллизовываться еще во второй половине 20-х годов - в период ожесточенной внутрипартийной борьбы сталинистов и их пособников против Троцкого, а затем и против Бухарина (в "брестский период" Бухарин возглавлял оппозиционную группу "левых коммунистов")3. Окончательно оформление концепции произошло к 1938 г.: дополненная тезисом о "тайном заговоре" группы "левых коммунистов", Троцкого и левых эсеров против Советского правительства, имевшем целью убийство Ленина, Сталина и Свердлова, она была канонизирована и вошла составной частью в краткий курс "Истории ВКП(б)"4. Наиболее существенные ее положения (за исключением вышеуказанного тезиса) до сих пор остаются господствующими в нашей литературе5.
      Но все ли в этой концепции соответствует исторической правде? Так ли правы те, кто оценивает Брестский мир как выдающуюся победу ленинской стратегии и тактики? А может быть, этот мир стал победой Ленина над самим собой, над своими прежними взглядами? И в связи с этим действительно ли такими авантюрными были планы "левых", так ли уж резко контрастировали они со стратегией Ленина, и была ли линия Троцкого "предательской"? Чтобы ответить на эти вопросы, постараемся восстановить ход событий, связанных с мирными переговорами в Брест-Литовске, с борьбой большевистской партии за выход из империалистической войны.
      Эта борьба началась уже на II Всероссийском съезде Советов с провозглашения лозунга всеобщего демократического мира. С этим лозунгом Ленин обращался не только и не столько к правительствам воюющих держав, сколько ко всем народам, прекрасно понимая, что ни одно из этих правительств не могло принять сформулированные большевиками условия. "Полное осуществление наших мыслей (изложенных в Декрете о мире. - А. П.) зависит только от свержения всего капиталистического строя"6, - подчеркивал он в заключительном слове по докладу о мире. До победы социалистической революции в крупнейших странах Европы большевистский призыв к миру, основанному на принципах демократии, имел, таким образом, чисто пропагандистское, агитационное, а не практическое значение. Главное для большевиков в то время заключалось в том, чтобы на глазах у всего мира столкнуть две принципиально разные программы выхода из войны: коммунистическую и империалистическую. Это должно было усилить влияние Октябрьской революции на международное рабочее движение, еще больше революционизировать массы.
      Именно поэтому большевики формально не придавали своим условиям характера ультиматума: в противном случае империалисты могли просто отказаться сесть за стол переговоров не только о мире, но и о перемирии, а заключение его, причем на возможно более длительный срок, было жизненно важно для России. Мирная передышка была необходима для того, чтобы отдохнула старая армия и была сформирована новая, революционная. Не меньшее значение имели и сами мирные переговоры, которые большевики рассчитывали использовать как трибуну для пропаганды своих взглядов. Что же касается возможности подписания империалистических условий мирного договора, то она тогда категорически отвергалась и Лениным, и всеми его сторонниками. "Мы, конечно, будем всемерно отстаивать всю нашу программу мира без аннексий и контрибуций. Мы не будем отступать от нее, - указывал Ленин. - ... мы рассмотрим всякие условия мира, все предложения. Рассмотрим, это еще не значит, что примем"7.
      Декрет о мире был опубликован 28 октября (9 ноября) в "Правде" и "Известиях ЦИК". Однако правительства воюющих держав оставили советские предложения без ответа. В этих условиях 7(20) ноября Совнарком отдал приказ верховному главнокомандующему русской армии генералу Духонину немедленно обратиться к командованию стран Четверного союза с предложением приостановить военные действия в целях открытия мирных переговоров8. На следующий день нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий разослал текст декрета послам держав Антанты, предложив немедленно заключить всеобщее перемирие и открыть мирные переговоры со странами германского блока9. 9(22) ноября послы союзных с Россией держав приняли решение - на ноту НКИД не отвечать. В тот же день Духонин, отказавшийся выполнить приказ Совнаркома, был смещен с занимаемой должности; на его место назначен Н. В. Крыленко. За подписью Ленина и нового главковерха была послана радиограмма всем солдатским комитетам армии и флота, всем бойцам и матросам с призывом брать дело мира в свои руки и в обход контрреволюционных генералов вступать в переговоры о перемирии с неприятелем10.
      Ни в коем случае не отказываясь от привлечения правительств Антанты к участию в обсуждении проблем выхода из войны, Советская власть тем самым вступила на путь сепаратных переговоров о перемирии с так называемыми центральными империями (Германия и др.). Тайны из этого большевики не делали. Наоборот, вслед за обращением к солдатам и матросам Советское правительство направило ноту послам нейтральных стран, прося их принять все зависящие от них меры к тому, чтобы довести советские мирные предложения до сведения неприятельских правительств и общественности своих стран11. За день до этого Троцкий выступил с заявлением о начале публикации секретных дипломатических документов царизма и буржуазно-коалиционных правительств12. Факт публикации подтверждал решимость большевиков заключить равноправный, открытый и честный, демократический мир.
      Радиограмма Ленина и Крыленко встретила широкий отклик в войсках. 12(25) ноября переговоры о перемирии с противником начали части 2, 3 и 5-й армий13. На следующий день в переговоры вступили парламентеры, посланные главковерхом. 14(27) ноября согласие германского командования на официальное ведение переговоров было, наконец, получено. К Германии присоединилась и Австро-Венгрия. Однако по просьбе Советского правительства начало официальных переговоров было отсрочено на пять дней, чтобы дать правительствам Антанты возможность еще раз определить свое отношение к вопросу о мире14. За эти дни Совнарком и НКИД пять раз обращались ко всем заинтересованным правительствам с предложением приступить к немедленному обсуждению возможности заключения всеобщего перемирия15.
      Правительства стран Антанты и США не приняли предложений большевиков. Только после этого Советское правительство начало сепаратные переговоры с Германией и ее союзниками, в ходе которых последовательно прилагало усилия для придания перемирию всеобщего характера. Уже на первом этапе переговоров, проходившем в Брест-Литовске с 20 по 22 ноября (3 - 5 декабря), советская делегация (Л. Б. Каменев, Г. Я. Сокольников, А. А. Биценко, С. Д. Масловский-Мстиславский16, Л. М. Карахан и др.) внесла предложение о немедленном обращении ко всем воюющим странам, не представленным на переговорах, с призывом принять участие в составлении условий перемирия на всех фронтах. Перед державами Четверного союза было выставлено требование не перебрасывать войска на Западный фронт.
      Советской стороной была оглашена декларация, в которой предлагалось всем участникам переговоров объявить, что предполагаемое перемирие имеет задачей установить мир на демократических началах, изложенных в Декрете о мире. Поскольку делегаты противной стороны уклонились от ответа, советская делегация отказалась подписать на данной стадии переговоров формальное перемирие. Было принято решение объявить семидневный перерыв и приостановить военные действия на русско-германском, русско-австрийском и русско-турецком фронта17. Одним из наиболее существенных результатов переговоров явилось достижение соглашения об их полной гласности. Прервав на этом обмен мнениями, советская делегация возвратилась в Петроград.
      23 ноября (6 декабря), то есть на следующий день после объявления перерыва, НКИД проинформировал о ходе переговоров послов союзных с Россией стран, вновь обратившись к соответствующим правительствам с предложением определить свое отношение к войне и миру18. Однако и на этот раз державы Антанты и США ответили на обращение большевиков молчанием. В этих условиях Советское правительство начало подготовку к возобновлению мирной конференции. 27 ноября (10 декабря) Совнарком рассмотрел вопрос об инструкции советской делегации, уполномоченной вести переговоры; в основу ее был положен Декрет о мире. В связи с обсуждением указанного вопроса Лениным совместно со Сталиным и при участии Каменева был подготовлен в тот же день "Конспект программы переговоров о мире", в котором определялись основные принципы демократического мира без аннексий и контрибуций19. Советская власть пока ни на шаг не отступала от принятых на II Всероссийском съезде Советов обязательств.
      30 ноября (13 декабря) переговоры в Брест-Литовске были продолжены. Наиболее остро встал на них вопрос о запрещении перебросок германских войск с Восточного фронта на Западный на все время перемирия. Немецкое командование считало это условие неприемлемым, и советская делегация20 была вынуждена в первый же день переговоров обратиться в Наркоминдел за дополнительными инструкциями. Несколько позже, выступая с докладом о ходе мирных переговоров на заседании Всероссийского съезда крестьянских депутатов и вспоминая этот эпизод, Троцкий говорил: "Вопрос мира в тот момент стоял на острие ножа. И ночью мы заявили нашим делегатам: не идите на уступки"21. На следующий день, столкнувшись с твердой позицией советских представителей, австро-германская делегация отступила. Об этом Карахан немедленно сообщил Троцкому22.
      Таким образом, Советское правительство сделало все возможное, чтобы хотя бы частично отстоять в переговорах интересы народов союзных с Россией держав, несмотря на явное нежелание их правительств идти на всеобщее перемирие. Только после этого, 2(15) декабря, был подписан договор о перемирии между Россией, с одной стороны, Болгарией, Германией, Австро-Венгрией и Турцией - с другой. Перемирие устанавливалось на 28 дней - с 4(17) декабря 1917 г. по 1(14) января 1918 года23. После его заключения стороны должны были приступить к мирным переговорам. Они начались в Брест-Литовске 9(22) декабря. В дни непосредственной подготовки переговоров все более крепла решимость большевиков бескомпромиссно отстаивать на конференции принципы демократического мира. В руководстве РСДРП(б) по-прежнему существенных разногласий по этому вопросу не наблюдалось.
      Общая линия поведения, за которую ратовали Ленин и все другие лидеры партии, состояла в том, чтобы, всемерно затягивая мирную передышку, максимально использовать агитационные возможности Бреста для дальнейшей революционизации международного рабочего класса в целях скорейшего приближения мировой революции. Расчеты большевиков, казалось бы, полностью подтверждались тем, что Германия, вместо того чтобы воевать, села за стол переговоров; оправдывались они и самим ходом прелиминарной конференции, на которой немцы пошли на большие уступки советской делегации. Все это постепенно подводило руководителей РСДРП(б) к мысли, что Германия просто не в состоянии наступать. Если же это так, считали они, то выигрыш от мирных переговоров должен быть огромный: подписание мирного договора на условиях, предложенных Советской властью.
      В случае, если бы немцы все-таки пошли на разрыв переговоров и смогли двинуть войска против Советской России, то (большевики в этом почти не сомневались) российские рабочие и крестьяне под руководством Советов нашли бы в себе силы оказать врагу сопротивление. "Нас не остановит та бешеная ненависть, которую буржуазия проявляет к нам, к нашему движению к миру, - подчеркивал Ленин в то время, разъясняя позицию Советского правительства в вопросе о войне. - Пусть она попробует повести народы на четвертый год войны друг против друга! Это ей не удастся... Если же представить такой случай, когда немецкий рабочий класс пошел бы вместе со своим правительством хищников-империалистов и мы стали бы перед необходимостью продолжать войну, то русский народ... без всякого сомнения с удесятеренной энергией, удесятеренным героизмом пошел бы на борьбу тогда, ибо речь шла бы о борьбе за социализм, за свободу"24.
      О том же тогда говорил и Троцкий25, но, в отличие от большинства руководящих работников партии, он все же не исключал возможности и иного исхода событий. Выступая 8(21) декабря на объединенном заседании Совнаркома, ВЦИК, Петроградского Совета, других рабочих и крестьянских организаций и никоим образом не отвергая вероятности революционной войны против австро-германского империализма в случае срыва переговоров, он вместе с тем рисовал и другую перспективу: "Если же мы в силу хозяйственной разрухи воевать не сможем, если мы вынуждены будем отказаться от борьбы за свои идеалы, то мы своим зарубежным товарищам скажем, что пролетарская борьба не окончена, она только отложена, подобно тому, как в 1905 году мы, задавленные царем, не закончили борьбы с царизмом, а лишь отложили ее"26. По сути дела, это была та же аргументация, которую позже широко использовал Ленин, обосновывая необходимость подписания сепаратного грабительского мира27. Судя по стенограмме заседания, собравшиеся ее не приняли. Бурными и продолжительными аплодисментами они встречали только призывы к войне с империализмом28.
      Заключив перемирие с державами Четверного союза, Советское правительство не прекратило усилий, направленных на привлечение к переговорам союзных с Россией государств. 5(18) декабря Троцкий проинформировал об итогах прелиминарной мирной конференции французского посла Нуланса; в обращении к трудящимся Европы, сообщив о подписании сепаратного перемирия, Наркоминдел РСФСР призвал всех, кому дороги идеалы мира, к совместной борьбе с народами Советской России за немедленное прекращение войны на всех фронтах29. 9(22) декабря аналогичное обращение, но к трудящимся всех стран, было принято на объединенном заседании Совнаркома, ВЦИК, Петроградского Совета и других рабочих и крестьянских организаций30. Борьба за всеобщий мир была продолжена Советским правительством и в ходе мирной конференции.
      На первом же заседании глава советской делегации Иоффе огласил декларацию о принципах всеобщего демократического мира. В ней были изложены важнейшие положения Декрета о мире, исходя из которых советская делегация формулировала шесть пунктов, которые, по ее мнению, должны были быть положены в основу мирных переговоров. Эти пункты вытекали из "Конспекта программы переговоров о мире". В них были конкретизированы узловые положения демократического мира: "отказ от аннексий и контрибуций" и "полное самоопределение народов"31. Советская делегация заявила, что без признания этих основных принципов она не представляет себе возможности заключения всеобщего мира. По предложению представителей Четверного союза в заседаниях был объявлен перерыв.
      Ответ на советскую декларацию был дан 12(25) декабря, что свидетельствовало о серьезных разногласиях в позициях Германии и ее союзников. По словам Каменева, существо разногласий советская делегация представляла следующим образом: "Если Германия не совсем еще потеряла надежду на возможность повести свой народ на новые военные авантюры, то Турция и другие государства окончательно отказались от этой мысли. Нет сомнения, что вопрос о контрибуции и аннексиях, поставленный нами круто, вызвал трения и споры между сторонами, и в этом мы видим главную причину промедления в ответе"32.
      В конце концов разногласия удалось смягчить, и на заседании 12(25) декабря министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от имени представителей Четверного союза огласил ответную ноту: "Основные положения русской декларации могут быть положены в основу переговоров... Делегации Четвертого союза согласны немедленно заключить общий мир без насильственных присоединений и без контрибуций". Но в ноте содержалась существенная оговорка: предложения советской делегации могли быть осуществлены лишь в случае, "если бы все причастные к войне державы... в соответствующий срок обязались соблюдать общие для всех народов условия"33. Иными словами, Германия и ее союзники ставили возможность заключения демократического мира с Россией в прямую зависимость от того, какова будет позиция стран Антанты и США.
      Такой подход коренным образом отличался от точки зрения советской делегации, которая на том этапе даже не поднимала вопрос о возможности сепаратного мира. Поэтому, приняв к сведению существовавшие между сторонами различия во взглядах (в ответной ноте содержался и ряд других ограничительных поправок), советская делегация прежде всего постаралась использовать (главным образом в пропагандистских целях) тот факт, что державы Четверного союза, пусть формально, присоединились к ее формуле всеобщего мира. В тот момент для советской стороны это было самым главным, ибо укрепляло гарантии, что принципы мира, предложенные II Всероссийским съездом Советов, дойдут до сознания широких народных масс во всем мире и окажут свое революционизирующее воздействие. Учитывая это, Иоффе предложил объявить 10-дневный перерыв, чтобы "народы, правительства которых не примкнули еще к ведущимся переговорам о всеобщем мире, имели возможность достаточно ознакомиться с устанавливаемыми ныне принципами такого мира"34.
      Однако Германии и ее союзникам важно было не прекращать переговоры, а перевести их из области общих деклараций в русло конкретных проблем двусторонних отношений, поскольку на деле они стремились лишь к сепаратному миру с Россией. Формальное же признание ими демократических принципов, зафиксированных в декларации советской стороны, было лишь дипломатическим маневром, призванным замаскировать их истинные намерения: правящие круги этих стран не могли не учитывать популярность советской программы и не желали перед всем миром раскрывать агрессивный характер своей политики. Истинные планы Четверного союза стали ясны уже 15(28) декабря, когда председатель германской делегации фон Кюльман вручил советской стороне австро-германский проект статей мирного договора, касавшихся отношений между Россией, с одной стороны, Германией и Австро-Венгрией - с другой.
      Прикрывая свою агрессивность фразами о демократии и самоопределении народов, австро-германские империалисты фактически требовали от России признания их права на аннексию. Важнейшее положение их проекта гласило: "Так как Русское правительство в соответствии со своими принципами уже провозгласило для всех без исключения народов, входящих в состав Русского государства, право на самоопределение вплоть до отделения, то оно принимает к сведению заявления, в которых выражена воля народов, населяющих Польшу, Литву, Курляндию и части Эстонии и Лифляндии, об их стремлении к полной государственной самостоятельности и к выходу из Русского государства". Комментируя эту статью, немецкие делегаты заявили, что у них якобы имеются документы, свидетельствующие о желании населения указанных областей перейти под покровительство Германии, которая "установит там должный порядок"35.
      Советская делегация не сочла возможным обсуждать указанный проект и в тот же день в заседаниях конференции был объявлен перерыв, который Наркоминдел использовал, чтобы еще раз попытаться придать мирным переговорам всеобщий характер. С этой целью 17(30) декабря Троцкий направил специальное обращение к народам и правительствам стран Антанты и США. Подробно изложив суть обеих программ: советской - от 9(22) декабря и союзной - от 12(25) декабря, он обратился к соответствующим правительствам "с последним предложением принять участие в мирных переговорах". При этом он подчеркнул, что, если эти правительства будут продолжать саботировать дело всеобщего мира, то российская делегация все равно возобновит мирную конференцию. Вся вина за возможное в этой связи развитие событий, в том числе и за вероятность заключения сепаратного мира России с Германией и ее союзниками, возлагалась на империалистические круги стран Антанты и США36. Это обращение также осталось без ответа.
      В итоге, по вине англо-французских и американских империалистов дело всеобщего мира оказалось сорванным. В этих условиях Советское правительство настойчиво добивалось перенесения места проведения конференции в нейтральную страну: оно исходило из необходимости придать переговорам, становившимся откровенно сепаратными, максимально гласный характер. 18(31) декабря Совет Народных Комиссаров по предложению Ленина принял решение перенести мирные переговоры в Стокгольм37. На следующий день соединенное заседание ЦИК, Петроградского Совета и общеармейского съезда по демобилизации армии38 одобрило резолюцию, обязывавшую Совнарком принять меры, чтобы постановление о перенесении мирной конференции в нейтральную страну "было проведено в жизнь"39. Вслед за этим Иоффе направил делегациям Четверного союза соответствующее заявление. Однако обеспечение широчайшей гласности переговоров не входило в их планы. Они отклонили предложения советской стороны, и местом продолжения переговоров остался Брест-Литовск40.
      Но еще до выезда туда советской делегации 23 декабря 1917 г. (5 января 1918 г.) представители центральных империй направили в ее адрес телеграмму, из которой следовало, что Германия и ее союзники считают себя свободными от обязательств, вытекавших из их ноты от 12(25) декабря. Формальным основанием для этого служило истечение 10-дневного перерыва в переговорах, за время которого ни от одной из остальных воевавших держав не поступило заявление о присоединении к мирной конференции41. Это обстоятельство еще более осложнило обстановку, в которой предстояло работать советской делегации на втором этапе переговоров. Тактическая ее линия в общих чертах была определена на заседании Совнаркома 18(31) декабря. Судя по материалам заседания, к сожалению, крайне отрывочным, австро-германские условия мира, предъявленные 15(28) декабря, произвели на Советское правительство тяжелое впечатление.
      Со всей остротой встала проблема: "Следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционно резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый подход, подготавливающий почву для возможности революционной войны?"42. В то же время впервые был поднят вопрос о немедленном заключении мира на аннексионистских и экономически тяжелых для России условиях. За день до заседания Совнаркома эти вопросы были включены Лениным в анкету, предложенную им тогда же группе делегатов общеармейского съезда по демобилизации армии. Итоги анкетирования43 были обсуждены в Совнаркоме 18(31) декабря в связи с докладом Крыленко о положении на фронте и состоянии армии.
      Судить о настроении делегатов, опрошенных Лениным, и о том, к какому ответу пришли (на основании анализа поставленных в анкете вопросов) Ленин и другие члены Советского правительства, можно по резолюции, принятой Совнаркомом. Ее проект был написан Лениным и с несущественной поправкой Ф. Ф. Раскольникова принят44. Совнарком пришел к выводу о необходимости продолжать мирные переговоры и противодействовать их форсированию немцами45. Одновременно предписывалось вести усиленную агитацию против аннексионизма немцев, добиваться перенесения мирных переговоров в Стокгольм, принимать усиленные меры по реорганизации армии и обороне Петрограда, а также вести пропаганду и агитацию за необходимость революционной войны46. В резолюции нет ни слова о возможности подписания аннексионистского мирного договора47.
      Тогда же был решен вопрос и об измененном составе делегации: Иоффе, Каменев, Покровский, Биценко, Карахан, а также военные консультанты А. Самойло и В. Липский и консультанты по национальным вопросам К. Б. Радек, П. И. Стучка, С. Я. Бобинский и В. С. Мицкявичюс-Капсукас. Несколько позже в делегацию был включен нарком государственных имуществ РСФСР, один из лидеров партии левых эсеров В. А. Карелин. Учитывая особую сложность задач, стоявших перед делегацией, ее председателем был утвержден нарком по иностранным делам Троцкий. По его воспоминаниям, Ленин так определял миссию главы делегации: "Чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель". "Мы кратко обменялись в Смольном мнениями относительно общей линии переговоров, - писал Троцкий. - Вопрос о том, будем ли подписывать или нет, пока отодвинули: нельзя было знать, как пойдут переговоры, как отразятся в Европе, какая создастся обстановка"48.
      Второй этап мирной конференции начался в Брест-Литовске 27 декабря 1917 г. (9 января 1918 г.). Первые два дня были посвящены формальному изложению определившихся к тому времени позиций обеих сторон относительно общих принципов будущего мира. Руководители делегаций Четверного союза подтвердили отказ от обязательств, которые накладывала на них нота от 12(25) декабря, но продолжали маскировать свои агрессивные намерения рассуждениями о некоем "самоопределении" оккупированных областей. Троцкий решительно отмежевался от данной позиции, дав понять, что ни в какие закулисные сделки советская делегация вступать не будет. "Мы... считаем своим долгом узнать ясно и точно: возможен ли сейчас мир с четырьмя объединенными державами без насилия над поляками, литовцами, латышами, эстонцами, армянами и другими народами, которым русская революция, с своей стороны, обеспечивает полное право на самоопределение, без всяких ограничений и без всяких задних мыслей", - заявил он49.
      В речи Троцкого было выражено принципиальное стремление Советского правительства подписать действительно демократический мирный договор. "Наше правительство, - подчеркнул он, - во главе своей программы написало слово "мир", но оно в то же время обязалось перед народом подписать только определенный, демократический мир... С нашей стороны ничего не изменилось. Мы по-прежнему хотим скорейшего мира, основанного на соглашении народов"50.
      В центре дискуссии участников конференции оказались вопросы, связанные с сущностью понятия "самоопределение наций". Обсуждение приняло характер теоретического спора - какие органы могут осуществлять самоопределение, с какого момента возникает государство как юридическое лицо, возможно ли свободное волеизъявление народа при оккупационном режиме и т. п. По предложению фон Кюльмана обе стороны в письменном виде изложили свои точки зрения, что лишний раз подтвердило их диаметральную противоположность. Несмотря на это, Троцкий настаивал на необходимости искать взаимоприемлемый вариант соглашения. Советская делегация тянула время. На компромисс между демократическим принципом самоопределения и правом на аннексию, основанным на оккупации, она идти не могла и не хотела, но дискуссия давала ей возможность всесторонне обосновать свой подход к вопросу о праве наций на самоопределение, что имело агитационно-пропагандистское значение.
      5(18) января дискуссия была прервана: делегации Четверного союза в ультимативной форме предъявили советской делегации условия сепаратного мира с Россией. Основные территориальные притязания исходили от Германии. Было выдвинуто требование отделения от России не только Польши, Литвы, Курляндии, части Эстляндии и Лифляндии, но и значительной части Белоруссии51. Это были худшие условия мирного договора, чем те, которые были сформулированы в австро-германском проекте договора от 15(28) декабря.
      Существенное влияние на ход мирных переговоров на втором этапе оказала позиция украинской делегации, представлявшей на конференции интересы буржуазно-националистической Центральной рады - верховного органа власти Украинской Народной Республики (УНР), территория которой к началу мирных переговоров охватывала большую часть Украины. В декабре 1917 г. Советское правительство приняло решение признать УНР, и вскоре после этого представитель Рады Н. Люблинский прибыл в Брест-Литовск. На первом этапе переговоров он участвовал в обсуждении всех вопросов, которые вставали перед советской делегацией, фактически выполняя обязанности ее консультанта52. На второй этап конференции из Киева в Брест-Литовск прибыла уже делегация во главе с одним из руководителей Центральной рады Голубовичем. Перед советской делегацией, естественно, встал вопрос об отношении к ней. Поскольку УНР была признана РСФСР, советские представители были вынуждены признать полномочия украинских националистов.
      Советская делегация не могла без согласования с делегацией УНР решать вопросы, имеющие непосредственное отношение к судьбе Украины. Кроме того, советские представители еще питали надежды, исходя из опыта первого этапа переговоров, на возможность сотрудничества с делегатами УНР. На первых порах, казалось, эти надежды имели под собой реальную почву: судя по сообщению Карахана и официальным заявлениям Троцкого, в начале второго этапа конференции украинская делегация весьма лояльно отнеслась к предложению представителей РСФСР не вести с немцами и австрийцами никаких тайных переговоров53.
      Именно этими обстоятельствами, а отнюдь не "предательскими намерениями"54 руководствовался Троцкий, следующим образом выразивший 28 декабря 1917 г. (10 января 1918 г.) отношение советской делегации к решению представителей УНР принять участие в переговорах: "Заслушав оглашенную украинской делегацией ноту Генерального секретариата (правительства. - А. П.) Украинской Народной Республики, российская делегация в полном соответствии с признанием за каждой нацией права на самоопределение вплоть до полного отделения заявляет, что, с своей стороны, не имеет никаких возражений против участия украинской делегации в мирных переговорах"55. Вместе с тем он специально подчеркнул незавершенность процесса самоопределения Украины, тем самым дав ясно понять, что признает полномочия делегации УНР временно - до завершения указанного процесса, иными словами, - до окончательной победы на территории Украины Советской власти56.
      Вскоре выяснилось, что лояльность, с которой делегация УНР первое время относилась к представителям Советской России, была маневром. Украинские националисты стремились заключить сепаратное соглашение с австро-германским империализмом, чтобы подавить советское движение на Украине. В этих условиях ни о каком "сотрудничестве" с Радой и речи быть не могло, и 2(15) января Троцкий направил украинской делегации официальный протест, в котором, в частности, говорилось: "Так как дело идет о жизненных интересах трудящихся масс России и Украины, то мы не только публично снимаем с себя всякую ответственность за Ваши переговоры, но и непосредственно обращаемся к Украинскому Центральному Исполнительному Комитету в Харькове с приглашением принять меры к тому, чтобы интересы Украинской Народной Республики были достаточно ограждены от беспринципной и предательской закулисной игры делегации Генерального Секретариата"57.
      5(18) января по предложению Троцкого в переговорах был объявлен перерыв. Формальным поводом для него явился предъявленный в тот же день делегациями Четверного союза ультиматум. Фактически же просьба назначить перерыв и выехать в Петроград была получена Троцким от Ленина и Сталина еще 3(16) января и была реакцией на письмо Троцкого Ленину, отправленное накануне из Брест-Литовска58. В нем Троцкий впервые формулировал свою концепцию выхода из переговоров, грозивших обернуться немецким ультиматумом59.
      Чтобы понять его точку зрения надо иметь в виду следующее: отношение Троцкого к конференции в Брест-Литовске как к благоприятной возможности для революционизации международного рабочего движения ничем не отличалось от ленинского. Так же как Ленин, он считал необходимым, максимально затягивая переговоры, использовать их для того, чтобы дать европейскому и мировому пролетариату время воспринять самый факт Октябрьской революции и, в частности, ее политику всеобщего демократического мира. "Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна", - указывал Ленин60.
      В то же время, по мере того как в ходе переговоров одна за другой отпадали надежды на подписание мирного договора на принципах, провозглашенных Декретом о мире (сначала исчезла надежда на заключение всеобщего, а затем и демократического мира), с особой остротой встал вопрос, как выйти из кризисной ситуации. Анализируя обстановку, в том числе и во время поездок через линию фронта, Троцкий в конце концов пришел к убеждению в неспособности Советской России, в случае разрыва переговоров, вести военные действия против немцев, даже под лозунгом "революционной войны". "Когда я в первый раз проезжал через линию фронта на пути в Брест-Литовск, - вспоминал Троцкий, - наши единомышленники в окопах не могли уже подготовить сколько-нибудь значительной манифестации протеста против чудовищных требований Германии: окопы были почти пусты... Мир, мир во что бы то ни стало!.. Невозможность продолжения войны была очевидна"61.
      Осознавая данное обстоятельство, Троцкий все же полагал недопустимым оформление аннексионистского договора с Германией и ее союзниками на основании ультиматума с их стороны. Он был убежден: надо предоставить рабочим Европы бесспорное доказательство, что мы лишь под штыками на время отказываемся от принципов демократического мира; в противном случае империалисты могут изобразить переговоры как "комедию с искусно распределенными ролями" и тем самым ослабить влияние Октября на рабочие массы. Именно данные представления привели его к формуле: "войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем".
      Действительно, если бы Германия не смогла наступать (а на это многие руководители партии по-прежнему рассчитывали), такая позиция была бы для большевиков, особенно в интернационалистском плане, наиболее приемлемой. Правда, ее реализация сопровождалась большим риском - ведь, возобновив наступление, немцы впоследствии обязательно предъявили бы Советской России (если бы предъявили вообще) гораздо худшие условия мирного договора: Россия должна была бы отдать им (и в итоге отдала) большую территорию, чем та, которую они требовали в отклоненном советской делегацией ультиматуме от 5(18) января 1918 года. Именно на этом основании советская историография объявляла концепцию Троцкого "предательской". Однако из всего вышеизложенного видно: ничего предательского в ней не было. Для большинства российских коммунистов чисто территориальные уступки Германии и значили не так много: все ожидали мировую революцию, которая должна была окончательно разрешить территориальные вопросы. В этом был смысл затягивания переговоров, иначе следовало подписать мир еще в декабре, когда его условия были наименее тяжелыми.
      Однако это не означает, что концепция Троцкого абсолютно неуязвима для критики. Во- первых, в случае быстрого продвижения противника российская армия могла лишиться всей артиллерии и значительной части военного имущества. Даже подписав в этих условиях мирный договор, Советская Россия вышла бы из войны более ослабленной. Во-вторых, нельзя было полностью игнорировать опасность того, что немцы, развивая наступление, могут не пойти на переговоры о мире с Советами. Опасность эта, впрочем, представлялась многим руководителям партии достаточно эфемерной. "Отказываясь от войны и демобилизуя армию, мы лишаем германцев возможности наступать, так как Гинденбург не сможет заставить немецких солдат идти в наступление против пустых окопов, - подчеркивал Секретариат ЦК РСДРП(б) в письме одному из местных партийных комитетов. - Такая позиция тоже даст выгоду во времени, а если будет необходимость, то для нас никогда не поздно будет заключить явно аннексионистский мир"62.
      При всех недостатках концепции Троцкого нельзя не отметить, что в ней были и существенные достоинства. В частности, она не давала оснований для обвинения большевиков в измене принципам всеобщего демократического мира; лишала державы Антанты формального повода для интервенции против "нарушившей союзнический долг России"; значительно сглаживала весьма серьезные разногласия, которые стали явными как в РСДРП(б), так и в партии левых эсеров уже вскоре после оглашения 15(28) декабря австро-германских условий мирного договора. В конце декабря 1917 г. - начале января 1918 г. в обеих правящих партиях оформилась группировка откровенных противников продолжения переговоров с делегациями Четверного союза. 28 декабря 1917 г. (10 января 1918 г.) на пленуме Московского областного бюро РСДРП(б) "левые" провели резолюцию, в которой признавалось необходимым "прекращение мирных переговоров с империалистической Германией, а также и разрыв всяких дипломатических сношений со всеми дипломированными разбойниками всех стран"... и провозглашались "немедленное создание добровольческой революционной армии и беспощадная война с буржуазией всего мира за идеи международного социализма"63.
      По мере того как переговоры в Брест-Литовске подходили к критической черте, противников продолжения переговоров становилось все больше. В создавшейся обстановке простое принятие немецкого ультиматума могло серьезно обострить ситуацию в российском революционном движении. "Если Центральный Комитет решит подписать немецкие условия только под влиянием словесного ультиматума, - говорил Троцкий Ленину, - ...мы рискуем вызвать в партии раскол. Нашей партии обнаружение действительного положения вещей нужно не меньше, чем рабочим Европы"64. Последующие события показали, что в этих словах было немало здравого смысла. Ко времени январского ультиматума держав Четверного союза "левая" оппозиция пользовалась в РСДРП(б) мощным влиянием. В феврале ее положение укрепилось. Признанным лидером и наиболее крупным теоретиком "левых" был Бухарин.
      Идею немедленного разрыва переговоров в Брест-Литовске и непосредственного перехода к "революционной войне" против международного империализма "левые коммунисты" обосновывали рядом аргументов как общепринципиального, так и конкретно-исторического порядка. И если первые из них были следствием безграничного революционного романтизма, то в основе вторых, говоря словами Бухарина, лежали соображения "самого строгого и холодного расчета"65. В историографии уже обращалось внимание на это66, но для большинства советских историков "левые коммунисты" все еще остаются безрассудными авантюристами и романтиками. Правда, теперь, с учетом реабилитации Бухарина, в литературе, как правило, подчеркивается честность и прямота, с которыми "левые" отстаивали свои принципы. В данном случае исследователи идут строго за Лениным - главным оппонентом Бухарина и его единомышленников, подвергавшим критике в основном их ультрареволюционную фразеологию.
      Во второй период мирных переговоров Ленин постепенно пришел к осознанию реальной ситуации на советско-германском фронте и опасности любых рискованных экспериментов в отношениях с Германией. Именно поэтому даже план Троцкого, ничего общего не имеющий с предложениями "левых коммунистов", но довольно рискованный, Ленин сразу же после ознакомления с ним, то есть уже 3(16) января, нашел "дискутабельным", предложив Троцкому отложить его окончательное проведение в жизнь до принятия решения в Петрограде67. Ленин впервые всерьез задумался над возможностью сепаратного аннексионистского мира с Германией и ее союзниками вскоре после ознакомления с австро-германскими условиями мирного договора от 15(28) декабря. В конце декабря (начале января) в одном из своих черновых набросков он поставил этот вопрос наряду с теми, которые требовали непосредственного решения68. Ко времени возвращения Троцкого в Петроград (а он, видимо, приехал 7(20) января) у Ленина уже существовало твердое убеждение в необходимости немедленного заключения сепаратного мира.
      Свои мысли по этому поводу Ленин изложил в виде тезисов, которые огласил на специальном совещании членов ЦК с рядом партийных работников, состоявшемся 8(21) января. Неизбежность незамедлительного подписания аннексионистского договора была обоснована двумя важнейшими причинами - разложением российской армии и непредсказуемостью сроков германской революции. В данных условиях, считал Ленин, вести революционную войну решительно невозможно, "ибо крестьянская армия, невыносимо истомленная войной, после первых же поражений - вероятно, даже не через месяцы, а через недели - свергнет социалистическое рабочее правительство"69. Стремясь к передышке на германском фронте, чтобы "иметь вполне развязанные руки для победы над буржуазией сначала в своей собственной стране и для налаживания широкой и глубокой массовой организационной работы", Ленин предложил отказаться от тактики искусственного затягивания переговоров70. В послесловии к тезисам он объяснил свою новую тактическую позицию изменением объективных условий, складыванием иной, чем прежде, общественно-экономической и политической ситуации, в которой оказалась Советская Россия71.
      На совещании в ЦК присутствовали 63 человека. После обсуждения ленинских тезисов72 состоялось голосование, которое показало, что большинство присутствующих не приняло точку зрения Ленина. За нее голосовали только 15 участников совещания, 32 выступили за немедленную революционную войну, 16 присоединились к позиции Троцкого73. После этого обсуждение вопроса о мире было перенесено в ЦК, где Ленину также не удалось добиться преимущества. 11(24) января на заседании Центрального Комитета большинство голосов (9 против 7) получила формула Троцкого. Она была поддержана, в частности, "левыми" членами ЦК, рассчитывавшими, что ее реализация в итоге приведет к революционной войне.
      В отличие от Троцкого и его сторонников "левые" в тот момент, по-видимому, довольно пессимистически оценивали вероятность возобновления Германией мирных переговоров с Советской Россией в случае перехода вермахта в наступление. Почувствовав их настроение, Ленин еще до окончательного голосования внес частичные коррективы в свою позицию: не настаивая более на немедленном заключении мира, он предложил всячески затягивать мирную конференцию. Это предложение было принято 12 голосами против одного74. Только Зиновьев продолжал настаивать на немедленном подписании аннексионистского договора, подчеркивая, что оттягиванием Советское правительство лишь ухудшит условия мира75.
      На следующий день точка зрения Троцкого была одобрена большинством голосов объединенного заседания центральных комитетов большевиков и левых эсеров, постановившего предложить эту позицию на рассмотрение III Всероссийского съезда Советов76. Сторонники подписания мира вновь оказались в меньшинстве: в то время в ЦК большевистской партии за мир, кроме Ленина и Зиновьева, выступали только Артем (Сергеев), Свердлов, Смилга, Сокольников, Сталин и Стасова. Несколько позже к ним присоединился Мураиов77. В ЦК партии левых эсеров идею мира пропагандировали Спиридонова, Калегаев, Трутовский, Малкин и Биценко78. Как отмечал впоследствии Троцкий, это решение обоих центральных комитетов правящих партий, по установившейся тогда практике, получило силу постановления Совнаркома79.
      14(27) января написанная Троцким резолюция по вопросу о мире была принята III Всероссийским съездом Советов. Его делегаты одобрили все заявления и практические усилия Советского правительства, направленные на достижение всеобщего демократического мира, поручив делегации в Брест-Литовске "отстаивать принципы мира па основах программы Русской революции"80. Конкретных указаний делегации III съезд Советов не дал, оставив в силе решение обоих ЦК и предоставив Совнаркому свободу действий по его реализации.
      Несмотря на это, часть руководителей "левых коммунистов" усмотрела в резолюции съезда, поскольку в ней отсутствовало прямое указание на недопустимость подписания мирного договора, противоречие постановлению ЦК и 15(28) января направила в ЦК партии заявление, потребовав для окончательного разрешения вопроса о мире созыва в течение недели партийной конференции81. Это требование было Центральным Комитетом отклонено. Против него выступили даже некоторые "левые" члены ЦК, в том числе Урицкий, специально подчеркнувший: "На съезде Советов прошла точка зрения Троцкого, т. е. та же, что принята ЦК"82. По предложению Ленина ЦК 19 января (1 февраля) постановил вместо конференции созвать 20 февраля (т. е. 5 марта)83 съезд партии84.
      Троцкий не присутствовал на заседании ЦК 19 января (1 февраля), так как сразу после принятия III съездом Советов резолюции по вопросу о мире выехал в Брест-Литовск, где 17(30) января были возобновлены мирные переговоры. На третьем, завершающем их этапе, бесплодность дальнейших дискуссий была очевидна для обеих сторон, но закрывать конференцию не спешили ни советские представители, ни делегаты держав Четверного союза. Это было связано с подготовкой сепаратного соглашения Германии и ее союзников с УНР, по которому Украина фактически оккупировалась австро-германскими войсками. 27 января (9 февраля) была достигнута соответствующая договоренность, и делегации Четверного союза сразу же в ультимативной форме потребовали от делегации РСФСР дать ответ на свои условия мирного договора.
      28 января (10 февраля) на вечернем заседании конференции Троцкий от имени Советского правительства огласил декларацию, в которой содержался отказ от подписания аннексионистского договора и в то же время состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией объявлялось прекращенным. Отмечалось также, что российским войскам будет отдан приказ о полной демобилизации по всему фронту" Кроме Троцкого указанный документ подписали Карелии, Иоффе, Покровский, Биценко и Медведев85. Подпись последнего означала, что Украинская Советская Республика не только полностью разделяет политику Советской России, но и не признает сепаратного соглашения, заключенного с союзными державами Радой.
      В оглашенной Троцким декларации советская историография до сих пор видит еще один акт "предательства" с его стороны. При этом исследователи ссылаются на то, что Троцкий якобы нарушил директивы партии и правительства. В действительности же, отвергая немецкий ультиматум, Троцкий действовал в соответствии с решением ЦК обеих правящих партий, а также в духе резолюции III Всероссийского съезда Советов. Между ним и Лениным существовала личная договоренность "держаться" до ультиматума немцев, а после ультиматума - сдать позиции86. Но нельзя не признать, что такая договоренность шла вразрез с постановлением ЦК. Письменной директивы Ленина подписать мир Троцкий не имел. В ответ на свой запрос по поводу ультиматума он получил лишь телеграмму (за подписями Ленина и Сталина), в которой говорилось: "Наша точка зрения Вам известна; она только укрепилась за последнее время"87.
      Что означала данная телеграмма: приказ председателя Совнаркома подписать договор или подтверждение решения ЦК? Скорее всего последнее, тем более, что под телеграммой стояла подпись не только Ленина, по и Сталина. То, что Троцкий действовал в соответствии с решением ЦК, подтверждается и выступлениями ряда делегатов VII съезда РКП(б). Кроме Троцкого об этом говорили Крестинский, Радек, Зиновьев, Ломов. Зиновьев, например, заявил: "Тов. Троцкий по-своему прав, когда сказал, что действовал по постановлению правомочного большинства ЦК. Никто [этого] не оспаривал". Не менее красноречива была реплика Ломова: "Тов. Троцкий вел эту линию... Эта линия была линией Центрального Комитета"88.
      Известие о разрыве переговоров, судя по имеющимся документам и материалам, было воспринято в большевистской партии и в стране в целом весьма позитивно. Оптимизма прибавляло, в частности, то, что советская делегация вернулась из Брест-Литовска с почти полной уверенностью в невозможности германского наступления89. Даже такие сторонники мира, как Зиновьев и Свердлов, в этих условиях испытали серьезные колебания. Выступая 29 января (11 февраля) на заседании Петроградского Совета, созванном, чтобы дать оценку поведению делегации, Зиновьев заявил: "Нет сомнения, что выход из создавшегося положения, найденный нашей делегацией в Бресте, был единственно правильный". По предложению Зиновьева Петроградский Совет принял написанную им же резолюцию, в которой одобрялось "заявление, сделанное русской мирной делегацией в Бресте 28 января 1918 г."90.
      14 февраля декларация Троцкого получила официальную поддержку и на заседании Центрального Исполнительного Комитета. От имени его Президиума соответствующую резолюцию внес Свердлов. В ней, в частности, говорилось: "Заслушав и обсудив доклад мирной делегации, ЦИК вполне одобряет образ действий своих представителей в Бресте... ЦИК глубоко убежден в том, что рабочие-социалисты всех стран вместе с трудящимся классом России признают полную правильность той политики, которую в течение всего времени переговоров вела в Бресте делегация российской социалистической революции"91. В те дни определенную надежду на то, что "демократический" выход из войны удался, по-видимому, разделял и Ленин92. По крайней мере, Троцкий в своих воспоминаниях неоднократно настаивал на этом.
      Затишье на фронте продолжалось недолго. 16 февраля германское командование заявило о прекращении перемирия и возобновлении с 12 часов дня 18 февраля военных действий93. Вскоре после получения известия об этом, 17 февраля вечером, состоялось заседание ЦК РСДРП(б). На голосование было поставлено несколько предложений, главное - немедленное обращение к Германии с целью возобновления переговоров для подписания мира. 6 голосами против 5 оно было отклонено. Против него голосовал и Троцкий, ибо, с его точки зрения, для всех, кто следил за развитием событий, германское заявление могло означать не более, чем дипломатический маневр. Но когда на голосование был поставлен вопрос: "Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?". Троцкий вместе с Лениным ответил на него положительно. 6 голосами против одного при 4 воздержавшихся указанный вопрос был решен позитивно. За революционную войну не высказался никто94.
      Факт немецкого наступления стал очевиден к вечеру 18 февраля: немцы ускоренным маршем продвигались к Двинску. В создавшейся ситуации Троцкий присоединился к сторонникам Ленина и вместе с ними в тот же вечер на заседании ЦК проголосовал за немедленное обращение к германскому правительству с предложением незамедлительного заключения мира95. 7 голосами против 5 решение было принято. На следующее утро соответствующее постановление вынес Совнарком, тогда же германскому верховному командованию была направлена (за подписями Ленина и Троцкого) радиограмма96.
      Немцы, однако, начали тянуть время. Между тем их наступление развивалось: 19 февраля они заняли Двинск и Полоцк и двинулись в направлении Петрограда. 20 февраля они сообщили, что радиограмма Советского правительства не может рассматриваться как официальный документ, и запросили ее письменное подтверждение97. Требуемый документ был незамедлительно послан со специальным дипломатическим курьером, который 23 февраля вернулся в Петроград с новыми германскими условиями мира, составленными в крайне ультимативной форме98. Их требовалось принять до 7 час. утра 24 февраля, после чего представителям Советской России предлагалось немедленно выехать в Брест-Литовск и в течение трех дней подписать мирный договор, который затем следовало ратифицировать в течение двух недель.
      Новый германский ультиматум содержал еще более обширные территориальные притязания: отторжение от России не только Польши, Литвы, Курляндии и части Белоруссии, но и всей Эстляндии и Лифляндии. Россия должна была вывести свои войска с территории Украины и Финляндии и заключить мир с правительством антисоветской Центральной Рады. Чрезвычайно тяжелыми были экономические и военно-политические условия договора99.
      23 февраля было созвано заседание ЦК РСДРП(б). После выступления Свердлова, огласившего германские условия мира, и Троцкого, разъяснившего некоторые технические детали, связанные со сроками принятия окончательного решения, слово взял Ленин, призвавший собравшихся принять изложенные условия. Его поддержали Зиновьев, Свердлов, Сокольников и - с некоторыми колебаниями - Сталин. С решительными возражениями выступили Бухарин, Урицкий и Ломов. Определенные сомнения в убедительности доводов Ленина высказали Троцкий и Дзержинский, которые наряду с Крестинским и Иоффе в решающий момент голосования против ленинского предложения не выступали. В результате предложение Ленина было принято 7 голосами против 4 при 4 воздержавшихся100. Троцкий, оставаясь верным своей концепции, еще 22 февраля сделал официальное заявление об уходе с поста наркома по иностранным делам. Это был правильный шаг. Для Германии и ее союзников такое решение означало радикальный поворот во внешней политике Советского государства, что должно было усилить их доверие к готовности большевиков подписать мирный договор.
      Затем состоялось объединенное заседание центральных комитетов РСДРП(б) и партии левых эсеров, а также совместное заседание фракций ЦИК101; оба закончились безрезультатно. 24 февраля в 3 часа утра собрался ЦИК. С кратким докладом выступил Ленин. Он сказал: "Мы сделали все, что возможно, для того, чтобы затянуть переговоры, мы сделали даже больше, чем возможно, мы сделали то, что после брестских переговоров объявили состояние войны прекращенным, уверенные, как были уверены многие из нас, что состояние Германии не позволит ей зверского и дикого наступления на Россию. На этот раз нам пришлось пережить тяжелое поражение, и поражению надо уметь смотреть прямо в лицо"102. Ленин призвал собравшихся принять германские условия мира103. Его поддержал представитель большевистской фракции ЦИК Зиновьев. Меньшевики-интернационалисты, правые и левые эсеры, максималисты и анархисты высказались против. Исход дела решило проведенное в конце заседания поименное голосование: 116 голосами против 85 при 26 воздержавшихся была одобрена резолюция большевистской фракции о принятии германских условий мира104.
      В то же утро соответствующее постановление было вынесено Совнаркомом105, о чем незамедлительно было сообщено германскому правительству. В ставку германского верховного командования был направлен специальный дипломатический курьер, вручивший представителям вермахта официальный ответ Советского правительства106. В ночь с 24 на 25 февраля в Брест-Литовск для подписания мирного договора выехала советская делегация в составе Г. Я. Сокольникова, Л. М. Карахана, Г. В. Чичерина и Г. И. Петровского. Туда были направлены также политический консультант делегации Иоффе и военные консультанты Алъфатер, Липский, Данилов и Андогский.
      1 марта советской делегации был вручен окончательный текст условий мирного договора, еще более тяжелых, чем содержавшиеся в ультиматуме от 22 февраля: в него было добавлено требование об отторжении Турцией от России округов Ардагана, Карса и Батума107. 3 марта мирный договор был подписан. Только после этого германское верховное командование отдало приказ о прекращении военных действий в России.
      Но договор предстояло еще ратифицировать. Важнейшими вехами на этом пути стали VII съезд РКП(б) и IV Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов. VII съезд проходил в Петрограде с 6 по 8 марта 1918 года. Первым в повестке дня стоял вопрос о войне и мире. С докладом выступил Ленин, с содокладом - Бухарин. В сжатом виде они изложили взгляды двух направлений в партии: сторонников ратификации договора и "левых коммунистов", настаивавших на его аннулировании108. После жаркой дискуссии состоялось голосование внесенных на съезд резолюций - ленинской и предложенной группой противников ратификации. 28 голосами "за" при 9 "против" и одном воздержавшемся за основу был принят ленинский проект. После краткого обсуждения было проведено поименное голосование. Ленинская резолюция была одобрена съездом. "За" проголосовало 30 человек, "против" 2, 4 воздержались109.
      15 марта IV Чрезвычайный съезд Советов, по предложению большевистской фракции съезда, поименным голосованием ратифицировал мирный договор110. Завершился один из сложных и противоречивых периодов в истории молодого Советского государства.
      Через несколько месяцев после ратификации Брестского договора, в ноябре 1918 г., в Германии произошла революция. Она была, однако, не социалистической, как ожидали большевики, а буржуазной. Но ее победа, означавшая крушение Германской империи, дала возможность ВЦИК принять 13 ноября постановление об аннулировании насильственного договора с Германией и ее союзниками111.
      Каково же значение Брестского мира в истории нашей страны? Выяснить это можно лишь попытавшись реконструировать систему нравственных и мировоззренческих координат, в которой наши большевики и представители других революционных партий. Надо попять, что среди их ценностных ориентиров Советская власть в России составляла лишь часть огромного целого - мировой социалистической революции, победа которой казалась близкой. Для них не существовало понятия победы социализма в одной стране. Они его попросту отвергали, ибо были прежде всего интернационалистами. В этой системе координат жил и Ленин. "Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, - говорил он на VII съезде РКП(б), - то мы брали его на себя, будучи убеждены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов,.. международная социалистическая революция придет"112.
      Исходя из этой установки, партия определяла направления внутренней и внешней политики Советской России. В ожидании мировой революции большевики и Ленин пытались первое время, невзирая на полный развал армии и экономическую разруху, с одной стороны, и мощь германского вермахта - с другой, уклониться от признания факта, что Россия войну с Германией проиграла. Война империалистическая должна была, с их точки зрения, в самое ближайшее время перерасти в гражданскую в мировом масштабе, и победу в этой войне должен был одержать мировой социализм. Поэтому они старались на первых порах активно использовать мирные переговоры с противникам не для подписания соответствующего договора, а для достижения совершенно иной цели: воздействовать на международное рабочее движение ради подталкивания мировой революции. Иначе они и не могли в то время поступить.
      Реальное развитие обстановки в мире не соответствовало теоретической схеме революционного романтизма. Представления большевиков о неизбежности мировой революции столкнулись с жестокой реальностью - мощью австро-германского империализма, грозившего раздавить Советскую власть. Результатом этого столкновения и стал Брестский мир. Таким образом, он явился не победой, а первым тяжелым поражением курса на подготовку мировой революции, которая одна могла обеспечить победу социализма в отсталой России. "Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, - отмечал Ленин, - то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной"113. Несмотря на это поражение, общий стратегический курс большевиков и после заключения Брестского мира оставался практически неизменным.
      Брестский мир, следовательно, был серьезным маневром Ленина и его сторонников в области тактики, кратковременным отступлением на извилистом пути борьбы за победу мировой революции. Последняя должна была обеспечить победу социализма в России, но до этой победы надо было дожить. Нужно было спасать Советскую власть, и именно Брестский мир дал рабоче-крестьянскому правительству пусть непрочную и кратковременную, но передышку. Это позволило большевикам высвободить силы для организации сопротивления силам внутренней и внешней контрреволюции.
      Потребовались, однако, многие десятилетия, чтобы наша партия окончательно отошла от концепции мировой революции, осознав: мир взаимосвязан и взаимозависим, его развитие происходит только естественно-историческим путем, и в этом заключается его объективная реальность. Брестский мир был первым шагом на пути к постижению этой истины.
      Примечания
      1. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 13 - 14.
      2. Там же, Т. 27, с. 50.
      3. См., напр., Волковичер И. В. Брестский мир. М. -Л. 1928; Гайсинский М. Борьба с уклонами от генеральной линии партии. М. -Л. 1931; Ильин-Женевский А. Брестский мир и партия. - Красная летопись, 1928, N 1(25).
      4. Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М. 1955, с. 205 - 210.
      5. См., напр., Чубарьян А. О. Брестский мир. М. 1964; Ознобишин Д. В. От Бреста до Юрьева. М. 1966; Гусев К. В. Октябрь и борьба за мир. М. 1968; Никольников Г. Л. Выдающаяся победа ленинской стратегии и тактики (Брестский мир: от заключения до разрыва). М. 1968; его же. Брестский мир и Украина. Киев. 1981; Минц И. И. Год 1918-й. М. 1982; и др.
      6. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 20.
      7. Там же, с. 16 - 17.
      8. Документы внешней политики СССР (далее - ДВП). Т. 1. М. 1957 с 15 - 16.
      9. Там же, с. 16 - 17, 707; Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2. М. 1924, с. 158.
      10. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 77 - 82.
      11. ДВП. Т. 1, с. 22 - 23.
      12. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2, с. 164.
      13. Там же. Т. 17, ч. 1. М. 1926, с. 730.
      14. ДВП. Т. 1, с. 25 - 28.
      15. Там же, с. 28 - 32; Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2, с. 170 - 171.
      16. Биценко и Масловский-Мстиславский представляли партию левых эсеров.
      17. ДВП. Т. 1, с. 38 - 41.
      18. Там же, с. 41 - 42.
      19. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 121 - 122, 461, прим. 50; Ленинский сборник XI, с. 16.
      20. На этом этапе переговоров в состав советской делегации входили: А. А. Иоффе (глава делегации), Л. Б. Каменев, А. А. Биценко, М. Н. Покровский, Л. М. Карахан (секретарь), М. П. Павлович, несколько военных консультантов, а также представители трудящихся. Судя по воспоминаниям одного из военных консультантов делегации, генерала А. А. Самойло, ее состав на протяжении всего периода переговоров оставался довольно подвижным (Самойло А. Две жизни. Л. 1963, с. 219).
      21. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2, с. 199.
      22. Известия ЦИК, 2.XII.1917.
      23. ДВП. Т. 1, с. 47 - 51.
      24. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 117 - 118.
      25. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2, с. 199, 207, 210, 214 - 215.
      26. Там же, с. 215.
      27. См., напр., Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 17.
      28. Известия ЦИК, 10.XII.1917.
      29. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 2, с. 206 - 210
      30. ДВП. Т. 1, с. 58 - 59.
      31. Там же, с. 59 - 61.
      32. Каменев Л. Б. Доклад мирной делегации. - Известия ЦИК 20.XII.1917.
      33. Известия ЦИК, 14.XII.1917.
      34. Там же.
      35. Известия ЦИК, 21, 20.XII.1917.
      36. ДВП. Т. 1, с. 67 - 70.
      37. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 181, 473, прим. 78.
      38. Общеармейский съезд по демобилизации армии проходил в Петрограде с 15(28) декабря 1917 г. по 3(16) января 1918 года. В его задачу входила разработка мер быстрой и планомерной демобилизации старой армии и формирования новой, революционной.
      39. Текст резолюции был написан Троцким (см. Троцкий Л. Соч. Т. 3 ч. 2 с. 240 - 242).
      40. Известия ЦИК, 21, 24.XII.1917.
      41. См. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 616 - 617.
      42. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 180.
      43. Ни ответов на ленинские вопросы, ни материалов, обобщающих ответы, в архивах не обнаружено (см. там же, с. 179 - 180, 472, прим. 77).
      44. См. Ленинский сборник XI, с. 17.
      45. В первоначальном проекте резолюции было написано: "Затягивать мирные переговоры".
      46. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 181.
      47. В этой связи странным представляется утверждение Чубарьяна, что ответы делегатов съезда на вопросы Ленина укрепили его мнение "о необходимости заключения мира" (Чубарьян А. О. Ук. соч., с. 106).
      48. Цит. по: Троцкий Л. Д. О Ленине. Материалы для биографа. М. [1924], с. 78; см. также: Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 2. Берлин. 1930, с. 87.
      49. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 10 - 11, 619.
      50. Там же, с. 9.
      51. Известия ЦИК, 11, 12.I.1918.
      52. Там же. 19.XII.1917.
      53. Там же, 2.I.1918; Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 72. 57.
      54. О том, что признание полномочий делегации УНР являлось "предательством" со стороны Троцкого, см., напр., Чубарьян А. О. Ук. соч., с. 128; Никольников Г. Л. Брестский мир и Украина, с. 46. В указанных работах, к сожалению, не ставился вопрос, почему "предательское поведение" Троцкого не вызвало возражений ни со стороны членов советской делегации, ни со стороны ЦК РСДРП (б) и ВЦИК.
      55. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 69 - 70.
      56. Там же, с. 71 - 72.
      57. Там же, с. 72. 8(21) января в Брест-Литовск прибыла делегация Советской Украины в составе председателя Всеукраинского ЦИК Е. У. Медведева и народного секретаря по военным делам В. М. Шахрая. Однако делегации Четверного союза продолжали признавать УНР.
      58. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 225.
      59. Текст письма не сохранился, но об изложенной в нем концепции можно судить по более поздним выступлениям Троцкого (Троцкий Л. Д. О Ленине, с. 81; его же. Моя жизнь, с. 108 - 109; его же. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 631, 662).
      60. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 30.
      61. Троцкий Л. Д. Моя жизнь, с. 107.
      62. Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями (ноябрь 1917 г. - февраль 1918 г.). Сб. док. М. 1957, с. 191.
      63. Социал-демократ. Москва, 12.I.1918.
      64. Троцкий Л. Д. О Ленине, с. 82.
      65. Седьмой (экстренный) съезд РКП(б). Март 1918 года. Стеногр. отч. М. 1962 с. 32.
      66. Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888 - 1938. М. 1988. с. 95 - 98.
      67. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 225.
      68. См. там же, с. 188 - 189.
      69. Там же, с. 250.
      70. Там же, с. 244.
      71. См. там же, с. 253 - 254.
      72. Протокол совещания не сохранился. Существуют лишь конспективные записи выступлений противников немедленного мира, которые вел Ленин (см. Ленинский сборник XI, с. 41 - 44).
      73. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 255.
      74. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 - февраль 1918 М. 1958, с. 173.
      75. Зиновьев Г. Год революции (февраль 1917 г. - март 1918 г.). Л. 1925, с. 751; Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. 66.
      76. Социал-демократ, 14.I.1918.
      77. На заседании ЦК РСДРП(б) 11(24) января Сокольников присутствовал с правом совещательного голоса. Сталин и Стасова впоследствии на заседании ЦК допускали некоторые колебания в вопросе о мире (см. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 167 - 173, 178, 204, 212, 190 - 191; Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. 53.
      78. См. об этом: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 384; Троцкий Л. Д. О Ленине, с. 87; Владимирова В. Левые эсеры в 1917 - 1918 гг. - Пролетарская революция, 1927, N 4 (63), с. 110. Судя по воспоминаниям Л. Ступоченко, являвшейся в то время депутатом Петроградского Совета, в ЦК партии левых эсеров идею мира, по-видимому, поддерживал и Камков (см. Ступоченко Л. В "Брестские" дни (Воспоминания очевидца). -Пролетарская революция, 1923 N 4 (16) с. 105).
      79. Троцкий Л. Д. Моя жизнь, с. 112.
      80. ДВП. Т. 1, с. 91.
      81. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 181.
      82. Там же, с. 176.
      83. С 1(14) февраля 1918 г. на территории Советской России был введен григорианский календарь.
      84. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 175, 179; Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. XI.
      85. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 104, 106.
      86. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 30.
      87. Там же. Т. 35, с. 332.
      88. Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. 128, 134 - 135, 137.
      89. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 1, с. 115; его же. Моя жизнь, с. 115; его же. От Октябрьской революции до Брестского мира, с. 150 - 153.
      90. Зиновьев Г. Год революции, с. 459, 460.
      91. Известия ЦИК, 15(2).II.1918.
      92. Троцкий Л. Д. О Ленине, с. 87; его же. Моя жизнь, с. 115.
      93. ДВП. Т. 1, с. 105.
      94. Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б), с. 194 - 195.
      95. Там же, с. 204.
      96. ДВП. Т. 1, с. 106.
      97. См. Ленинский сборник XI, с. 26.
      98. ДВП. Т. 1, с. 714; Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 287.
      99. ДВП. Т. 1, с. 112 - 113.
      100. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 211 - 215.
      101. Там же, с. 218; Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 2. Бэнсон. 1985, с. 20; Ступоченко Л. Ук. соч., с. 102 - 106; Врач ев И. Ночь в Таврическом дворце. -Знамя 1988, N И, с. 186 - 189.
      102. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 378.
      103. См. там же, с. 376.
      104. Известия ВЦИК, 3.III.1918; Враче в И. Ук. соч., с. 191 - 192; Ступоченко Л. Ук. соч., с. 109 - 111.
      105. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 381, 491, прим. 149.
      106. См. Ленинский сборник XI, с. 28.
      107. ДВП. Т. 1, с. 121.
      108. Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. 7 - 40.
      109. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 35 - 36; Седьмой (экстренный) съезд РКП(б), с. 197 - 199, 121, 127.
      110. Стенографический отчет 4-го Чрезвычайного съезда Советов рабочих, солдатских крестьянских и казачьих депутатов. М. 1920, с. 64.
      111. ДВП. Т. 1, с. 565 - 567.
      112. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 11.
      113. Там же.
    • Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины
      By Saygo
      Корецкий В. И. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины // Вопросы истории. - 1967. - № 5. - С. 32-50.
      В последние годы внимание советских историков вновь привлечено к земским соборам XVI века1. Изучаются причины их созыва, обстановка, в которой они действовали, вопросы, обсуждавшиеся на них, состав участников. Поставлены важные проблемы о принципиальной общности и существенных особенностях социальной природы земских соборов в России и сословно-представительных учреждений Западной Европы, о созыве земских соборов в России XVI в. в связи с классовой и внутриклассовой борьбой, о "совещаниях соборной формы" и др. Делаются попытки уточнить, сколько было соборов в XVI в. и когда они созывались. Акад. М. Н. Тихомиров, указав на факт созыва земского собора 1580 г., справедливо предположил, что могли быть и другие, неизвестные до сих пор историкам земские соборы XVI в., заполняющие "громадный промежуток времени" между 1566 и 1580 годами2. Предположение М. Н. Тихомирова вскоре получило подтверждение в известии о земском соборе 1575 года3. Изучение этого земского собора представляет большой интерес в связи с "поставлением" Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Русии". При оценке такого необычного шага Ивана Грозного мнения историков разделились.
      П. А. Садиков объяснял "политический маскарад" 1575 - 1576 гг. той обстановкой "бескоролевья", которая сложилась тогда в Польско-Литовском государстве. Чтобы обеспечить себе избрание на польский трон, Иван Грозный и поставил Симеона "великим князем всеа Русии", а сам назвался просто "князем Московским"4. Однако это предположение противоречит поведению Ивана IV во время переговоров с польско-литовской стороной, когда одним из главных требований Грозного было признание за ним полного царского титула5. И в дипломатических документах, адресованных другим государствам, например, Дании, Швеции, Турции, везде в 1575 - 1576 гг. фигурировал полный царский титул Ивана Грозного6. В повседневной дипломатической практике "доставление" Симеона Бекбулатовича замалчивалось, а самого "великого князя" иностранным послам даже не показывали. В свете этих данных предположение П. А. Садикова не может быть принято.
      Автор разделяет точку зрения тех исследователей7, которые видят причины "поставления" Симеона Бекбулатовича в особенностях внутренней политики Ивана Грозного. Однако нам хотелось бы показать, что лучшему пониманию как причин загадочного царского поступка, так и последовавших затем мероприятий Ивана IV может служить изучение обстоятельств созыва земского собора в Москве осенью 1575 года. В выяснении взаимосвязи этих двух событий, их классовой направленности, характера и объема произведенного в 1575 - 1576 гг. нового разделения государства, напоминавшего во многом опричнину 1565 - 1572 гг., и состоит цель настоящей статьи.
      ***
      В 70-х годах XVI в. Россия переживала тяжелое хозяйственное разорение. Первые ощутимые признаки его проявились уже в 60-х годах, а спустя десятилетие это разорение приняло угрожающие размеры8. Источники позволяют увидеть главную причину хозяйственного упадка страны в резком возрастании государственных налогов в связи с Ливонской войной, опричными перетасовками и правежами Грозного.
      Правительство, сталкиваясь с надвинувшимся на страну хозяйственным разорением, пыталось как-то этому противодействовать. В 1572 - 1573 гг. был организован даже специальный приказ во главе с князем Д. А. Друцким и дьяком Киреем Гориным по продаже в Московском уезде запустевших поместий в вотчины. В этом же приказе выдавались льготные грамоты на запустевшие вотчины в ряде центральных уездов9. Из дошедших до нас немногих льготных грамот можно заключить, что выдавались они по преимуществу представителям дворянских верхов, связанных с опричниной.
      Правительство более широко пыталось поставить продажу "порозжих" поместных земель. По указу 1572 - 1573 гг., "порозжие" поместные земли должны были продаваться в Московском уезде не только служилым и приказным людям, но и "мочным гостям"10. Основная цель этого указа состояла в преодолении "пустоты", катастрофически развившейся именно на поместных землях и усугубленной в Московском уезде набегом крымского хана Девлет-Гирея в 1571 году.
      Названный приказ просуществовал недолго, до 1577 года. Последние два года его возглавлял уже не Д. А. Друцкий, казненный Грозным, а князь И. Гагарин. Все заключенные сделки записывались в "продажный список", который до нас, к сожалению, не дошел. О социальном составе покупателей можно судить по нескольким сохранившимся купчим и упоминаниям о покупках в писцовых книгах Московского уезда. В числе покупателей - князь И. М. Глинский, боярин И. В. Годунов, дьяки Андрей и Василий Щелкаловы, Сапун Аврамов, Шемет Иванов, Рохманин Русинов и лица менее значительные, но близкие ко "двору" Ивана Грозного и его дворцовому хозяйству, - государевы конюхи, псари и т. п.11. Таким образом, продажа запустевших поместий под Москвой имела, помимо экономической, еще и политическую цель - иметь близ столицы надежных служилых людей, лично преданных царю.
      Однако правительственные меры по борьбе с запустением успеха не имели. Напротив, продолжая взимать налоги "с пуста" с оставшихся крестьян, правительство способствовало еще большему упадку поместий и вотчин. Столкнувшись с острой нехваткой денежных средств, прежде всего для ведения Ливонской войны, Иван Грозный обратил внимание на церковные богатства. Разгромив во время опричнины крупных светских феодалов при помощи духовных12, Иван Грозный в начале 70-х годов меняет свою политику в отношении церкви. Указом от 9 октября 1572 г. были запрещены земельные вклады в крупные монастыри во всем государстве и установлено правило обязательного "доклада" правительственным органам в случае вклада в мелкие монастыри13. Испытывая острую нужду в деньгах для продолжения войны, государственная власть рассчитывала получить их из монастырских сокровищниц.
      Однако церковники отнюдь не склонны были добровольно делиться своими богатствами с государством. Вспыхнула ожесточенная борьба, в ходе которой Иван Грозный применил излюбленные приемы подавления политических противников - опалы и казни. Ряд высших церковных иерархов был обвинен в различных предосудительных для их сана поступках, на них были заведены судебные дела. По свидетельству англичанина Джерома Горсея, находившегося в это время в России, Иван IV предложил также монастырям доставить "вернейший и точный инвентарь всех сокровищ и годового дохода", получаемого каждым монастырем от всех своих владений14. Это сообщение Горсея получает косвенное подтверждение в Троицкой вкладной книге 1673 г., где сохранились ссылки на "ризные книги" монастырской казны "83-го года", то есть 1574 - 1575 годов15. Взятие на учет монастырских ценностей, составление инвентарей, отпись "на государя" части монастырских земель - все это порождало среди монастырской братии глухое недовольство.
      В такой напряженной обстановке осенью 1575 г. в Москве собрался земский собор. Созванный на восемнадцатом году Ливонской войны, этот собор стал известен историкам совсем недавно. Сведение о нем было обнаружено в разрядных книгах пространной редакции, где приводилась запись от 30 сентября 1575 г. о том, что "велел государь боярам и воеводам князю Ивану Юрьевичю Булгакову-Голицыну и иным воеводам и большим дворянам з берегу и из украйных городов быта к Москве по списку для собору"16.
      Некоторое представление о том, кого же из наиболее крупных военачальников вызвал Иван IV в Москву "з берегу" для участия в земском соборе, дает сопоставление весенних и осенних разрядных назначений 1575 года. В столицу направился И. Ю. Булгаков-Голицын и, надо полагать, также И. В. Шереметев, В. Ю. Голицын, П. И. Татев, принимавшие участие в земском соборе 1566 года. Некоторые участники земского собора 1566 г., например, В. И. Телятевский, А. Палецкий, Р. В. Охлябинин, были оставлены Иваном IV для несения береговой службы и на земском соборе не присутствовали. Таким образом, самый факт участия на предыдущем земском соборе еще не влек за собой участия на следующем - эти дворяне могли быть посланы и на другую "государеву службу".
      Бояре, воеводы и "большие" дворяне из войска, сконцентрированного на южных границах, и из пограничных городов отправлялись в Москву на собор "по государеву указу", "по списку", что не позволяет преувеличивать значение выборности, избирательной борьбы и т. п. в деятельности русских земских соборов XVI века. Поскольку на их проезд в Москву требовалось некоторое время, начало заседаний земского собора надо отнести к первой половине октября 1575 года.
      Наряду с думными чинами и представителями дворянства, прибывшими из войска и южных городов для участия в работе земского собора, были вызваны и высшие церковые иерархи, члены "освященного собора". 30 декабря 1575 г. старец Гурий Ступишин подал в Иосифо-Волоколамский монастырь "память разходную, как жил на Москве с ыгуменом в соборе", на общую сумму в 100 руб. 22 алт. 4 ден.17. С сентября 1575 г. в Москве находились епископы и архиепископы из различных районов России, на содержание которых по монастырям собирались деньги. В приходо-расходной книге Иосифо-Волоколамского монастыря за 1575/76 г. сохранилась запись о посылке "к Москве с Ыевом с Русиным 10 алтын на колачи, давати владыком на корм"18. Для чего они были вызваны в столицу, мы узнаем из "Летописца новгородским церквам божиим" (так называемая 3-я Новгородская летопись), где рассказано о поездке новгородского архиепископа Леонида в Москву ("и приеха к Москве на собор") и о его казни "повелением" Ивана Грозного "у Пречистой на площади", то есть на площади перед кремлевским Успенским собором19.
      Это ценное известие С. Б. Веселовский отнес к "7081" (1572/73 г.)20. Однако обращение к актовому материалу и к "Краткому летописцу новгородских владык" позволяет датировать события значительно точнее. Леонид не мог быть казнен в 1573 г., ибо последняя из выданных им жалованных грамот своему дворецкому князю Л. П. Солнцеву на поместье в Городищенском погосте датирована 14 августа 1575 года21. В "Кратком летописце" имеется указание на то, что Леонид, поставленный новгородским архиепископом 6 декабря 1571 г., был на владычестве "четыре года без полуторамесяца", что ведет нас к октябрю 1575 года. Между тем в тексте летописца сказано, что Леонид умер в Москве 20 октября, без указания года22. Итак, казнь новгородского архиепископа Леонида последовала 20 октября 1575 г. в связи с его приездом на земский собор.
      В 20-х числах октября того же года одновременно с Леонидом на площади перед кремлевским Успенским собором, в котором в XVI в. обычно происходили заседания земских соборов, был казнен ряд бояр, дворян, видных приказных деятелей и высших церковных иерархов. Свидетельства об этих казнях содержатся в Пискаревском и Соловецком летописцах23. Здесь говорится о казни боярина князя А. П. Куракина, окольничих П. В. Юрьева, И. А. Бутурлина, Н. В. Борисова, дьяка С. Ф. Мишурина, новгородского архиепископа Леонида, архимандрита Чудова монастыря и протопопа кремлевского Архангельского собора. Кроме того, добавляют летописцы, были казнены и "многие другие". Даниил Принц, прибывший в Москву осенью 1575 г. с посольством от Габсбургов, говорит о 40 казненных дворянах и называет официальную версию расправы над ними - заговор на жизнь царя24. Об "изменах" и "неповиновении" подданных говорил в ноябре 1575 г. сам Иван IV английскому послу Даниилу Сильвестру25. Поэтому упомянутые в синодиках Ивана Грозного и исчезнувшие около 1575 г. из разрядных книг, актов и других документов такие лица, как окольничий князь Б. Д. Тулупов, князь Д. А. Друцкий, Н. Г. Яхонтов, А. М. Старого, дьяки Дружина Володимеров, Осип Ильин и другие, с большой долей вероятности могут быть также отнесены к числу казненных Иваном Грозным осенью 1575 года26. Через месяц казни возобновились. Известно, что 27 ноября 1575 г. был казнен Дмитрий Андреевич Бутурлин. Новые опалы и казни обрушились, очевидно, и на других27.
      В свете приведенных материалов о земском соборе 1575 г. и массовых казнях в Москве особый интерес приобретает сообщение Джерома Горсея. Он рассказывает о соборных совещаниях в России, в том числе о "великом со всех провинций собрании в Консистории св. духа" (то есть в Успенском соборе) и об острой борьбе на них между царем, высшим духовенством и частью светских феодалов28. Можно предположить, что Горсей подразумевает деятельность именно земского собора 1575 г., ибо в исторических источниках начала 80-х годов XVI в. нет сведений о сочетании таких событий, как земский собор, "заговор" против царя и массовые казни видных дворян и церковных феодалов.
      Суммируя данные русских источников, дополненных известиями иностранцев (Д. Принца, Д. Сильвестра и Джерома Горсея), можно сделать вывод, что земский собор был созван осенью 1575 года. Соборные заседания продолжались с некоторыми перерывами с октября по декабрь включительно. На соборе произошло какое-то крупное выступление против Грозного со стороны дворянства и высшего духовенства, еще более внушительное, чем в 1566 г., когда часть земского дворянства выступила против опричнины29. Это выступление было расценено Иваном IV как "заговор", "мятеж", а участники "заговора" понесли суровое наказание.
      Причина выступления высших духовных иерархов, материальные интересы которых были задеты Грозным, понятна. Но чем было вызвано выступление служилых людей? Чтобы ответить на этот вопрос, надо пристальнее посмотреть на состав казненных. В основном это были бывшие видные опричные деятели (П. В. Юрьев, И. А. Бутурлин, И. В. Борисов, Б. Д. Тулупов, Д. А. Друцкий, С. Ф. Мишурин, А. М. Старого, Дружина Володимеров, Осип Ильин)30. Только Гедиминович, князь А. П. Куракин и Н. В. Яхонтов (из тверского боярского рода Левашовых) не входили в опричнину и принадлежали к числу тех княжеских и боярских родов, которые были высланы "на житье" в Казань Иваном Грозным еще при учреждении опричнины в 1565 году. К ним следует присоединить и Н. Я. Пыжова (из старинного московского рода Хвостовых), также подвергшегося опричной высылке31. Если поведение А. П. Куракина, Н. В. Яхонтова и Н. Я. Пыжова можно объяснить их опальным положением, то этого нельзя сказать о видных опричниках, близких к Грозному и занимавших в 70-х годах важные военные и административные должности. Так, во главе приказа по продаже "порозжих" поместий стоял Д. А. Друцкий, Разбойным приказом ведал Дружина Володимеров, Ямским - С. Ф. Мишурин, Дворцовым - Осип Ильин. Они наиболее ясно могли представить себе внутреннее положение страны и всю тяжесть надвинувшегося на нее хозяйственного разорения. Скорее всего их толкнули на выступление те же соображения, которые заставили на соборе 1580 г. дворянских представителей "всей землей" просить Грозного "о мире, заявляя, что больше того с их сел не возьмешь, против сильного господаря (Стефана Батория. - В. К.) трудно воевать, когда из-за опустошения их вотчин не имеешь на чем и с чем"32. Не прошли мимо них и первые тревожные симптомы недовольства служилой массы затянувшейся войной, сказавшиеся зимой 1574/75 г. и осенью 1575 года33.
      Правительство Ивана IV вследствие финансовых затруднений не всегда выплачивало в срок денежное жалованье служилым людям". В 1574 - 1575 гг. не получили жалованье путивльские и рыльские дети боярские. Эти деньги были им выданы лишь в марте 1576 г. после подачи челобитья.
      То, о чем заговорила в 1580 г. "вся земля", то есть рядовая служилая масса, предсказывали за пять лет до того наиболее дальновидные представители дворянства, выступившие на земском соборе 1575 г. против пагубной политики правительства Ивана Грозного. В этом отношении они как бы продолжили ту линию предостережений, которую начал на земском соборе 1566 г. дьяк И. М. Висковатый. Грозный не внял тревожному сигналу. Казня воевод, руководителей и дьяков важнейших приказов, хорошо знавших жизнь страны и настроения рядовой служилой массы, Грозный подрывал самые основы своей политики. Осенью 1575 г., казнив недовольных, он прибег к необычной мере, озадачившей современников едва ли не больше, чем его таинственный отъезд из Москвы в Александрову слободу в декабре 1564 г. и последующее учреждение опричнины. По словам летописца, царь "производил", передал титул "великого князя всеа Русии" незадолго перед тем крещенному татарскому царевичу Симеону Бекбулатовичу, а сам "назвался "Иван Московский", и челобитные писали так же. А ездил просто, что бояре, а зимою возница в оглоблех. А бояр себе взял немного, а то все у Симеона. А как приедет к великому князю Симеону, и сядет далеко, как и бояря, и Симеон князь велики сядет в царском месте"34. Летописец сообщает, что Грозный даже торжественно короновал ("царским венцом венчал") Симеона Бекбулатовича в Успенском соборе.
      Откуда же Иван IV почерпнул мысль о "вокняжении" Симеона Бекбулатовича, а еще раньше о введении опричнины и разделении Русского государства на две части - опричную и земскую? В этих действиях царя историки справедливо усматривали нечто загадочное и непонятное. В. О. Ключевский видел в "поставлении" Симеона Бекбулатовича грандиозный политический маскарад, но полагал, что "здесь не все - политический маскарад". С. Ф. Платонову смысл этой, по его выражению, "игры или причуды" Грозного вообще представлялся неясным35. В исторической литературе высказывалось предположение, что мысль об учреждении опричнины была подана Ивану IV Марией Темрюковной и ее черкесским окружением36. Русский летописец, напротив, склонен приписывать введение опричнины "совету" "злых людей" В. М. Юрьева и А. Д. Басманова37. Можно указать на известную аналогию между "поставлением" Симеона и позднейшими действиями персидского шаха Аббаса I, который, получив от астрологов предсказание об "уничтожении и казни высокопоставленной особы из причисляемых к солнцу", снял с себя на несколько дней царскую власть и сделал падишахом ремесленника-еретика Юсуфа, которого затем свел с престола и казнил38. По свидетельству "Пискаревского летописца", некоторые современники пытались объяснять поразивший их случай с "поставлением" Симеона тем, что волхвы нагадали подозрительному и суеверному Грозному "перемену": "московскому царю смерть"39. Но если тут говорить о заимствовании, то только Аббаса I у Ивана Грозного. Нетрудно заметить, что эти попытки как-то осмыслить загадочные действия Ивана IV в 1564 - 1565 и 1575 гг. носят весьма приблизительный характер; главное в них то, что они ведут нас в сторону Востока.
      Иван IV любил обосновывать свои поступки ссылками на священное писание и житийную литературу. Можно предположить, что в церковных книгах царь мог найти примеры, оказывавшие влияние по крайней мере на формы претворения в жизнь тех или иных своих политических начинаний. Заметим, кстати, что архаичность этих форм уже неоднократно отмечалась исследователями. Поиски в этом направлении привели нас к "Житию Варлаама и Иоасафа". Это житие представляет собой обработку, приписываемую Иоанну Дамаскину, восточной легенды из жизни Будды40.
      Здесь мы встречаемся с поразительно сходными ситуациями. Царевич Иоасаф, наследовавший после смерти своего отца Авенира царский престол, тяготится властью, хочет отказаться от нее и отправиться в пустыню к своему духовному наставнику Варлааму. Он собирает царский совет ("созва вся старейшины воиньская, препоясанныя, и от градских людей") и объявляет о своем желании поставить во главе государства одного из вельмож - Варахию, мотивируя это тем, что ему "время отити, иде же сам (бог. - В. К.) наставит мя". Не встречая сочувствия своим планам, Иоасаф тайно покидает столицу и, несмотря на протесты подданных и самого кандидата, назначает Варахию царем41.
      Приводится в житии и случай с разделением царства на две части: "И раздели убо вся сущая под областию его страны на двое. Постави же сына царем, всякою царьскою просвети славою, и во отлученное ему царство посла, и (с) светльми оруженосники. Князем же и владыкам; воем же и воеводам повеле всякому хотящему ити с сьшом царевым и град некий многочеловечен отлучи ему в царство и вся дарова ему, еже подобает царем"42.
      Достаточно привести эти места из "Жития Варлаама и Иоасафа", чтобы убедиться, насколько близки к ним в своей основе действия Грозного и во время учреждения опричнины (внезапный отъезд царя в Александрову слободу, разделение государства на две части - опричную и земскую) и особенно при "поставлении" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии".
      Но был ли Грозный при всей своей начитанности знаком с "Житием Варлаама и Иоасафа"? На этот вопрос надо ответить утвердительно. В послании Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь, написанном всего за два года до необычного "вокняжения" Симеона, на это житие есть прямая ссылка43. Житие это использовано и в духовном завещании Грозного 1572 г. и его первом послании к А. М. Курбскому в 1564 г. накануне учреждения опричнины. Есть основания полагать, что рассматриваемое сочинение входило в круг чтения еще юного Ивана IV, определенного Макарием или Сильвестром. Однако у Грозного кроткая восточная легенда приобрела вопреки намерениям его юношеских наставников устрашающие, жестокие черты.
      Знаменитое челобитье Грозного и его сыновей "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу от 30 октября 1575 г. является, по сути дела, программой будущей реформы, представляющей собой не что иное, как возрождение опричнины. Ни характер, ни объем, ни последовательность мероприятий Ивана Грозного в 1575 - 1576 гг. сколько-нибудь полно еще не выяснены. Причина этому - крайняя скудость источников. О деятельности Ивана IV как "князя Московского" дошло до нас всего четыре грамоты, а "великого князя всеа Русии" Симеона около 50 актов, связанных в основном с Новгородом. Однако этих материалов все же недостаточно, чтобы исчерпывающе судить о внутренней политике в те дни, когда Симеон находился на "великом княжении", а Иван IV - на "уделе". Поэтому на основе новых архивных источников попытаемся выделить и хотя бы кратко охарактеризовать ее основные аспекты.
      Самая ранняя грамота Грозного, направленная "от государя князя Ивана Васильевича московского и псковского, и ростовского" на Двину о сборе податей, отделена от его челобитья Симеону Бекбулатовичу всего 19 днями44. Здесь мы встречаемся с наиболее полным наименованием удельного титула Ивана IV, что дает возможность представить себе контуры "удела" в момент его образования. Итак, в "государев удел" в ноябре 1576 г. входили Двина, Псков и Ростов. Весьма вероятно, что в "удел" сразу же были взяты дворцовые волости, например, Аргуновская, Сурярская и др.45. Что касается собственно "московского удела" Ивана IV - Старицы, Дмитрова, Ржевы и Зубцова46, то еще требуется установить время перехода этих мест в "удел". Возможно, что какие-то из них быстро стали "удельными" территориями, что и дало основание Грозному называть себя "князем Московским". Это относится в равной мере к Порхову и Шелонской пятине, зафиксированным в "уделе" более поздними источниками, а также и к землям, прилегающим к Двине, - Пошехонскому, Каргопольскому, Вологодскому уездам и др., о которых известно, что они весной 1577 г. входили во "двор"47.
      Уже зимой 1576 г. Грозный обосновывается в Старице, которая становится второй Александровой слободой. Большой интерес в этом плане представляет изложение в грамоте Симеона Бекбулатовича в Обонежскую пятину указа Ивана IV о высылке детей боярских из Зубцова и Ржевы и испомещения их на землях тех "бояр и дворян, и детей боярских", которых "взял князь Иван Васильевич Московский к себе в удел"48. Следовательно, превращение Старицы в резиденцию Ивана IV повлекло за собой взятие в "удел" близлежащих Зубцова и Ржевы. Указ был дан в феврале - начале марта 1576 г., ибо сохранилась ввозная грамота от 11 марта И. О. и К. О. Безобразовым, испомещенным в Ржевском уезде "против их алексинского поместья"49. Многочисленные случаи высылки помещиков в "государев удел" наблюдаются в Обонежской пятине. В апреле - июне 1576 г. здесь происходила массовая раздача поместий, оставленных теми, кого Иван IV решил взять к себе в "удел"50. В "боярском списке" 1577 г. под особыми рубриками значатся высланные из Зубцова, Старицы и Пскова51. 1 марта 1576 г. из Старицы от имени "государя князя Ивана Васильевича Московского" была послана грамота в Дмитровский уезд, в которой извещалось об отделении поместья Г. М. Елчанинову "к старому его дмитровскому поместью в придачю". Первое упоминание о Дмитровском уезде в составе "удела" относится к 14 февраля 1576 г., когда из казны Иосифо-Волоколамского монастыря было выплачено туровскому приказчику Тонкому Гаврилову "2 алтына з деньгою" в возмещение тех денег, что "давал он в Старице о грамоте о Бужаровской в Дмитров"52. Отсюда можно заключить, что Дмитров уже зимой 1576 г. управлялся из Старицы. По-видимому, Дмитров был взят в "удел" при его учреждении осенью 1575 г. или вскоре после этого.
      К маю 1575 г. документы зафиксировали вхождение в "удел" Порховского уезда53. Однако Шелонская пятина вошла в него не вся. Сохранившаяся от 20 мая 1576 г. грамота "государя князя Ивана Васильевича Московского" в Порхов и отрывок писцовой книги касаются лишь западных погостов Шелонской пятины54, в восточных же действовала в это время администрация Симеона. Так, 7 мая 1576 г. сын боярский Семен Куликов "по государеву, великого князя Симеона Бекбулатовича всеа Русии слову и по грамоте великого князя дьяка Ильи Осеева" отделил в Шелонской пятине в Зарусской половине в Ильменском погосте поместье И. М. Назимову55. 9 июля тот же Куликов опрашивал крестьян Березского погоста Залесской половины Шелонской пятины, стремясь узнать, что "Филип Головачев ко государю в удел взят ли, а то их поместье не отдано ли кому и не владеет ли хто?". Обыскные люди отвечали ему, что "Филипа, господине, государь (Иван IV. - В. К) взял в удел"56. И действительно, в отрывке писцовой книги погостов Шелонской пятины, взятых в "удел", находим в Ручеевском погосте поместье Филиппа Головачева57.
      Упоминание среди "дворовых" городов весной 1577 г. Каргополя, Вологды и Пошехонья наряду с бывшими "удельными" Дмитровым и Ростовом говорит как бы в пользу того, что и они входили в "удел" "Ивана Московского". Если сопоставить эти данные с грамотой Ивана IV на Двину от 19 ноября 1576 г., то получим довольно крупный массив северных уездов, которые, входя ранее в опричнину, затем в "удел" и позднее во "двор", составляли для опричных экспериментов Ивана Грозного более или менее прочную финансовую базу.
      Из этих земель в опричнину в разное время входили только Старица, Ржева, Пошехонье, Вологда, Двина, тогда как Псков и Порхов с другими землями Шелонской пятины, оказавшимися в "уделе", никогда в опричнину не включались, а принадлежность к опричнине Ростова и Дмитрова, на наш взгляд, более чем проблематична58. Поскольку с момента казни Владимира Андреевича, последнего старицкого удельного князя, прошло не более семи лет, "поимание" в "удел" его бывших владений, так же как и владений других удельных князей, вполне объяснимо стремлением Грозного до конца выкорчевать удельно-княжеский сепаратизм. Среди казненных осенью 1575 г. были лица, в прошлом так или иначе связанные со старицкими князьями и выступавшие в пользу кандидатуры Владимира Андреевича во время дворцовых событий 1553 года. Ростов и Дмитров представляли собой уезды, где имелось землевладение "княжат", которым были нанесены сильные удары во время опричнины. Теперь Иван Грозный добивал своих политических противников.
      В 1575 - 1576 гг. Иван IV продолжал то, на чем остановился в момент отмены опричнины в 1572 году. Одной из последних, по данным В. Б. Кобрина, в опричные годы была взята в "государеву светлость" Старица; сейчас она берется в "государев удел" одной из первых. Новгородские - Обонежская и Бежецкая пятины были взяты в опричнину накануне ее отмены59; теперь очередь дошла до Порховского уезда Шелонской пятины и Пскова.
      Дальше на запад в смысле опричных переборов двигаться уже было некуда. Взятие в "удел" Пскова с прилегавшими другими землями Шелонской пятины диктовалось в основном военными соображениями: на 1577 г. намечался грандиозный поход в Ливонию. Иван IV хотел иметь в своем непосредственном тылу земли, населенные преданными ему людьми, составляющие как бы защитную прослойку от Новгорода, хотя и разгромленного опричниками в 1570 г., но все еще, как казалось Грозному, достаточно опасного. По-видимому, "удельные" военно-стратегические опорные пункты располагались по всей русско-литовской границе. В числе "дворцовых городов" в росписи ливонского похода. 1577 г. показаны Себеж, Красный, Опочка и "старо-опричные" - Белев, Козельск, Перемышль и Лихвин60.
      Итак, "удел" 1575 - 1576 гг. не был простым повторением опричнины. Его территория во многом не совпадала с опричной. Однако опричные порядки в 1575 - 1576 гг. распространялись на новые районы Русского государства, свидетельствуя об исключительном упорстве Грозного в его попытках проводить опричную политику в новых условиях. Крупную роль при этом играли и военно-стратегические планы. Остальная территория страны находилась в повседневном управлении Симеона Бекбулатовича, конечно, и здесь важные вопросы решались самим Иваном IV61.
      С. М. Каштанов обратил внимание на необычность, формуляра жалованных грамот Ивана IV 1575 - 1576 гг. в Казань на земли Троице-Сергиева монастыря62. Все они даны от имени Ивана IV как царя и великого князя всея Руси. Возможно, что объяснение этому следует искать не в особом статусе Казанской земли (чтобы утверждать это, надо иметь в руках правительственные акты светским землевладельцам), а в особенностях политики Грозного в отношении влиятельного Троице-Сергиева монастыря. Эта политика обусловливается в данном случае тем обстоятельством, что из Казани вышел такой крупный "заговорщик", как князь П. А. Куракин, конфискованные поместные земли которого, согласно этим грамотам, передавались в Троицу63. Мы располагаем грамотами "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича, посвященными отделу и переделу поместий, оформлению владельческих прав на них, сбору податей и т. п. и адресованными в Кострому, Ярославль, Шую, Владимир, Белоозеро, Муром, Мценск, Новгородские пятины64. Несомненно, это лишь небольшая часть той обширной документации, которая исходила от Симеона в 1575 - 1576 годах. В архиве Посольского приказа в первой четверти XVII в. хранилось еще: "Столп помесной наугороцкой 84-го (1575/1576) году. Ветх добре и истлел и роспался. Многово места чести нельзя, что згнило. Столпик 7084 (1575 - 1576 гг.), а в нем наказы приказным людем по городом при великом князе Симеоне Бекбулатовиче всеа Русии. Ветх добре и роспался и истлел. Столпик невелик, ветх добре, помесной Кашинской 84-го (1575/1576) году. Началу и исподу нет"65.
      Эти бумаги, истлевавшие на глазах у приказных XVII в., представляют собой, видимо, остатки, свидетельствующие о кратковременной деятельности "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича" Те грамоты, которые сохранились, выданы им начиная от февраля 1576 г. по сентябрь включительно. Наибольший интерес для датировки пребывания на "великом княжении" Симеона вызывает его сентябрьская грамота в Вотцкую пятину, но день ее выдачи оказался, к сожалению, утраченным из-за ветхости документа66. Однако известное нам последнее упоминание о деятельности Симеона как "великого князя всеа Русии" датировано 13 сентября 1576 г. и содержится в царской грамоте Ивана IV от 30 марта 1577 г. в Обонежскую пятину, где имеется следующая отсылка: "В нынешным восемьдесят пятом году сентября в трие на десят день песал к нам князь великий Симеон Бекбулатович"67. Итак, Симеон Бекбулатович еще в середине сентября 1576 г. находился на "великом княжении", пробыв на нем одиннадцать месяцев.
      В исторической литературе время "великого княжения" Симеона Бекбулатовича определялось по-разному. С. М. Соловьев отводил ему чуть ли не два года, П. А. Садиков - значительно меньше - "с половины 1575 г. по август 1576 г.", С. М. Каштанов - с октября 1575 г. по август 1576 года68. Теперь можно утверждать, что Симеон находился на "великом княжении" с октября 1575 г. до середины по крайней мере сентября 1576 года. Кратковременность "княжения" Симеона Бекбулатовича отмечает и "Соловецкий летописец", где сказано, что Симеон "был на княженье год не полон"69.
      Мы проследили, как шло формирование территории "удела" Ивана IV, теперь предстоит рассмотреть, каким образом происходило комплектование его служилыми людьми.
      В своем челобитье Симеону Бекбулатовичу Иван Грозный в уничижительной форме просил, чтобы он "ослободил бы еси пожаловал изо всяких людишек выбирать и приимать; а которые нам ненадобны, и нам бы тех пожаловал еси, государь, освободил прочь отсылати". "И как, государь, - писал Грозный, - переберем людишка, и мы ко тебе, государю, имяны их списки принесем и от того времени без твоего государева ведома ни одного человека не возьмем"70.
      Как и во времена опричнины, в основу комплектования "удела" служилыми людьми был положен "двор" Ивана Грозного. В одном из дел Поместного приказа 1585 г. находим ценные указания на высылку дворовых в 1576 г. из Обонежской пятины в "удел". "А в прошлом в 84-м году дети боярские Обонежской пятины, которые были у государя во дворе, выведены в Порхов. А поместья их по государеве грамоте и по разметному списку велено роздати детям боярским, которых государь велел вывести изо Ржовы и Зубцова"71. Соответственно с этим указом Ивана IV из Обонежской пятины был выведен дворовый Ефим Воронов, обозначенный в списке "двора" Ивана Грозного от 20 марта 1573 г, как получающий государево жалованье в 25 рублей72. В 1576 г. в Обонежской пятине встречаются и многие другие покинутые поместья дворовых, которых Иван Грозный перевел в свой "удел": Григория и Игнатия Колычевых, Самсона Андреева сына Волосатого, Алексея Быкова, дьяка Богдана Иванова, Якова Федорова и Степана Андреева Култашева, Никиту и Казарина Култашевых, Ивана и Облезу Вороновых, Архипа и Матвея Юрьевых Скобельциных, Казарина и Ждана Скобельциных, Алексея Константинова сына Быкова. Все эти лица упомянуты в списке "дворовых" 1573 года73. Важно отметить, что дворовые, владевшие поместьями в Обонежской пятине и переведенные в "удел", - в прошлом опричники, так как Обонежская пятина вместе с Бежецкой, по свидетельству "Новгородской летописи", в 1571 г. была взята в опричнину74. Подтверждения этого летописного известия имеются в приказном делопроизводстве 80-х годов XVI в., сохранившем исключительно ценные данные о событиях более ранних опричных лет. Оказывается, в 1571 г. Иван Грозный лично "смотрел князей и детей боярских Обонежской пятины и верстал их государьским жалованием в 79-м году"75. Верстальный список отобранных царем в опричнину был прислан к новгородскому наместнику князю П. Д. Пронскому и дьяку Семену Мишурину, видным опричным деятелям, за приписыо дьяка Посника Суворова, которого теперь есть все основания тоже считать опричным дьяком. Посник Суворов в списке опричного двора Ивана Грозного, составленном В. Б. Кобриным, отсутствует, но он значится в списке "двора" 1573 г. с окладом в 150 рублей76.
      Судя по сохранившимся выдержкам из опричного верстального списка 1571 г., в Обонежской пятине были тогда испомещены как дворовые, так и опричники, не входившие во "двор". Позднее, в 1576 г., Иван Грозный выводит в "удел" только дворовых, а бывших опричников-недворовых оставляет в старых поместьях. Такая участь постигла бывших опричников Богдана Дмитриева сына Мартьянова и Искача Степанова сына Скрипицына77. "Дворовые" переводились в "удел" не только из Обонежской пятины, но и из других уездов. Г. М. Ельчанинов, испомещенный 1 марта 1576 г. в "удельном" Дмитровском уезде, был дворовым, Иван и Кузьма Осиповичи Безобразовы, получившие ввозную грамоту на поместье в Ржевском уезде, являлись дворовыми, наконец, порховский наместник В. М. Безобразов, проводивший описание погостов Шелонской пятины, отошедших в "удел", - тоже дворовый78.
      Иван Грозный выбирал служилых людей в свой "удел" в 1575 - 1576 гг. в основном из "двора", неизменно составлявшего ядро его ближайшего опричного окружения. Но, как свидетельствуют источники, Иван IV воспользовался новым перебором также для очередной чистки своего "двора" от неугодных элементов. Так, дворовый Ишук Иванов сын Бастанов был выведен из Ржева, вошедшего в "удел", и испомещен в земской Обонежской пятине; из Ржевского уезда, в прошлом опричного, весной 1576 г. выслан ряд дворовых79.
      Обнаружение в списке "двора" Ивана Грозного 1573 г. опричников, испомещенных в 1571 г. в Обонежской пятине и служивших во "дворе" целыми семьями - отцы, братья, племянники, дяди (Вороновых записано там 9 человек, Култашевых - 32, Скобельциных - 33), серьезно повышает степень научной обоснованности вывода Д. Н. Альшица, оспаривавшегося О. А. Яковлевой80, о том, что этот список является списком опричников. В. Б. Кобрин, реконструируя состав опричного двора Ивана Грозного, не использовал список 1573 г., полагая, что он мог быть как опричным, так и "сводкой двух списков - опричного и земского"81. По-видимому, по той же причине не уделил должного внимания списку 1573 г. и А. А. Зимин, хотя этот список дает возможность полнее осветить ближайшее опричное окружение Грозного накануне отмены опричнины. Трудно представить, чтобы царь вскоре после официальной отмены опричнины в 1572 г. пошел на сколько-нибудь существенное разбавление своего опричного "двора" земскими элементами. И в дальнейшем, как это видно из "удельных" испомещений 1575 - 1576 гг., за немногими исключениями состав "двора" оставался неизменным.
      Итак, в вихре опричных и "удельных" переборов, высылок, перемещений присутствует некая постоянная величина, служащая Ивану IV надежной опорой. Это его ближайшее опричное окружение, "государев двор".
      Взятые в "государев удел" служилые люди попадали в особое положение. На смену аристократической привилегированности "по породе" шла опричная, по степени близости к государю. Особенно сильно она сказывалась в наделении землей и крестьянами. Г. М. Ельчанинов, получив в Дмитровском уезде к своему поместью "в придачю" 119 четвертей, попал, безусловно, в лучшее положение, чем высланный оттуда помещик. Всего отчетливее, однако, эта сторона выступает в описании отошедших в "удел" погостов Шелонской пятины, составленном зимой 1575/76 года82. Книга зафиксировала тот момент, когда большая часть помещиков уже покинула свои поместья, на месте находились лишь те, кого Иван IV решил оставить в своем "уделе", и, может быть, к этому времени только начали появляться первые переселенцы из других уездов. В Шелонской пятине в 1576 г. три четверти земли пустовало и лишь четверть обрабатывалась. Те немногие оазисы, которые сохранились среди общего запустения, принадлежали либо помещикам, оставленным в "уделе", либо подлежали приписке к "государевым" дворцовым селам. Например, любимцам Грозного - В. Г. Зюзину, Богдану и Афанасию Бельским, которым в списке 1573 г. помечены значительные денежные оклады в 400, 250 и 40 руб., - принадлежало в Шелонской пятине 237 крестьянских, бобыльских и людских дворов. "Дворовые" Косицкие (5 человек) владели 84 дворами, князь М. Егупов - 23, Ю. Костров - 20. Не обделил себя и Грозный: к "государевой десятинной пашне" дворцового села Фролова в Карачунском и Болчинском погостах было приписано 565 крестьянских и бобыльских дворов83.
      Такому "цветущему" состоянию земель приближенных Грозного способствовала щедрая раздача льгот. А, В. Вельский, обладатель хорошо налаженного хозяйства, в котором насчитывалось 122 крестьянских, бобыльских и людских двора, тем не менее получил в июле 1575 г. льготу до 14 июля 1578 года. Были даны льготы и "дворовому" Пауку Косицкому с 26 декабря 1574 г. по 26 декабря 1580 года84. С 1 сентября 1575 г. пользовалась льготой княгиня Аксинья Телятевская, вдова одного из видных опричных деятелей князя А. П. Телятевского, на свою запустевшую вотчину в Дмитровском уезде, вскоре отошедшем в "удел"85. Подобная раздача льгот в конце 1574 и особенно летом 1575г. наталкивает на мысль, что Грозный заранее замышлял о выделении "государева удела".
      На земли к помещикам, находившимся под особым покровительством государя, тянулись крестьяне. Так, при описании поместья князя Ю. Кострова писцы отметили четырех новоприходцев: "жильцы пришли сее осени (то есть осенью 1575 г. - В. К.), земля не пахана"86. Взятым в "удел" феодалам предоставлялись лучшие, наиболее населенные земли, предусматривались щедрые льготы, при выдаче которых Грозный руководствовался принципом фаворитизма. Иван IV стремился обеспечить землей и крестьянами свое ближайшее окружение - опричную гвардию и гвардию в гвардии - "государев двор".
      Возрожденная в 1575 - 1576 гг. опричнина, как и опричнина 1565 - 1572 гг., знаменовала новый шаг на пути закрепощения крестьян. Интерес к юридическому оформлению крепостнических отношений проглядывает в вопросе Ивана Грозного "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу о том, "как нам своих мелких людишек держати: по наших ли диячишков запискам и по жалованьишку нашему, или велишь на них полные имати?"87. В случае положительного ответа, а именно такой ответ и предполагался, операции по похолоплению для дворян, взятых в "удел", существенно облегчались, поскольку им не надо было обращаться в московский Ямской приказ, где выдавались "полные" грамоты.
      Выезжая в "удел", дворяне вывозили с собой и своих "людишек", "людей" (холопов), среди которых, конечно, могли быть и насильственно похолопленные крестьяне. Но, как правило, во второй половине XVI в. крестьяне и холопы различались не только в жалованных грамотах, но и в писцовых книгах и других документах. Крестьяне оставались в покинутых поместьях, становясь легкой добычей для соседних помещиков. Именно на опричные годы и приходится начало той беспримерной вакханалии насильственных вывозов крестьян помещиками, борьбе с которой правительство царя Федора вынуждено было уделить столько сил в 80 - 90-х годах XVI века. Со своей стороны, крестьяне использовали создавшееся положение для осуществления незаконных выходов. Так, из поместья в Обонежской пятине дьяка Андрея Клобукова, взятого в "удел", пять крестьян в 1576 г. были незаконно вывезены помещиком Иваном Змеевым "туто же в Петровской погост", три крестьянина - Федором Богдановым сыном Змеева, три крестьянина - Шестым Змеевым, а про других крестьян обыскные люди заявили, что они "из того поместья вышли в иные погосты". "А про засев и про рожь сказывати было некому, сколько в которой деревни ржи сеяно, потому что все деревни пусты"88. Не лучшую картину представляло собой в июле 1576 г. и поместье Богдана Боскакова в Вотцкой пятине, из которого всех крестьян "вывез за себя Федор Ребров о Петрове дни"89.
      Запустение поместий от чрезмерных налогов и от насильств "сильных людей" приводило к оскудению рядовых помещиков, в их среде наблюдались попытки избежать военной службы. Правительство Ивана Грозного, сталкиваясь со случаями неявки помещиков на военную службу, изыскивало в 1575 - 1576 гг. средства, чтобы пресечь эти нежелательные явления. По крайней мере с начала 1576 г. действовал "государев указ", призванный повысить дисциплину и боеспособность дворянского войска, но вместе с тем чувствительно затрагивавший интересы служилой массы. Согласно этому указу, все поместные земли служилого человека должны были находиться лишь в том уезде, где он значился в служилом списке. Помещик Федор Ахшимов был выслан из Мценского уезда и лишен там поместья на том основании, что "он служит из Новосили, и верстан де он в Новосиль"90. Аналогичные мероприятия проводились и в "уделе". Тем самым уничтожалась разбросанность владений, столь характерная для служилого землевладения в XVI в., но одновременно закрывались и возможности для помещиков как-то манкировать своими обязанностями и выводить с собой в поход меньшее число воинов, чем это предусматривалось Уложением о службе 1556 г., или даже вовсе не являться на "государеву службу", укрываясь в своих отдаленных поместьях.
      С изданием этого указа правительству было проще налагать санкции: уменьшать у "нетчика" земельные владения или привлекать его самого к ответу. Эти суровые меры призваны были способствовать подготовке ливонского похода, задуманного Грозным на 1577 год. Его генеральной репетицией явился весенний калужский поход 1576 г. "князя Ивана Васильевича Московского" и "великого князя всеа Русии" Симеона Бекбулатовича против крымского хана. Этот поход должен был обеспечить русский тыл.
      Финансовая сторона проводившейся в 1575 - 1576 гг. реформы наиболее отчетливо выступает из указной грамоты Ивана IV на Двину от 19 ноября 1575 г., в которой сообщалось, что "весь Двинский уезд - станы и волости и всякие денежные свои доходы пометили есмя к себе в удел"91. Совершенно не считаясь с возможностью запустения, Грозный предписывал собрать с двинян столько же налогов, сколько и в предыдущем, 1574 году. Сюда посылался для сбора налогов сын боярский Суторма Хренов. Полномочия этого "государева посланника" ничем не отличались от опричных праветчиков на Двине и в Новгородской области в конце 60-х - начале 70-х годов XVI века. Неплательщиков предполагалось "бить на правеже нещадно от утра и до вечера", виновных в неправильной раскладке налогов - казнить смертью.
      Финансовые вопросы занимали и земское правительство Симеона Бекбулатовича, которое пыталось, однако, их решать не столь прямолинейно, как Грозный. При переселениях подчас возникали случаи, когда с тех или иных поместий нельзя было взять налоги: старые помещики уже уехали, а новые еще не появились. Тогда местные органы власти все налоги раскладывали на оставшихся. Очевидно, в таком положении очутился в 1576 г. шуйский помещик Василий Каблуков, который бил челом "великому князю всеа Русии" Симеону Бекбулатовичу, жалуясь на шуйского городового приказчика, бравшего подати не только с его поместья, но и за приписные к нему земли, отчего "его поместье пустеет"92. Специальной указной грамотой Симеон запретил подобную практику.
      Целям предельной концентрации финансовых средств, необходимых для осуществления задуманной военной кампании 1577 г., служила и политика правительства Ивана Грозного в отношении церкви. С поставлением Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии" потеряли прежнее значение жалованные грамоты монастырям, а права выдавать новые Симеон от Грозного не получил93. Их выдазал за большие деньги крупнейшим монастырям - Иосифо-Волоколамскому, Кирилло-Белозерскому, Троице-Сергиевому - непосредственно Грозный то как царь (если монастырские владения находились в "земщине"), то от имени "князя Ивана Васильевича Московского" (если таковые были расположены в "уделе")94. Англичанин протестант Джильс Флетчер, которому все это было особенно по душе, исчисляет (по-видимому, сильно преувеличивая) отнятые таким путем Грозным у епископий и монастырей суммы в каждом случае в 40 - 50, а то и в 100 тыс. рублей. Другой ревностный протестант, Джером Горсей, склонен расценивать эти действия Ивана IV как следование примеру английского короля, осуществившего секуляризацию церковных владений в Англии95. Конечно, подобное утверждение - явное преувеличение, свидетельствующее о непонимании Горсеем истинной природы взаимоотношений государственной власти и церкви в России XVI века. В данном случае мы имеем дело лишь с единовременными изъятиями Иваном Грозным крупных денежных сумм из монастырских хранилищ на Ливонскую войну.
      Ведя наступление на монастыри, он стремился опереться не только на служилое дворянство, но и на волостных крестьян "государева удела". В 1575 - 1576 гг. по грамотам, выданным из Александровой слободы, крестьянами Аргуновской волости, вошедшей в состав опричной территории, ставятся "для бережения государева леса" деревни, которые позднее, в 1578 - 1579 гг., пытался вернуть себе Троице-Сергиев монастырь. Хотя эти деревни были поставлены крестьянами на монастырской земле, решение о передаче их в монастырь последовало уже после смерти Грозного, в середине 1580-х годов96.
      Правительство Ивана IV не прочь было заручиться поддержкой дворцовых крестьян и в своей борьбе с крупными боярскими вотчинниками. Осенью 1575 г., как явствует из разрядных книг, была послана из Москвы в рязанские дворцовые села специальная комиссия в составе Ф. А. Пушкина и князя М. А. Щербатого. Поводом для ее посылки послужило челобитье рязанских дворцовых крестьян Ивану IV "на Федора Шереметева да на ево людей и (на) крестьян ево и на детей боярских". В чем заключалось дело, к сожалению, узнать из краткой разрядной записи не удается. Но жалобе крестьян было уделено самое пристальное внимание, и их представители были вызваны в Москву97.
      Стремление Грозного использовать в 1575 - 1576 гг. противоречия между дворцовыми крестьянами, соседними монастырями и крупными светскими вотчинниками также ведет нас к опричнине, с ее политикой раскола и противопоставления друг другу различных классов, социальных прослоек и групп в целях их взаимного ослабления.
      Однако, как и прежде, такая политика приводила в ряде случаев к нежелательным для правительства последствиям. В 70-х годах XVI в. активизировались крестьянские выступления против монастырей. В 1574 г. крестьяне Ростовской волости сожгли Важский Клоновский монастырь, а в 1577 - 1578 гг. произошли серьезные волнения в Антониево-Сийском монастыре98. Обострение классовой борьбы, массовые побеги и неуплата податей, конечно, не входили в планы Ивана Грозного, но эти процессы, развивавшиеся с неумолимой силой, были ему неподвластны.
      ***
      Подведем некоторые итоги. Ожесточенная внутриклассовая борьба 60 - 70-х годов XVI в. не миновала и земские соборы, ставшие ее ареной. Это учреждение пытались использовать как Грозный и группировавшиеся вокруг него слои господствующего класса, так и оппозиционные элементы. Установление факта выступления феодальной оппозиции на земском соборе 1575 г., созванном в разгар Ливонской войны и призванном обсудить внутренние и внешнеполитические вопросы ее успешного продолжения, имеет большое значение. Важность этого вывода становится особенно очевидной при сопоставлении собора 1575 г. с другими земскими соборами 60-х годов XVI в. - предопричным собором или совещанием соборного типа 1564 - 1565 гг. и опричным 1566 г., на которых также часть их участников выступила против планов Грозного99. Отличительной особенностью выступления оппозиции на соборе 1575 г. является расширение социального состава представителей господствующего класса, недовольных политикой правительства Ивана IV, и большая острота столкновения. К удельно-княжеской аристократии и высшему духовенству на этот раз присоединились и бывшие видные опричники - руководители важных приказов, писцы, обеспокоенные затянувшейся войной и надвинувшимся на страну хозяйственным разорением. Показательно, что даже специально подобранные члены земского собора 1575 г. (они вызывались в Москву "по государеву указу", "по списку") отказались согласиться с планами царя.
      Иван Грозный жестоко расправился с недовольными. Произведя в 20-х числах октября 1575 г. массовые казни участников земского собора, Иван IV в конце октября поставил на "великое княжение" Симеона Бекбулатовича, разделил страну на "удел" и "земщину" и приступил к новым опричным "переборам" служилых людей. Важное место при этом придавалось всемерной концентрации денежных и военных средств для задуманного Грозным на 1577 г. похода в Ливонию с целью достижения окончательной победы в затянувшейся войне. Как удалось установить, литературным источником для Грозного как при учреждении опричнины в 1565 г., так и при "поставлении" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии" в 1575 г. явилось "Житие Варлаама и Иоасафа".
      В основу "переборов" 1575 - 1576 гг. было положено ближайшее опричное окружение Грозного, "государев двор". Крепостническое существо этой перетасовки служилых людей заключалось в том, что взятые в "удел" феодалы попадали в привилегированное положение, лучше обеспечивались землей и крестьянами, получали щедрые льготы. Произошло возрождение опричной политики в формах, во многом характерных для 1565 - 1572 годов. Однако в это время речь уже шла не столько о сокрушении княжеско-боярской оппозиции, сколько о наступлении на привилегии духовных феодалов с целью облегчения положения поместного дворянства и отведения его недовольства в сторону монастырей.
      В то же время, нанеся в 1575 г. удар по части своего бывшего опричного окружения, занимавшей руководящее положение в управлении и вступившей с ним в конфликт по ряду важных вопросов, Грозный, подрывал самые основы своей политики. В 1575 - 1576 гг. произошло не только частичное возрождение опричнины, но и ее дальнейшее вырождение. Раскол государства на две части, отрицательно сказавшийся уже в 1565 - 1572 гг., был усугублен "доставлением" Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии". Ущербность новой опричнины сказалась и в том, что хотя ее порядки и были распространены на.новые районы Русского государства, но размеры "удела" 1575 - 1576 гг. уступали опричной территории 1565 - 1572 гг., а сроки существования были значительно короче (одиннадцать месяцев вместо почти семи лет). Выведя свою власть за рамки сословных учреждений - земского собора, боярской думы, "освященного собора" - и добившись тем самым большей степени относительной независимости самодержавной власти от государствующего класса феодалов, который она представляла, Грозный придал ей черты восточного деспотизма. Внешне это нашло наиболее яркое выражение в постановке во главе страны, пусть на короткий срок, крещеного татарского царевича, внутренне - в полном пренебрежении в политических планах экономической реальностью. Такое резкое усиление самодержавной власти, достигнутое искусственным насильственным путем, когда пережитки феодальной раздробленности искоренялись феодальными же средствами, привело к перенапряжению сил страны, к страшному хозяйственному разорению, к росту крепостничества и обострению классовых противоречий, вылившихся в начале XVII в. в грандиозную крестьянскую войну.
      Примечания
      1. М. Н. Тихомиров. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в. "Вопросы истории", 1958, N 5; L. Tcherepnine. Le role des semski Sobory en Russie lors de la guerre des Paysans an debut du XVI 1-е siecle. Отдельный оттиск из "Etudes presenties, a la Comission Internationale pour L'histoire des Assamblees d'etats". T. XXIII, 1960; его же. Земские соборы и утверждение абсолютизма в России. "Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.)". Сборник статей. М. 1964; С. О. Шмидт. Соборы середины XVI века. "История СССР", 1960, N 4; А. А. Зимин. Земский собор 1566 г. "Исторические записки". Т. 71. 1962.
      2. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 17.
      3. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии". "Исторический архив", 1959, N 2.
      4. П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. М. - Л. 1950, стр. 43 - 44.
      5. Л. Дербов. К вопросу о кандидатуре Ивана IV на польский престол (1572 - 1576): "Ученые записки" Саратовского государственного университета. Т. XXXIX. Вып. исторический. 1954, стр. 210, и др.
      6. ЦГАДА, ф. Крымские дела, кн. 14, лл. 276 - 278; "Сборник Русского исторического общества" (Сборник РИО). СПБ. 1910, стр. 343. 347, 349 - 350; "Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными". СПБ. 1851, стб. 481, и др.
      7. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. III. М. 1960. стр. 565; С. М. Середонин. Сочинение Джильса Флетчера "Of the Russe Common Wealth" как исторический источник. СПБ. 1891, стр. 76 - 81; Я. С. Лурье. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV. "Послания Ивана Грозного". М. - Л. 1951, стр. 481 - 484; С. М. Каштанов. О внутренней политике Ивана Грозного в период "великого княжения" Симеона Бекбулатовича. "Труды" Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. 1961, стр. 427 - 462.
      8. В. Ф. Загорский. История землевладения Шелонской пятины в конце XV и XVI веков. ЖМЮ, 1909, N 10, стр. 194; "Чтения общества истории и древностей российских (ОИДР) за 1887 г.". Кн. II. М. 1883, стр. 13; Е. Д. Сташевский. Опыты изучения писцовых книг Московского государства XVI в. Киев. 1907, стр. 26 - 27, 101; Н. А. Рожков. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М. 1899. стр. 311.
      9. М. А. Дьяконов. Акты тяглого населения. Вып. 2. Юрьев. 1897, NN 21, 24.
      10. "Памятники русского права" (далее ПРП). Вып. 5. М. 1959, стр. 461 - 462.
      11. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, Суздаль, стб. 27693, ч. III, лл. 32, 161; Государственная библиотека имени В. И. Ленина (ГБЛ). Троицкое, кн. 536, N 148; Г. Н. Шмелев. Из истории московского Успенского собора. М. 1908, стр. 161 -162. "Писцовые книги Московского государства XVI в.". Ч. I. Отд. I. Изд. Калачева. СПБ. 1872, стр. 209 - 213, 258, и др.
      12. См. М. Н. Тихомиров. Россия в XVI столетии. М. 1962, стр. 59.
      13. ПРП. Вып. 4. М. 1956, стр. 532.
      14. Дж. Горсей. Записки о Московии XVI века. СПБ. 1909, стр. 36.
      15. Московское отделение архива Академии наук СССР, ф. 620, N 18 (Троицкая вкладная книга 1673 г. - копия С. Б. Веселовского), лл. 26 об., 28, 51 об., и др.
      16. В. И. Корецкий. Указ. соч., стр. 153.
      17. Ленинградское отделение Института истории (ЛОИИ). Собрание рукописных книг, N 1208, лл. 89 об. - 90. Осенью 1575 г. в Москву выехал, очевидно, также для участия в соборе игумен Антониево-Сийского монастыря Тихон, взявший с собой из монастырской казны 40 белок (ЛОИИ. Собрание Антониево-Сийского монастыря. Оп. 2, N 1, лл. 22 об. - 23 об., 24).
      18. Там же. Собрание рукописных книг, N 1208, л. 71 об.
      19. "Новгородские летописи". СПБ. 1879, стр. 345.
      20. С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 407.
      21. Б. Д. Греков. Описание актовых книг, хранящихся в архиве Археографической комиссии. Птгр. 1916, стр. 105.
      22. "Новгородские летописи", стр. 148.
      23. "Материалы по истории СССР". Вып. II. М. 1955, стр. 81; М. Н. Тихомиров. Малоизвестные летописные памятники. "Исторические записки". Т. 7. 1951, стр. 219.
      24. "Чтения ОИДР". Кн. 3. М. 1876, стр. 29.
      25. Ю. Толстой. Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553 - 1593. СПБ. 1875, стр. 182.
      26. Р. Г. Скрынников особо выделяет в синодике опальных Ивана Грозного казни 1575 г., но он не связывает эти казни с происходившим осенью 1575 г. в Москве земским собором (Р. Г. Скрынников. Синодик опальных Ивана Грозного как исторический источник. "Вопросы истории СССР XVI-XVIII вв.". "Ученые записки" Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена. Т. 278. 1965, стр. 60 - 63, приложение II, стр. 85).
      27. С. Б. Веселовский. Указ. соч., стр. 364.
      28. Дж. Горсей. Указ. соч., стр. 36, 38.
      29. О выступлении земского дворянства против опричнины в 1566 г. см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного. М. 1964, стр. 203 - 208.
      30. В. Б. Кобрин. Состав опричного двора Ивана Грозного. "Археографический ежегодник за 1959 г.". М. 1960, стр. 16 - 91; А. А. Зимин. Указ. соч., стр. 110, 364 - 365 и др.
      31. Р. Г. Скрынников. Опричная земельная реформа Грозного 1565 г. "Исторические записки". Т. 70. 1961, стр. 233, 249; С. Б. Веселовский. Указ. соч., стр. 464 - 465.
      32. М. Н. Тихомиров. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века, стр. 16.
      33. Зимой 1575 г. многие новгородские помещики уклонились от участия в походе в Ливонию, за что понесли суровые наказания. В грамоте от 20 сентября 1575 г. о посылке детей боярских южных городов "на сторожи" и "на берег", в Серпухов к боярину и воеводе князю И. Ю. Булгакову-Голицыну, отозванному 30 сентября в Москву на земский собор, предусматривалась возможность уклонения детей боярских от военной службы и "ухоронки" их в своих поместиях (ЦГАДА, ф. 170, рубрика III, д. 4, л. I).
      34. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 81 - 82.
      35. В. О. Ключевский. Сочинения. Т. II. М. 1957, стр. 178; С. Ф. Платонов. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. М. 1937, стр. 118- 119. Напротив, С. М. Каштанову "доставление" Симеона "не кажется... ни экстравагантной, ни неожиданной или необдуманной", а "вполне закономерной" формой политического маневрирования (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 460). Однако привести из русской истории примеры, подобные случаю с Симеоном, он не смог хотя бы потому, что во всех указанных им случаях великие князья (Василий I, Иван III) и цари (Борис Годунов, Михаил Федорович) назначали себе "соправителя", сами при этом на "удел" не садились.
      36. П. А. Садиков. Указ. соч., стр. 18; А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 134.
      37. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 76.
      38. П. И. Петров. К вопросу об источнике повести Ахундова "Обманутые звезды". "Вопросы истории религии и атеизма". Сборник. Т. 8. М. 1960, стр. 339 - 341, 345.
      39. "Материалы по истории СССР". Вып. II, стр. 82.
      40. "История русской словесности А. Галахова". Т. I. СПБ. 1880, стр. 422 - 426; А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси XIV-XVI вв. СПБ. 1903, стр. 4, прим. 3.
      41. "Житие Варлаама и Иоасафа". "Общество любителей древней письменности" (ОЛДП). Т. XXXVIII. СПБ. 1887, стр. 473, 475, 480 - 481.
      42. Там же. Т. XXXVIII, стр. 440 - 441.
      43. "Послания Ивана Грозного", стр. 174.
      44. С. О. Шмидт. Неизвестные документы XVI в. "Исторический архив", 1961, N 4, стр. 155 - 156.
      45. В. И. Корецкий. Правая грамота от 30 ноября 1618 г. Троице- Сергиеву монастырю. "Записки" Отдела рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. М. 1959, стр.. 201 - 203; ААЭ. Т. I, N 294.
      46. С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 432.
      47. П. А. Садиков, Из истории опричнины XVI в. "Исторический архив". Т. III. 1940, стр. 280 - 281.
      48. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всеа Русии", стр. 154 - 155.
      49. А. Юшков. Акты XIII-XVII вв., представленные в Разрядный приказ. Ч. I. М. 1898, стр. 186.
      50. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. 774, лл. 28 об., 35, 40 об., 50, 53 об., 67, 74, 92, 95 об. и др.
      51. "Акты Московского государства". Т. I. СПБ. 1890, стр. 46 - 47.
      52. ЛОИИ. Собрание рукописных книг, N 1028, л. 98; А. Юшков. Указ. соч., стр. 185.
      53. А. Юшков. Указ. соч., стр. 186 - 187.
      54. "Новгородские писцовые книги" (далее НПК). Т. V. СПБ. 1905, стб. 573 - 696. А. М. Андрияшев. Материалы для исторической географии Новгородской земли. Т. III, М. 1914, стр. 1 - 124.
      55. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. N 768, л. 151 об.
      56. Там же, лл. 161 - 162.
      57. НПК. Т. V, стр. 694.
      58. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 329, 335, и др.
      59. "Новгородские летописи", стр. 104 - 105.
      60. "Военный журнал", 1852, N 2, стр. 98 - 99; П. А. Садиков. Указ. соч., стр. 334.
      61. Вызывает возражение вывод С. М. Каштанова о том, что "Иван IV, ставя Симеона великим князем, сознательно шел на политическое соперничество между собой и Симеоном" (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 444), вследствие чего отношения между Иваном Грозным и Симеоном рассматриваются под углом экономической и политической борьбы, шедшей якобы между ними. Выдвинутое в связи с этим положение С. М. Каштанова о перемене в конце марта - начале апреля 1576 г. Иваном Грозным Симеону области "великого княжения" (см. там же, стр. 445 - 446) не находит, на наш взгляд, подтверждения в источниках. Чтобы говорить о такой "перемене", нужно иметь в руках документы, исходящие как от Ивана Грозного, так и Симеона, которые с весны 1576 г. замещали бы друг друга.
      62. С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 428 - 430, 456 - 457.
      63. Но тогда отпадает предположение С. М. Каштанова о трехчленном делении Русского государства в 1575 - 1576 гг. на "земщину" Симеона, "удел" (или опричнину Грозного) и "земщину" Грозного (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 443).
      64. "Исторический, архив". Т. III, стр. 278 - 279; ААЭ. Т. I, стр. 355 - 357; АИ. Т. I, стр. 360 - 361; Н. П. Лихачев. Разрядные дьяки в XVI столетии. СПБ. 1888, стр. 472; "Русская вифлиофика Н. Полевого". Т. I. М. 1833, стр. 201 - 203; ЦГАДА, ф. Поместный приказ, кн. N 768, лл. 150, 153 об., 159 об., 161 - 163 об., 165 - 166 об., 172 - 174 и др. и кн. N 774, лл. 1 - 148.
      65. ЦГАДА, ф. Посольский приказ, "Архивская книга" N 2, 1626 г., л. 426 об.
      66. Там же, кн. N 768, лл. 172 - 174.
      67. Там же, кн. N 774, л. 148 об. То, что грамота Ивана IV от 2 сентября 1576 г. по челобитью игумена Вяжицкого монастыря Сильвестра на игумена Соловецкого монастыря Варлаама дана новгородским дьяком от имени "царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии", следует объяснить либо особенностями политики Грозного по отношению к монастырям, либо подготовкой к ликвидации "великого княжения" Симеона (привезена она была в Новгород только 10 октября 1576 г.). См. "Русская историческая библиотека" (РИБ). Т. 32. Птгр. 1915, стб. 539 - 540.
      68. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 565; П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины, стр. 43; С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 429, 456.
      69. "Исторический архив". Т. VII. 1951, стр. 226.
      70. "Послания Ивана Грозного", стр. 195.
      71. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, стб. N 42737, ч. I, д. 2, л. 14.
      72. Д. Н. Альшиц. Новый документ о людях и приказах опричного двора Ивана Грозного после 1572 года. "Исторический архив". Т. IV. 1949, стр. 22.
      73. Там же, стр. 20 - 22, 25 - 27, 29 - 30 и др.
      74. "Новгородские летописи", стр. 104 - 105.
      75. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42740, ч. I, л. 136.
      76. Д. Н. Альшиц. Указ. соч., стр. 20. А. А. Зимин считает Посника Суворова опричником, основываясь на весеннем разряде 1572 г. См. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 351, прим. 9.
      77. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42740, .ч. I, л. 136, ч. II, л. 233.
      78. Д. Н. Альшиц. Указ. соч., стр. 22 - 23.
      79. ЦГАДА, ф. Поместный приказ, ст. N 42737, ч. I, д. 2, л. 1; кн. 774, л. 131; А. Юшков. Указ. соч., стр. 186.
      80. О. А. Яковлева. К вопросу о списке служилых людей 7081 (1573) г. "Записки" Научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. Т. 13. 1951, стр. 234 - 236.
      81. В. Б. Кобрин. Указ. соч., стр. 17 - 18.
      82. НПК. Т. V, стб. 665: "Те крестьяне пришли на пусто сее зимы 84 года (1575/1576 г.)".
      83. Там же, стб. 582, 587 и др.
      84. Там же, стб. 657, 684, 686 и др.
      85. М. А. Дьяконов. Указ. соч., стр. 24 - 25.
      86. НПК. Т. V, стб. 677.
      87. "Послания Ивана Грозного", стр. 196.
      88. Д. Я. Самоквасов. Архивный материал. Т. II. М. 1909, стр. 474 - 475.
      89. Там же, стр. 444.
      90. "Русская вифлиофика Н. Полевого", стр. 201 - 203; С. В. Рождественский. Служилое землевладение в Московском государстве XVI века. СПБ. 1897, стр. 311.
      91. С. О. Шмидт. Неизвестные документы XVI в., стр. 155.
      92. ААЭ. Т. I, N 195.
      93. С. М. Каштанов, признавая последнее обстоятельство (С. М. Каштанов. Указ. соч., стр. 429), однако, не склонен видеть нарушения жалованных грамот при Симеоне, относя имеющиеся в жалованных грамотах известия на этот счет к более раннему времени (1551 г.) (С. М. Каштанов. К вопросу об отмене тарханов в 1575 - 1576 гг. "Исторические записки". Т. 77. 1965, стр. 209, 210 и др.). При таком подходе остается неясным, чем объяснить столь длительное молчание монастырских властей, запротестовавших лишь спустя 25 лет - в 1576 - 1578 гг., сразу же после сведения Симеона с "великого княжения", - и выдачу общих жалованных грамот крупнейшим монастырям в 1577 - 1578 годах.
      94. "Акты феодального землевладения и хозяйства". Т. II, М. 1956, N 367; ААЭ. Т. I, N 292; ГБЛ, РО, ф. Троице-Сергиева монастыря, кн. 519, лл. 111 об. - 112 об.; лл. 106 - 108 об.; 99 об. - 101 об., 113 об. - 114 об.; "Акты Беляева", N 1/157.
      95. "О государстве Русском сочинение Флетчера". СПБ. 1905, стр. 50; Дж. Горсей. Указ. соч., стр. 37.
      96. В. И. Корецкий. Правая грамота от 30 ноября 1618 г. Троице- Сергиеву монастырю, стр. 190 - 192.
      97. ЦГАДА, ф. Оболенского, N 85, л. 532 об.
      98. В. И. Корецкий. Борьба крестьян с монастырями в России XVI - начала XVII вв. "Вопросы истории религии и атеизма". Т. VI. М. 1958, стр. 171 - 175.
      99. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века. Автореферат докторской диссертации. М. 1964, стр. 16 - 18; его же. К истории земских соборов XVI в. "Исторические записки". Т. 76. 1965, стр. 122 - 140; А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр, 202 - 208.
    • Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в.
      By Saygo
      Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в. // Вопросы истории. - 1968. - № 5. - С. 82-105.
      История сословно-представительной монархии в России принадлежит к числу тех вопросов, интерес к которым стал проявляться лишь в течение последнего десятилетия. Эта тема, если ее рассматривать в широком плане, включает как процесс формирования сословий, так и политическое следствие этого процесса - оформление соответствующего государственного устройства. Внимание специалистов было приковано преимущественно к изучению института земских соборов. Это вполне закономерно, ибо соборы, являясь важнейшим элементом сословно-представительной монархии, в концентрированном виде отражали социально-политические противоречия эпохи. Составные элементы земских соборов - боярская дума, освященный собор, корпорации дворян в центре и на местах - представляли не только политическую организацию господствующего класса, но и различные формы землевладения, типы организации феодального хозяйства. Определенное место в земских соборах занимала верхушка городского населения.
      Составные части земских соборов либо находились друг с другом в определенном сцеплении, либо, напротив, противоборствовали друг другу. Антагонистические противоречия феодального общества, соответствующим образом трансформируясь, проявлялись в форме внутриклассовых противоречий, средоточием которых на протяжении столетия были земские соборы. Одна из задач историков состоит в том, чтобы изучить все структурные части земских соборов в их взаимодействии, в изменении соотношения сил этих частей, которое вело к укреплению царской власти, эволюционировавшей к абсолютной монархии.
      Изучение института земских соборов в широком плане - дело, видимо, ближайшего будущего. В настоящее время фронт исследования темы сужен: рассматривается главным образом внешняя история земских соборов, устанавливается самый факт их созыва. В итоге получены Совершенно неожиданные результаты. Усилиями академикам. Н. Тихомирова, А. И. Копанева, С. О. Шмидта, В. И. Корецкого открыто девять новых соборов, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI века1. Если к этому прибавить соборы XVI в., о которых ранее было известно (1549, 1566, 1584 и 1598 гг.), то общее их число будет равно 132.
      Еще К. С. Аксаков в споре с С. М. Соловьевым, сокрушаясь по поводу малого числа соборов, писал: "Не естественно ли предположить, что земские соборы были и что известия об них или потеряны, или еще не найдены"3. Сожаление К. С. Аксакова понятно, ибо он связывал деятельность соборов с известной формулой: "Правительству - сила власти, земле - сила мнения". Современные нам исследователи, в основном располагая теми же источниками, что и их предшественники, за короткий срок ввели в научный оборот сведения о значительном числе новых соборов.
      В советской литературе, как известно, существует четкое определение понятия "земский собор"4. В перечисленных выше работах принятая дефиниция земского собора аргументированно не отвергнута. Впрочем, из статьи М. Н. Тихомирова вытекает, что наличие "земского" элемента, с его точки зрения, непременное условие, дающее основание отнести то или иное собрание к категории земских соборов. С. О. Шмидт, как правило, избегает употреблять термин "земский собор", предпочитая ему термин "собор". Он считает, что в работе соборов 1547 и 1549 гг., а также двух соборов 1550 г. принимали участие "прежде всего боярская дума (обычно полного состава) и освященный собор (полный или неполный). Участие духовенства (освященного собора) и определило название этих собраний - "собор"5. И далее дана общая оценка всех собраний середины XVI в.: "Изучаемые соборы можно рассматривать как зачаточную форму земских соборов"6.
      Нетрудно обнаружить, что изученные С. О. Шмидтом соборы (если даже принять их созыв за совершившийся факт) являются разнородными по составу собраниями. Если собор 1549 г. действительно можно отнести к зачаточной форме земских соборов, то на каком основании к ним причислены собрания боярской думы и освященного собора, независимо от того, в полном или неполном составе они представлены? С. О. Шмидт пишет, что в XVI в. "терминология была неустойчивой и еще не вполне определенной... Слово "собора употреблялось в разных значениях: под "собором" подразумевали всякое собрание вообще, и специальное собрание какой-то группы духовенства, и собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов, и т. д... Термин "земский собор" в XVI в., по-видимому, еще не употреблялся"7.
      Возможно, С. О. Шмидт прав, констатируя многозначность термина "собор" и отсутствие в XVI в. термина "земский собор"8. Однако неустойчивость и нечеткость терминологии у современников не освобождает историков от необходимости ее уточнить и оперировать научными понятиями, в которые вкладывается определенное содержание. В XVI в. не пользовались и такими понятиями, как "централизованное государство", "сословно-представительная монархия" и т. д., но историческая наука их установила и широко пользуется ими для характеристики определенных явлений. Не всегда ясно также, какие соборы являются предметом исследования С. О. Шмидта: "всякое собрание вообще", "собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов" или совершенно конкретные совещания, именуемые земскими соборами, в которых участвовали царь, боярская дума, освященный собор и представители "земли". Читатель, однако, воспринимает его статьи как изложение истории земских соборов. Именно так, в частности, понял описание событий конца 1564 - начала 1565 г. Л. В. Черепнин, знакомившийся со статьей С. О. Шмидта в рукописи: "В неопубликованном докладе С. О. Шмидт выдвинул интересную и весьма вероятную гипотезу о том, что учреждение в начале 1565 г. опричнины было санкционировано земским собором"9.
      Известную ясность в рассматриваемый вопрос С. О. Шмидт вносит в автореферате докторской диссертации, вторая глава которой названа "Первые земские соборы"10, а также в статье "Первые земские соборы Русского государства в свете последних советских исследований"11. Собрания, о которых идет речь в этих работах, следует считать земскими соборами. Исключение составляют собрания, которые раньше назывались просто соборами, а теперь зачислены в "собрания соборной формы" (1550 - 1552 гг., 1571 и 1576 гг.)12. Впрочем, и в автореферате не определены критерии, отличающие "собрания соборной формы" от земских соборов, как и критерии, отличающие собор от земского собора13.
      Терминологический разнобой, отсутствие четких критериев приводит к тому, что одни и те же собрания называют по-разному. Собор 1550 г. в Москве А. И. Копанев, открывший его, называет земским14. М. Н. Тихомиров, опубликовавший статью после выхода в свет работы А. И. Копанева, молчаливо игнорирует это открытие. Зато собор 1550 г. во Владимире М. Н. Тихомиров считал земским15, в то время как С. О. Шмидт называет его всего лишь "совещанием соборной формы". Земский собор 1575 г. С. О. Шмидт не упоминает ни в одной из своих работ. Более того, в статье "Земские соборы", опубликованной в Советской исторической энциклопедии, С. О. Шмидт не перечисляет ни одного из открытых ими соборов, за исключением собора 1550 г. в Москве. Лишь Л. В. Черепнин в сводной статье, посвященной земским соборам XVI - XVII вв., признал все вновь открытые соборы16.
      А. А. Зимин в последней (по времени выхода) работе не упомянул ни об одном соборе 1540 - 1570-х гг., открытом М. Н. Тихомировым и С. О. Шмидтом17.
      Открытия новых соборов стали как бы самоцелью, ибо каждый из авторов, внося свою лепту, не задумывается, как это явствует из содержания их работ, над следствиями, к которым приведут их открытия, вместе взятые. Действительно, если бы речь шла о том, что одним собором было меньше или больше, не стоило бы ломать копья. Но открытие по меньшей мере девяти, а по другому счету - двенадцати новых соборов существенным образом меняет дело. Во-первых, изменяется представление о характере политического строя Русского государства XVI века. До сих пор считалось, что расцвет сословно- представительной монархии в России происходил в XVII веке. Теперь, когда в оборот введены сведения о тринадцати, а по другим подсчетам, даже шестнадцати соборах, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI в., расцвет сословно-представительной монархии надо отнести к этому столетию. Но как тогда согласуется это заключение (естественно вытекающее из открытий) с тем, что к середине XVI в. сами сословия переживают всего лишь начальную стадию формирования, что в это время лишь начинает складываться аппарат централизованного государства в виде приказов? Как увязать представления о деспотическом режиме Ивана Грозного с тем, что он (если учитывать новые данные о земских соборах) всякий раз, пользуясь терминологией К. С. Аксакова, вступал в "объяснения" с "народом" (вводить или не вводить опричнину, идти ли в поход на Казань, как организовать отпор крымцам и т. д.)?
      Во-вторых, сведения о новых соборах разрушают основные представления об истории института земских соборов. Известия о подлинных земских соборах позволяют проследить последовательную эволюцию их форм от менее развитых к более развитым. Так, относительно собора 1549 г. мы не располагаем в данное время сведениями ни о выборности его участников, ни об их числе. Опираясь на свидетельство источника, можно сказать, что на этом соборе присутствовали освященный собор, боярская дума и дети боярские, находившиеся в Москве, но не были представлены горожане и что собор обсуждал вопросы внутренней политики. Собор 1566 г., как это вытекает из исследований В. О. Ключевского, М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина, был более представительным, в его заседаниях, помимо боярской думы, освященного собора и дворян с мест, участвовали горожане. Деятельность собора 1566 г. означала шаг вперед в развитии института: расширился контингент соборных представителей. Наконец, с третьим земским собором, созванным в 1598 г., связана еще одна, более высокая ступень в формировании учреждения: на этом соборе зарегистрировано наличие "выбора" из городов, в то время как участниками собора 1566 г. были лица, назначенные правительством. Система выборности, как и институт земских соборов в целом, достигает расцвета в первой половине XVII века.
      Короче говоря, аргументация созыва вновь открытых земских соборов нуждается в проверке. Отсюда и цель настоящей статьи - проверить убедительность доказательств созыва земских соборов, сведения о которых появились в литературе последних лет. Поэтому все соборы, созыв которых не вызывает сомнений (1549, 1566 и 1598 гг.), остались за пределами нашего внимания.
      В дореволюционной и советской литературе долгие годы велись споры о времени созыва первого в Русском государстве земского собора, весьма удачно названного собором примирения. Датировку созыва собора примирения ученые XIX в. обосновывали ссылкой на свидетельство двух источников - Хрущевского списка Степенной книги, в котором помещена речь Грозного на Лобном месте, и деяний Стоглава.
      Одно из этих доказательств оказалось недолговечным. Сначала С. Ф. Платонов, а затем П. Г. Васенко18 пришли к выводу, что текст с речью Грозного является интерполяцией. Приняв этот довод, специалисты уделили преимущественное внимание расшифровке таинственных слов из речи Грозного на Стоглавом соборе: к какому времени следует приурочивать слова "в преидущее лето" - к 1550 или 1549 году?19.
      В 1955 г. А. И. Копанев обнаружил приписку В. Н. Татищева к Львовской летописи20, которая, как он полагает, снимает дискуссионный вопрос о том, где и когда утверждался Судебник 1550 года. А. И. Копанев сделал вывод, что "Судебник 1550 г. был выработан на земском соборе при участии представителей от городов, боярской думы и других чинов государственного центрального управления"21. Более того, приписка В. Н. Татищева позволила А. И. Копаневу поставить под сомнение доводы С. Ф. Платонова относительно интерполяции в Хрущевской Степенной книге.
      Однако в том же 1955 г., когда А. И. Копанев опубликовал свою статью, появилось исследование В. Н. Автократова, значительно углубившее обоснование того, что текст с речью Грозного является грубой подделкой. К аналогичному выводу еще раньше пришел С. Б. Веселовский, утверждавший, что "Воззвание" Ивана Грозного к народу и все сообщение о земском соборе 1550 г. следует рассматривать как вымысел Хрущевых, не имеющий никакой исторической цены"22.
      Таким образом, из трех доводов один, а именно свидетельство Хрущевской Степенной книги, должен быть признан несостоятельным. Но и оставшиеся два аргумента (приписка В. Н. Татищева и речь Грозного на Стоглавом соборе) не относятся к числу бесспорных. Напомним, что приписка В. Н. Татищева имеет две несуразности, на которые обратил внимание А. И. Копанев, опубликовавший ее: в ней Грозный дважды назван не царем, а великим князем, сама приписка помещена против текста, рассказывающего о событиях 1544 года. А. И. Копанев объясняет это тем, что В. Н. Татищев работал над Львовской летописью до обнаружения им Судебника 1550 г. и что в распоряжении В. Н. Татищева находился какой-то не дошедший до нас источник, из которого он и заимствовал сведения о созыве земского собора. А. А. Зимину это объяснение показалось малоубедительным, и он высказал предположение, что скорее всего эта запись связана с позднейшей вставкой в Хрущевскую Степенную книгу, где тоже говорится о соборе 1550 г.; владелец этой рукописи мог ознакомить В. Н. Татищева с записью в Степенной книге23. На наш взгляд, ни одно из этих двух объяснений все же не дает удовлетворительного ответа на вопрос, почему Грозный назван не царем, а великим князем, почему текст отнесен к 1544 году24.
      Наиболее сложными и, надо сказать, туманными являются слова Грозного в речи, произнесенной им на Стоглавом соборе. Царь напомнил освященному собору, что "в преидущее лето" состоялось примирение между боярами, приказными и кормленщиками, с одной стороны, и "всеми землями" - с другой, и "тогда же" решено было "исправити" Судебник25. Коль речь была произнесена в 1551 г., то специалисты выдвинули ряд хитроумных построений с целью определения времени, к которому можно отнести созыв собора и решение "судебник исправити". Слово "преидущее" всякий раз расшифровывалось как "предшествующее" по отношению либо к 1551, либо 1550 году. Стоит, однако, отказаться от стремления во что бы то ни стало вести точный отсчет времени от дня произнесения речи и стать на путь анализа и сопоставления текста этой речи со свидетельством Продолжения Хронографа 1512 г., как решение о составлении нового судебника неумолимо приведет нас к собору примирения 1549 года. В этом случае "преидущее" будет иметь более широкий смысл, соответствующий "в прошлых годех".
      Сопоставим далее формуляры начальных фраз судебников XV - XVI вв., Стоглава, а также Уложения 1649 г., чтобы получить представление о том, кто принимал участие в их составлении, кем они утверждались. Судебник 1497 г. "уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детми своими и с бояры"26. Судебник 1550 г. "уложил" тоже "царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси с своею братьею и з бояры"27. Наконец Уложение 1649 г. было составлено комиссией кн. Н. И. Одоевского и утверждено земским собором, как то совершенно очевидно явствует из соборного приговора28. К составлению Судебника 1550 г., как можно судить по приведенному выше тексту, земский собор никакого отношения не имел29.
      В одной из статей С. О. Шмидт счел возможным "отказаться от привычной мысли, будто бы Стоглавому собору предшествовал только один "Собор примирения", таких собраний было три - в 1547, в 1549 и 1550 гг., и различные источники упоминают о различных собраниях"30. Сомневаться в созыве собора 1549 г. нет оснований, так как факт его деятельности имеет прямое подтверждение источника31. Сомнения относительно собора 1550 г. изложены выше. Что касается собора 1547 г., то приводимая С. О. Шмидтом аргументация в пользу его существования представляется нам малоубедительной. Опираясь на текст первого послания Ивана IV Курбскому и "Истории о великом князе Московском" Курбского, С. О. Шмидт приходит к выводу, что собор мог происходить после пожара и московского восстания, но до Стоглавого собора, то есть в промежутке между 1547 и 1551 годами. Он считает, что "покаяние" Грозного на соборе было совершено в ноябре - декабре 1547 г., и подкрепляет свою догадку двумя доводами. Один из них заимствован из Никоновской летописи и Царственной книги. Приведем текст полностью: "Сиа вся наведе на ны бог грех ради наших, понеже множество съгрешихом и беззаконовахом. Бог же праведным своим судом приводяй нас на покаяние, ово убо пожаром, ово убо гладом, ово же убо ратным нахождением, убо мором"32. Цитированный текст не сообщает данных о том, в какой форме было совершено покаяние. Эту недомолвку Никоновской летописи С. О. Шмидт расшифровал, используя текст Степенной книги, в которой вслед за рассказом о пожаре 1547 г. помещены три религиозно-назидательных сюжета. В последнем из них написано: "Вси же людие умилишася и на покаяние уклонишася от главы и до ногу, яко же сам благочестивый царь, тако же и вельможи его и до простых людей..."33. Таким образом, один источник сообщает о покаянии, а другой это известие дополняет сведениями о составе лиц, принимавших участие в покаянии. Объединив показания двух источников, выражавших традиционную религиозно-моральную сентенцию, С. О. Шмидт придал им конкретно- исторический смысл и на основании их сконструировал первый в истории России земский собор 1547 года34.
      С подобной интерпретацией едва ли можно согласиться. Летописцы всякий раз, когда им приходилось писать о постигшем страну несчастье, объясняли это грехами и нередко призывали людей "к покаянию" почти в тех же выражениях, которые мы находили в Никоновской летописи35. Во всех случаях слова "приводяй нас на покаяние" - риторический оборот, стереотипная часть фразы, сопутствующая рассуждениям летописца о земной суете с позиций провиденциализма. Вряд ли следует доказывать, что подобная фразеология может быть использована лишь для изучения политических, моральных и религиозных воззрений летописца; никакого конкретно-исторического смысла она иметь не может. Тем не менее С. О. Шмидт на этом шатком фундаменте сооружает целое здание36. На наш взгляд, приведенного С. О. Шмидтом материала недостаточно, чтобы присоединиться к его мнению о созыве собора в 1547 году.
      В 1550 г., оказывается, был созван не один собор, о котором шла речь выше, а два - второй состоялся во Владимире. Продолжение Хронографа редакции 1512 г,, на основе которого М. Н. Тихомиров высказал предположение о созыве этого земского собора, сообщает, что Грозный, находясь во время подготовки похода на Казань во Владимире, 7 января 1550 г. в Успенском соборе обратился к митрополиту, боярам, воеводам, княжатам, детям боярским и городовым дворянам с речью, призывавшей слушателей, чтобы "они бы его царьское дело делали все заодин по его царскому наказу". В ответ присутствовавшие там чины "со слезами единомышлено велегласно вопияли: "и мы, государь, единомышлено все заодин хотим за святыя церкви и за тебя, государя, и за все православное христьяньство головы свои положити. Поди, государь, з божиею помощию на свое дело и твое царьское наказание и повеление сугубо восприемлем; как ты, государь, повелиш, так и сделаем"37. Ответ бояр и детей боярских, по мнению М. Н. Тихомирова, похож "на те постановления соборов, которые встречаются позже"38.
      Можно признать, что состав присутствовавших в Успенском соборе напоминает состав земского собора. Помимо бояр, там находились дворяне и дети боярские, а также освященный собор, вызванный царем во Владимир. И все же трудно согласиться с утверждением М. Н. Тихомирова, что во Владимире 7 января 1550 г. заседал земский собор. Сходство состава участников церемонии 7 января 1550 г. с "чинами" земского собора в очень слабой степени может быть использовано в качестве аргумента в пользу интерпретации свидетельства Хронографа о заседании земского собора. Если следовать подобной логике, то подавляющее большинство церемоний, в которых на протяжении XVI - XVII вв. принимал участие царь, надо тоже объявить земскими соборами. В самом деле, присутствие царя на молебне всегда сопровождалось присутствием бояр и высших церковных иерархов. В молебне, как и в других церемониях, разумеется, участвовал пестрый конгломерат людей: там были и горожане и дворяне. Таков, например, обряд, совершаемый в связи с рождением царских детей39, выход царя во время церковных празднеств40 и т. д. Еще больше внешнего сходства можно обнаружить между земским собором и церемонией коронации царя. На ней не только присутствовали "чины" земского собора, но и произносились речи: перед собравшимися выступал царь, ему отвечал митрополит. Совпадение состава участников разнородных, по существу, собраний могло носить, как мы видим, случайный характер. Никто не считает царский выход земским собором, хотя состав людей, участвовавших там и здесь, мог совпадать.
      Далее возникает вопрос: какова была цель созыва земского собора во Владимире в 1550 г., на какие его практические результаты мог рассчитывать Иван IV? Собор состоялся 7 января, и в тот же день русское войско, сосредоточенное во Владимире, выступило в поход на Казань. Решение о походе на Казань было принято задолго до 7 января 1550 года. Быть может, царь хотел достичь единодушия и подогреть патриотические настроения перед серьезным военным испытанием? Положительный ответ на этот вопрос отпадает, ибо в последующем не было случая, чтобы для этой цели созывался собор, - перед походами служили молебен. Таким образом, в соборе, созванном накануне выступления в военный поход, не было никакой надобности.
      Что же происходило во Владимире накануне выступления войска? Если придерживаться показаний источников, то следует признать, что там состоялось заседание боярской думы с участием митрополита, вынесшее постановление о том, чтобы воеводам "во всяких посылках в всяком разряде не местничатися". Приговор об отмене местничества на время похода, как это явствует из "Вопросов Ивана IV митрополиту Макарию", был принят раньше, но его реализация, по-видимому, сопровождалась столь сильным сопротивлением, что появилась необходимость подтвердить этот приговор двумя дополнительными, первый из которых состоялся во Владимире, а второй - в Нижнем Новгороде41.
      Во Владимире, кроме того, 7 января 1550 г. происходил молебен, на котором Присутствовали царь, митрополит, церковные иерархи, бояре и участники похода. Кто обратился к присутствовавшим на молебне с речью? М. Н, Тихомиров учитывает лишь свидетельство Продолжения Хронографа 1512 г., согласно которому речь держал царь. Между тем согласно Никоновской летописи речь произносил не царь, а митрополит, что в корне меняет дело. Но независимо от того, кто выступил перед собравшимися - царь или митрополит, либо и тот и другой, остается неясной дальнейшая процедура обсуждения вопроса: кто и как отвечал царю на его речь - митрополит от имени освященного собора, боярин - от боярской думы, а дворянин от воинов или этот ответ был многоголосым? Думается, что летописец условно отразил форму реакции слушателей: интенсивное моление, то есть приличествующее случаю действие, воспринятое как знак одобрения речи, послужило основанием приведенных в летописи ответных слов слушателей, которых в действительности никто не произносил. Именно так следует, на наш взгляд, интерпретировать свидетельство летописца о том, что присутствовавшие "со слезами единомышлено велегласно вопияли".
      Еще больше сомнений вызывает статья, посвященная земскому собору 1555 - 1556 гг.42, обсуждавшему, по мнению С. О. Шмидта, земскую реформу Грозного. Ни русские, ни иностранные источники не упоминают об этом соборе, ничего о нем не писали и историки. На основании миниатюр лицевой Никоновской летописи С. О. Шмидт конструирует событие, принципиально отличающееся от того, которое описано в летописи. На первой опубликованной им миниатюре изображен царь с братьями, бояре и митрополит; на второй царь находится в окружении одних бояр. На третьей, помимо царя и бояр, присутствуют воины. Все три миниатюры, вместе взятые, и каждая из них в отдельности не передают всех "чинов" земского собора - на них отсутствует изображение освященного собора. Кстати, митрополит не изображен ни на второй, ни на третьей миниатюре, а его присутствие на первой не подтверждено летописным текстом. Что это, тот случай, когда миниатюра дополняет текст или, напротив, дезориентирует читателя?43
      В рассматриваемых миниатюрах обнаруживается последовательное развитие одного сюжета и единообразие приема комментирования текста. Если бы в центре внимания художника находились "чины" земского собора, то тогда он бы дополнил первую миниатюру изображением воинов и духовных лиц, а вторую и третью - изображением братьев царя и митрополита с церковными иерархами. Главную задачу миниатюрист, видимо, усматривал в другом, а именно: он стремился передать содержание обсуждавшихся вопросов. Трудно допустить, чтобы художник каждый раз руководствовался различным принципом подачи изобразительного материала: в основу второй миниатюры положил обсуждавшийся вопрос, а третьей - участников собрания. В этом случае в содержании миниатюр невозможно было бы разобраться не только далеким потомкам художника, но и его современникам.
      Исходя из этого, можно предложить иной вариант расшифровки миниатюр, опубликованных С. О. Шмидтом: на первой из них изображены "в общем плане" участники совещания, обсуждавшего земскую реформу Грозного. Круг этих участников не был столь широким, чтобы его можно было назвать земским собором: царь с братьями, митрополит и боярская дума, то есть обычный, повседневный состав правительства44. Две следующие миниатюры носят, так сказать, частный характер, их задача состояла в том, чтобы доступными художнику средствами раскрыть содержание обсуждавшихся вопросов. Ларь, изображенный на второй миниатюре, означал, что обсуждались финансовые вопросы, а воины на третьей - что внимание совещания было приковано к вопросам военным. У предложенной интерпретации миниатюр, на наш взгляд, есть одно бесспорное преимущество: она не только не противоречит тексту, а, наоборот, объясняет, почему в нем отсутствует намек на то, что реформа обсуждалась "соборне", или хотя бы упоминание о том, что в работе совещания участвовали дети боярские, как это имело место при перечислении участников совещания в феврале - марте 1549 года.
      Выше мы обратили внимание на логическое толкование миниатюр. Но наиболее убедительный материал, подтверждающий малую вероятность интерпретации С. О. Шмидтом, дают сами миниатюры. Дело в том, что в распоряжении историков имеется миниатюра, изображающая подлинный земский собор 1566 года45. На ней четко видны курии, составлявшие земский собор. К сожалению, автор статьи о соборе 1555 - 1556 гг. уклонился от сопоставления ее с миниатюрами, им опубликованными46.
      Наибольшее внимание в своих работах С. О. Шмидт уделил обоснованию созыва земского собора 1564 - 1565 годов. В его статье высказано лишь предположение о функционировании этого собора: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун учреждения опричнины: в конце 1564 - начале 1565 годов. К такому предположению можно прийти на основании сравнительного исследования официальной летописи, сочинений иностранцев и других источников"47. В автореферате докторской диссертации эта мысль выражена более определенно: "Есть основание полагать, что собор созвали в Москве и в канун учреждения опричнины - в конце 1564 - начале 1565 года. К такому выводу можно прийти при изучении официальной летописи (особенно в сравнении с летописным трафаретом известий о соборах 1566 и 1598 гг.), сочинений иностранцев (прежде всего Таубе и Крузе) и других исторических источников"48. Предшественники С. О. Шмидта - дореволюционные и советские авторы обобщающих работ, писавшие о бурных событиях зимы 1564 - 1565 гг. и располагавшие теми же источниками, не связывали эти события с деятельностью земского собора49.
      В основе расхождений, существующих ныне в оценке этих событий, лежит различное понимание вопроса о том, к кому обратился Грозный с посланиями, доставленными из Александровой слободы в Москву 3 января 1565 г., - к "чинам" вообще, как это считали предшественники С. О. Шмидта, или к "чинам" земского собора, как полагает С, О. Шмидт? В первом случае слову "чин" дается расширительное толкование, чин понимается как составная часть сословной структуры феодального общества; во втором случае в это слово вкладывается более конкретное содержание: чин - составная часть структуры земского собора.
      Переходя к анализу источников, отметим, что некоторые наблюдения, сделанные В. Б. Кобриным50 и развитые С. О. Шмидтом, нам представляются убедительными. В значительной степени вероятно предположение, что требования Грозного, быть может, выраженные не в столь ультимативной форме, как в посланиях и в речах, являлись предметом обсуждения еще накануне отъезда царя из Москвы. Именно для этой цели в Москву были вызваны церковные иерархи. Обсуждение, видимо, носило бурный характер, что позволило Штадену охарактеризовать его как "мятеж". Впрочем, надо признать, что лаконичную и столь же туманную фразу Штадена ("Великий князь из-за мятежа выехал из Москвы в Александрову слободу")51 расшифровать трудно, с уверенностью можно лишь сказать, что это не был мятеж горожан52.
      Но можно ли на основании предположения о том, что требования царя предварительно обсуждались перед его отъездом из Москвы, утверждать, будто это обсуждение происходило на земском соборе, а не на совместном заседании боярской думы и освященного собора? Думается, что приведенной С. О. Шмидтом аргументации недостаточно, чтобы квалифицировать собрание, состоявшееся 3 декабря 1564 г., как заседание земского собора.
      Обратимся к свидетельству Таубе и Крузе, текст которых мы будем цитировать в извлечениях, поскольку главным в нем является упоминание об участии в событиях "всех сословий"53. Кто такие "все духовные и светские чины", "представители всех чинов" и "представители сословий" в понимании Таубе и Крузе? Легче всего расшифровать "всех духовных и светских чинов", присутствовавших на богослужении. Нетрудно также установить представителей сословий, отправивших ответы Грозному в Слободу, - их мы знаем по летописному рассказу. Остается разгадать, кого имеют в виду Таубе и Крузе в первом случае, когда пишут о всех духовных и светских чинах, присутствовавших при отказе царя от трона.
      Список "всех духовных и светских чинов" получится довольно внушительным даже в том случае, если мы ограничимся включением в него конюшего, бояр, окольничих, приказных, митрополита, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов. Можно продолжить этот список, включив в него дворян, детей боярских, гостей и купцов. Но присутствовали ли эти дополнительные "чины" на совещании 3 декабря? Сомнительно. Если бы они были участниками совещания, то царь не сказал бы присутствовавшим, что "он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников", ибо политика Грозного была направлена на возвышение дворян и детей боярских и именно эти прослойки класса феодалов составляли опору царя в годы осуществления опричной политики. К тому же царь отбыл из Москвы в сопровождении детей боярских. Открыто встала бы на земском соборе на сторону царя в его столкновении с боярами и верхушка посадского населения, ибо союз монарха и горожан сложился задолго до 60-х годов XVI века. В противном случае поведение гостей и купцов, равно как и самого царя, выглядит непоследовательным. 3 декабря они молчали, а через месяц царь апеллирует к ним, рассчитывая на их поддержку.
      Таким образом, как нам представляется, следует признать, что на собрании, о котором сообщают Таубе и Крузе, не присутствовали ни дети боярские, ни купцы, ни гости, то есть представители "земли", без наличия которых совещание не может называться земским собором. Просчет Грозного и состоял в том, что поставленный им вопрос обсуждался лишь незначительной частью феодалов, а именно боярской думой и освященным собором, без привлечения широких кругов землевладельцев и представителей посада. Встретив сопротивление бояр ("мятеж", по Штадену), молчаливо поддержанных духовенством, царю ничего не оставалось, как покинуть столицу.
      Обратимся далее к летописному рассказу о событиях 3 января 1565 г. в Москве, продолжение которых развернулось в Александровой слободе. С. О. Шмидт полагает, что, "согласно летописному тексту, обсуждение царских грамот, присланных в Москву из Александровой слободы, происходило порознь "по чинам", в соответствии с принципами соборного представительства; вторая грамота предназначена была не всему московскому посаду, а купеческому "чину" собора. Порознь к "чинам" царь обращался и в Слободе"54.
      Начнем с того, что "принцип соборного представительства" предусматривает наличие четырех (бояр, духовных иерархов, дворян, а также представителей горожан) или, на худой конец, трех чинов (бояр, духовных иерархов и представителей "земли" в лице дворян), а грамот было отправлено только две: митрополиту и населению Москвы. Заметим, что грамота, адресованная митрополиту, обсуждалась не "порознь" по "чинам", в соответствии с "принципами соборного представительства", а на освященном соборе, на котором в качестве частных лиц присутствовали обвиненные во всех тяжких грехах бояре и приказные люди, а также представители духовенства, не входившие в состав освященного собора55. Присутствие бояр, окольничих, приказных людей, а также духовенства было обусловлено тем, что они являлись объектом обвинения царя: одни из них чинили "измены", а вторые покрывали их. Привлекает внимание указание летописи на присутствие на собрании "всех приказных людей" и "множества народа". "Все приказные люди", как и "множество народа", не могли входить в состав земского собора. Примечательно, что на этот раз в собрании участвовали и дети боярские, которые, видимо, вместе со "множеством народа" создали перелом в ходе кризиса. Только в этом случае можно сочетать показания двух дополняющих друг друга источников: свидетельств Таубе и Крузе, с одной стороны, и летописи - с другой. В самом деле, если верить лифляндцам, то бояре и церковные иерархи были свидетелями того, что Иван IV отказался от трона еще 3 декабря 1564 г., но только месяц спустя они решили признать справедливость царских обвинений в свой адрес. Такое могло случиться лишь при вмешательстве в ход событий третьей силы - детей боярских и посадского населения, которые и оказали давление на позиции бояр и духовенства.
      Вторая грамота царя действительно обсуждалась на отдельном совещании. Но у нас нет оснований согласиться с предположением, что она "предназначалась прежде всего для купеческого "чина" собора, и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"56. Грамота была направлена "к гостям же и х купцом и ко всему православному крестиянству града Москвы"57, то есть к населению столицы58.
      Таким образом, как это явственно следует из летописи, послания Грозного обсуждались не "чинами", а "адресатами". Одно такое обсуждение состоялось в освященном соборе, на котором, так сказать, неофициально присутствовали бояре, окольничие, дети боярские, приказные люди и множество народа. На другом царскую грамоту читали дьяки Путила Михайлов и Андрей Васильев "перед гостьми и перед всеми людми".
      Летописный рассказ о событиях после обсуждения посланий Грозного также не подтверждает предположения о том, что речь идет о "чинах" земского собора, а не о чинах вообще. Поскольку послания царя были направлены митрополиту и горожанам, естественно ожидать, что и ответы должны были следовать от них, а не от кого-либо другого. Между тем делегаций было больше, чем следовало. Помимо официальной делегации от митрополита, которой было поручено хлопотать перед царем, чтобы он по отношению ко всем обвиненным в изменах "гнев бы свой и опалу с них сложил", и делегации гостей, купцов и "многих черных людей", в Слободу потянулась пестрая толпа: отдельно поехали "архиепископы и епископы сами по себе бити челом"; туда же отправилась, "не ездя в домы своя", боярская дума в полном составе ("все бояре и околничие") в сопровождении представителей правительственной администрации - казначеев, дворян и приказных людей. Цель их поездки предельно ясна: подобно духовенству, и они, как главные обвиняемые, отправились снимать с себя "вину". Среди поехавших в Слободу летопись не называет детей боярских, то есть основных участников подлинных земских соборов.
      Не напоминает земский собор и процедура приема делегаций в Слободе. Пред "очи царя" были допущены делегация митрополита, боярская дума с приказными дельцами и освященный собор. Встреча царя с прибывшими гостями, согласно летописному известию, не состоялась. Следовательно, в январе 1565 г. царь встречался не с чинами земского собора, а всего лишь с правительством и правительственными чиновниками. Равным образом указ об опричнине принят не земским собором, а совместным заседанием боярской думы и освященного собора в присутствии приказных людей: "Архиепископы же и епископы и архимандриты и игумены и весь освященный собор, да и бояре и приказные люди то все положили на государьской воле"59. Летописный рассказ на этот счет подтверждается другим источником - житием митрополита Филиппа, выдержку из которого приводит С. О. Шмидт: "царь "сотворяет совет", состоящий из боярской думы и освященного собора", которому объявляет "свою царьскую мысль" о введении опричнины60. Ни в летописи, ни в житии митрополита Филиппа, как мы видим, нет даже намека на утверждение опричнины земским собором.
      Несколько иную интерпретацию событий, связанных с учреждением опричнины, дает Р. Г. Скрынников. Он придерживается того мнения, что земского собора не было ни накануне отъезда царя, ни в его отсутствии, ни, наконец, в Слободе. Грамоты царя из Александровой слободы предназначались не "чинам" земского собора, как полагает С. О. Шмидт, а митрополиту Афанасию и "всему посадскому населению столицы"61. Земский собор заседал лишь после возвращения царя в Москву, то есть в феврале 1565 г., и был созван для утверждения указа об опричнине.
      Кто же присутствовал на этом соборе? По мнению С. О. Шмидта, собор 1564 - 1565 гг. "представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди". Р. Г. Скрынников не упоминает о посадских людях и считает, что на заседание были приглашены "боярская дума, высшее духовенство и, по-видимому, представители дворянства"62. Проявляя осторожность в определении состава земского собора, он пишет о том, что на нем представители дворянства присутствовали "по-видимому", а не наверняка. Логично было бы тогда предположить, что и земский собор был созван "по-видимому", ибо отсутствие уверенности в том, что на собрании были представители "земли", лишает нас основания считать подобное собрание земским собором, если на нем отсутствовали не только представители городов, но даже дворянства.
      Выше мы отмечали, что русские источники дают перечень чинов, участвовавших в собрании, на котором был принят указ об опричнине. Ни летопись, ни житие митрополита Филиппа не называют среди присутствовавших представителей от дворянства. Р. Г. Скрынников основывает свое предположение на этот счет на свидетельстве Таубе и Крузе, отметивших, что царь вызвал дворянство. Он считает само собой разумеющимся, что "в понимании немецких дворян - первое сословие объединяло бояр, князей и детей боярских"63, тогда как данное утверждение нуждается как раз в тщательной аргументации64.
      В заключение остановимся на разборе еще одного доказательства в пользу созыва собора накануне учреждения опричнины. Речь идет о сопоставлении летописного рассказа о соборе 1566 г. с рассказом о соборе, якобы имевшем место в 1564 - 1565 годах. На наш взгляд, одного этого сопоставления вполне достаточно, чтобы отклонить версию о созыве земского собора в 1564 - 1565 годах.
      Известно, что от собора 1566 г. сохранился приговор. Однако для решения принципиального вопроса, созывался или не созывался собор в 1566 г. и что было предметом обсуждения на нем, вполне достаточно летописных известий, в частности Продолжения Никоновской летописи65. Летописная характеристика событий кануна опричнины подобных сведений не содержит. Единственное совпадение, отмеченное С. О. Шмидтом, состоит в том, что участие в событиях посадского населения выражено близкими друг другу формулами. "В летописном описании собора кануна опричнины формула: "гости и купцы и все гражане града Москвы", а участие горожан в соборе 1566 г. передано словами: "гости и купцы и все торговые люди"66. Но эти сопоставления нисколько не подтверждают тезиса о том, что летописец, описывая события 1564 - 1565 гг., имел в виду земский собор, ибо в этом описании нет главного - перечня "чинов", присущих соборному представительству, соборной терминологии, или хотя бы характеристики процедуры, из которой явствовало бы, что речь идет о земском соборе. Характеризуя деятельность земского собора 1566 г., летописец использует термин "приговорили", пишет о том, что члены одной из палат земского собора - освященного собора - "к приговорному списку руки свои приложили", а все прочие участники земского собора "на своих речех государю крест целовали". Ничего подобного мы не находим в рассказе летописца о кануне опричнины и ее утверждении.
      Как же случилось, что Продолжение Никоновской летописи не сообщает никаких данных о соборе 1564 - 1565 годов? Исследователи, утверждающие факт существования этого собора, разумеется, учитывают" возможность постановки подобного вопроса. С. О. Шмидт, например, отвечает на него так: "Сомнения эти, однако, вряд ли могут поколебать вывод о соборе кануна опричнины, так как в официальной летописи упомянут вообще только один собор за время царствования Ивана Грозного - собор 1566 года. В официальной летописи, как известно, основное внимание уделялось фактам из жизни государя и его семьи и внешнеполитическим событиям (войнам, дипломатическим сношениям). Собор 1566 г. и упомянут именно потому, что он был посвящен вопросу внешней политики"67. Доводы С. О. Шмидта имели бы силу лишь в том случае, если бы они опирались на неопровержимые факты, что все соборы, открытые им, а также М. Н. Тихомировым и В. И. Корецким, действительно имели место в XVI веке. Однако догадки названных авторов пока еще лишены доказательности.
      Действительно, официальные летописи основное внимание уделяют Грозному, событиям придворной жизни и внешнеполитическим акциям правительства. Однако важнейшие факты внутренней политики правительства все же нашли отражение в летописях. Никоновская летопись сообщает сведения о реформах середины 1550-х годов, а ее Продолжение пространно описывает события, происходившие в конце 1564 - начале 1565 г. в Москве и Александровой слободе. Почему же летописец умалчивает о земском соборе, если таковой состоялся? Ответить на этот вопрос пытается Р. Г. Скрынников68. "Официальная летопись, - пишет он, - подробно излагает содержание указа об опричнине, но вовсе не упоминает о созыве собора. После падения Адашева составлением официальной, летописи занимались такие руководители земщины, как дьяки И. Висковатый, А. Васильев и т. д., выражавшие недовольство насилиями опричнины. Умолчание о соборе могло быть косвенным осуждением опричнины с их стороны".
      Однако если согласиться с предложенным им объяснением, то надобно признать, что Продолжение Никоновской летописи утрачивает значение официального документа и что этот летописный источник рассматривает события, не глазами царя, а глазами Висковатова и Васильева. Но как согласовать, допущенную вольность дьяков с тем живым интересом, который царь, как хорошо известно, проявлял к летописанию? Напрашивается вывод, что либо летопись составлялась без ведома царя, в порядке, так сказать, идеологической диверсии, либо сам царь дал согласие на то, чтобы превратить созыв собора в тайну. Но ни первое, ни второе предположения не имеют под собой почвы. К тому же у нас нет оснований для того, чтобы заподозрить Висковатова в отрицательном отношении к опричнине в годы, когда осуществлялась работа над летописью. Давно уже доказано, что летописи, составлявшиеся в период опричнины, а также вставки в более ранние летописные тексты восхваляли опричные порядки и доказывали необходимость их введения.
      Сведения о земском соборе 1571 г. заимствованы С. О. Шмидтом у Д. Горсея. Собор этот был якобы связан с походом Девлет Гирея на Москву69. Но свидетельство Горсея, на наш взгляд, не дает никаких оснований для того, чтобы квалифицировать созванное Грозным совещание как земский собор. Горсей пишет: "Он (Грозный. - Н. П.) созвал царский совет и пригласил на него митрополитов, епископов, духовенство, князей и важнейших из дворян"70. Состав "царского совета" расшифрован здесь довольно точно: в его заседании участвовали духовные иерархи в лице митрополита и епископов, а также боярская дума, представленная князьями и важнейшими дворянами, надо полагать, думными дворянами. Перед нами совместное собрание боярской думы и освященного собора под председательством царя, а не земский собор. Вряд ли, однако, на этом заседании "царского совета", оба учреждения могли быть представлены полными составами. Обстановка в стране ни до пожара, ни после него не благоприятствовала не только созыву земского собора, но и присутствию на совещании бояр71.
      Созыв следующего собора, якобы состоявшегося в 1575 г., В. И. Корецкий обосновывает двоякого рода источниками: обнаруженными им документами русского происхождения и свидетельством Горсея. Но дают ли перечисленные источники основание для твердого вывода о том, что мы имеем дело с земским собором? Положительный ответ на этот вопрос является пока преждевременным.
      Записки Джерома Горсея, широко используемые исследователями, требуют тщательного источниковедческого анализа72. Поэтому обратимся к документам отечественного происхождения. В опубликованном В. И. Корецким изложении указа Ивана IV от 30 сентября 1575 г. сказано, что "велел государь бояром и воеводам князю Ивану Юрьевичю Булгакову Голицыну, и иным воеводам и большим дворяном з берегу из украиных городов быти к Москве по списку для собору"73. В. И. Корецкий акцентирует внимание на словах "для собору", которые он понимает как вызов на земский собор. Слово "собор" в древнерусских источниках, по словарю И. И. Срезневского, употреблялось в 16 различных смыслах74. Если рассматривать указ царя в целом, то он имеет скорее не политическое, а военное значение. Составителя указа интересует расположение полков "на берегу", роспись лиц, замещавших созванных в Москву больших воевод, и предписание оставшимся "всяким людям итить по-прежнему по полкам". Поэтому с таким же основанием можно толковать слова "для собору" как сбор военачальников на совещание в Москву накануне наступления глубокой осени и зимы, когда практически исчезала опасность татарского вторжения. Кстати, в распоряжении исследователей имеется документ о вызове воевод и больших дворян лишь "з берегу", в то время как русские войска находились и на западных рубежах страны. Приведенные В. И. Корецким сведения из приходо-расходных книг монастырей не дают основания утверждать, что речь идет о расходах на содержание иерархов, вызванных на собор. В одной из них сообщается о выдаче владыке "на корм" 10 алтын, а в другой - о грандиозной сумме в 100 руб 22 алт. 4 ден., причем расходы в первом случае не связаны с собором, а во втором случае вместо принятого выражения "на собор" написано "в собор"75. Быть может, речь идет о содержании представительства монастырей в Москве. Быть может также, что собор занимался разбором дела новгородского архиепископа Леонида дважды - в 1573 и в 1575 годах.
      Допустим, однако, что в Москву одновременно были вызваны и церковные иерархи и воеводы с дворянами "з берегу". Располагает ли В. И. Корецкий какими-либо документами, подтверждающими соединения этих собраний в единое, что в итоге должно дать земский собор? Таких данных нет. В. И. Корецкий сам конструирует земский собор, причем без участия горожан. Равным образом и повестка дня этого земского собора является не фактом, а плодом логического построения автора. Первоначально В. И. Корецкий полагал, ссылаясь на Горсея, что "вопрос о секуляризации стал предметом обсуждения земского собора 1575 г., во всяком случае, освященного собора, являвшегося его частью", и что поставление Симеона Бекбулатовича "сопровождалось ликвидацией жалованных грамот духовным феодалам"76. Однако позднее появилось несколько статей С. М. Каштанова, в которых доказана несостоятельность этого утверждения77. Ссылки на отмену тарханов в 1575 г. отсутствуют и в приговорах церковных соборов 1580 и 1584 годов78. В своей последней статье В. И. Корецкий уже изъял из повестки дня земского собора отмену тарханов, заполнив образовавшуюся брешь обсуждением каких-то вопросов, которое вызвало "какое-то крупное выступление против Грозного со стороны дворянства и высшего духовенства"79, что повлекло массовые казни, и поставление Симеона Бекбулатовича. Однако следует заметить, что и это построение В. И. Корецкого зиждется на совпадении явлений; из них сконструирована цепь синхронных событий, между которыми устанавливается логическая связь. В противовес ей можно составить другую цепь, в которой будут присутствовать и казни и поставление Симеона Бекбулатовича, происходившие вне всякой связи с земским собором.
      В итоге можно сказать, что в распоряжении В. И. Корецкого имеется более весомый материал, чем, скажем, миниатюры (если вообще использованные С. О. Шмидтом миниатюры можно считать источником для изучения так называемого собора 1555 - 1556 гг.). Но вся совокупность этого материала дает основания для высказывания лишь гипотезы (в отличие от домыслов) о вероятности созыва земского собора. Такое же право на существование в качестве гипотезы имеет утверждение, что освященный собор занимался осуждением Леонида, подобно тому, как такой же собор в 1560 г. осудил Сильвестра, обсуждал матримониальные дела Грозного, а вызванные на "собор" воеводы и большие дворяне обсуждали военные дела, как это было в 1571 году.
      М. Н. Тихомиров и С. О. Шмидт высказали предположение о созыве еще двух соборов - в 1576 и 1580 годах. Д. Горсей в своих записках отметил следующий факт: "Духовенство, дворянство и купечество принуждены были просить Ивана Васильевича соблаговолить снова принять на себя корону и управление на многих условиях и засвидетельствованных постановлениях, по особому уставу, с торжественным посвящением на царство вновь"80. Эта фраза Д. Горсея дала основание С. О. Шмидту высказать предположение о созыве земского собора: "Возможно, что какой-то собор имел место и осенью 1576 г., когда Иван Грозный снова официально объявил себя государем всея Руси и закончился "политический маскарад" с Симеоном Бекбулатовичем"81. Отсутствие каких-либо материалов, дополняющих сообщение Горсея, не позволяет ни отклонить интерпретацию, предложенную С. О. Шмидтом, ни согласиться с нею. Следует, однако, заметить, что созыв собора по поводу, о котором пишет Горсей, противоречил всем представлениям Грозного о престиже царской власти и допустимости получить ее из рук своих "холопей".
      Значительно больше убедительности в доводах М. Н. Тихомирова относительно созыва земского собора в 1580 году. М. Н. Тихомиров опирается на донесение смоленского воеводы Филона Кмиты королю Стефану Баторию, в котором воевода приводит показания русских пленных, детей боярских. Среди прочих сведений пленные сообщили "и о том, что великий князь в то время имел у себя сейм, желал от всех людей, своих подданных, знать, иметь ли войну или мир с вашей королевской мощей". Анализируя донесение смоленского воеводы, М. Н. Тихомиров обратил внимание на наличие в нем терминов, принятых для обозначения земских соборов, таких, как "все люди", "вся земля" и т. д. Вероятность предположений М. Н. Тихомирова подтверждается также тем, что вопрос о мире уже был однажды предметом обсуждения земского собора в 1566 г., следовательно, есть основания говорить об известной традиции в решении важных внешнеполитических проблем.
      И тем не менее известных в настоящее время фактов еще недостаточно, чтобы созыв земского собора в 1580 г. считать доказанным. Косвенно это признает и М. Н. Тихомиров, заявляя, что необходимы дальнейшие изыскания, которые позволили бы "установить обстоятельства, при которых собрался земский собор 1580 года"82. Дополнительные разыскания, разумеется, необходимы и для проверки достоверности показаний пленных. Не исключено, в частности, что пленные имели в виду церковный собор 1580 года. Привлекает внимание поразительное сходство характеристики существа обсуждавшегося вопроса в передаче пленных и в уложении 1580 года83.
      В дореволюционной и советской историографии утвердилось мнение о созыве земского собора в 1584 г., причем по поводу целей его созыва высказано две точки зрения: М. Н. Тихомиров в соответствии с традиционным взглядом считает собор 1584 г. избирательным, созванным для утверждения на троне Федора Ивановича, а Л. В. Черепнин, кроме того, связывает его деятельность с разразившимся в том же году восстанием горожан в Москве84.
      В русских источниках мы не находим сколько-нибудь убедительных данных, подтверждающих факт созыва избирательного собора в 1584 году. Принято ссылаться на свидетельство Г. Котошихина, который в самой общей форме писал об обычае (после смерти Грозного) царей "обирать на царство"85. Но это свидетельство нельзя считать достоверным, ибо, если верить Г. Котошихину, земский собор "обирал" не только Федора, но и Алексея Михайловича86, чего, разумеется, не было и не могло быть. В летописях мы тоже не находим подтверждений версий о созыве избирательного собора. Беспрецедентный случай избрания царя земским собором не мог бы остаться незамеченным. Между тем Пискаревский летописец сообщает о восшествии на престол царя Федора как об обычном факте, не нарушившем привычного хода событий после смерти царя: "Того же 92-го году сел на царьство Московское и на всю Рускую землю царь Федор Иванович всея Русии... и царьским венцом венчался"87. В противоположность бесстрастной и лаконичной информации Пискаревского летописца сообщение Нового летописца о вступлении на престол царя Федора отличается эмоциональными деталями88.
      Есть ли основания интерпретировать слова Нового летописца "приидоша со всех городов Московского государства" и слова Псковской первой летописи "митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" как подтверждение гипотезы о созыве земского собора? Ответ на этот вопрос дал еще В. О. Ключевский: "Конечно, молить сына покойного царя о вступлении на престол отца еще не значит избирать на царство и посылка депутаций с такой мольбой не дает еще основания предполагать созыв земских уполномоченных в государственное представительное собрание". Правда, В. О. Ключевский здесь же предупреждает, что "надобно отличать известие о факте от самого факта", что при описании собора летописцы "применялись к обычному тогдашнему порядку отношений общества к государю, а соборное представительство еще не входило в этот порядок"89. Однако такого рода сомнения нетрудно отклонить, сопоставляя свидетельства летописи о мнимом соборе 1584 г. и подлинном соборе 1598 года.
      Сведения о событиях, развернувшихся в 1584 г. и 1598 г., помещены в одной летописи, составлявшейся, как это установил Л. Б. Черепнин, около 1630 г. при непосредственном участии патриарха90.
      Собор 1584 г.
      О царьстве царя Федора Ивановича, како сяде на царьство.
      Того же году по преставлении царя Ивана Васильевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государство и венчался царским венцом. Он же, государь, не презре моления всех православных християн и венчался царским венцом вскоре после по преставления отца своего царя Ивана Васильевича, того же году на Вознесеньев день, а венчал его, государя, в Соборной церкви Успения, пречистые Богородицы митрополит Дионисий и инии власти91.
      Собор 1598 г.
      О наречении на царство царя Бориса.
      Царствующего ж града Москвы бояре и все воинство и всего царства Московского всякие люди ото всех градов и весей збираху людей и посылаху к Москве на избрание царское. Бояре же и воинство и все люди собирахуся патриярху же Иеву и моляху его, якобы им изобрать царя на царство. Патриярх же и все власти со всею землею советовав и положиша совет межи собою,что посадити на Московское государство царя Федора Ивановича шурина Бориса Федоровича... И моляху его многие люди, чтобы сел на Московское государство: он же им отказываше усты своими, яко не хотяще, сердце ж его и мысль на то давно желаше...
      Патриярх же Иев учини собор со всеми властьми и призва к себе боляр и воинство и всех православных християн и усоборова с ними итти ту с честными кресты и святыми иконами и со всем множеством народом в Новой Девичей монастырь молити и просити у великой государыни Александры, чтобы их государыня пожаловала, дала им на царство брата своего Бориса Федоровича92.
      Не подлежит сомнению, что описание летописцем подлинного избирательного собора 1598 г. существенно отличается от описания событий 1584 г. прежде всего наличием соборной терминологии. Для обозначения земского собора летописец пользуется такими словами, как "всею землею советовав", "усоборова", исключающими сомнения относительно того, что в 1598 г. заседал земский собор. Такой терминологии мы не находим в тексте "како сяде на царьство" Федор Иванович. И если говорить о сходстве текстов, то известную близость их можно обнаружить лишь в первой фразе: в первом случае люди "приидоша к Москве изо всех городов Московского государства", а во втором - "всякие люди" явились "ото всех градов и весей" "всего царства Московского". Но появление в Москве людей "ото всех градов и весей" еще не означало созыва земского собора. Надо полагать, что присутствовавшие в Москве "изо всех городов Московского государства" "ото всех градов и весей" были людьми, приехавшими в столицу для участия в похоронах и провозглашения нового царя после смерти Ивана IV в первом случае, и смерти Федора Ивановича - во втором. Но в первом случае дело ограничилось всего лишь "молением", а во втором случае за "молением" последовало избрание Годунова на земском соборе. Коль те и другие события описывает одна и та же летопись - Новый летописец - необъяснимым остается разный подход к отражению равнозначных явлений: в одном случае известие о факте не отличается от самого факта, а в другом - наблюдается явное противоречие. Напомним, что Новый летописец описывает последующие вступления на престол в соответствии с реальным ходом событий: вступление на престол В. И. Шуйского происходило в обстановке, когда "со всею землею из городами о том, не ссылалися", а Михаила Федоровича, напротив, - "приидоша же изо всех городов и из монастырей к Москве митрополиты и архиепископы и изо всяких чинов всякие люди и начаша избирати государя"93.
      Не дает оснований для утверждения о созыве избирательного собора 1584 г. и такой официальный источник, как "Чин венчания Федора Ивановича". Из него явствует, что Грозный объявил своим преемником старшего сына Федора. На это обстоятельство сослался Федор в своей речи во время коронации94. Не доверять этому источнику у нас нет оснований, ибо все последующие "чины венчания", несмотря на свой сугубо официальный характер, канву событий, излагают правильно, не искажая сути дела в главном. Во всех тех случаях, когда династия прекращалась, о волеизъявлении умершего ее последнего представителя не упоминается. Так, Борис Годунов оказался на престоле "по божией воли и избранию"95, В. И. Шуйский получил корону "по божию премудрому промыслу"96, а Михаил Романов - "по изволенью божию и по избранью всех чинов людей"97.
      Из иностранных источников наибольшего доверия в данном вопросе заслуживают записки Д. Горсея. Горсей был не только свидетелем, но и участником церемонии коронации царя Федора Ивановича98. Именно записки Горсея занимают важное место в аргументации М. Н. Тихомирова в пользу созыва избирательного собора 1584 года. Свое описание "торжественного и великолепного венчания Федора Ивановича" Горсей начинает с заявления, что "в ту же самую ночь", когда умер Грозный (то есть с 17 на 18 марта 1584 г.), бояре, "назначенные стоять во главе правления, по воле покойного царя и его душеприказчики возвели на престол Федора Ивановича"99. Эта часть записок англичанина, как видим, нисколько не противоречит показаниям источника официального происхождения - "чину венчания" Федора Ивановича. Далее Горсей продолжает: "Четвертого мая был собран парламент (совет) из митрополитов, архиепископов, епископов, настоятелей монастырей, высших духовных лиц и всего дворянского сословия без разбора; обсуждались многие предметы, не имеющие отношения к моему рассказу, но клонившиеся к новым преобразованиям в правлении. Прежде всего определили срок и время празднования и коронации нового царя"100. Важно отметить, что в другом случае этот же текст Горсея переведен по-иному101. Слово "parlament" Н. А. Белозерская перевела как "совет", что дало повод зачислить это собрание в разряд земских соборов, в то время как Ю, Толстой под парламентом подразумевает думу, что в корне меняет дело. Различия в переводе обнаруживаются и в перечислении участников собрания. Н. А. Белозерская перевела "and all the nobility whatsoever" как "и всего дворянского сословия без разбора", в то время как Ю. Толстой перевел слово "nobility" иначе: "бояре". Таким образом, круг участников "парламента", о" созыве которого сообщает Горсей, значительно суживается: дворянство (gentrice) в работе парламента участия не принимало. Это обстоятельство лишает собрание черт земского собора102.
      Не менее важное значение имеет и повестка дня собрания: главный вопрос, обсуждавшийся этим собранием, который счел возможным отметить Горсей, состоял отнюдь не в избрании царя, ибо Федор Иванович в соответствии с волей отца и вековой традицией передачи короны старшему сыну, был провозглашен царем еще 18 марта, а в определении дня коронации царя. Для этой цели земские соборы никогда не созывались; чтобы решить вопрос о проведении предстоящей церемонии, достаточно было участия в совещании церковных иерархов во главе с митрополитом, которым в этом случае принадлежала первостепенная роль, и боярской думы, отправлявшей распорядительные функции. Таким образом, ни русские источники, ни Горсей не сообщают сведений о созыве земского собора в 1584 году. По этой причине мы не разбираем "повестку дня" этого собора. Несуществующий земский собор, разумеется, не мог ни избирать царя, ни обсуждать вопросы, возникшие в связи с городским восстанием в 1584 году.
      Вывод к изложенному выше в самом общем виде может быть сформулирован предельно кратко: факт созыва вновь открытых соборов, а также избирательного собора 1584 г. подвергается сомнению вследствие недостаточной убедительности приведенной аргументации.
      Авторы, открывавшие соборы, на наш взгляд, допустили несколько просчетов. Один из них состоит в односторонней интерпретации источников. Это выражается в том, что за исходное берется факт, сам по себе нуждающийся в доказательствах. Из всех возможных толкований источника в поле зрения авторов находится лишь то, которое удовлетворяет страсть к открытию новых земских соборов.
      Второй просчет состоит в том, что авторы нередко исходят из презумпции, для подтверждения которой подыскивают аргументацию, на поверку оказывающуюся неполноценной. Такого рода прием можно иллюстрировать на примере так называемого собора 1555 - 1556 годов. Бесспорным фактом является то, что в середине 50-х годов XVI в. Грозным были проведены реформы. Следовательно, нельзя допустить, чтобы их проведение прошло мимо земского собора. И тогда исследователь конструирует его с помощью произвольной интерпретации источников.
      Обращает внимание прием превращения догадки в доподлинный факт. О земском соборе кануна опричнины С. О. Шмидт сначала пишет так: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун опричнины"103. В таком же предположительном плане сказано и о грамоте царя, адресованной населению Москвы: "Можно полагать, однако, что она предназначалась для купеческого "чина" собора и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"104. Несколькими страницами ниже слово "по-видимому" исчезает из текста. Автор уже безоговорочно утверждает, что "вторая грамота царя предназначалась для купеческого чина собора"105 , а еще ниже появились выводы, что "официальному учреждению опричнины предшествовал какой-то собор, и указ об опричнине был подтвержден решением собора"106, и что "собор 1564 - 1565 гг. - к какому бы времени ни относить начало его деятельности - представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди"107. В обобщенном виде эта эволюция оценки явления прослеживается и на примере названия статей С. О. Шмидта. Первые его статьи имели неопределенные названия: "Соборы середины XVI в.", "К истории соборов XVI в.", В автореферате докторской диссертации неопределенность исчезает: вторая глава, в которой конспективно изложено содержание названных выше статей, озаглавлена "Земские соборы". Материал, которым располагает В. И. Корецкий, в лучшем случае дает основание для гипотезы. Однако под его пером гипотеза приобрела значение твердо установленного факта, и со страниц научного журнала перекочевала в научно-популярное издание, в соответствующей главе которого появился "фонарик": "Собор 1575 г. и частичное восстановление опричнины"108.
      Без дефиниции земского собора, совещания соборной формы и т. п. спор о земских соборах XVI в. может стать беспредметным. Практике XVI в. известны подлинные земские соборы с участием боярской думы, освященного собора и представителей земли. Все прочие совещания не следует возводить в ранг земских соборов. В истории зарождения института земских соборов, как и в его вырождении, есть много общего. Так, в XVII в. тоже известны совещания, на которых отсутствовал один из "чинов" земского собора, но эти совещания ни в дореволюционной, ни в советской историографии не возводились в разряд земских соборов.
      Примечания
      1. Два новых собора открыл акад. М. Н. Тихомиров: собор 1550 г. во Владимире и собор 1580 г. (см. его статью "Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века". "Вопросы истории", 1958, N 5). Соборы 1547, 1555 - 1556, 1564 - 1565, 1571 и 1576 гг. открыл С. О. Шмидт (см. его статьи: "Соборы середины XVI в.", "История СССР", 1960, N 4; "К истории соборов XVI в.". Исторические записки", т. 76; "К истории земской реформы (собор 1555/56 г.)". "Города феодальной России". М. 1966; автореферат докторской диссертации "Исследования по социально-политической истории России XVI века". М. 1964). Открытие собора 1550 г. в Москве принадлежит А. И. Копаневу (см. его статью "Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву". "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук СССР. Т. II. М. -Л. 1955). Собор 1575 г. открыл В. И. Корецкий (см. его предисловие к публикации документов "Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси". "Исторический архив", 1959, N 2, а также статью "Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины". "Вопросы истории", 1967, N 5).
      2. В наш подсчет не включены Стоглавый собор 1551 г., а также еще два собора, по поводу которых С. О. Шмидт пишет следующее: "Имеются намеки на созыв собора накануне Ливонской войны. В сентябре 1560 г. "соборне" были осуждены руководители "Избранной рады" А. Ф. Адашев и Сильвестр" ("Исторические записки", т. 76, стр. 123).
      3. К. С. Аксаков. Полное собрание сочинений. Т. I. М. 1889, стр. 199.
      4. "Земские соборы состояли из трех основных частей - боярской думы, которая обычно присутствовала на соборе в полном составе, собора высшего духовенства ("освященного собора") и собрания представителей от людей всяких чинов, т. е. поместного дворянства и купечества" (С. В. Юшков. История государства и права СССР. Ч. I. М. 1950, стр. 273).
      5. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 85.
      6. Там же, стр. 92.
      7. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122.
      8. Об отсутствии этого термина в XVI в. писал А. А. Зимин (см. его монографию "Опричнина Ивана Грозного". М. 1964, стр. 166).
      9. Л. В. Черепнин. Земские соборы и утверждение абсолютизма в России. "Абсолютизм в России (XVII - XVIII вв.)". М. 1964, стр. 97.
      10. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 11.
      11. S. O. Schmidt. Les premiers Zemskie sobory de l'Etat russe a la lumiere des recherches sovietiques les plus recentes. "Cahiers du monde Russe et Sovietiques", P., 1965, vol. VI, 4-e cahier.
      12. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 14, 19.
      13. Вторую главу автореферата С. О. Шмидт начинает так: "В годы царствования Ивана Грозного распространилась практика созыва сословных собраний, называемых "соборами" (позднее "земскими соборами"). Основой таких собраний был так называемый думный собор, то есть думные чины, и "освященный собор". Нельзя также согласиться с мнением Р. Г. Скрынникова, который сначала выдвинул верный тезис: "Развитию сословно-представительного начала в наибольшей мере способствовали земские соборы", а затем пояснил, что "непременной частью любого собора XVI в. были боярская дума и "священный собор", состоявший из князей церкви" (Р. Г. Скрынников. Самодержавие и опричнина. Внутренняя политика царизма (середина XVI - начало XX в.). Л. 1967, стр. 97).
      14. См. А. И. Копанев. Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву. "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР, Т. П. М. -Л. 1955, стр. 237.
      15. См. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.
      16. Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 94 - 100.
      17. См. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 151 - 209.
      18. С. Ф. Платонов. Речи Грозного на земском соборе 1550 года. "Статьи по русской истории". СПБ. 1903; П. Г. Васенко. Хрущевский список Степенной книги и известия о земском соборе 1550 г. "Журнал министерства народного просвещения", 1903, N 4.
      19. И. И. Смирнов, посвятивший Судебнику 1550 г. специальное исследование, в осторожной форме относил составление Судебника, а следовательно, и речь Грозного на земском соборе к промежутку времени между сентябрем 1549 и июнем 1550 г. (И. И. Смирнов. Судебник 1550 г. "Исторические записки", т. 24, стр. 268). Б. А. Романов связывал составление Судебника с деятельностью собора примирения 1549 г. и даже считал возможным подготовительную работу "ад ним отнести ко времени, предшествовавшему созыву этого собора (Б. А. Романов. Судебник Ивана Грозного. "Исторические записки", т. 29, стр. 201 - 202).
      20. "Да видя же князь великий, что и в судех неправды и грабления, оставя предков уложенья судят по своей воли, и для того велел князь великий собрата от городов добрых людей по человеку, да и к тому бояр, окольничих и дворецких велел сидети и судебник со старых уложений делати, его же зделав, все крестным целованием утвердили, что держати в правду" (А. И. Копанев. Указ. соч., стр. 236 - 237).
      21. Там же, стр. 237; см. также "Очерки истории СССР. Конец XV - начало XVII вв.". Л. 1957, стр. 121.
      22. См. В. Н. Автократов. Речь Ивана Грозного 1550 г. - как политический памфлет конца XVII в. "Труды" Отдела древнерусской литературы, т. XI. М. -Л. 1955; С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 254.
      23. См. А. А. Зимин. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, стр. 350. Примечание.
      24. Если В. Н. Татищев пользовался Хрущевской Степенной книгой, то в ней Грозный назван царем, и тогда у историка XVIII в. не было бы никаких оснований не только именовать его великим князем, но и соответственно помещать свою приписку против текста, где речь идет о событиях ранее 1547 года. Если, однако, В. Н. Татищев пользовался неизвестным источником, то и в этом случае трудно допустить, чтобы этот таинственный источник, сообщая о столь важном событии, как созыв земского собора, титуловал Грозного великим князем, в то время как он назывался уже царем. Наконец, у приписки В. Н. Татищева есть еще одна терминологическая несуразность: практика вызова "от городов добрых людей по человеку" относится к XVII, а не к XVI веку. Надежность свидетельства В. Н. Татищева ставится, таким образом, под сомнение.
      25. "Стоглав". СПБ. 1863, стр. 38 - 39.
      26. "Памятники русского права". Вып. 3. М. 1955, стр. 346.
      27. Там же. Вып. 4. М. 1956, стр. 233.
      28. Там же. Вып. 6, М. 1957, стр. 19 - 21.
      29. Можно заметить, что состав собрания, участвовавшего в обсуждении законодательных актов, перечисляют не только судебники, но и деяния церковных соборов. Вопросы на Стоглавом соборе, являющемся, так сказать, современником мнимого собора 1550 г., были обращены "к преосвященному Макарию митрополиту московскому всея Руси и ко всему священному собору" (см. "Стоглав", стр. 19), приговоры церковных соборов 1580 и 1584 гг. тоже сообщают данные о том, какой круг лиц принимал участие в составлении Уложений (Собрание государственных грамот и договоров. Далее: СГГ и Д). Ч. I, N 220, стр. 583 - 588; N 202, стр. 592, 593.
      30. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 73.
      31. Собор 1549 г., разумеется, при строгом подходе не соответствует критериям соборной практики более позднего времени. Дело здесь не только в том, что он был неполным (отсутствовали представители посада), но и в том, что процедура обсуждения вопросов существенно отличалась от процедуры последующих соборов. Тем не менее мы относим собор примирения к земским соборам на том основании, что на нем все же присутствовали представители "земли". Институт земских соборов в это время еще только зарождался и не оформился.
      32. "Полное собрание русских летописей" (далее: ПСРЛ). Т. 13, ч. 1, стр. 154, ч. 2, стр. 455.
      33. Там же, Т. 21, стр. 638.
      34. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 71.
      35. ПСРЛ. Т. 14, стр. 45, 49; "Повесть временных лет". Т. I. М. -Л. 1950, стр. 112, 141; В. Т. Пашуто. Голодные годы в Древней Руси. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962". Минск. 1964, стр. 64; А. С. Орешников. К истории начального летописного свода. "Труды" Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. М. 1961.
      36. Согласно его мнению, митрополит Макарий должен был болеть в течение 5 - 6 месяцев, ни больше, ни меньше. В ноябре - декабре в Москве находились "многие церковные иерархии, в это же время царь простил князей М. В. Глинского и И. И. Турунтая Пронского", пытавшихся совершить измену. Всем этим событиям можно дать самую разнообразную интерпретацию, но С. О. Шмидт учитывает единственную, а именно ту, которая кратчайшим путем ведет к открытию нового земского собора в ноябре - декабре 1547 года.
      37. С. О. Шмидт. Продолжение Хронографа редакции 1512 г. "Исторический архив". Т. VII. М. 1951, стр. 297, 298.
      38. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.
      39. См. И. Забелин. Домашний быт русских царей. Ч. 2. М. 1915, стр. 4, 5.
      40. Там же. Ч. 1. М. 1862. стр. 298 и сл.
      41. "Памятники русского права". Вып. 4. М. 1956, стр. 576, 577.
      42. С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.).
      43. Нам представляется, что разгадку содержания миниатюр С. О. Шмидт наметил при интерпретации второй из них. Изображение на ней ларя с деньгами должно символизировать тот факт, что царь вместе с боярами обсуждал финансовые вопросы, "Вероятнее всего, - пишет автор, - что миниатюра изображала заседание Боярской думы, формулировавшей соответствующий законодательный акт" (С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.), стр. 128). Символический характер имеет третья миниатюра. Подобного ее значения не исключает и С. О. Шмидт, когда пишет: "Изображение воинов могло означать и участие их в заседании (подобно тому, как "воины" участвовали в соборах рубежа 40 - 50-х годов XVI в.) и то, что обсуждался вопрос о военной службе" (там же, стр. 130). Однако, ссылаясь на свидетельства источников XVII в., он все же склоняется к выводу, что изображенные воины являлись участниками земского собора. С этим наблюдением трудно согласиться.
      44. Эта миниатюра опубликована в монографии А. А. Зимина "Реформы Ивана Грозного", стр. 169. Под миниатюрой надпись: "Заседание Боярской Думы - приговор об ограничении местничества в 1550 г.".
      45. См. там же, стр. 327.
      46. См. также миниатюру с заседанием земского собора 1613 г. "Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.". М. 1955, стр. 363.
      47. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 123.
      48. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 16 - 17.
      49. Н. И. Костомаров в специальном исследовании о земских соборах относился, на наш взгляд, скептически к идее интерпретации обращения царя из Александровой слободы как обращения к участникам собора: "Это, конечно, не был земский собор в его форме" (Н. И. Костомаров. Собр. соч. Кн. 8, т. XIX. СПБ. 1906, стр. 186). Именно так понял вывод Н. И. Костомарова В. Латкин, когда, опираясь на его разыскания, писал: "Назвать это обращение к народу земским собором нельзя, так как выборных от городов в Москве в то время не было, и Иван объяснялся с одними москвичами..." (В. Латкин. Земские соборы древней Руси, их история и организация в связи с западноевропейскими представительными учреждениями. СПБ. 1885, стр. 80). Формулировка Н. И. Костомарова, видимо, не отличается четкостью, двусмысленна. А. А. Зимин, ссылаясь на этот же текст Н. И. Костомарова, писал: "Весть о том, что царь "государьство свое отставил", была сообщена московскому населению 3 января, как это еще предположил Н. И. Костомаров, на импровизированном заседании земского собора" (А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 131).
      50. См. В. Б. Кобрин. Источники для изучения численности и истории формирования опричного двора. "Археографический ежегодник за 1962 год". М. 1962.
      51. Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. Л. 1925, стр. 86.
      52. "Из-за мятежа" кого, Штаден не сообщает. С. О. Шмидт склонен полагать, что Штаден имел в виду выступление народных масс. Он пишет, что в 1564 г. "тревога охватила не только правительственные верхи. Появилась угроза народных волнений", что Грозный чувствовал себя в Александровой слободе "в большей безопасности и от фрондеров-оппозиционеров и от возбужденного московского посада" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 138, 143, 144). Прав, на наш взгляд, А. А. Зимин, когда под "мятежом" подразумевает выступление бояр против намерения царя учредить опричнину (см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 130. Примечание 1).
      53. вот что они писали: "В 1566 г. (надо - 1564. - Н. П.) в воскресенье после дня св. Николая решил великий князь по свойственной ему подозрительности либо по дьявольскому наваждению и тиранскому своему обыкновению сообщить всем духовным и светским чинам следующее: он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников... После этого сложил он с себя в большой палате царскую корону, жезл и царское облачение в присутствии представителей всех чинов... Четырнадцать дней спустя после этих событий приказал он всем духовным и светским чинам явиться в девять часов в церковь Богородицы, где митрополит должен был совершить богослужение". Описывая эти события, Таубе и Крузе употребляют понятие "сословия", когда сообщают, что царю в Александрову слободу послали ответ "митрополит и представители сословий" ("Русский исторический журнал", 1922, N 8, стр. 31 - 32).
      54. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 17.
      55. "Бояре же и околничие и дети боярские и все приказные люди, и священнический и иноческий чин, и множество народа слышав таковая, что государь гнев свой и опалу на них положил и государьство свое отставил, они же от многаго захлипания слезного перед Офонасием митрополитом всеа Русии и перед архиепископы и епископы и перед всем освященным собором присили умилостивить царя и снять с них опалу" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392, 393).
      56. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 124.
      57. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392.
      58. С. О. Шмидт прав в одном: грамота действительно адресована "прежде всего гостям и купцам", но не потому, что они являлись участниками собора, а вследствие того, что посад, городское население всегда в глазах правительства ассоциировались с "лучшими" "первостатейными людьми", которыми являлись гости и купцы. Не случайно "чины" верхушки горожан названы поименно (гости и купцы), а остальное население охарактеризовано как безликая масса: "ко всему православному крестиянству града Москвы".
      59. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 395.
      60. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 130. Впервые обратил внимание на этот текст А. А. Зимин. См. его статью "Митрополит Филипп и опричнина". "Вопросы истории религии и атеизма". Сб. II. М. 1963.
      61. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году. "Ученые записки" Ленинградского педагогического института. Т. 278. Л. 1965, стр. 8.
      62. Там же, стр. 10.
      63. Там же.
      64. Наконец еще один довод, хотя и косвенный, не следует игнорировать при отклонении предположения о созыве земского собора накануне опричнины. Речь идет о дипломатических документах того времени и переписке Грозного с Курбским. Известно, что московская дипломатия всячески скрывала от внешнего мира факт учреждения в стране опричнины. Однако внешне события, связанные с установлением опричнины, такие, как отъезд царя в Слободу, казни, проживание Грозного вне стен Кремля, не могли оставаться незамеченными за пределами Русского государства, и Посольский приказ не считал возможным начисто отрицать эти общеизвестные факты, предписывая своим дипломатическим агентам давать соответствующие объяснения (П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. М. -Л. 1950, стр. 66 - 68). Среди внешних проявлений опричнины едва ли не замеченным за границей оказался бы и созыв земского собора, к нему, естественно, было бы приковано внимание иностранных государств. Между тем посольские наказы не запечатлели никаких следов подобного интереса. Никаких упоминаний о созыве земского собора нет и в переписке Курбского с Грозным. Вряд ли от внимания Курбского, хорошо осведомленного о том, что делалось в это время в Москве, мог ускользнуть факт созыва земского собора, утвердившего опричнину, против которой столь решительно выступал князь.
      65. "Того же лета, месяца июня в 28 день царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии говорил со князем Володимером Ондреевичем и с своими богомолци с архиепископы и епископы... и с архимандриты и игумены и со всем еже освященным собором, и со всеми бояры и с приказными людми, да и со князми и з детми боярскими и з служилыми людми, да и з гостми и с купци и со всеми торговыми людми" о продолжении войны с Ливонией. "И князь Володимер Ондреевич, и архиепископы и епископы все соборне, и царевы и великого князя бояре и приказные люди, и князи и дети боярские, и гости и купцы и все торговые люди приговорили, что царю и великому князю Ливонские земли городов полскому королю никак не поступатися и за то крепко стояти. На том архиепископы и епископы и архимандриты и игумены к приговорному списку руки свои приложили, а бояре и приказные люди и князи и дети боярские и гости и купци на своих речех государю крест целовали" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 402 - 403).
      66. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 127. Заметим, что "все торговые люди" - далеко не то же, что "все гражане града Москвы".
      67. Там же, стр. 126.
      68. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году, стр. 10.
      69. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 144.
      70. Д. Горсей. Записки о Московии XVI века. СПБ. 1909, стр. 28.
      71. Прослышав о продвижении Девлет Гирея к Москве, Грозный сначала направился навстречу ему в Серпухов, а оттуда поспешил, минуя Москву, к Ярославлю, то есть находился все время в переездах, метался из одного города в другой. Возвратившийся в выгоревшую Москву царь был озабочен тем, как очистить столицу от мертвых тел. Окрестности города и вся территория к югу от него были опустошены крымцами. В этих условиях "царской совет" мог состоять, видимо, из ближайшего окружения, сопровождавшего царя в дни бегства его и от Серпухова и на север от столицы. Подробности о переездах царя см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 453 - 458.
      72. Еще Н. И. Костомаров заметил, что записки Горсея являются не дневником, а "воспоминаниями старика о прошлом", что "его сочинение не изъято от важных ошибок", что "многое у него должно было стереться из памяти, многое исказиться". И действительно, даже при беглом знакомстве с записками Горсея легко обнаруживаются мелкие и крупные неточности, нарушение хронологической последовательности при изложении событий и т. д. Если к этому прибавить, что Горсей в тексте, на который ссылается В. И. Корецкий, нигде не пишет о земском соборе, и учесть неточность русского перевода, отмеченного английским историком Е. Халбертом (кстати, оспаривающим систему доказательств В. И. Корецкого о созыве земского собора в 1575 г.) (см. Elert Hulbert. The Zemscie Sobor of 1575 a mistake of translation. "Slavik review", Baltimore, 1966, June, vol. 25, N 2, pp. 320 - 322), то к свидетельствам Горсея и их интерпретации В. И. Корецким следует отнестись весьма осторожно.
      73. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси".
      74. И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. СПБ. 1903, стлб. 647 - 649.
      75. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 35.
      76. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси", стр. 149.
      77. См. С. М. Каштанов. Грамоты Московского Симонова монастыря как источник для изучения вопроса об отмене тарханов в 1575 - 1576 годах. "Исследования по отечественному источниковедению". М. -Л. 1964, стр. 502 - 503; его же. К вопросу об отмене тарханов в 1575/76 гг. "Исторические записки", т. 77, стр. 224, 234 - 235.
      78. СГТ и Д. Ч. 1, NN 200, 202.
      79. См. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 36.
      80. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 31.
      81. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 145.
      82. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 16.
      83. СГГ и Д. Ч. 1, N 200, стр. 585.
      84. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 17 - 19; Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 101 - 102.
      85. Г. Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. СПБ. 1906, стр. 126.
      86. Там же, стр. 4, 5.
      87. "Материалы по истории СССР". Т. II. М. 1955, стр. 87.
      88. "По преставлении царя Ивана Василиевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государстве и венчался царским венцом". В. ответ на это обращение "государь не презре моления" и "венчался царским венцом зскоре после по преставления отца своего царя Ивана Василиевича" (ПСРЛ. Т. 14, стр. 35). Близок к изложенной версии текст Псковской первой летописи: "Поставлен бысть на царство царем, на Вознесения в день, Федор Ивановичь митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" (ПСРЛ. Т. 4, стр. 320).
      89. В. О. Ключевский. Состав представительства на земских соборах древней Руси. "Опыты и исследования". Первый сборник статей. Птрг. 1918, стр. 408 - 409.
      90. См. Л. В. Черепнин. "Смута" и историография XVII в. "Исторические записки", т. 14.
      91. ПСРЛ. Т. 14, стр. 35.
      92. Там же, стр. 50.
      93. Там же, стр. 69, 129.
      94. "Отец наш... меня, сына своего Феодора, при себе еще и после себя благословил царством и великим княжеством... и велел мне стати на то на царьство и на великое княжество и помазаться и венчатися царским венцем". В ответной речи царю митрополит подтвердил волю Ивана IV (СГГ и Д. Ч. 2, N 51, стр. 75 - 76).
      95. "Дополнение к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею" Т. 1. СПБ. 1846, стр. 241.
      96. "Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею императорской Академии наук". СПБ. 1836. Т. II, стр. 105.
      97. СГГ и Д. Ч. 3, NN 2 и 3, стр. 7.
      98. Однако, несмотря на это, Горсей допустил ошибки и при описании венчания на царство Федора Ивановича.
      99. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 109.
      100. Там же, стр. 110.
      101. "Около четвертого мая созвана была дума, в которую собрались митрополит, архиепископы, епископы, настоятели и главнейшие лица из духовенства вместе со всеми боярами. На этой думе постановлены были многие решения, до моего предмета не относящиеся; но, главное, назначено было время торжественного венчания нового царя" (Еремей Горсей. Путешествия в Московию. М., 1907, стр. 47, 48).
      102. В отношении использования свидетельств иностранцев С. О. Шмидт высказал совершенно правильное замечание: "Строго критического подхода требуют и иностранные известия о соборах XVI века. Нельзя забывать, в частности, что иностранные авторы для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные понятия и термины и, не зная по-настоящему России, применяли их нередко к явлениям, в лучшем случае лишь внешне сходным с явлениями зарубежной жизни" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122). Но этим предостережением не руководствуется прежде всего сам С. О. Шмидт, причисливший к соборам некоторые совещания только на основании того, что о них свидетельствовали иностранцы, которые не знали "по-настоящему России" и "для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные термины".
      103. Там же, стр. 123.
      104. Там же, стр. 124.
      105. Там же, стр. 133.
      106. Там же, стр. 137.
      107. Там же, стр. 143.
      108. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М., 1966, стр. 203.