Sign in to follow this  
Followers 0

Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов

   (0 reviews)

Saygo

Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов // Вопросы истории. - 2006. - № 1. - С. 55-84.

Один из последних верховных главнокомандующих Российской армии и первый командующий Добровольческой армии, генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов до сих пор вызывает либо восторг, восхищение, либо скептицизм и даже ненависть. Его воспринимают то как революционера - "февралиста", то как монархиста. Для одних Корнилов - опытный военный, незаурядный дипломат, искренний патриот. Для других - примитивный политик, крайне честолюбивый и грубый генерал.

Сразу же после его гибели вышли книги о легендарном 1-м Кубанском ("Ледяном") походе, в которых фигура Корнилова описывалась исключительно в возвышенно-патетическом духе. Эта же традиция перешла и в Зарубежье1. Тем временем советские издания неизменно раскрывали "реакционную", антидемократическую, "реставраторскую сущность корниловщины"2. За последние годы вышло несколько крупных исследований, а также статьи, очерки; появилась публикация материалов Следственной комиссии по "делу Корнилова"3. Однако многое в его биографии остается малоизвестным или вызывает споры.

user posted image

Согласно одной легенде, Лари (первоначальное имя), родился в станице Семикаракорской (по-калмыцки Семинкеерк) Всевеликого Войска Донского 30 августа 1870 г. (все даты - по старому стилю). Его настоящим отцом был якобы крещеный калмык, погонщик Гильджир Дельдинов. Мать Лари уехала затем к своему брату Георгию Корнилову в г. Верный Семипалатинской губернии. Здесь оформили новые документы, и ребенок стал Лавром. Однако по воспоминаниям родной сестры Лавра, Анны Георгиевны Корниловой, ребенок родился в семье Георгия Николаевича Корнилова 18 августа 1870 г. в Усть-Каменогорске. Калмыцкая внешность унаследована от матери, Прасковьи Ильиничны Хлыновской, алтайской калмычки по происхождению. Прадед Лавра, казак Бийской линии, был женат на калмычке. Мать не работала, воспитывала детей и была "хотя и безграмотная, но с пытливым умом, с жаждой знаний, с колоссальной памятью и большой энергией"4.

Корнилов не без оснований называл себя сыном "казака-крестьянина". Дед Лавра был толмачом (переводчиком) Каркаралинской станицы, его сын Г. Н. Корнилов также служил толмачом при 7-м Сибирском казачьем полку, но, дослужившись до хорунжего, в 1862 г. вышел из казачьего сословия - с переходом в чин коллежского регистратора. Произошло это не без влияния идей ученого-этнографа Г. Н. Потанина, убежденного сторонника сибирского "областничества", противника самодержавия. В 1869 г. Корнилов получил должность письмоводителя при городской полиции в Усть-Каменогорске и купил небольшой домик на берегу Иртыша. Здесь и родился будущий генерал. По словам сестры, на Лавра "с детства смотрели как на особенного ребенка, возлагали на него большие надежды". В 1872 г. отец вернулся в Каркаралинскую станицу, а дом в Усть-Каменогорске был передан женской гимназии. Способности переводчика восточных языков, чин коллежского секретаря и должность письмоводителя при станичном правлении позволяли отцу содержать семью. Долгие семейные молитвы, чтение Евангелия были у Корниловых в обычае. Когда Лавр поступил в начальное училище, Закон Божий стал его любимым предметом. Уже на службе, отсылая сестре часть своего офицерского жалования, он просил ее жертвовать в станичный храм.

Кроме пяти братьев, у Лавра было две сестры, Вера и Анна. Лавр нежно любил сестру Веру; "он был на последнем курсе в училище, когда эта труженица умерла, - вспоминала Анна. - Смерть ее тяжело отозвалась на Лавре. Сестра служила в нашей семье связующим звеном нового поколения со старым".

Будущий генерал рано научился читать и любил рассматривать лубочные картинки про Суворова, Кутузова и Скобелева и "взрослые" иллюстрированные номера "Нивы" с рассказами о сражениях русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. В 1882 г., когда он окончил начальное училище, семья перебралась в пограничный город Зайсан, где отец определился на службу переводчиком. По воспоминаниям сестры, в Зайсане "детские игры были окончательно заброшены и все интересы сосредоточились около военных, эта обстановка усилила у брата любовь к военной службе, походам и маневрам".

Лавр стал готовиться к поступлению в Сибирский кадетский корпус, сразу во 2-й класс. Учителей не было, лишь один молодой поручик провел с ним несколько уроков по математике, в основном же пришлось готовиться самостоятельно. Летом 1883 г. экзамены у него прошли успешно по всем предметам, кроме французского языка (в киргизской степи негде было взять хороших репетиторов). Но Лавр проявил завидную настойчивость и через год добился отличной аттестации.

Кадетские годы запомнились редкими поездками домой, ограниченностью в средствах. Сестра отмечала, что "подростком он был очень застенчив, туго сходился с людьми и выглядел даже угрюмым. Уйдут его товарищи и братишка на детский вечер, а Лавр усаживается за задачи или читает про какое-нибудь путешествие и получает не меньшее удовольствие". Перелом наступил только в старшем классе, когда вокруг Лавра и Анны сложился небольшой кружок ровесников, гимназисток и кадет. "Брат перестал дичиться, полюбил общество, танцы, стал таким веселым, остроумным собеседником". Помня свои неудачи с иностранным языком, он усиленно занимался и в 7-м классе сделал полный перевод французского романа "Поль и Виргинии". Одновременно начал изучать восточные языки, быстро раскрыв свои способности. К киргизскому, с детства знакомому, добавился монгольский, на который для практики перевел учебник по физике.

Чтение литературы раскрывало юноше разные стороны реальной жизни. Роман "Что делать" Чернышевского к Лавру Корнилову не попал, но его зато "глубоко перепахал" малоизвестный роман А. А. Потехина "Крушинский". По сюжету, мещанин Крушинский получил высшее медицинское образование, полюбил девушку из дворянской семьи, однако ему отказали из-за "низшего происхождения". "Судьба Крушинского подсказывала Лавру, что и ему со временем придется много бороться с сильными мира сего, чтобы добиться положения без связей, без протекции, только своим умом и энергией"5.

В 1889 г. корпус был окончен с отличными аттестациями, следовало думать о продолжении учебы. Отец не одобрял намерение Лавра поступить в Михайловское артиллерийское училище и настаивал на Николаевском инженерном. К этому времени доходы отца сократились, он не мог оплачивать Анне выпускной класс гимназии и помогать Лавру. Чтобы продолжить обучение и помочь сестре, Лавр давал уроки математики, это было его первым заработком. Небольшой доход приносили гонорары за статьи в журнале "Природа и охота".

С поступлением в Михайловское артиллерийское училище для Корнилова началась самостоятельная жизнь. Нужно было не только зарабатывать на существование, но и помогать родителям. Интерес к военной науке и твердое сознание того, что только собственными усилиями можно добиться успехов, формировали характер юнкера; он отлично учился и в марте 1890 г. стал училищным унтер-офицером, а на последнем курсе, в ноябре 1891 г., получил звание портупей-юнкера. Аттестация гласила: "Тих, скромен, добр, трудолюбив, послушен, исполнителен, приветлив, но вследствие недостаточной воспитанности кажется грубоватым... Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьезно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером. Дисциплинарных взысканий не было"6.

4 августа 1892 г. Корнилов надел офицерские погоны. Несмотря на открывавшуюся перед ним перспективную, но и весьма дорогую, службу в гвардии, молодой подпоручик отправился в Туркестанский военный округ. В сентябре началась служба в Ташкенте, в 5-й батарее Туркестанской артиллерийской бригады, с обычными строевыми занятиями, дежурствами и смотрами. В свободное время - "проба пера", сочинение эпической поэмы о предводителе киргизского восстания Кенисаре-батыре, которая так и осталась незавершенной. Сила характера, честолюбие требовали большего. Через два года Корнилов подал рапорт на поступление в Академию Генерального штаба и осенью 1895 г. блестяще сдал трудные вступительные экзамены, получив наивысший балл. И снова занятия, полевая практика, экзамены. Еще строже стали предъявляемые требования, но привыкшего к труду офицера не страшили учебные нагрузки.

Накануне поступления в Академию он был произведен в поручики, а на старшем курсе - в штабс-капитаны. В августе 1897 г. Корнилов перешел на дополнительный курс Академии и после его окончания был награжден малой серебряной медалью с занесением фамилии на мраморную доску для отличившихся и получил чин капитана.

Изменилась и личная жизнь. Несмотря на замкнутость характера и известную отчужденность от петербургского общества, на одном из званых вечеров он познакомился с дочерью титулярного советника В. Марковина, 22-летней Таисией, и вскоре женился. "Жена его, хорошенькая маленькая женщина, - вспоминала А. Г. Корнилова, - была из большой семьи и очень скучала в Петрограде. Все свои свободные минуты брат посвящал жене и временами занимался с ней французским языком. Оба мечтали иметь большую семью. Средства их были очень ограничены. 20-го делали подсчет и, если оставались лишки, шли покупать халву - любимое лакомство Таи, и позволяли себе пойти в театр"7. В октябре 1898 г. Корнилов с молодой супругой выехал в Ташкент, устроив в качестве свадебного путешествия - переход по пустыне. Дело в том, что в этот момент, окончив Академию, Корнилов, хотя перед ним снова открылась возможность служить в столичном военном округе, предпочел, как и после училища, вернуться в Туркестан. Корнилов стремился к трудной, но в то же время перспективной службе на южных рубежах России.

Капитану-генштабисту довелось не только проверить на практике академические знания, но и получить богатый опыт разведывательной работы. Его аналитический талант, способность отбирать наиболее важную для стратегических выводов информацию проявились в полной мере.

Проявились и особенности характера. В ноябре 1898 г. Корнилов получил назначение в урочище Термез, в распоряжение начальника 1-й Туркестанской линейной бригады генерал-майора М. Е. Ионова и должен был изучить участок границы в районе Термез-Мазар-и-Шариф. Понимая несовершенство традиционных способов сбора разведданных (через завербованных афганцев и таджиков, нередко становившихся двойными агентами), Корнилов решился на рискованное путешествие. В январе 1899 г. с двумя спутниками он переплыл Амударью и под видом всадника-добровольца, идущего на службу в отряд эмира Абдурахмана, вплотную подобрался к "секретной" крепости Дейдади (афганский форпост), сделал пять фотографий и составил план местности, а также добыл книгу афганского эмира "Джихад". Но при этом Корнилов не нашел нужным доложить о своих намерениях начальнику, более того: оформил фиктивный отпуск на три дня. С точки зрения разведки экспедиция была успешной, но отдавала "авантюрой" в духе романов Майн Рида. Руководство Главного штаба не утвердило представление командующего округом о награждении "слишком молодого" капитана орденом Владимира 4-й степени, на том основании, что внеочередное награждение возможно только за "военные заслуги". Так вполне оправдавшие себя инициатива, смелость столкнулись с рутиной уставных порядков. И хотя "победителей не судят", заслуги капитана, рисковавшего жизнью, остались неоцененными. "Корнилову было указано на недопустимость подобных действий впредь, а генералу Ионову объявили выговор за то, что рискует способными офицерами"8.

Заслуги все же отметили переводом в августе 1899 г. на должность старшего адъютанта штаба Туркестанского округа. Однако штабная служба продолжалась недолго. Способности разведчика оказались востребованными, и в октябре 1899 г. он выехал сначала в Асхабад, для участия в разработке оперативных мер на случай войны с Великобританией, а затем получил задание составить стратегический очерк Восточного Туркестана (Кашгарии). Начало нового века Корнилов встретил в Кашгаре, у ворот Индии, в центре борьбы за сферы влияния между Великобританией и Россией. Свои действия Корнилов должен был координировать с российским консулом Н. Ф. Петровским.

Корнилов составил схему почтового сообщения между Ошем и Памиром, написан ряд рапортов, содержавших сведения о положении дел в Кашгарии. Не раз под видом купца Корнилов проникал в самые отдаленные места. Итогом работы стала монография "Кашгария, или Восточный Туркестан. Опыт военно-стратегического описания" (Ташкент. 1903). Это исследование до сих пор считается одним из наиболее полных описаний данной территории.

В Кашгаре Корнилову впервые пришлось столкнуться с таким явлением, как народный бунт. Под влиянием слухов о "боксерском восстании" в Китае местное население собиралось разгромить иностранные консульства. Корнилов заявил в рапорте на имя окружного генерал-квартирмейстера о необходимости ввести русские войска и подавить малейшие беспорядки. Так вел себя и генерал Корнилов в 1917-м...

Здесь же произошел конфликт с консулом Петровским, заявившим о нарушениях в отчетности, сборе недостоверных сведений, что звучало как упрек в непрофессионализме. У консула был богатый опыт разведывательной работы; Корнилов же доказывал правильность собственных методов. Однако из штаба округа пришло указание "улучшить сбор и проверку сведений о Кашгарии и всеми сведениями политического характера обязательно делиться с консулом". Тут же Корнилов подал рапорт о невозможности совместной работы с Петровским. Решение вполне в его духе: принципиальный до мелочей, он не терпел попыток "учить" его там, где он сознавал себя профессионалом. Этим чертам характера он был и в дальнейшем обязан своими выдающимися успехами и роковыми ошибками.

Вернувшись в Ташкент, Корнилов получил свой первый орден - Станислава 3-й степени, чин подполковника и должность штаб-офицера для поручений при штабе округа. К этому добавились усталость, болезнь глаз от яркого горного солнца и лессовой пыли, а также недовольство из-за пристрастной, как казалось, критики его работы.

Не успели, как говорится, высохнуть чернила на наградных приказах, как последовало распоряжение об очередной командировке. На этот раз требовалось выехать в Восточную Персию и "под именем члена Императорского географического общества, путешествующего с целью исследования некоторых научных интересов", обследовать пограничные пространства Персии, Афганистана, Британской Индии и России. Результатом стали труды: "Историческая справка по вопросу о границах Хоросана с владениями России и Афганистана" и "Нушки-Сеистанская дорога"9. Выводы, к которым пришел Корнилов, подтверждали готовность Великобритании к расширению своего влияния на Персию и среднеазиатские районы Российской империи. Потенциальная военная угроза требовала укрепления границы.

В октябре 1902 г. Корнилов "отбывал ценз" для звания штаб-офицера в должности командира роты 1-го Туркестанского стрелкового батальона. Но строевая служба была недолгой. В ноябре 1903 г. он выехал в Индию с целью изучения оборонительной линии по р. Инд и организации Индо-Британской армии - в самую, пожалуй, безопасную из своих командировок. Благодаря прошлым поездкам по Афганистану и Кашгарии Корнилов был хорошо известен британской разведке, и ему не было смысла скрываться. Английские офицеры показывали Корнилову все, что не вызывало у них опасений, приглашали на смотры, парады, знакомили с жизнью гарнизонов, следя при этом за каждым его шагом.

С началом русско-японской войны Корнилов выехал в Петербург и получил назначение на должность штабного столоначальника. Но штабное "счастье" его не прельщало. Согласно аттестации подполковника Корнилова на 1904 г., у него "здоровье - хорошее, умственные способности - выдающиеся, нравственные качества - очень хорошие... воли твердой, трудолюбив и при большом честолюбии... вследствие прекрасных способностей, а равно большого самолюбия справится с всякими делами"10. Когда война - его долг быть на фронте, и он добился перевода в действующую армию, начальником штаба 1-й бригады Сводно-стрелкового корпуса.

Корпус прибыл на фронт в конце 1904 года. Бригада Корнилова участвовала в боях при Сандепу и генеральной битве под Мукденом в январе-феврале 1905 года. В жестоких, кровопролитных атаках Корнилов был в передовых рядах. При атаке у деревни Вазые 25 февраля Корнилову пришлось заменить растерявшегося командира бригады. Отступая к Мукдену, стрелковые полки попали в окружение, нужно было пробиваться под огнем пулеметов и артиллерии. Собрав стрелков в колонну, Корнилов вывел бригаду из-под удара. Большая часть бригады, считавшаяся погибшей, с честью вышла, включая спасенных многочисленных раненых, из безнадежного положения. За этот подвиг Корнилов получил орден Георгия 4-й степени и был произведен в полковники.

Вернувшись с фронта, он был назначен делопроизводителем 1-го отделения 2-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (ГУГШ), отвечавшего за разведывательную службу в южных округах. Последовали инспекционные поездки на Кавказ и в Туркестан. Опираясь на приобретенный опыт, Корнилов добился реорганизации курсов восточных языков в Ташкенте для "обеспечения округа строевыми офицерами, знающими главнейшие языки туземного населения края и соседних стран"11.

Изменились и семейные условия. Теперь уже можно было жить в собственной квартире, не экономить на жаловании. Подрастали старшая дочь Наташа, маленькие Дима и Юрий. Появление на свет первого сына принесло огромную радость Лавру и Таисии. Но вдруг последовал тяжелый удар: накануне 1907 г. полуторагодовалый малыш заболел менингитом и умер. По словам сестры, "брат дни и ночи не отходил от больного ребенка; он был неутешен в своем горе; привязанность к Диме у него доходила до обожания". В том же 1906 г. скончался отец. Несмотря на возраст, он продолжал работать до 1902 г.; Лавр помог отцу приобрести домик в Кокпектах и ежемесячно посылал деньги. После его кончины в Петербург переехала мать Корнилова, не видевшая Лавра 15 лет. Но столичная суета оказалась для нее слишком тяжелой после тихого уклада провинциальной жизни; она вернулась в Кокпекты, где в 1909 г. скончалась.

Семейные заботы требовали времени. Постоянные, длительные командировки лишь иногда позволяли быть в семейном кругу; отец помогал маленькой Наташе с математикой и французским языком. Таисия "всю свою жизнь приспособила к укладу натуры брата. Все хозяйственные заботы лежали исключительно на ней"; Корнилов "не мог сократить ради семьи свою широкую, могучую натуру... не мог отказаться от государственной работы, родина для него была выше семьи"12.

Чуть больше года продолжался "петербургский период". Штабная служба в ГУГШ тяготила, и Корнилов подал "дерзкий" рапорт о том, что "вследствие отсутствия работы он не считает свое дальнейшее пребывание в Управлении Генерального штаба полезным для Родины и просит дать ему другое назначение". "Дерзость" полковнику простили и, согласно предписанию 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, генерал-майора М. В. Алексеева (первое знакомство будущих лидеров Белого движения), направили с января 1907 г. военным агентом в Пекин. Накануне отъезда он побывал на бенефисе Ф. И. Шаляпина в "Демоне".

В то время в Китае шли серьезные реформы. В книге "Вооруженные силы Китая" Корнилов отмечал, что военно-экономический потенциал страны еще далеко не использован, а людские резервы огромны: "Будучи еще слишком молодой и находясь в периоде своего формирования, армия Китая обнаруживает еще много недостатков, но... представляет уже серьезную боевую силу, с существованием которой приходится считаться как с вероятным противником"13.

В Пекине вспыхнул конфликт Корнилова с чиновниками Министерства иностранных дел. Первый секретарь посольства Б. К. Арсеньев обвинил военного агента в отсутствии информации о работе разведки в Китае, самоуправстве, нарушениях дипломатического этикета. Корнилов заявил о невозможности согласовывать каждый шаг с вышестоящими инстанциями и намерении работать самостоятельно - повторился конфликт, подобный кашгарскому, но на этот раз Корнилов продолжал службу, а Арсеньев уехал из Пекина.

Летом 1910 г., сдав должность военного агента, Корнилов по собственной инициативе поехал в Россию через Монголию и Восточный Туркестан (около 6 тыс. верст). Опытный взгляд разведчика отметил слабость китайских гарнизонов на юго-восточной границе России и враждебное отношение монгольских князей к китайским чиновникам. Путь проходил через знакомые Кашгар и Зайсан, где, правда, не удалось повстречаться с родными. В декабре 1910 г. Корнилов вернулся в Петербург.

1911-й год Корнилов встретил в должности командира 8-го пехотного Эстляндского полка; полк входил в состав Варшавского военного округа и прикрывал крепость Новогеоргиевск. Но за ним закрепился авторитет знатока азиатского региона. Командующий Заамурским округом пограничной стражи генерал-лейтенант Е. И. Мартынов (сослуживец еще по русско-японской войне, ставший позднее первым советским "биографом" Корнилова) предложил ему генерал-майорскую должность (с жалованьем 14 тыс. руб. в год - пограничная стража состояла в ведении Министерства финансов). Казалось, уйдут в прошлое бесконечные командировки и явится, наконец, семейный покой и служебная стабильность. 26 декабря 1911 г. он был произведен в генерал-майоры и отправился в Харбин. "Я прокомандовал Отрядом, что соответствует дивизии, почти два года, - писал он позднее сестре, - и чувствовал себя отлично: обстановка самая военная, отряд большой - пять полков военного состава, в том числе три конных, хорошее содержание и отличная квартира". Однако и там покой длился недолго.

"В конце 1913 г. у нас в округе начались проблемы по части довольствия войск, стали кормить всякою дрянью, - говорится далее в письме. - Я начал настаивать, чтобы довольствие войск было поставлено на других основаниях, по крайней мере у меня в отряде. Мартынов поручил мне произвести расследование... В результате открылась такая вопиющая картина воровства, взяточничества и подлогов, что нужно было посадить на скамью подсудимых все хозяйственное управление округа во главе с помощником начальника округа ген. Савицким. Но последний оказался интимным другом премьер-министра Коковцова (он же министр финансов и шеф корпуса пограничной стражи. - В. Ц.) и ген. Пыхачева, которые во избежание раскрытия еще более скандальных дел потушили дело. В результате Мартынова убрали, а я, несмотря на заманчивые предложения Пыхачева, плюнул на пограничную стражу и подал рапорт о переводе в армию".

С одной стороны, карьере Корнилова конфликт со ставленниками премьера нанес удар; следственную комиссию обвинили в "предвзятости". Генералу дали бригаду 9-й Сибирской стрелковой дивизии (штаб на о. Русском близ Владивостока), понизился оклад, задержалась очередь в списке генералов по старшинству. С другой стороны, Корнилов воочию убедился в неблагополучии армейских порядков, подточенных "связями" и "протекциями". Конечно, он не стал "революционером в погонах", но вера в справедливость общественного устройства поколебалась.

"Лично я здешними местами очень доволен: тяжеловато, но зато приволье и дело живое; у нас, несмотря на суровые холода, всю зиму шли маневры, боевые стрельбы и пр., а я до всего этого большой охотник", - писал Корнилов. Другое дело, что "условия весьма тяжелые, занимаем небольшую квартирку в недостроенном доме, квартира сырая, климат здесь суровый, крайне резкий. Таиса и Юрка стали болеть". В 1914 г. намечалась возможность перевестись в Европейскую Россию - в строй или в ГУГШ. "Но в канцелярию меня не особенно тянет"14. Через несколько месяцев после этого письма началась первая мировая война, и Корнилов с бригадой отбыл на Юго-Западный фронт.

12 августа в Галицийской битве состоялось боевое крещение его бригады. В составе 8-й армии Юго-Западного фронта, под командованием А. А. Брусилова, бригада заняла Галич, превращенный австрийцами в крепость, и продолжила наступление на Львов; Корнилова Брусилов представил к награждению орденом Владимира 3-й степени с мечами и назначил начальником 48-й пехотной дивизии. "Суворовская" дивизия спустя год стала называться "корниловской".

При этом Брусилов все же полагал, что его подчиненный действовал чересчур рискованно. В ноябре 1914 г. дивизия оказалась впереди фронта, прорвавшись через Карпаты на Венгерскую равнину. Однако прорыв, совершенный Корниловым по собственной инициативе, создал угрозу окружения; пренебрежение указаниями командования едва не привело к разгрому. Корнилова собирались судить, и спасло лишь заступничество командира корпуса. Брусилов ограничился выговором в приказе по армии. По его словам, "Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперед очертя голову"15. Сам же Корнилов отмечал, что его дивизия "прорвалась через Карпаты" лишь в силу сложившейся обстановки.

Весной же 1915 г. началось "великое отступление". Во время Горлицкого прорыва немцев 20 - 25 апреля погибли дивизии соседних с "корниловской", 9-го и 10-го корпусов. Приказа об отходе не поступало, и 48-я дивизия оставалась на позиции, хотя самому Корнилову было ясно, что это угрожает катастрофой. Возможно, негативный опыт "инициативы", проявленной в ноябре 1914-го, удерживал Корнилова от самостоятельного решения. Эта задержка стала роковой. Получив, наконец, приказ об отступлении, полки дивизии оказались в арьергарде и не успели выйти из кольца. В окружении Корнилов предпринял практически безнадежную контратаку закрепившегося на горных перевалах противника. Однако силы были неравны. Свыше трети дивизии погибло, оказалось в плену, но ее честь - полковые знамена были спасены. Получив ранение в руку, начдив до конца оставался на передовой. Остатки штаба были окружены австрийскими аванпостами. Отказавшись сдаться, Корнилов ушел в горы, однако, к вечеру 29 апреля был взят в плен. Вместе с ним австрийцы захватили пятерых солдат и санитара - все, что осталось от арьергарда.

Корнилов позднее не снимал с себя ответственности за поражение. В своем отчете он отмечал не только недостаточную подготовку обороны, несвоевременность приказов вышестоящего начальства, но и собственную нераспорядительность, особенно при гибели артиллерии, и настаивал на судебном разбирательстве. "Полки дивизии отбивались на все стороны, имея целью возможно дороже отдать свою жизнь... дивизия своею гибелью создала благополучный отход тыловых учреждений 24-го корпуса, частей 12-го корпуса и соседних с ним частей 8-й армии". Оставшиеся в живых нижние чины получили Георгиевские кресты, а Корнилов был награжден орденом Георгия 3-й степени16.

В плену Корнилова тяготили вынужденное бездействие, сознание гибели дивизии, известия с фронта. По словам Мартынова, разделявшего с ним бедствие плена, Корнилов "рвался к боевой деятельности... его непрерывно точил червь неудовлетворенного честолюбия. Свой вынужденный досуг он старался заполнить чтением, но читал почти исключительно книги о Наполеоне, что еще больше раздражало его"17. Несмотря на сравнительно мягкие условия содержания, плен был унизителен. Корнилов предпринял четыре попытки побега. Четвертая удалась (с переодеванием в австрийскую форму, под видом солдата, возвращающегося после лечения). Покинув 29 июля 1916 г. тюремный госпиталь в венгерском городе Кессег, Корнилов с фальшивым паспортом на имя Штефана Латковича через 22 дня перешел румынскую границу и явился к российскому военному атташе. 4 сентября Корнилов прибыл в Петроград.

Побег из австрийского плена впервые привлек к Корнилову общественное внимание. Пресса писала о смелом генерале-патриоте, приукрашивая обстоятельства побега, подчеркивая верность присяге, готовность к продолжению борьбы "За Веру, Царя и Отечество". Еще в плену Корнилов был награжден (в обход принятых правил) орденом Анны 1-й степени, а после возвращения был удостоен аудиенции императором в Ставке, получив знаки ордена Георгия 3-й степени. Сам он в письме сестре 1 ноября 1916 г. не живописал побега: "Подробности своего бегства не буду описывать; из газет ты кое-что знаешь, хотя врали они невозможным образом... Хочу только сказать, что во время войны, плена и бегства я на практике убедился, что бывают в жизни человека такие минуты, когда только чудо и помощь Божия выводят его из неминуемой гибели".

В Петрограде генерал, наконец, увиделся с семьей. Разлука тянулась два с лишним года, а встреча продолжалась всего два дня. Тяготы и переживания военной жизни вызывали желание успокоиться, остановиться. "Таиса очень расстроила свое здоровье, она мечтает приобрести хутор, дачу, вообще какой-нибудь уголок на юге, я всей душой сочувствую ее намерениям, - писал Корнилов, - но, к сожалению, сам не могу заняться этим делом. Я с 19 сентября вступил в командование корпусом и успел уже три раза подраться с немцами. Собираюсь в скором времени... в кратковременный отпуск"18.

Назначение в 25-й армейский корпус, в составе Особой армии, основу которой составляли гвардейские полки, он получил 13 сентября и начал с того, что разработал план лобового удара по хорошо укрепленным позициям австро-германской пехоты под Ковелем. Требовалось развить успех "Брусиловского прорыва", и 19 сентября началось наступление русских войск. Однако, потеряв к ноябрю около половины личного состава, части 25-го корпуса остановились, не добившись успеха.

1917-й год Корнилов встретил в подготовке к планировавшемуся весеннему наступлению. Вопреки мнениям об информированности и даже о прямом участии генерала в готовившемся "дворцовом перевороте", факты свидетельствуют о другом. В предвидении массовых выступлений правительство думало заменить "недостаточно решительного" командующего Петроградским военным округом генерала С. С. Хабалова Корниловым. Приказ о его назначении был подписан Николаем II за два дня до отречения. Его кандидатура не встретила возражений и со стороны взявшего власть в Феврале Временного комитета Государственной думы. Ожидалось, что "волевой начальник" сможет "установить в городе порядок и умерить революционный пыл комитетов и рабочих"; предполагалось, что Корнилов "овеян боевой славой и популярен как в армии, так и среди народных масс, особенно после его легендарного побега из австрийского плена". Таким образом, командующим округом он стал не столько "революционным порядком", сколько по воле Главного штаба и Николая II19.

По иронии истории генерал, призванный усмирить революцию, стал первым революционным генералом. Именно Корнилову пришлось, по должности, исполнить постановление Временного правительства об аресте царской семьи, и он сделал это в дерзкой, вызывающей манере. Явившись с красным бантом на груди, в сопровождении нового военного министра А. И. Гучкова, Корнилов потребовал разбудить "бывшую царицу" Александру Федоровну и "хриплым, прерывающимся голосом" объявил ей, что она арестована20.

Касаясь вопроса о его отношении к монархии, генерал Н. Н. Головин сравнивал Корнилова с "революционными маршалами" наполеоновской Франции. Однако, по всем данным, до февраля 1917 г. Корнилов, как и большинство военных, был сторонником существующего строя, хотя отнюдь не слепо убежденным монархистом. Нельзя не учитывать трудные уроки, которые он получал на всем жизненном пути. "Я не контрреволюционер, я ненавидел старый режим, который тяжело отразился на моих близких. Возврата к старому нет и не может быть" - так говорил он в августе 1917 г. своему начальнику штаба генерал-лейтенанту А. С. Лукомскому.

Позднее, после провала августовского выступления 1917 г., его взгляды стали более консервативными. Во время Ледяного похода Корнилов говорил: "После ареста государыни я сказал своим близким, что в случае восстановления монархии мне, Корнилову, в России не жить. Это я сказал, учитывая, что придворная камарилья, бросившая государя, соберется вновь. Но сейчас, как слышно, многие из них уже расстреляны, другие стали предателями. Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я - казак. Казак настоящий не может не быть монархистом".

Следует, очевидно, учитывать свидетельство члена ЦК кадетской партии и министра путей сообщения Временного правительства П. П. Юренева: "Я не мог бы сказать, что он был республиканец, но для него был ясен вред, причиненный России последним представителем династии. Он считал, что с династией покончено раз навсегда. Но когда его спрашивали, а что если Учредительное собрание изберет монарха, - он отвечал: я подчинюсь и уйду. Созыв Учредительного собрания он считал неизбежным и безусловным требованием. В общем, Корнилова можно назвать сторонником демократии из любви к народу; но демократии, ограниченной благоразумием (читай - твердой властью. - В. Ц.)".

"Проведя большую часть своей сознательной жизни на окраинах России, в борьбе за ее величие, счастье и славу, ему некогда было размышлять о преимуществах того или иного политического строя. Генерал Корнилов был государстволюбцем, для которого понятие "Россия" имело мистическое, почти божественное значение. Он служил монархии, Романовым лишь постольку, поскольку царь олицетворял для него идею Великой России", - писал о своем командире адъютант Корниловского ударного полка поручик князь Н. И. Ухтомский21.

Должность командующего Петроградским военным округом втягивала Корнилова в политику. После ареста царской семьи его "демократизм" уже не вызывал сомнений со стороны Временного правительства. Генерал принимал парады частей революционного гарнизона, награждал Георгиевскими крестами отличившихся, в том числе унтер-офицера Т. И. Кирпичникова, ездил в Кронштадт на митинги матросов, говорил о "невозможности возврата к старому режиму". Очевидцы запомнили его присутствие на 1-м Общеказачьем съезде 23 - 29 марта, во время которого Корнилов "смотрел и слушал", делая своеобразный "смотр казачеству"22.

В Петрограде Корнилов столкнулся с принципом двоевластия. Ему, воспитанному на твердом следовании уставной дисциплине, приходилось теперь один и тот же приказ согласовывать с правительством, с Советом рабочих и солдатских депутатов и еще с новообразованными армейскими комитетами. Признавая легитимность власти Временного правительства, Корнилов отвергал любые попытки вмешательства в командование округом и, тем более, начинавшуюся пропаганду мира с Германией. "Корнилову были даны неограниченные полномочия в области личных назначений на все командные должности в частях Петроградского округа, - вспоминал Гучков. - В его распоряжение были отпущены большие кредиты для организации пропаганды порядка и дисциплины в войсках. Корнилов энергично принялся за работу. Он поставил себе задачей если не оздоровление всего гарнизона, то хоть создание отдельных надежных частей, на которые Временное правительство могло бы опереться в случае вооруженного столкновения". Ввиду опасности антивоенной пропаганды леворадикальных партий Корнилов настаивал на организации контрразведки, ориентированной на поиск немецкой резидентуры в среде политических организаций, прежде всего у большевиков и эсеров. При штабе округа начало работу контрразведывательное бюро, во главе с полковником Б. В. Никитиным, задачей которого было предупреждение о готовящихся антиправительственных выступлениях. Сосредоточенность на политической работе, видимо, сыграла негативную роль во время августовского выступления.

Первый конфликт с "властью советов" произошел уже 7 марта, когда в ответ на требование Корнилова о выводе из столицы "разложившегося" столичного гарнизона и его замене частями с фронта, представители Совета заявили о недопустимости подобных предложений и об оставлении запасных полков в Петрограде для "защиты революции".

Второй конфликт произошел 20 - 21 апреля, когда в ответ на "ноту Милюкова" о продолжении войны и верности союзническим обязательствам, в Петрограде начались массовые антивоенные демонстрации. Нужны были силы для "наведения порядка". Гучков и Корнилов рассчитывали на 3,5 тыс. верных правительству войск, с помощью которых хотели "остановить анархию на улицах". Но их попытки вывести части на Дворцовую площадь встретили резкое противодействие Петросовета. Возмущенный Корнилов заявил, что "таковым обращением Исполком принимает на себя функции правительственной власти", а тогда он "не может принять на себя ответственность ни за спокойствие в столице, ни за порядок в войсках" и "просит об освобождении от должности". Разочаровало и столичное офицерство, проявившее "революционный карьеризм": в разложении войск виноват был и "командный состав, потакавший солдатской анархии".

Гучков хотел перевести Корнилова на командование Северным фронтом, но воспротивился верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев, пригрозивший своей отставкой, если назначение состоится, и Корнилов отправился командовать 8-й армией Юго-Западного фронта, в составе которой начинал войну23.

Бунтующую столицу сменил фронт. Но ожидания Корнилова встретить здесь надежную опору для продолжения войны не оправдались. Военные действия практически прекратились, зато политики хватало с избытком. Власть постепенно переходила от офицеров к армейским комитетам, вместо подготовки к боям шли митинги с выступлениями представителей партий. Корнилов рассчитывал руководить боеспособным воинским соединением, армией, прославленной Брусиловским прорывом. Его предшественниками на этом посту были такие генералы, как Брусилов и будущий донской атаман А. М. Каледин. "Настроение войск оборонческое" - так сдержанно-оптимистически оценил Корнилов положение на фронте в своем первоначальном отчете. Но в ряде соединений ему доложили о падении авторитета офицеров, о низкой дисциплине24. Армия готовилась к наступлению, и командарм решил усилить атакующие части, поддержав инициативу адъютанта разведотдела капитана М. О. Неженцева о создании добровольческого ударного отряда. Новый главковерх Брусилов разрешил организацию таких отрядов, переняв модель ударных и штурмовых частей из гренадеров в немецкой армии. Сформированный в начале июня 1-й добровольческий ударный отряд именовался Корниловским ударным полком. Корнилов лично вручил Неженцеву черно-красное знамя, сочетанием своих цветов означавшее: "лучше смерть, чем рабство". "Русский народ добился свободы, но еще не пробил час, чтобы строить свободную жизнь. Война не кончена, враг не побежден, под ним еще русские земли... На ваших рукавах нашит символ смерти - череп на скрещенных мечах. Это значит - победа или смерть", - с такими словами командарм обратился к ударникам. В эти же дни он провел смотр Текинскому конному полку, в котором также встретил симпатии со стороны простых всадников, пораженных знанием Корниловым туркменского языка и обычаев. "Уллу Бояр" (великий воин) - так стали называть его текинцы. Командир корниловцев Неженцев и адъютант текинцев Резак бек Хан Хаджиев до последних дней жизни Корнилова сохраняли ему верность. Простые, доверительные отношения с солдатами на фронте были для генерала привычнее политических комбинаций и псевдодемократических рассуждений в тылу25.

Проводилась и "идеологическая подготовка", здесь многое зависело от комиссаров Временного правительства. Комиссаром 8-й армии был член эсеровской партии штабс-капитан М. М. Филоненко. Он пользовался "полным доверием генерала". Еще один "советник" генерала, его ординарец В. С. Завойко, не пользовался, вопреки сложившемуся мнению, сильным влиянием на Корнилова в "реакционном духе": ценилось главным образом его "владение пером" для составления "тех приказов и бумаг, где требовался особенно сильный художественный стиль". По свидетельству Юренева, "Корнилов в политике был большой ребенок, совершенно наивный человек. Всякий проходимец мог сделать с ним что угодно. Он удивительно плохо разбирался в партиях, но обладал одной чертой - он считал, что завоевания революции - есть совершившийся во благо народа факт. Но понимал ясно, что без армии их сохранить невозможно. Отсюда его настойчивые и решительные требования реформ в армии"26.

18 июня началось последнее наступление. 8-я армия наносила удар на Галич, прикрывая атаку 7-й и 11-й армий, и вступила в бой 25 июня, после того как основные силы прорвали фронт врага. К этому времени выяснилось, что развить первоначальный успех обе эти армии не в состоянии, и тяжесть главного удара легла на 8-ю армию. Корнилов, добившись почти двукратного превосходства в живой силе и технике (особенно в тяжелой артиллерии), в течение 26 - 27 июня разгромил 7-ю австро-венгерскую армию и занял Галич. Успех "революционной армии" не остался незамеченным. Сотни солдат и офицеров передового 12-го корпуса были награждены Георгиевскими крестами. Отличились ударники, потерявшие в боях почти половину своего состава, из Петрограда в полки прибывали делегации для вручения почетных красных знамен. Сам Корнилов получил звание генерала от инфантерии. 28 июня был взят Калуш и войска закрепились на р. Ломнице.

Но эти успехи не удалось развить. Срочно требовались резервы. Факты неповиновения офицерам имели место даже в ударных частях. В телеграмме Неженцеву Корнилов отмечал: "До меня дошли слухи, что мои ударные батальоны... пришли в полное расстройство и отказываются исполнять свой долг. Объявите всем ударникам, что я не допускаю и мысли, чтобы среди них оказались предатели и изменники. Примите все меры к установлению порядка"27. Тем не менее видимый успех "корниловской" армии порождал дальнейшие ожидания. Филоненко и Савинков предложили Керенскому назначить Корнилова командующим всем Юго-Западным фронтом, как "того из начальников, действия которого увенчались во время июньских боев успехом". Савинков считал, что "успех этот обусловлен не только стратегическими талантами ген. Корнилова, но и умением заставить солдат повиноваться отдаваемым приказаниям, что было редкостью в других армиях Юго-Западного фронта". Мнение комиссаров поддержал и "Искомитюз" (Исполнительный комитет Юго-Западного фронта). После этого, несмотря на возражения Брусилова, считавшего недопустимыми столь крупные перемены в командном составе в условиях незавершенной операции, Керенский 10 июля утвердил назначение Корнилова. Данное назначение было уже вполне "революционным", ломавшим общепринятые представления о служебной иерархии и субординации28.

От самого Корнилова потребовались поистине титанические усилия: он должен был не просто ознакомиться с ситуацией на фронте, меняющейся ежедневно, но и продолжить наступление. Тем временем части 7-й и 11-й армии, практически без всякого давления со стороны противника, начали откатываться назад. Решения об отходе в тыл принимали комитеты. Немецкое командование 6 июля нанесло сосредоточенный контрудар, и "Тарнопольский прорыв" решил исход кампании 1917 года. Вскоре отступление 11-й, а затем и 7-й армии превратилось в "неудержимое бегство".

Подтвердились худшие опасения Корнилова. Напрасны оказались принесенные жертвы. "Армия обезумевших темных людей, не огражденных властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели многих изменников, предателей и трусов". Так твердо и прямолинейно высказался Корнилов в своей телеграмме Керенскому 11 июля. Требовалась уже не "демократизация армии", а наведение элементарного военного порядка. Требовалась твердость в отношении дезертиров и мародеров, причем не расплывчато-неопределенная, в духе 14-го пункта "Декларации прав военнослужащих", а проявляющаяся через военно-полевые суды и "расстрел на месте". Несколько публичных казней подействовали на бегущих, а 14 июля смертная казнь была официально восстановлена. Этому предшествовали приказы от 9 июля - о применении оружия за неповиновение и революционную агитацию и от 10 июля - о запрещении митингов в войсках. Понимая невозможность наступления, Корнилов стал выравнивать фронт, чтобы, оторвавшись от противника, избежать окружения. 12 июля был отдан приказ об отходе на линию бывшей государственной границы. Корнилову удалось предотвратить катастрофу, но почти вся Галиция была потеряна. Войска закрепились на р. Збруч, отбросили преследующие немецкие корпуса и начали готовиться к новым боям29.

Провал наступления, общее падение боеспособности стали предметом обсуждения на совещании командующих фронтами и членов Временного правительства в Ставке 16 июля. Председательствовали Керенский и Брусилов. Корнилов отсутствовал, находясь на фронте, но прислал телеграмму, в которой требовал принять закон об ограничении политических свобод в армии, утвердить положения о статусе комитетов и комиссаров, возвратить дисциплинарную власть офицерству. Юго-Западный фронт представлял Савинков. Он, а также командующий Западным фронтом генерал-лейтенант А. И. Деникин поддержали Корнилова. Савинков подчеркивал, что меры по укреплению фронта должны утверждаться Ставкой совместно с правительством. Тем самым можно было избежать борьбы фронта и тыла, сохранить единство власти.

Слава Брусилова померкла после поражения под Тарнополем. Необходим был новый главковерх, и Савинков снова выдвинул кандидатуру Корнилова. На этот раз военный министр, Керенский, только что подавивший в Петрограде вооруженное выступление гарнизона, колебался недолго. "Отношение ген. Корнилова к вопросу о смертной казни, его ясное понимание причин Тарнопольского разгрома, его хладнокровие в самые трудные и тяжкие дни, его твердость в борьбе с большевизмом... поселили во мне... уверенность, что именно ген. Корнилов призван реорганизовать нашу армию", - писал Савинков.

18 июля, пробыв в должности командующего фронтом всего неделю, Корнилов был утвержден верховным главнокомандующим. Его карьера достигла зенита. Полномочия огромны. Но многое зависело от той опоры, на которую приходилось рассчитывать Корнилову. Деникин писал позднее, что после июньского наступления "мужественное прямое слово, твердый язык, которым он, в нарушение дисциплины, стал говорить с правительством, а больше всего решительные действия - все это чрезвычайно подняло его авторитет в глазах широких кругов либеральной демократии и офицерства; даже революционная демократия увидела в Корнилове последнее средство, единственный выход из создавшегося отчаянного положения". "Революционная демократия" в лице Савинкова, назначенного управляющим Военным министерством, и Филоненко, ставшего комиссаром при верховном главнокомандующем, рассчитывала с помощью Корнилова укрепить власть Временного правительства, окончательно ликвидировать двоевластие, покончить с "безответственным влиянием большевиков" на армию и тыл. Эти намерения в целом поддерживал и Керенский, стремившийся упрочить свои позиции премьера и военного министра, однако не имевший достаточной воли к борьбе с "контрреволюцией слева".

Но все сильнее проявлялась и новая политическая сила, также рассчитывавшая на Корнилова как будущего лидера. Керенский называл ее "контрреволюцией справа". Эту политическую силу представляли политические и деловые организации либерального лагеря, остатки правых, монархических структур и военные союзы, из которых наибольшим влиянием пользовался Союз офицеров армии и флота. Из этих элементов и составилось позднее Белое движение.

Из существовавших в 1917 г. партий наиболее подходящей офицерам показалась конституционно-демократическая. Избранный корниловцами оргкомитет отправил письмо в ближайший к фронту Киевский отдел кадетской партии, запросив "литературу, указания и кого-либо из ответственных деятелей". Но кадеты ответили, что их ЦК "пересматривает в настоящее время свою программу и потому ничем не может помочь"30.

Делались попытки создавать тайные надпартийные объединения без зарегистрированных уставных документов и программ. Членство в них не обязательно фиксировалось - участники знали друг друга, да и с точки зрения конспирации это было немаловажно. Ушедший в отставку Гучков начал работу "по объединению в борьбе с анархией здоровых элементов страны и армии". Будучи председателем Военно-промышленного комитета, он мог координировать деятельность военных и деловых кругов. В апреле по инициативе директоров Русско-Азиатского и Петроградского международного банков - А. И. Путилова и А. И. Вышнеградского - и при участии ряда компаний было образовано "Общество экономического возрождения России". Его председатель, Гучков, вспоминал: "Мы поставили себе целью собрать крупные средства на поддержку умеренных буржуазных кандидатов при выборах в Учредительное собрание, а также для работы по борьбе с влияниями социалистов на фронте. В конце концов, однако, мы решили собираемые нами крупные средства передать целиком в распоряжение генерала Корнилова для организации вооруженной борьбы против совета р. и с. депутатов". По свидетельству Путилова, было собрано до 4 млн. руб., из которых 500 тыс. предназначалось "для организации пропаганды" (на эти средства была издана брошюра о Корнилове "Первый народный Главнокомандующий"). Остальные деньги хранились в банках для использования по первому же требованию Гучкова или самого Корнилова. Тесно связан с организацией Гучкова-Путилова был "Республиканский центр", возглавляемый инженером-предпринимателем П. Н. Финисовым, - организационное прикрытие деятельности Общества экономического возрождения; через его финансовый отдел переводились средства Корнилову.

Поддерживали "контрреволюцию справа" и монархисты. Не имея возможности действовать легально, некоторые монархически настроенные военные и политики объединились в "Союз воинского долга" во главе с полковником Ф. В. Винбергом. По его словам "под флагом официальных лозунгов собиралась, объединялась и сплачивалась известная группа офицеров". В 1917 г. большинство монархистов поддерживало Корнилова в его стремлениях установить режим единоличной власти, рассматривая ее как один из этапов к восстановлению монархии.

Наконец, возникли и военные структуры Союза офицеров. Ухтомский называл Союз "делом рук Алексеева и офицеров Генерального штаба, но не только потому, что в его руководстве были офицеры-генштабисты - полковники Л. Н. Новосильцев (сокурсник Корнилова еще по Михайловскому артиллерийскому училищу, депутат I и IV Государственных дум, кадет), В. И. Сидорин (будущий командующий Донской армией Вооруженных сил Юга России, ВСЮР), капитан С. Н. Ряснянский (будущий начальник разведотдела штаба Добровольческой армии). Ген. Алексеев был избран почетным председателем Союза и активно использовал контакты с ведущими российскими политиками (прежде всего с П. Н. Милюковым), легальными (Предпарламент) и полулегальными структурами (Республиканский центр). Союз, Главный комитет которого находился при Ставке, вел пропаганду в духе укрепления армии и борьбы с анархией в тылу, собирал информацию о деятельности социалистических партий, устанавливал контакты с политиками, поддержка которых считалась необходимой (с П. Н. Милюковым, В. А. Маклаковым, П. Б. Струве, Н. В. Савичем и др.). Финансирование шло из кассы все того же Общества экономического возрождения России. По словам Ряснянского "группа, образовавшаяся из состава Союза офицеров при Ставке, всего в составе 8 - 10 человек, во главе с полковником Сидориным и занявшаяся конспиративной деятельностью, поставила себе ближайшей задачей организовать среди офицеров группу верных идее Национальной России. Вождем, за которым предполагалось идти, был генерал Корнилов"31. Так зарождалось Белое движение.

Действовали, таким образом, две политические силы, одинаково "выдвигавшие" генерала в качестве своего лидера. Это, используя терминологию Керенского, "революционная демократия" и "контрреволюция справа". Корнилов должен был выбрать себе опору. Но генерал стремился к равному использованию их потенциала в противодействии "разрушителям России". На многочисленные упреки в отсутствии у него "политической позиции" можно ответить, что она заключалась в некоей "средней линии", в поисках единения, которое только и могло привести к успеху. Позднее эта "средняя линия" стала доминантой и в политической программе Белого движения, в позиции так называемого "непредрешения". Но если в условиях гражданской войны она была оправдана из-за отсутствия общероссийской легитимной власти, то в 1917 г. "средняя линия" привела к расколу между потенциальными политическими союзниками. И жертвой этого раскола стал сам Корнилов.

Трудно поверить, что талант разведчика, стратегические способности подвели Корнилова в 1917 г., сделав его "выдвиженцем" определенных политических групп, харизматическим "щитом" для прикрытия чьих-то властолюбивых расчетов. Факт же состоит в том, что человек, никогда не стремившийся к власти, мечтавший о "семейном покое", теперь не отказывался от возможности стать "общенародным лидером", стремился к ярким заявлениям, не чуждался публичных выступлений. Следует учитывать два обстоятельства, на которые обращал внимание Деникин. Во-первых, множество официальных и неофициальных встреч с политиками и военными "создавало иллюзию широкого если не народного, то общественного движения, увлекавшего Корнилова роковым образом в центр его". Во-вторых, "суровый и честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, - искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же и умер на высоком берегу Кубани"32.

Примечательно, что в 1917 г. его личная жизнь почти неотделима от его службы. Супруга и дети жили в Ставке, знакомились с его ближайшими соратниками. Юрик Корнилов стал всеобщим любимцем.

Ставка главковерха волею истории оказалась военно-политическим центром, из которого выросло Белое дело. Корнилов не проводил кадровых перестановок в аппарате штаба, приняв его как сложившуюся структуру. Сущность "Корниловской программы" в июле-августе 1917 г. сводилась к трем основным положениям, связанным исключительно с условиями войны: введение смертной казни в тыловых частях, милитаризация транспорта и заводов, выполняющих военные заказы, четкое определение полномочий комитетов и комиссаров и сужение их прав - при расширении дисциплинарной власти офицерства. В условиях войны и распада армии Корнилов считал необходимым сосредоточить у себя, как верховного главнокомандующего, максимальный объем полномочий. Еще при вступлении в должность главковерха Корнилов заявил, что он несет "ответственность перед собственной совестью и всем народом", утверждая тем самым свою независимость от "безответственных политических течений".

В наиболее развернутой форме эта, первая, "программа" была изложена в докладной записке от 10 августа 1917 г., для обсуждения которой Корнилов специально приезжал в Петроград на заседание правительства. В ней проводилось обоснование укрепления военной дисциплины (хотя и с предоставлением солдатам возможности обжаловать "несправедливые" взыскания в суде), восстановления авторитета офицеров, контроля над комитетами и комиссарами. Созидательное начало в их работе отделялось от разрушительных тенденций (чувствовалась "рука" Филоненко, принимавшего участие в составлении записки): "в настоящее время без комиссаров обойтись в армии нельзя", "не может быть и речи об уничтожении комитетов". Но комиссарами должны быть "честные и желающие работать демократы", они "должны являться полномочными представителями Временного правительства, а не каких-либо общественных, политических и профессиональных организаций". Комитеты даже "смогут при правильном направлении их деятельности послужить могучим средством для внедрения в воинские массы дисциплины и гражданского сознания". В деятельности комитетов важными для фронта признавались вопросы санитарного состояния, продовольственного снабжения и культурно-просветительные - в виде открытия "школ грамотности" и "запрещения карточной игры и распития спиртных напитков". Заключительная часть записки посвящалась милитаризации промышленности и транспорта. Но лейтмотивом записки Корнилова и Филоненко было утверждение важности властных, целенаправленных действий: "Указанные мероприятия должны быть проведены в жизнь немедленно с железной решимостью и последовательностью"33.

Такая программа требовала от правительства действий. Каковы они будут - зависело уже от премьер-министра. В унисон с корниловской запиской говорили и писали многие. Своеобразным "смотром" политических сил на стороне "порядка" послужило московское Государственное совещание 12 - 15 августа. Докладчики говорили о независимой от комитетов армии, уважении к офицерству (Алексеев), об ответственной, независимой от влияния советов и партий деятельности правительства (Маклаков). Гучков напомнил об апрельском кризисе и последствиях нерешительности в борьбе с "анархией". Каледин от имени всех казачьих войск призвал полностью устранить (левую) политику из армии, объединить фронт и тыл на основе военных порядков, восстановить власть командиров, ликвидировать советы и комитеты. На этом фоне доклад Корнилова выглядел умеренно, не производил впечатления политической декларации, но был насыщен фактами убийств офицеров, мародерства и дезертирства, страшной правдой деморализации фронта. Общий вывод в целом совпадал с вышеупомянутой докладной запиской. Правительство должно взять на себя "решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер" по "оздоровлению фронта и тыла" "во имя победы"34.

Возможно, от Корнилова ждали большего. Ждали критики правительства и требований передать руководящие полномочия Ставке. Не случайно во время специально подготовленной торжественной встречи в Москве, на Брестском вокзале, к генералу обращались как к "вождю" с требованиями о "спасении России". "Дерзайте, и Россия увенчает вас" - предсказывал один из вождей кадетской партии Ф. И. Родичев.

Поезд главковерха превратился в своеобразное место паломничества политиков и военных - от Милюкова, Путилова и Алексеева до В. М. Пуришкевича. Очевидно, что все они в той или иной мере старались убедить Корнилова в поддержке его начинаний. Тот же смысл имело созванное по инициативе М. В. Родзянко частное собрание бывших депутатов Государственной думы, кадетов и октябристов (Милюкова, Маклакова, А. И. Шингарева, С. И. Шидловского, Савича) на квартире у московского городского комиссара, члена ЦК кадетской партии Н. М. Кишкина. Представители Союза офицеров полковники Новосильцев и В. М. Пронин, капитан В. Е. Роженко выступили с докладами по "программе Корнилова" и заявили о необходимости "общественной поддержки" генерала. По воспоминаниям Савича, эти доклады производили впечатление "неожиданно-наивных и по-детски необдуманных". "Нам стало ясно, что все, решительно все в этой авантюре не продумано и не подготовлено, есть только болтовня и добрые намерения". Милюков и князь Г. Н. Трубецкой выступали от кадетской партии, говоря о желательности военной диктатуры и, вместе с тем, о невозможности ее без массовой поддержки. Неискушенные в политике деятели Союза офицеров могли подумать, что кадеты поддерживают Корнилова. Об ошибочности подобной уверенности говорил Новосильцеву Маклаков: "Я боюсь, что мы провоцируем Корнилова". Накануне Государственного совещания с публичными обещаниями поддержки главковерху выступили также Союз офицеров, Союз Георгиевских кавалеров, Союз казачьих войск, Съезд несоциалистических организаций и другие. Все это убеждало Корнилова в сочувствии ему не только генералитета и политиков, но также офицерства и солдат35.

Но Корнилов, следуя советам Савинкова, Филоненко и предварительной договоренности с Керенским, обошел в докладе все острые углы, выразив уверенность в перспективах сотрудничества Ставки и правительства. От премьера требовалась для исполнения предложенных мер реорганизация кабинета. Технически это было несложно, ведь к августу Временное правительство меняло уже третий состав. Но политически это означало отказ от "углубления революции" и, по сути, полный разрыв с советами рабочих и солдатских депутатов.

После Совещания, вернувшись в Ставку, Корнилов продолжил работу над своей программой. За это время Савинкову с большим трудом удалось добиться согласия Керенского на утверждение смертной казни в тылу и введение закона о военно-революционных судах. Савинков считал это крупным успехом и надеялся, что в ближайшем будущем он заставит Керенского признать и остальные требования Ставки, прежде всего законы о комитетах и комиссарах: "Керенский принципиально высказался за необходимость твердой власти в стране и, таким образом, открывалась возможность попытаться поднять боеспособность армии"36.

Полную гарантию готовности Керенского к переменам в армии и в тылу могли дать изменения в государственной системе. Речь шла не только об "усилении" правительства новыми политическими деятелями и военными. К 20-м числам августа, также при непосредственном участии Савинкова и Филоненко, было разработано несколько проектов обновления кабинета. Проект единоличной диктатуры верховного главнокомандующего (им мог быть и Корнилов и Керенский) в принципе устраивал Корнилова, но был отвергнут по причине "недемократичности". Проект Директории ("малого военного кабинета") - во главе с Керенским и в составе Корнилова, Савинкова и Филоненко - считался наиболее подходящим по обстановке, поскольку сочетал в себе возможности оперативного руководства и якобы пользовался "общественной популярностью". Третий проект предполагал создание коалиционного правительства - так называемого Совета народной обороны. На заседании в Ставке 25 августа обсуждался предварительный состав такого Совета. В нем должны были участвовать известные военные и политики: адмирал А. В. Колчак (в роли управляющего Морским министерством), Г. В. Плеханов (министром труда), Путилов (министром финансов), С. Н. Третьяков (министром торговли и промышленности), И. Г. Церетели (министром почт и телеграфов). Предполагалось даже ввести в Корнилове кий Совет "бабушку русской революции" Е. К. Брешко-Брешковскую. Заместителем председателя, Корнилова, должен был стать Керенский. Савинков и Филоненко получали портфели военного министра и министра иностранных дел. Потребовалось бы достигнуть договоренности между Корниловым и Керенским относительно поста премьера.

Но фактически в действие вступил еще один вариант: объявление Петрограда на военном положении, создание Петроградского генерал-губернаторства и образование Особой армии, включающей петроградский гарнизон. План разрабатывался премьером и главковерхом, при участии Савинкова, Филоненко и других лиц в окружении Корнилова. Проект родился под впечатлением разгрома 12-й армии Северного фронта в середине августа и позорной сдачи Риги 20 августа, открывших немцам дорогу на Петроград. В это же время взорвались пороховые склады и военные заводы в Казани, Москве, Петрограде (это легко было принять за действия немецкой разведки).

21 августа правительство утвердило решение передать Петроградский военный округ в прямое подчинение Ставке, о чем Корнилов получил официальное сообщение 24 августа. В телеграмме подчеркивался важный момент: сам Петроград остается под властью Временного правительства. В распоряжение правительства, для "ограждения от посягательств с чьей бы то ни было стороны", Ставка должна была направить конный корпус. (О подобных "посягательствах" Корнилов имел точную, по его словам, информацию от контрразведки - скорее всего от бюро Никитина.)37

Оставление Петрограда в составе округа и создание губернаторства устраивало бы Корнилова больше, позволяя объявить столицу на военном положении, после чего власть принадлежала бы уже не гражданским, а военным чинам (что и практиковалось в годы гражданской войны на территориях белых правительств). Корнилов мог обойтись и без правительства, и, главное, без "общественных организаций", прежде всего советов, а с генерал-губернатором Савинковым всегда мог договориться. 25 августа, уже без согласования с правительством, в Ставке заготовили проект приказа о введении в Петрограде осадного положения (комендантский час, цензура, запрет митингов и демонстраций, разоружение частей, оказывающих сопротивление, военно-полевые суды). Вечером того же дня в присутствии Филоненко еще раз обсуждался состав Совета народной обороны и создание директории Керенский-Корнилов-Савинков в качестве высшей формы управления страной до созыва Учредительного собрания.

Не остался в стороне и Завойко, принимавший участие в обсуждении состава Совета, рассчитывая войти в него в качестве министра продовольствия. Он также выступал за созыв некоей Чрезвычайной Государственной думы, в составе представителей от всех четырех ее созывов, а также представителей от партий, казачества, торгово-промышленников и духовенства. Свои идеи проводил депутат 1-й Государственной думы А. Ф. Аладьин, проникший в окружение Корнилова. "Реакционное" влияние этих консультантов на главковерха Керенский переоценивал. Настороженно относились к ним и Савинков с Филоненко.

25 августа в полном соответствии с распоряжением правительства в Петроград направился конный корпус. Это были казачьи части 3-го конного корпуса, усиленного Туземной ("Дикой") дивизией, генерал-лейтенанта А. М. Крымова, хотя Корнилов обещал Савинкову отправить корпус регулярной кавалерии, во главе с более "либеральным" командиром. Правда, одновременно из Финляндии на Петроград двигался кавалерийский корпус генерал-майора А. Н. Долгорукова, но войти в столицу в случае восстания большевиков должны были все-таки казаки и горцы.

Небезосновательное недоверие правительства действиям Ставки вызвала также активизация Союза офицеров. Даже когда под давлением Савинкова и Филоненко Корнилов решил перевести Главный комитет Союза из Ставки в Москву, он говорил Новосильцеву, что делается это лишь для отвода глаз: Союз готовился противодействовать большевикам в самом Петрограде путем создания мобильных офицерско-юнкерских отрядов. Организация Гучкова-Путилова предоставила ему до 900 тыс. руб. на аренду помещений для офицеров, приобретение мотоциклеток, автомобилей, оружия. Офицеры должны были окружить центральные учреждения, занять телеграф, телефонную станцию, Государственный банк, ликвидировать Петроградский совет и арестовать большевиков. Боевые силы Союза фактически подчинялись самому Корнилову, действуя независимо от правительства38.

Таким образом, начиная легальные действия по переброске частей к Петрограду, Корнилов готовился также ввести осадное положение, создать Директорию и Совет народной обороны, отправил к столице корпус Крымова, готовил боевые отряды Союза офицеров. Все эти дополнения плана, согласованного с Савинковым и Керенским, представлялись главковерху естественными и необходимыми для водворения "порядка". Корнилов продолжал подчеркивать свою лояльность правительству, хотя и не считал премьер-министра способным на решительные действия. Савинков отмечал: "26 августа программа ген. Корнилова была накануне осуществления. Разногласия между ген. Корниловым и Керенским как будто были устранены. Как будто открывалась надежда, что Россия выйдет из кризиса не только обновленной, но и сильной". Но Керенский думал иначе. Скрытая антипатия к "не в меру" деятельному главковерху, вообще недоверие, с юности, к "военщине", физические страдания (в 1916 г. он перенес тяжелую операцию), нервное напряжение летних месяцев, - все усиливало подозрительность39. Керенский "чувствовал" заговор, но не мог найти подтверждения его существованию - до вмешательства в события бывшего обер-прокурора Синода, "интимного друга" Керенского В. Н. Львова.

Во время следствия по делу Корнилова Львов трижды менял свои показания и в конце концов был признан душевнобольным. Он-то и произнес те самые "страшные" слова, которых боялся и, вместе с тем, ожидал услышать Керенский: в Ставке Львов якобы узнал, что Корнилов готовит военный переворот и не пощадит не только Совет, но и Временное правительство, никого. В действительности Львов обобщил обрывки тех разговоров, свидетелем и участником которых он стал, побывав в Ставке 24 - 26 августа. От Завойко, Аладьина и, особенно, подвыпившего члена Союза офицеров есаула И. А. Родионова можно было услышать немало критики в адрес "слабого" премьера. Но Львов нарисовал образ "русского Кавеньяка", окруженного свитой палачей-реакционеров, и Керенский испугался.

"Двойная игра сделалась очевидной" - этими словами Керенский начал свое противостояние со Ставкой. 28 августа, после экстренного заседания правительства, был принят указ: Корнилов "отчисляется от должности верховного главнокомандующего с преданием суду за мятеж". Немедленно созданная под руководством главного военно-морского прокурора И. С. Шабловского Чрезвычайная следственная комиссия начала следствие "о посягательствах на насильственное изменение существующего государственного строя России и смещение Временного правительства в связи с восстанием генерала Корнилова".

Не трудно представить реакцию Корнилова. Сперва недоумение, подозрение, что присланная телеграмма (без номера и за простой подписью "Керенский") - провокация, фальшивка. Затем боль обиды, негодование, возмущение "предательством", снова, как в прошлые годы, ощущение незаслуженных обвинений от "властей предержащих". Но теперь речь шла не о второстепенных служебных конфликтах: его, жертвовавшего собой ради России, обвинили в "измене". "Оскорбленный, скорбящий за армию, болеющий за Россию, в убеждении, что Керенский обманул его, он, опираясь на заговорщиков, поднял знамя восстания", - писал Савинков40.

Корнилов 27 августа ответил бескомпромиссным вызовом власти: "Вынужденный выступить открыто - я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство, под давлением большевицкого большинства Советов, действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну изнутри". Это воззвание недвусмысленно возвещало диктатуру: "Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, клянусь довести народ, путем победы над врагом, до Учредительного собрания". 28 августа в "Воззвании к казакам" он обвинял Временное правительство "в нерешительности действия, в неумении, неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанию внутри нашей страны". "Воззвание к народу" хотя и заканчивалось призывом к Временному правительству приехать в Ставку и утвердить Совет народной обороны, тут же обвиняло власть в том, что она, "забывая вопрос независимого существования страны", "кидает в народ призрачный страх контрреволюции". Подписанные 28 - 31 августа "поборником свободы и порядка в стране" приказы вводили в Могилеве осадное положение; Корнилов потребовал от железнодорожников беспрепятственного провоза конного корпуса к Петрограду. Тем самым он начал борьбу с того, что противопоставил военную власть гражданской, вынудив каждого выбирать "с кем идти".

Конфликт между Ставкой и Петроградом в условиях растущей напряженности в стране, неустанной деятельности большевиков, общего экономического кризиса и военных поражений мог привести, как писал Головин, только к одному результату: "Окончательный разрыв внутри той силы, которая вырабатывалась инстинктом самосохранения государственного организма для борьбы против дальнейшего действия разрушительных сил революции". "Уступив чувству глубокого возмущения приемами своего политического противника и поддавшись влиянию своего окружения, ген. Корнилов бросил свой призыв. Это не было актом Государственной мудрости. Корнилов вместе с Керенским играли в руку своего общего врага - большевиков, окончательно расчленяя Русскую армию на две враждебные части, которые впоследствии будут называться одна Белой, а другая Красной армией. Керенский подрывал веру солдатского лагеря в патриотические намерения офицерства. Корнилов окончательно подрывал в офицерстве идею Временного правительства, его хотя бы некоторую легитимность. 26 августа предрешило 26 октября 1917 года"41.

Считается, что авторство воззваний принадлежало "бойкому перу" Завойко. Есть свидетельство, что Корнилов лично редактировал их, а после отъезда Завойко в Гомель (30 августа) написал обращение к войскам и населению г. Могилева42. В этих эмоциональных документах нельзя не отметить явных противоречий: призыв к диалогу с правительством при одновременных обвинениях власти в "неспособности к управлению", упоминания о "призраке" контрреволюции при том, что она уже "воплощается". А слова генерала "вынужденный выступить открыто", по сути, подтверждали наличие "заговора".

Своя доля ответственности за раскол лежит и на окружении Керенского. Вечером 26 августа, когда переговоры с Корниловым еще не завершились и конфликт еще не разразился, министр финансов Н. В. Некрасов распорядился отправить в Могилев и опубликовать, не ожидая утверждения правительством, сообщение об "измене" Корнилова.

На кого теперь мог опереться Корнилов? Приказу военного министра Керенского о смещении он не подчинился. Командующие фронтами и чины Ставки, соблюдая воинскую этику, не соглашались принять пост главковерха. Но и безусловной поддержки Корнилов не получил. Лишь Деникин, командующий Юго-Западным фронтом, заявил о своем согласии со Ставкой. Командующие другими фронтами послали в Петроград сдержанные телеграммы, в которых, возражая против отставки Корнилова, призывали "сохранить армию от раскола", "от гражданской войны" либо заявили о своей верности Временному правительству.

В Могилеве находились части Корниловского ударного и Текинского конного полков. 28 августа к ним обратился Корнилов. Объяснив причины своего конфликта с правительством, он услышал в ответ дружное "ура", но, по свидетельству Хаджиева, многие из них приветствовали бы любого оратора: такова была митинговая стихия 17-го года. Ухтомский отмечал, что корниловцы готовы были драться за своего любимого генерала, но на допросах Следственной комиссии ряд офицеров, представители полкового комитета заявили, что их вера генералу "имела границу". "Если бы генерал Корнилов послал их на гражданскую войну, полк этого приказания не исполнил бы". Неженцев отдал приказ снять с формы боевую эмблему "корниловцев" и подчинился приказу о переименовании своей части в 1-й Российский ударный полк.

Союз офицеров, заявлявший о своей готовности поддержать главковерха, наделе ограничился публикацией 28 августа "обращения", повторявшего основные положения воззваний генерала (этого оказалось достаточно, чтобы обвинить офицеров в мятеже). "Офицерско-юнкерские мобильные отряды" в Петрограде оказались неподготовленными. Их организатор полковник Сидорин, получив от Общества экономического возрождения России более 800 тыс. руб. (для сравнения: пожертвования на всю Добровольческую армию в ноябре не превышали 600 тысяч), должен был получить чек еще на 1,2 миллиона. Однако Путилов, увидев "заговорщиков" в полной "боевой" готовности в ресторане "Малый Ярославец", с шампанским вместо револьверов, раздумал передавать им оставшуюся часть суммы. Председатель Московского биржевого комитета С. Н. Третьяков вообще отказался жертвовать деньги на "авантюру", в которой участвуют такие люди, как Завойко43.

Между тем у Крымова никто из чинов корпуса - от командира до рядового - не считал, что идет на Петроград свергать Временное правительство.

В отличие от Союза офицеров конный корпус действовал в полном соответствии с утвержденным планом создания Особой армии, ядром которой он становился. Части шли походным порядком, без боевого охранения, без разведки. Лишь в случае выступления большевиков им следовало применить оружие. Никто из участников "похода на Петроград" не совершал чего-либо похожего на мятежные действия и не был арестован (в отличие от чинов Ставки), а начальника штаба корпуса генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса в сентябре назначили генерал-квартирмейстером Ставки. Узнав о конфликте с правительством, корпус отказался от "участия в братоубийственной войне". В этом и логика самоубийства Крымова. Для боевого генерала даже подозрение в причастности к преступлению (пусть и со стороны "непопулярного" премьера) глубоко оскорбительно. Публикуя воззвания о неподчинении власти, Корнилов невольно подставлял под удар своего подчиненного. В дневниках Савича содержится указание на слова адъютанта Крымова о переговорах с Корниловым: Корнилов заверил Крымова, что ему в Петрограде предстоит подавить восстание большевиков и что все войска будут в подчинении Керенского. Прибыв в Гатчину, Крымов "увидел себя отрезанным от Ставки и своих войск. Никаких инструкций он не имел и попал в ужасное положение, причем тотчас же заметил, что казаки, узнав о разрыве Корнилова с правительством, начали недоверчиво относиться к нему и офицерству". Узнав о разрыве Корнилова с правительством, Крымов сказал своему адъютанту: "Как я жалею, что не оставил тебя в Ставке, чтобы прострелить череп Корнилова, когда ему пришла в голову эта дикая идея".

Помощь со стороны "общественных деятелей" оказалась ничтожной. 27 августа Корнилов направил на Дон к Каледину Завойко, однако и оттуда не получил поддержки44. Оставшись, по существу, в одиночестве, Корнилов вынужден был подчиниться. После нервного напряжения последних дней августа, бессонных ночей и безрезультатных переговоров главковерх утратил веру в возможность что-либо изменить, эмоциональный подъем сменила глубокая усталость. Только семья, общение с близкими людьми позволяли отвлечься на несколько часов. "Кисмет" - судьба, покорность ее воле. Этим словом Хаджиев очень точно характеризует настроения Корнилова накануне ареста.

В целом выступление, если оно даже планировалось, оказалось не подготовленным. Деникин объяснял это тем, что "быстро прогрессирующий распад страны и армии... не давал возможности планомерной подготовки". Если у Корнилова было намерение свергнуть правительство, то месяца с небольшим (с момента вступления в должность главковерха), разумеется, было мало не только для тайной подготовки тех сил, с помощью которых можно совершить "переворот", но даже для того, чтобы освоиться в новой должности.

Руководство "подавлением корниловщины" новый главковерх, Керенский, поручил Савинкову и Алексееву. В должности начальника штаба, Алексеев принимал участие в разработке плана "обороны" столицы от корпуса Крымова, а 1 сентября прибыл в Ставку арестовать мятежника. Известны слова Корнилова о "грани между честью и бесчестием", на которой оказался Алексеев. Но нельзя не учитывать, что, арестовывая Корнилова и все руководство Ставки, Алексеев стремился спасти сотни офицерских жизней. И несмотря на арест практически всего руководства Союза офицеров, кроме самого Алексеева, низовые структуры мало пострадали и стали через два месяца основой для создания "Алексеевской организации". Понятно, что их отношения с Корниловым осложнились.

В течение сентября арестованных отправляли в Старый Быхов, где разместили в здании бывшей женской гимназии. Корнилов занимал отдельную комнату и большую часть времени проводил в составлении показаний следствию. Также он "вел большую переписку с общественными, политическими и финансовыми деятелями", "просил денег для семей офицеров, лишившихся места благодаря участию в его выступлении, и для семей текинцев", пострадавших в тот год от неурожая. Он "не хотел показывать, как тяготится своим арестом. Когда к нему приезжала его семья, то они все почти не выходили из комнаты Корнилова"45.

Следственная комиссия скоро установила, что версия "заговора-мятежа" не подтверждается фактами. Итогом ее работы стала следующая формулировка: Корнилов "не поручал В. Н. Львову требовать, а тем более в ультимативной форме, от Временного правительства передачи ему, генералу Корнилову, всей полноты гражданской и военной власти", а реорганизацию правительства в целях создания сильной власти предполагал провести "с согласия Временного правительства". Комиссия пришла к заключению, что существование заговора против существующего строя и Временного правительства "представляется по делу недоказанным"46.

Находясь под арестом, "быховцы" не оставляли надежд на скорое возвращение к активной борьбе. Вынужденный досуг позволял сосредоточиться на осмыслении политических сдвигов. В сентябре появилась так называемая Быховская программа, принципиально отличная от той, с которой Корнилов выступил месяцем раньше. Хотя Деникин отмечал, что она была "плодом коллективного творчества", нельзя отрицать непосредственного участия в ее составлении бывшего главковерха. Такие задачи, как победа в войне, укрепление дисциплины в армии и порядок в тылу, в программе оставались, но в первую голову требовалось "установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных" и "самочинных" органов, власти и суда, независимых от самочинных организаций". Последний (6-й) пункт программы провозглашал: "Разрешение основных государственно-национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания". Таким образом, в программе был четко сформулирован тезис о "непредрешении", а также определен курс на установление военно-политической модели государственной власти, единственно возможной для победы в войне и созыва Учредительного собрания. Эта программа стала впоследствии основой развернутой "Конституции генерала Корнилова".

О событиях в Петрограде 25 - 26 октября узнали сразу. К этому моменту большая часть обвиняемых по разным причинам с согласия Следственной комиссии покинула Быхов, но Корнилов оставался в заключении. У него "не созрел тогда еще определенный план борьбы с большевиками, он предполагал уехать или в Туркестан, или в Сибирь и там начать формировать армию, были даже у него планы проехать в Персию или Среднюю Азию и там временно выждать, а когда наступит удобный момент, то вернуться в Россию и начать борьбу с большевиками"47.

Но центром белой борьбы стал Дон. Здесь в начале ноября стали собираться силы "Алексеевской организации" (будущей Добровольческой армии), приехал и сам Алексеев. Сюда, с негласного разрешения генерал-лейтенанта Н. Н. Духонина, принявшего верховное командование после бегства Керенского, в середине ноября перебрались многие "быховские узники".

Корнилов покинул "заточение" последним. В ночь на 20 ноября он простился с охраной и во главе походной колонны, вместе с эскадронами преданных текинцев, покинул город, отправив в Ставку телеграмму: "Сегодня покинул Быхов и отправляюсь на Дон, чтобы там снова начать, хотя бы рядовым бойцом, беспощадную борьбу с поработителями Родины". Так для Корнилова началась гражданская война.

Довести полк на Дон ему не удалось. После "ликвидации" Ставки и убийства ген. Духонина отряды красногвардейцев и матросов преследовали направлявшихся на юг ударников, юнкеров и офицеров. Под Белгородом погибло около трех тысяч ударников полковника Манакина, пытавшихся прорваться к Ростову. На одну из застав натолкнулись и текинцы. После тяжелого боя под Унечей 26 ноября, когда конницу расстрелял красный бронепоезд, оставшиеся в живых всадники собрались на совет и приняли решение - просить Корнилова оставить их и пробираться на Дон одному. Генерал воспринял это с тяжелым чувством. Самые преданные люди заявили, что у них "нет прежней веры в Великого Бояра". В минуту отчаяния он даже потребовал, чтобы текинцы его убили. Но, понимая, что полк вместе с ним будут преследовать и дальше, решил ехать один. Как бывало уже не раз, помогли актерские способности: переодевшись в штатское платье, с паспортом на имя беженца-румына, на станции Конотоп он сел в эшелон красногвардейцев, с которым доехал до Бахмача, а затем до Курска. Здесь пересел в поезд на Новочеркасск. Благополучно миновав красногвардейские заставы, он 6 декабря прибыл в столицу Всевеликого Войска Донского48.

В Новочеркасске его ждал настороженный прием. Каледин, фронтовой соратник и союзник на московском Государственном совещании, став донским атаманом, не мог не считаться с настроениями Войскового круга, для которого "казачья политика" была важнее общероссийских проблем. Часть донских политиков рассчитывала "договориться" с большевиками ценой ликвидации Алексеевской организации при условии признания Совнаркомом "казачьих свобод". Нерешительность Каледина раздражала Корнилова, но Круг не хотел "втягивать казачество в братоубийственную борьбу", поэтому формирование на Дону любых сил для борьбы с советской властью воспринималось неодобрительно. Алексеев первоначально жил в вагоне на городском вокзале и создавал свою "организацию" полулегально. Единственную возможность сохранить казаков как потенциальный "оплот против большевизма" давало создание так называемого Юго-Восточного союза (донское, кубанское, терское, астраханское казачество плюс горцы Северного Кавказа). В этом случае будущая белая армия могла легально существовать как часть вооруженных сил Союза.

Корнилов остановился как частное лицо в доме войскового старшины Дударева (N 33) на Ермаковской улице. Сюда приехала и семья. В Новочеркасске и Ростове генерал продолжал ходить в гражданской одежде и только отправляясь в 1-й Кубанский поход снова надел мундир. Первые недели прошли в сборе соратников, составлении будущих планов. Появились представители Союза офицеров Новосильцев, Пронин, Голицын, адъютант Хан Хаджиев, политические "союзники" Савинков, Гучков, Родзянко, Завойко. В число сподвижников вошли известные журналисты (и издатели "Нового времени") Борис и Алексей Суворины. В течение ноября-декабря в городе сосредоточился кадр Корниловского ударного полка во главе с полковником Неженцевым.

Ореол первого, кто начал борьбу с "врагами России", авторитет и обаяние Корнилова обязывали его стать во главе Белого движения. Но в этом вопросе следовало учитывать и позицию атамана Каледина и, самое главное, "основателя" армии генерала Алексеева. Отношения между Корниловым и Алексеевым были не то что сложными, они взаимно не переносили друг друга. Корнилов не мог простить Алексееву "его роли в августовские дни", считал, что "Алексеев во многом виноват в наших неудачах во время войны, и смотрел на него с тем оттенком презрительности, с каким боевые генералы смотрят на кабинетных стратегов". Алексеев же, как и раньше, "находил Корнилова опасным сумасбродом, человеком неуравновешенным и непригодным на первые роли": "сердце льва, но голова барана"49. К тому же они по-разному понимали методы борьбы с большевизмом, и эта разница вызвала своеобразное разделение участников южнорусского Белого движения на "корниловцев" и "алексеевцев". Если Алексеев, как опытный стратег, считал важнейшим условием успеха наличие разветвленной сети различных военных организаций, аналогичных Союзу офицеров, то Корнилов недооценивал роль офицерства как самостоятельной силы, опасался преобладания офицерского кадра в Добровольческой армии. Алексеев не пренебрегал контактами с известными политическими деятелями и партиями. По политическим симпатиям ему ближе были либералы Милюков, Струве, сторонники "конституционной монархии", думские депутаты. У Корнилова либералы-монархисты вызывали недоверие. После августа 17-го генерал рассматривал политические структуры как опору для своей независимой единоличной власти. Алексеев в полной мере учитывал значение финансовой основы организации, Корнилова же финансы заботили лишь с точки зрения реализации различных военных планов; Алексеева он упрекал за "излишнюю бережливость". Сказывалась и психологическая несовместимость эмоционального, "взрывного" Корнилова и рассудительного, осторожного Алексеева.

В итоге образовался "триумвират" Каледин-Корнилов-Алексеев, в котором Каледин представлял интересы казачества и создававшегося Юго-Восточного союза, Алексеев отвечал за политический курс и финансы, а Корнилов провозглашался командующим. После того, как на границах Донской области стали концентрироваться отряды Красной гвардии, а в Ростове власть едва не захватили большевики, Каледин решил "легализовать" Белую гвардию, и в Рождественские дни, 26 декабря 1917 г., было официально объявлено об образовании Добровольческой армии. В ее "Декларации" заявлялось об общероссийских целях: "дать возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России, стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли Русской, ее народ, выявит через посредство Учредительного собрания свою державную волю". И о том, что необходимо сделать в ближайшее время: "противостоять вооруженному нападению на юг и юго-восток России".

Вскоре народилось и первое белое правительство - Донской гражданский совет. Его функции были законосовещательными, а задача - создавать опору триумвирату. По своему составу Совет был коалиционным, как бы представляя интересы различных политических сил: либералов (кадеты Милюков, Трубецкой, председатель Московского центра М. М. Федоров), казачества (глава донского правительства, помощник атамана М. П. Богаевский, крупный ростовский предприниматель Н. Е. Парамонов, депутаты Круга П. М. Агеев и С. П. Мазуренко) и "революционной демократии" (Савинков, бывший комиссар 8-й армии В. К. Вендзягольский). Нетрудно заметить, что в учреждении Донского совета получила дальнейшее развитие идея Совета народной обороны (август 1917 г.). Предполагалось также пригласить в его состав социалистов Плеханова и А. А. Аргунова, а также активистку кадетской партии Е. Д. Кускову.

В конце января 1918 г. сформировалась третья программа ("Конституция") Корнилова. В отличие от предыдущих программ, в ней отсутствуют "военные" положения, основное ее содержание - краткая копия деклараций Временного правительства. Корнилов лично составил ее 14 пунктов (за исключением "аграрного", который "редактировал" Милюков), что опровергает мнение о его полной "политической безграмотности". "Конституция" предполагала: "уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища, восстановление в полном объеме свободы слова и печати, всеобщее обязательное начальное образование. Сорванное большевиками Учредительное собрание должно быть созвано вновь. Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти. Церковь должна получить полную автономию в делах религии. Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного собрания. Все граждане равны перед судом, за рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормирования труда, свободы рабочих союзов, за исключением насильственной социализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественной промышленности. За отдельными народностями, входящими в состав России, признается право на широкую местную автономию при условии сохранения государственного единства. Полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств международных договоров". Основные положения "Конституции" были развернуты в последующих программах южнорусского Белого движения, в 1918 - 1920 годах50.

Что касается стратегических планов, то для Корнилова предпочтительным вариантом базы антибольшевистского сопротивления оставались Сибирь и Туркестан. "В Сибирь я верю, Сибирь я знаю" - говорил он своим соратникам. Не менее перспективным представлялся пройденный "вдоль и поперек" Туркестан, где можно было рассчитывать на поддержку текинцев Закаспия, семиреченских казаков и сослуживцев по Туркестанскому военному округу. В Ташкенте руководил антибольшевистским подпольем его родной брат - полковник Петр Корнилов. "Сибирский вариант" развития Белого движения был для Корнилова настолько важен, что он командировал туда генерал-майора В. Е. Флуга, вручив ему текст "Конституции" и обязав установить прочные контакты с антибольшевистскими подпольными организациями. В случае развития Белого движения на Востоке вполне реальной представлялась перспектива создания объединенного фронта Юга России, Туркестана и Сибири.

Бывший начальник штаба главковерха в августе 1917 г., первый начальник штаба Добровольческой армии генерал-лейтенант А. С. Лукомский полагал, что Алексеев и Деникин успешнее "вели бы дело на Юге России, а Корнилов сумел бы лучше Колчака повести дело в Сибири"51. Действительно, шансов на успех у талантливого, решительного военачальника, "убежденного демократа", популярного среди казачества, сибирских земств и кооперативов, было немало. На Востоке России Корнилов мог восприниматься не только как "харизматический лидер", но и как военный стратег, неординарный политик.

Надежды на Дон не оправдались. Каледин так и не смог "поднять станицы" на борьбу с большевизмом. Добровольческая армия оставалась одинокой, малочисленной, в окружении враждебных красных отрядов и пассивно-нейтральных казаков. Почти каждый день приносил десятки и сотни потерь среди добровольцев, сдерживавших наступление превосходящих сил Красной гвардии. Ввиду этого Корнилов решил перевести армию из Новочеркасска в Ростов, рассчитывая на офицерские пополнения (в городе находилось около 17 тысяч офицеров), однако и эти планы не оправдались. В армию шла молодежь - гимназисты, кадеты, студенты, а офицеры и тем более солдаты не спешили в ее ряды. 10 января 1918 г., игнорируя возражения Каледина, в Ростов переместились армия и правительство, а 15 января в доме Парамонова состоялось последнее заседание Совета. Милюков и Алексеев заявили о намерении продолжать борьбу, но за пределами Донской области, защищать которую "горсточкой добровольцев" считалось невозможным. После этого "триумвират" распался, а 28 января Каледин застрелился.

Корнилов прибыл в Ростов отдельно от штаба, "походным порядком", 19 января. Неопределенность положения армии угнетала его, удручали бесконечные интриги. Даже здесь, среди "друзей и союзников", Корнилова подозревали в "стремлении к диктатуре". Разыгрывался "сценарий" августа 1917 года. На совещании в штабе Алексеева 9 января был поставлен вопрос относительно "циркулирующих слухов". Оскорбленный Корнилов резко ответил и покинул заседание. Большое раздражение вызывал у Корнилова политический отдел Добрармии и разведывательное отделение, по мнению генерала, не справлявшиеся со своими обязанностями, занимаясь лишь "фабрикацией сплетен и нелепых слухов". Терпимость в отношении политических комиссаров и комитетов, отличавшая Корнилова в 1917 г., сменилась стремлением устранить из армии любые политические структуры.

Горький опыт августа 1917-го научил многому. Корнилов стал стремиться к полноте военной власти, чтобы не считаться с кем бы то ни было. Нередко проявлялось раздражение, случались вспышки гнева. "Моя армия" - так часто называл генерал Добровольческую армию. "В моей армии нет места партиям", "в моей армии имеет право быть каждый, кто бы он ни был по национальности", "пока я командую армией, я не допущу, чтобы в ней издевались над чьей-нибудь личностью". Говоря это, Корнилов не только отмечал особенности комплектования, но и подчеркивал личную ответственность за тех, кем руководил.

Положение на фронте быстро ухудшалось. После самоубийства Каледина и неудачной обороны подступов к Новочеркасску и Ростову Корнилов принял решение отступить с Дона. Рассматривались различные варианты отхода. В конце января он отправил жену и детей на Кавказ, в станицу Черноярскую, к генералу Э. Мистулову. Больше они уже не увиделись. 18 января Корнилов и Алексеев утвердили план создания антибольшевистских центров на базе отделения Союза офицеров в Пятигорске. В Москву для создания подпольных структур Союза защиты Родины и свободы выехали Савинков и полковник А. П. Перхуров. В Екатеринодар для взаимодействия с Кубанской радой отправился Лукомский. В Астрахань поехал штаб-офицер для поручений полковник В. В. Голицын. Катастрофически не хватало ни денег, ни времени. 9 февраля неожиданно был прорван фронт под станицей Гниловской, и добровольцы оставили Ростов. В течение нескольких часов 4,5 тыс. добровольцев организованно отступили за Дон и на следующий день сосредоточились в Ольгинской. Во главе колонны, пешком, шел генерал Корнилов. Начинался легендарный "Ледяной поход", последний в его жизни...

В Ольгинской состоялся военный совет. Корнилов первоначально выдвинул довольно неожиданное предложение - пробиваться через калмыцкие степи к Астрахани, занять ее с помощью местных офицерских организаций и контролировать устье Волги, а также выход на Урал. Однако совершить столь длительный переход без запасов продовольствия и теплой одежды, по голой степи армия не смогла бы. Походный донской атаман П. Х. Попов предложил другой план - перейти в район зимовников на стыке Донской, Кубанской областей и Ставропольской губернии. Это позволяло увести армию из-под ударов Красной гвардии и сохранить кадры. Корнилова привлекала также перспектива выхода к Царицыну, что позволяло бы господствовать над устьем Волги и Дона и развертывать борьбу.

Алексеев провел третий вариант - поход на Кубань. Он доказывал, что на Кубани "можно рассчитывать если не на полную согласованность действий, то хотя бы на некоторое сочувствие и помощь". Кроме того "в Екатеринодаре уже собрана некоторая сумма денег на армию". Наконец, "идея движения на Кубань понятна массе, она требует деятельности". Но Корнилова Алексеев не убедил. 14 февраля Добровольческая армия двинулись на Кубань, а отряд Попова - в Задонье, в зимовники. 17 февраля Корнилов писал Алексееву, что движение армии на Кубань создаст для нее "условия возможной безопасности" и "самоликвидации", так как позволит ее составу "разойтись, не подвергаясь опасности быть истребленными". Устав от интриг и генеральского "двоевластия", Корнилов заявлял о готовности оставить армию сразу же после выхода на Кубань. Алексеев с трудом уговорил его не оставлять армию в столь тяжелое время52.

"Ледяной поход" продолжался с 9 февраля (выход из Ростова) по 2 мая 1918 г. (возвращение в Задонье). В эти месяцы проявились героизм, самопожертвование добровольцев, высокая сила духа. И все же главная задача не была выполнена, а с сугубо военной точки зрения поход выглядит неудачным. Вместо опоры на Екатеринодар и создания нового центра антибольшевистского сопротивления на Кубани - неудачный штурм города и отход в степи. Вместо пополнений - огромные потери, гибель лучших бойцов. Вместо отдыха и подготовки к новым сражениям - бесконечные бои, тяжелые переходы, страшное напряжение. Исполнение плана Корнилова (уход в зимовники, прорыв к Астрахани) обещало больше успеха. Впрочем, к моменту совета в Ольгинской Екатеринодар еще находился под контролем кубанского правительства и "Ледяной поход" представлялся не столько боевым походом, сколько простым переходом с пассивно-недружелюбного Дона на Кубань, казавшуюся надежной союзницей.

В "Ледяном походе" Корнилов проявил лучшие качества военачальника. Постоянно был рядом с войсками, лично руководил каждым боем, не оставлял без внимания раненых. Добровольцы, и прежде в большинстве верившие Корнилову, во время похода безоговорочно признали его вождем зарождавшегося Белого движения. "Ты веришь в себя и в свое дело, и эта сила веры заставляет нас верить в тебя, а это творит чудеса", - описывал их настроения Хаджиев. "С тобой не страшно и мы преодолеем все препятствия, как бы они не были трудны!" Несмотря на малочисленность, Добрармия постоянно проявляла инициативу, маневрировала, не давая возможности противнику собраться с силами, сбивала Красную гвардию с занимаемых позиций. Корнилов применял обходы, охваты кубанских станиц, превращенных красногвардейцами в укрепленные пункты. 4 марта, в станице Кореновской, за полсотни верст до кубанской столицы, Корнилов получил известие о падении Екатеринодара. Вернуться назад, в зимовники, было поздно, красные вели неотступное преследование. Армия оказалась "между двух огней". Оставался один путь - на Екатеринодар.

Корнилов решил использовать хотя бы небольшую возможность дать армии отдых и пополнения. Обманув ожидания красного командования, он не пошел сразу на город, а 6 марта неожиданно повернул армию, перейдя Кубань близ станицы Усть-Лабинской. Пройдя с боями через Некрасовскую и Филипповскую, армия вышла в предгорья Кавказа, в Адыгею. Здесь 14 марта в ауле Шенджи Добрармия соединилась с отступившим от Екатеринодара трехтысячным кубанским правительственным отрядом. После тяжелейшего перехода армия повернула к кубанской столице. 17 марта в Ново-Дмитриевской после долгих споров добровольческое командование и кубанское правительство пришли к соглашению: весь правительственный отряд поступил в "полное подчинение" Корнилову при сохранении самостоятельности политических структур. В целом это его устраивало, так как не ограничивало власть командующего, а напротив, давало ему возможность объединить казаков и добровольцев.

Вторично форсировав Кубань у Елизаветинской, 28 марта Корнилов начал штурм Екатеринодара, надеясь быстро взять город: не раз уже бывало, когда красногвардейцы не выдерживали первых ударов и отступали. Но сопротивление красных неожиданно оказалось упорным. И хотя к вечеру 28-го были заняты городские предместья, развить успех не удалось. 29 марта Корнилов предпринял две атаки, но они были отбиты с большими потерями. В ночь на 30 марта атаки продолжались, но также были отбиты. В с юм начале боя 30 марта был убит Неженцев. Корнилов потерял близкого, преданного человека.

И все-таки он потребовал продолжить атаки. Вечером 30 марта, в домике фермы Кубанского экономического общества, где расположился его штаб, состоялся военный совет. Настроение было подавленное: выяснилось, что части сильно потрепаны и перемешаны, понесли значительные потери, особенно в командном составе. Кубанские казаки из состава пополнений расходятся по своим станицам, заметна утечка добровольцев, чего раньше не было. Между тем большевики, несмотря на большие потери, получают подкрепления53.

Резервы закончились. Но город нужно было взять любой ценой. Отступать было некуда. Рассеявшись по кубанским степям, армия повторила бы судьбу ударных батальонов Манакина и Текинского полка, уничтоженных порознь. Как вспоминал Богаевский, командир Партизанского полка, "штурм Екатеринодара был предрешен Корниловым", а совет собрался "не затем, чтобы узнать мнение по этому вопросу, а чтобы внушить нам мысль о неизбежности этого штурма". Несмотря на то, что все начальники считали эту попытку обреченной на неудачу, Корнилов назначил штурм на утро 1 апреля. Сутки давались войскам на отдых.

Ночь на 31 марта Корнилов не спал. По свидетельству Хаджиева, Великий Бояр выглядел изможденным: "Глаза его были неестественно открыты и блестели на желтом от усталости лице. Мне показалось, что я вижу на лице Верховного предсмертную пыль. Я постарался отогнать эту мысль".

В 6 часов утра Корнилов прощался с Неженцевым. Долго смотрел в лицо покойного. Затем вернулся в дом, принял доклады Богаевского и Деникина, наметил по карте места завтрашней атаки. В 7 часов 20 минут роковая граната ударила в стену фермы, где находилась комната генерала, и, пробив ее, разорвалась. Взрывной волной Корнилова ударило о стенку печи, напротив которой он сидел, а сверху рухнуло несколько балок перекрытия. Тяжелых осколочных ранений не было, но удар оказался смертельным. Через 10 минут, не приходя в сознание, он скончался.

Смерть вождя потрясла армию, дух войск упал, бойцы потеряли веру в успех. В такой ситуации продолжать штурм было невозможно. Новый командующий, Деникин, отдал приказ об отступлении54.

2 апреля у немецкой колонии Гначбау состоялись похороны Корнилова и Неженцева. Хоронили скрытно, в поле, в полукилометре от колонии. Место захоронения не было объявлено, но окрестные жители видели, как "кадеты золото прячут". Занявшие колонию красные раскопали могилу, вывезли тело Корнилова в Екатеринодар и, после глумлений и издевательств, публично сожгли его.

О том, что большевики уничтожили тело, в Добрармии не знали. После взятия Екатеринодара 6 августа 1918 г. было назначено торжественное перезахоронение Корнилова в усыпальнице кафедрального собора. Однако раскопки обнаружили лишь гроб Неженцева. Проведенное расследование выявило страшную правду. Таисия Владимировна, приехавшая на похороны супруга, обвинила Деникина и Алексеева в том, что тело погибшего не вывезли вместе с армией, и отказалась присутствовать на панихиде. Горе вдовы было очень тяжелым; она скончалась 20 сентября 1918 года. Ее похоронили рядом с фермой, где оборвалась жизнь Лавра Георгиевича. Обида на руководство Добрармии сохранялась долго, и только в 1932 г. брак между Натальей Лавровной и адъютантом Алексеева А. Г. Шапроном дю Ларрэ символически примирил тени двух белых генералов. В 1919 г. в Ташкенте погиб в ЧК П. Г. Корнилов, а сестра генерала Анна работала учительницей в Луге и в 1929 г. была расстреляна за принадлежность к контрреволюционной "фамилии".

Практически полностью отошло от армии окружение генерала, уступив место соратникам Деникина и Алексеева. Полковники Голицын и Сахаров отправились в Сибирь, сделав там неплохую карьеру (Голицын командовал прославленным корпусом горных стрелков, Сахаров - Восточным фронтом). Туда же отправились адъютант Корнилова поручик В. И. Долинский и Завойко. Хан Хаджиев весной 1919 г. выехал в Хиву. Новосильцев участвовал в работе Донского круга, затем перебрался в Киев. Суворин в 1919 г. издал книгу "Поход Корнилова", в которой не только со скрупулезной точностью воспроизвел почти каждый день "Ледяного похода", но и не остановился перед критикой Деникина и Алексеева, описывая их взаимоотношения с генералом.

Выстояв в тяжелейшие дни "Ледяного похода", Добровольческая армия сделала имя генерала символом высокого патриотизма. В Зарубежье его подвиги вдохновляли русскую молодежь. В 1930 г., Организационное бюро по подготовке учредительного съезда Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП) отмечало: "Нашим знаменем должен быть образ генерала Корнилова, и мы должны помнить, что в борьбе с большевизмом под национальным флагом нет места ни партийности, ни классам"55.

В 1919 г. на ферме был создан Музей имени генерала Корнилова. Первый в России музей Белого движения. Вблизи, на берегу Кубани, рядом с могилой Таисии Владимировны, устроили символическую могилу белого вождя. Все это большевики уничтожили в 1920 году. Ферма же сохранилась, и в 2004 г. городская администрация Краснодара приняла решение о воссоздании музейной экспозиции.

Примечания

1. ПРОНИН В. Генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Ростов-на-Дону. 1919; СЕВСКИЙ В. Генерал Корнилов. Ростов-на-Дону. 1919; АЛЕКСЕЙ ПОРОШИН (СУВОРИН А.) Поход Корнилова. Ростов-на-Дону. 1919; ТУЗЕМЦЕВ Н. Генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Ростов-на-Дону. 1919; ЛЕОНТОВИЧ В. Первые бои на Кубани. Мюнхен. 1923; КРИТСКИЙ М. А. Корниловский ударный полк. Париж. 1936; ХАН ХАДЖИЕВ. Великий Бояр. Белград. 1929; ЛЕВИТОВ М. Н. Корниловский ударный полк. 1917 - 1974 гг. Париж. 1974.

2. ВЛАДИМИРОВА В. Контрреволюция в 1917 г. (Корниловщина). М. 1924; МАРТЫНОВ Е. И. Корнилов. Попытка военного переворота, М. 1927; ДУМОВА Н. Г. Кончилось ваше время. М. 1990; ИОФФЕ Г. З. Белое дело. М. 1989; и др.

3. КУЗЬМИН Н. Генерал Корнилов. М. 1997; БАСХАНОВ М. К. Генерал Лавр Корнилов. London. 2000; КОМАРОВСКИЙ Е. А. Генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов. В кн.: Белое движение. Исторические портреты. М. 2003; Дело генерала Л. Г. Корнилова. Тт. 1 - 2. М. 2003; ШИШОВ А. В. Корнилов. М. 2004; УШАКОВ А. И., ФЕДЮК А. И. Корнилов. М. 2005. См. также: ЕГОРОВ А. Н. Кадеты и выступление генерала Л. Г. Корнилова. Дискуссионные проблемы историографии. - Вопросы истории, 2005, N 8.

4. БЕЗНОЩЕНКО А. Жизнь и смерть генерала Корнилова. Яшалта. 2003, с. 1; КОРНИЛОВА А. Г. Мои воспоминания о брате Л. Г. Корнилове. - Иртыш (Омск), 1919, N 24 - 25, с. 20 - 21.

5. КОРНИЛОВА А. Г. Ук. соч. - Иртыш, 1919, N 35, с. 19; N 36, с. 14 - 15.

6. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 310, оп. 1, д. 947, л. 15.

7. Иртыш, 1919, N 37 - 38, с. 17 - 18.

8. БАСХАНОВ М. К. Ук. соч., с. 76.

9. КОРНИЛОВ Л. Г. Историческая справка по вопросу о границах Хоросана с владениями России и Афганистана. В кн.: Сб. географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. 78. СПб. 1905.

10. РГВИА, ф. 1396, оп. 3, д. 249, л. 376 - 377.

11. БАСХАНОВ М. К. Ук. соч., с. 205.

12. Иртыш, 1919, N 37 - 38, с. 18 - 19.

13. БАСХАНОВ М. К. Ук. соч. с. 228 - 229.

14. Из писем генерала Л. Г. Корнилова к его сестре А. Г. Корниловой. - Иртыш, 1919, N 41, с. 21. Письмо от 3 апреля 1914 г., Владивосток.

15. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5881, оп. 2, д. 336, л. 4 - 13; БАИОВ А. К. Генерал Л. Г. Корнилов и его дивизия Императорской Армии. - Часовой (Париж), 1930, N 35; БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1943, с. 247 - 248.

16. БАСХАНОВ М. К. Ук. соч., с. 300 - 304; СЕВСКИЙ В. Ук. соч., с 21.

17. МАРТЫНОВ Е. И. Ук. соч., с. 16.

18. Иртыш, 1919, N 41, с. 22 - 23.

19. Материалы для истории Корниловского ударного полка. Париж. 1974, с. 30 - 32.

20. МАРКОВ С. С. Покинутая Царская семья. Вена. 1928, с. 114 - 115.

21. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1, с. 243, 249; КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии. Белград. Ч. 4. 1938, с. 949 - 950; ЮРЕНЕВ П. П. Временное правительство в августе 1917 г. - Последние новости, 3.IV.1924; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 175, л. 4.

22. СЕВСКИЙ В. Ук. соч., с. 28, 30.

23. ГУЧКОВ А. И. Из воспоминаний. - Последние новости, 23, 27.IX. 1936; К истории корниловщины. - Красная летопись, 1924, N 1(10), с. 206; ТРУБЕЦКОЙ Г. Н. Годы смут и надежд. Монреаль. 1981, с. 31.

24. РГВИА, ф. 2134, оп. 1, д. 45, л. 151об.; М. О. Неженцев. - Донская волна, 16.XII.1918, с. 5 - 6.

25. Корниловский ударный полк. Париж. 1936, с. 18; ХАДЖИЕВ ХАН. Ук. соч., с. 48 - 49.

26. Дело генерала Корнилова. Т. 1, с. 244; ЮРЕНЕВ П. П. Ук. соч.

27. РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 173, л. 385.

28. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 608а, л. 23; САВИНКОВ Б. В. К делу Корнилова. Париж. 1919, с. 5.

29. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 1. Вып. 2. Париж. 1921, с. 18; РГВИА, ф. 2067, оп. 1, д. 173, л. 706.

30. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 608а, л. 30 - 31; д. 175, л. 1 - 3; САВИНКОВ Б. В. Ук. соч., с. 9; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., с. 171.

31. ГУЧКОВ А. И. Из воспоминаний. - Последние новости, 30.IX.1936; ВИНБЕРГ Ф. В. В плену у обезьян. Киев. 1918, с. 101 - 103; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 604, л. 9, 40, 73.

32. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. 2. Париж. 1922, с. 33; т. 1, вып. 2, с. 195.

33. Красная летопись, 1924, N 1(10), с. 207 - 217.

34. Государственное совещание. М. -Л. 1930, с. 63 - 65, 116 - 117, 204 - 205.

35. САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 249 - 250; ГАРФ, ф. 6422, оп. 1, д. 8, л. 39 - 43; ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с. 31; ГОЛОВИН Н. Н. Российская контрреволюция в 1917 - 1918 гг. Ч. 1. Кн. 1. Таллин. 1937, с. 19.

36. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 608а, л. 31; САВИНКОВ Б. В. Ук. соч., с. 22 - 23.

37. Дело генерала Корнилова. Т. 1, с. 175 - 177, 225, 230, 534.

38. ГАРФ, ф. 6422, оп. I, л. 21об.; ф. 5881, оп. 2, д. 604, л. 33, 74 - 78; Заговор Корнилова (по воспоминаниям А. И. Путилова). - Последние новости, 20.I.1937; Письмо в редакцию ген. В. И. Сидорина). - Там же, 26.I.1937.

39. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1, с. 147 - 149; Заговор Корнилова. Беседа с А. Ф. Керенским. - Последние новости, 20.II.1937; КЕРЕНСКИЙ А. Об "исправлениях" истории. - Там же, 20.XI.1936; Интервью с проф. СВ. Утехиным. - Посев, 2005, N 1, с. 33.

40. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1, с. 39 - 40; САВИНКОВ Б. В. Ук. соч., с. 27; КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Дело Корнилова. М. 1918, с. 106 - 107; Заговор Корнилова (по воспоминаниям А. И. Путилова).

41. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Политика Временного правительства. - Современные записки, 1932, т. 50 - 52; ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 1. Вып. 2, с. 216; ЕГО ЖЕ. Об "исправлениях" истории. - Последние новости, 14.XI.1936; ГОЛОВИН Н. Н. Ук. соч. Ч. 1. Кн. 2. Таллин. 1937, с. 36 - 37, 42 - 43, 45.

42. МАРКОВ Б. Последний луч солнца. - Донская волна, 1919, N 5, 8.VII.1918, с. 3 - 4.

43. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1, с. 209 - 211; ЮРЕНЕВ П. П. Ук. соч.; ТРЕТЬЯКОВ С. Н. Заговор Корнилова. - Последние новости, 29.I.1937.

44. САВИЧ Н. В. Дневники 1921 - 1923 гг. (Библиотека-фонд "Русское Зарубежье", ф. К-50, л. 46об.); ЛУКОМСКИЙ А. С. Воспоминания. Берлин. 1922. Т. 1, с. 251.

45. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 163, л. 36 - 37.

46. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1, с. 166, 271.

47. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 163, л. 77; д. 604, л. 91.

48. ЛЕВИТОВ М. Н. Ук. соч., с. 97; ХАН ХАДЖИЕВ. Ук. соч., с. 247.

49. ТРУБЕЦКОЙ Г. Н. Ук. соч., с. 30 - 31.

50. ЛЕМБИЧ М. Великий печальник. Омск. 1919, с. 12; ЕГО ЖЕ. Политическая программа генерала Л. Г. Корнилова январских дней 1918 г. - Белый архив, 1928, т. 2 - 3, с. 180 - 182.

51. ФЛУГ В. Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году. - Архив русской революции, 1923, т. 9, с. 243 - 244.

52. ХАН ХАДЖИЕВ. Ук. соч., с. 258 - 259; 297; Генерал М. В. Алексеев. Дневники, записи, письма. - Грани, 1982, N 125, с. 215 - 217, 237 - 242.

53. БОГАЕВСКИЙ М. П. 1918 год. "Ледяной поход". Нью-Йорк. 1963, с. 129 - 130.

54. ХАН ХАДЖИЕВ. Ук. соч., с. 367 - 370; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., т. 2, с. 304.

55. ПУШКАРЕВ Б. С. 75 лет НТС. - Посев, 2005, N 7.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      "Тобол" - факты и вымыслы
      Просмотреть файл Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.01.2022 Категория Сибирь
    • Алпеев О.Е. Деятельность организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в годы Гражданской войны (1917-1922 гг.) // Гражданская война в России (1918–1922 гг.). СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
      By Военкомуезд
      О. Е. АЛПЕЕВ

      ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИОННО-МОБИЛИЗАЦИОННЫХ ОРГАНОВ СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПО СОЗДАНИЮ РККА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (1917–1922 гг.)

      Аннотация. Статья посвящена деятельности организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в 1917–1922 гг. Рассматривается структура этих органов, показываются основные направления их работы, раскрывается их значение для победы большевиков в Гражданской войне.

      Ключевые слова: Красная армия, военное строительство, мобилизация, Гражданская война. /273/

      Одними из главных причин победы большевиков в Гражданской войне являлись их успехи в военном строительстве, позволившие создать массовую регулярную армию, превосходящую вооруженные силы противников. Значительную роль в этом сыграли организационно-мобилизационные подразделения центральных органов военного управления – Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба, ВГШ) и Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР). Задача строительства новой армии была исключительно сложной и трудной. Ее приходилось решать в обстановке хозяйственной разрухи в стране, в условиях начавшейся Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Первые мероприятия большевистского правительства, направленные на создание новых вооруженных сил, осуществлялись организационно-мобилизационными структурами старой армии – прежде всего отделом по устройству и службе войск и мобилизационным отделом Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Его начальником с ноября 1917 г. и вплоть до ликвидации в мае 1918 г. являлся генерал-лейтенант Н. М. Потапов.

      В вопросах военного строительства изначально большевики опирались на программные положения К. Маркса и Ф. Энгельса о сломе буржуазной государственной машины и о замене постоянной армии «вооруженным народом», пролетарской милицией. Основываясь на марксистско-ленинских взглядах, к 21 декабря1917 г. (3 января 1918 г.) в ГУГШ разработали проект ближайших практических мер по реорганизации армии и усилению флота. Он предусматривал оставление на фронте 100 пехотных дивизий, пополненных до штатов военного времени; вывод в глубокий тыл ненужных для борьбы в ближайшее время частей и тыловых учреждений; подготовку базы в Московском или Казанском военном округе, где предполагалось сосредоточить интендантские, артиллерийские, инженерные, санитарные и прочие склады, мастерские и заведения. Что касается создания новой армии, то в ГУГШ предложили организовать 36 дивизий милиционного типа из солдат-добровольцев по 10 тыс. человек [1]. Но этот проект не был реализован: тревожная обстановка на фронте вынудила советское правительство изменить свои планы и отказаться от милиционного строительства /274/

      1. Кляцкин С. М. На защите Октября: организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской Республике. 1917–1920. М., 1965. С. 79.

      в пользу создания новой постоянной армии, организованной на началах добровольчества.

      Создание регулярной армии Советского государства было объявлено Советом народных комиссаров (СНК) в Декрете об организации Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) от 15 (28) января 1918 г.

      Новая армия формировалась на добровольческой основе, причем указывалось, что «в Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма» [1].

      Необходимость организации принципиально новых вооруженных сил потребовала от военно-политического руководства страны встать на путь реорганизации организационно-мобилизационных структур. Формирование социалистической армии было возложено на Всероссийскую коллегию по организации и управлению РККА при Народном комиссариате по военным делам, декрет о создании которой был принят также 15 (28) января 1918 г. [2] Коллегия стала прообразом первого организационно-мобилизационного органа Советского государства, отвечавшим за формирование массовой регулярной армии. На нее возлагались следующие задачи: «исправление и согласование деятельности местных областных и правовых организаций по формированию, учет вновь формируемых боевых единиц, руководство формированием и обучением, обеспечение новой армии вооружением и снабжением, санитарно-медицинская помощь, финансовое заведывание, выработка новых уставов инструкций и т. д.» [3]. Во главе коллегии находились видные военные работники большевистской партии – члены коллегии Наркомвоена Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин, Н. И. Подвойский, В. А. Трифонов и И. Ю. Юренев. В составе коллегии предполагалось сформировать восемь отделов: организационно-агитационный, формирования и обучения, мобилизационный, вооружения, снабжения, транспортный, санитарный и финансовый [4]. /275/

      1. Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 189.
      2. Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 2. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.
      3. Там же.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 101.

      Параллельно с Всероссийской коллегией продолжали функционировать организационно-мобилизационные структуры ГУГШ, которые в основном были задействованы для решения задач по демобилизации армии, сохранению ее материальной базы, и в некоторых случаях его отдельные специалисты использовались для проработки вопросов строительства новой, социалистической армии рабоче-крестьянского государства [1].

      Всеросколлегия и организационно-мобилизационные подразделения ГУГШ стали в начальный период создания РККА проводниками взглядов военно-политического руководства страны на строительство вооруженных сил. В марте 1918 г. Высший военный совет (ВВС) – центральный орган оперативного управления войсками подготовил общий план реорганизации вооруженных сил Советской Республики. Основы этого плана были изложены военным руководителем ВВС, генерал-лейтенантом старой армии М. Д. Бонч-Бруевичем в докладной записке на имя председателя СНК В. И. Ленина, представленной 15 марта 1918 г. [2] Вырабатывая этот план, ВВС придерживался принятого советским правительством курса на организацию постоянной Красной армии и одновременное развертывание милиционного строительства. ВВС предложил сформировать армию общей численностью не менее 1,5 млн человек. В целях подготовки пополнения для армии предлагалось обучение населения военному делу (Всевобуч). Армия должна была состоять из трех частей: действующей армии, гарнизонных войск и учебных частей (для Всевобуча). Этот план получил одобрение советского правительства и был положен в основу военного строительства.

      В соответствии с планом ВВС к середине апреля сотрудники соответствующих отделов Всероссийской коллегии по организации и формированию РККА и специалисты ГУГШ разработали штаты пехотной дивизии, и 20 апреля 1918 г. они были объявлены приказом Наркомвоена № 294 [3]. В мае последовали некоторые дополнения к штатам [4]. 26 апреля приказом Наркомвоена № 308 были утверждены штаты кавалерийских, артиллерийских, авиационных и инженерных соединений, /276/

      1. Морозов Г. А. История создания и развития Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (ГОМУ ГШ ВС РФ). Рукопись. С. 5–6.
      2. РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 461. Л. 7–10.
      3. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 71–80 об.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 179–180.

      частей и подразделений, военно-медицинских и военно-ветеринарных учреждений – всего 25 штатов [1].

      Согласно принятым штатам, пехотная дивизия должна была создаваться как общевойсковое соединение, включавшее в свой состав все рода войск: пехоту, кавалерию, артиллерию, войска связи, инженерные войска, авиацию и тыловые части. Пехотная дивизия должна была иметь три стрелковые бригады (в каждой по два стрелковых полка по 2866 человек), артиллерийскую бригаду в составе пяти артиллерийских дивизионов (трех легких, мортирного и полевого тяжелого артиллерийского дивизиона) и позиционной батареи для стрельбы по воздушным целям – всего 1732 человека, кавалерийский полк – 872 человека, батальон связи – 967 человек, инженерный батальон – 1366 человек, воздухоплавательный отряд – 269 человек, авиационную группу – 139 человек и тыловые учреждения. Всего в дивизии должны были состоять 26 972 человека; предусматривалось иметь боевого элемента 14 220 человек (8802 штыка и 480 шашек). Дивизия вооружалась 288 пулеметами и 68 орудиями. Лошадей в пехотной дивизии должно было быть 10 048 [2].

      Также сотрудники организационно-мобилизационных структур разработали новую систему органов местного военного управления. 31 марта ВВС издал приказ № 23 о введении взамен ранее существовавшей и временно сохраненной после установления советской власти военно-окружной системы новой и об учреждении в европейской части России шести военных округов с подчинением их непосредственно наркому по военным делам. Декретом СНК от 8 апреля в военных округах, губерниях, уездах и волостях были учреждены соответствующие комиссариаты по военным делам (военкоматы), и принято Положение о них. Декрет СНК от 4 мая 1918 г. увеличил число военных округов до 113. Также работники организационно-мобилизационных подразделений разработали штаты окружных, губернских, уездных и волостных комиссариатов по военным делам, объявленные приказами Наркомвоена от 20 апреля за № 2954 и 2965. /277/

      1. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 93–130.
      2. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 180.
      3. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 141.
      4. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 81–88 об.
      5. Там же. Л. 89–92 об.

      Первые советские апрельско-майские штаты пехотной дивизии были рассчитаны на добровольческий принцип комплектования армии, когда нельзя было обеспечить регулярное пополнение войск. Именно исходя из этих штатов ВВС при участии Всеросколлегии подготовил план формирования и развертывания Красной армии. 19 апреля 1918 г. этот план был утвержден коллегией Наркомвоена, а 21 апреля 1918 г. представлен СНК. В отличие от мартовского проекта ВВС, предполагалось создать постоянную армию меньшей численности – 1 млн человек. Считалось возможным сформировать 38–40 пехотных дивизий первой очереди, а также начать формирование второочередных дивизий, которые должны были составить стратегический резерв. Этот план был одобрен В. И. Лениным, и в мае было уточнено количество формируемых дивизий. В течение 1918 г. намечалось создать 88 пехотных дивизий, 28 из них должны были развернуться в западной пограничной полосе и ближайшем ее тыле. Кроме того, намечалось формирование трех кавалерийских дивизий. Из-за нехватки личного состава дивизии предполагалось формировать на половину штатного состава – в пехотных ротах вместо 144 штыков должны были состоять 72.

      После утверждения плана ВВС Всеросколлегия приступила к его реализации. В течение весны 1918 г. ее сотрудники осуществляли прием и отправку в формируемые войсковые части ответственных организаторов и инструкторов. Так, например, по состоянию на 9 апреля в распоряжении Коллегии находились 53 инструктора, три записались в этот день, из них 22 были отправлены тогда же в войска [1]. Также сотрудники Всеросколлегии проводили регистрацию создающихся боевых единиц, проводили разъяснительную работу с делегациями от войск, издавали ежедневные сводки о ходе работ по формированию, организовывали снабжение вооружением, военной техникой и боеприпасами войск Восточного фронта, где после начала мятежа Чехословацкого корпуса сложилась сложная обстановка [2]. Благодаря организационной работе Всеросколлегии к 20 апреля во всех шести военных округах РСФСР насчитывались 157 947 бойцов и командиров Красной армии [3]. /278/

      1. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
      2. Там же. Л. 25 об., 38–39 об.
      3. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 58. Л. 74.

      Еще 55 950 человек находились на Кавказе, в Сибири, Туркестане и южных губерниях бывшей Российской империи [1].

      Развернувшаяся в широких масштабах Гражданская война и военная интервенция изменили планы военного строительства, принятые в апреле 1918 г. Учитывая возросшую военную опасность и немногочисленность Красной армии, а также необходимость срочного создания мощных вооруженных сил, способных противостоять многочисленным врагам, советское правительство было вынуждено отказаться от дальнейшего строительства Красной армии на основе добровольческого принципа и ввести всеобщую воинскую обязанность. 29 мая 1918 г. ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию» рабочих и беднейших крестьян [2]. Этот принцип комплектования был закреплен в Конституции (Основном законе) РСФСР, провозгласившей защиту социалистического отечества первейшей обязанностью граждан и предоставившей право защищать революцию с оружием в руках только трудящимся [3]. 12 июня 1918 г. правительство объявило первый призыв рабочих и трудящихся крестьян пяти возрастов (1897–1893 гг.) в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, где начались военные действия против войск Чехословацкого корпуса [4]. В октябре 1918 г. план ВВС по созданию миллионной армии был пересмотрен большевистским руководством, которое потребовало от военного ведомства Республики приступить к развертыванию сухопутных войск численностью в 3 млн человек [5].

      В сложившихся условиях результаты работы Всероссийской коллегии по организации и управлению РККА, направленной главным образом на агитацию и вербовку добровольцев, уже не удовлетворяли возросшие потребности армии [6]. Переориентация военного строительства на развертывание многочисленных вооруженных сил привела к тому, что 8 мая 1918 г. приказом Наркомвоена № 339 на основе ликви-/279/

      1. Там же. Л. 62.
      2. Декреты Советской власти. Т. II. М., 1957. С. 334−335.
      3. Там же. С. 553−554.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 195.
      5. Там же. С. 225.
      6. Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии 1917–1921 гг. М., 2010. С. 67.

      дируемых Всеросколлегии, ГУГШ, Главного штаба, Главного комиссариата учебных заведений и управления по реформированию армии был создан Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб, ВГШ) [1]. Утвержденным 24 мая 1918 г. штатом ВГШ предусматривалось создание в нем управления по организации армии и мобилизационного отдела в его составе [2]. По «Положению об управлении по организации армии ВГШ» на него возлагались следующие задачи:

      «а) разработка плана вербовки добровольцев и их запаса;

      б) устройство быта войск и семейств военнослужащих;

      в) удовлетворение культурно-просветительских потребностей армии;

      г) осведомление местных учреждений о проектируемых и проводимых в нем мероприятиях общеорганизационного характера по воссозданию вооруженной силы;

      д) вопросы по организации войск как в главных подразделениях по роду оружия и службы, так и в каждой из основных частей;

      е) составление дислокации армии;

      ж) вопросы по службе, занятиям и образованию войск;

      з) общие распоряжения по укомплектованию в мирное время всех частей армии как военно-обязанными, так и добровольцами и по призывам в учебные сборы;

      и) все вопросы по подготовке армии к мобилизации, по производству самой мобилизации и по переходу армии в состав мирного времени;

      к) вопросы по снабжению армии лошадьми и по выполнению населением военно-конской повинности» [3].

      Управление по организации армии по штату состояло из трех отделов: общеорганизационного (35 человек), по устройству и боевой подготовке войск (66 человек) и мобилизационного (46 человек). Входивший вначале в состав управления отдел укомплектования конским составом вскоре был выведен из состава управления и передан в Центральное управление снабжения. Возглавил управление по организации /280/

      1. Сборник приказов Народного комиссариата по военным делам за 1918 г. № 229–429. Б. м., 1918. Без пагинации.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Д. 75–77.
      3. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 124.

      армии опытный генштабист, бывший генерал-майор А. М. Мочульский. В 1917–1918 гг. он был начальником отдела по устройству и службе войск ГУГШ.

      Мочульский был назначен на новый пост, имея задание от «Национального центра» – подпольной антибольшевистской организации саботировать военное строительство в Советской России, но он стал верой и правдой служить новой власти. Тем не менее в 1920 г. он был исключен со службы и арестован, а в апреле 1921 г. расстрелян. После ареста Мочульского управление возглавил бывший подполковник А. А. Душкевич.

      Комиссаром управления стал Е. В. Мочалов, молодой человек 24 лет, по профессии – слесарь. Отношения между ним и Мочульским с самого начала совместной работы установились крайне непростые, что объяснялось подозрительностью большевика ко всем военным специалистам [1].

      Основными должностями в управлении являлись должности начальников отделов, их помощников, начальников отделений, старших и младших делопроизводителей. Их замещали бывшие офицеры, многие из которых служили в ГУГШ. Во главе мобилизационного отдела встал выдающийся генштабист, будущий начальник Штаба РККА, генерал-майор старой армии П. П. Лебедев [2]. Временно исправляющим должность начальника отдела по устройству и боевой подготовке войск был назначен бывший генерал-майор А. О. Зундблад. Опытом и высоким профессионализмом отличались прочие сотрудники управления – Е. О. де Монфор, А. М. Маврин, В. А. Косяков, К. К. Черный, У. И. фон Самсон-Гиммельшерна, Вик. И. Моторный и др. [3]

      Отличительной чертой раннего этапа строительства советских вооруженных сил являлось создание параллельных органов военного управления, что затрудняло их слаженную работу. 20 июня 1918 г. параллельно с ВГШ был сформирован штаб ВВС, в состав которого также вошло организационное управление с функциями совершенствования /281/

      1. Взгляд сквозь время: 100-летию Организационного управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации посвящается. М., 2018. С. 85.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 243.
      3. Взгляд сквозь время. С. 77–78.

      структуры вооруженных сил, их развития, укомплектования. С 6 сентября 1918 г. этот штаб был преобразован в штаб РВСР, а 2 октября 1918 г. его переименовали в Полевой штаб РВСР, в составе которого существовало организационное управление, с 1 ноября 1918 г. получившее наименование административно-учетного управления [1]. Оно занималось разработкой общих вопросов по организации, формированию и укомплектованию вооруженных сил, вело сбор и обобщение сведений о численности и степени обеспеченности армии и флота. Его возглавил генштабист старой русской армии, бывший полковник В. В. Далер (Даллер).

      Негативное влияние параллелизма на работу по организационному строительству новой армии и необходимость ее сосредоточения в одном органе хорошо осознавались военно-политическим руководством страны [2]. С целью ликвидации параллелизма в функциях ряда структур ВГШ и Полевого штаба в конце октября 1918 г. была проведена реорганизация ВГШ, в частности в нем из организационного управления были исключены общеорганизационный отдел и учетный подотдел, а на их базе и мобилизационного отдела создано мобилизационное управление (приказ РВС № 142 от 24 октября 1918 г.) [3]. Необходимость со здания нового управления вызывалась необходимостью централизации руководства призывом в условиях перехода к комплектованию РККА на основании всеобщей воинской обязанности. Главной задачей этого структурного подразделения, согласно «Положению о мобилизационном управлении ВГШ», стало проведение работ «по мобилизации армии и пополнению ее личным составом в военное время, а также по разработке принципиальных вопросов обязательной военной службы (устав военной службы) и по организации местных учреждений по военной повинности» [4]. Руководство им по преемственности осуществлял П. П. Лебедев.

      Управление по организации армии ВГШ с 13 ноября 1918 г. было переведено на новый штат (приказ РВСР № 217/33), и на него (в связи с передачей оперативного управления в Полевой штаб) возложен ряд /282/

      1. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 1081. Л. 36.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 8.
      3. РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 3. Л. 187.
      4. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Л. 55.

      дополнительных задач: учет лиц, окончивших Академию Генерального штаба; устройство тыла и инженерная оборона страны; сбор и обобщение сведений о вооруженных силах зарубежных стран; организация боевой подготовки ро дов войск; обеспечение руководства шифросвязью и разработка шифров; сбор и хранение архивных документов, то есть, по существу, оно стало заниматься больше вопросами, выходящими за рамки организационно-штатной работы [1]. Весь комплекс мобилизационных проблем и комплектования армии решался в мобилизационном управлении, состоявшем из двух отделов – мобилизационного и обязательной военной службы. В управлении несли службу 76 сотрудников [2].

      В последующем организационно-мобилизационные органы с учетом возраставших задач по строительству новой армии постоянно совершенствовали свою структуру, уточняли функции и деление функций между ВГШ, Полевым штабом и другими центральными органами управления РККА. Так, например, в 1920 г. из оргуправления был исключен отчетно-организационный отдел, вместо него был создан отчетный отдел, также были упразднены военно-исторический отдел и отделение по службе Генерального штаба, а мобилизационное управление было передано в Полевой штаб.

      На заключительном этапе Гражданской войны, когда широкомасштабные военные действия прекратились, состоялась централизация управления вооруженными силами путем объединения ВГШ и Полевого штаба РВСР в единый Штаб РККА (приказ РВСР от 10 февраля 1921 г. № 336/41) [3]. В нем сосредоточилась вся деятельность по руководству организационно-мобилизационной работой в РККА – организация вооруженных сил, подготовка и проведение мобилизации, комплектование армии. За эту работу отвечал 2-й помощник начальника Штаба, в ведении которого находились организационное и мобилизационное управления. Эту должность занимал бывший Генерального штаба полковник В. Е. Гарф [4].

      Несмотря на дублирование друг другом своих функций, организационно-мобилизационные подразделения ВГШ и Полевого штаба /287/

      1. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 27. Л. 111 об. – 116.
      2. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 133. Л. 3–4.
      3. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1674. Л. 46–46 об.
      4. Взгляд сквозь время. С. 87.

      РВСР успешно справлялись с задачами по созданию массовой современной армии. Их руководителям приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с организацией деятельности вверенных им органов, а также осуществлять координацию работы местных мобилизационно-организационных структур. Важной задачей, вставшей перед ними, являлось создание приемлемых бытовых условий для работы подчиненных, что вызывалось сосредоточением всех центральных органов военного управления РСФСР в Москве и Московской губернии. Так, руководству управления по организации армии приходилось заниматься поиском жилья для сотрудников в шаговой доступности от его местоположения по адресу Штатный переулок, дом 26 (в районе Пречистенки) [1], снабжением писчебумажными принадлежностями [2], печатными машинками [3] и верхней одеждой, в которой нуждался даже военком управления Е. В. Мочалов [4]. В борьбе за «обустройство быта» управления и подчинявшихся ему организационно-мобилизационных структурных подразделений территориальных военкоматов порой доходило до абсурда: 24 октября Мочалов докладывал во Всероссийское бюро военных комиссаров: «Направляю Вам настоящую анкету, в которой военком [5] указывает, что у них ощущается потребность в юмористических журналах». Комиссару не оставалось ничего другого, как с глубочайшим сарказмом отметить: «В других изданиях, по-видимому, не ощущают. Следует их немного развеселить» [6]. Отсутствие нормальных рабочих и бытовых условий усугублялось перегруженностью работников организационно-мобилизационных органов. Об этом свидетельствовал сам Мочалов, который 28 сентября 1918 г. докладывал комиссару ВГШ: «Работая ежедневно 12–16 часов в сутки, а весьма часто и более, я все-таки не в состоянии физически успевать в полной мере выполнять всей работы, лежащей на мне» [7]. /284/

      1. См.: РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 298, 301–301 об., 306–307.
      2. Там же. Л. 147.
      3. Там же. Л. 313.
      4. Там же. Л. 305.
      5. Видимо, имелся в виду военный комиссар одного из территориальных военкоматов.
      6. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 273.
      7. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 49. Л. 43.

      Важнейшей задачей, которую решали организационно-мобилизационные структуры РККА в 1918–1920 гг., стало развертывание многочисленных сухопутных войск. Приказом ВВС № 37 от 5 мая 1918 г. предписывалось начать переформирование войск завесы – созданных в марте полурегулярных частей прикрытия западных границ Советской Республики от возможного вторжения австро-германских войск, в полноценные пехотные дивизии [1]. 31 мая в соответствии с мартовским планом развития РККА этот приказ был уточнен ВВС, который постановил развернуть 28 внеочередных пехотных дивизий, из которых 21 формировали войска завесы, а еще семь – военные округа [2]. Летом 1918 г. предложенная схема развертывания РККА была уточнена управлением по организации армии ВГШ, который с одобрения ВВС приступил к формированию 58 пехотных и трех кавалерийских дивизий [3].

      С целью искоренения всех недостатков в организационной работе к 11 сентября 1918 г. мобилизационный отдел управления по организации армии подготовил подробные «Указания по формированию войск», подписанные П. П. Лебедевым. Они строго регламентировали деятельность местных военных комиссариатов в этой области и устанавливали порядок предоставления отчетности о ходе работ по формированию во Всероглавштаб [4].

      Благодаря деятельности сотрудников управления по организации армии количество соединений Красной армии в годы Гражданской войны неуклонно возрастало: если в октябре 1918 г. красные могли выставить 30 боеготовых стрелковых дивизий [5], то в сентябре 1919 г. – уже 62. В начале 1919 г. имелись только три кавалерийские дивизии, а в конце 1920 г. – уже 22 [6]. Рост числа соединений позволил перейти к формированию оперативных и оперативно-стратегических объединений – армий и фронтов. Всего в ходе Гражданской войны было образовано /285/

      1. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Л. 44. Л. 49–50.
      2. Там же. Л. 154–154 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 333. Л. 3–4 об.
      4. Там же. Л. 11–14.
      5. 11 октября 1918 г. пехотные части и соединения была переименованы в стрелковые.
      6. Ганин А. В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 406.

      12 фронтов, 22 общевойсковые и две конные армии, из них на различных фронтах одновременно действовали от 9–10 до 15–18 армий.

      Переход к массовой армии, комплектующейся на основании всеобщей воинской обязанности, потребовал от организационно-мобилизационных структур РККА пересмотра штатов частей и соединений. Преследуя цель создания сильных стрелковых бригад, способных вести самостоятельные боевые действия, сотрудники управления по организации армии ВГШ осенью 1918 г. разработали новые штаты стрелковой дивизии, призванные заменить апрельско-майские штаты. В бригаде намечалось иметь вместо двух три стрелковых полка, саперную роту, роту связи, перевязочный пункт, военно-санитарный транспорт, продовольственный транспорт и полевой продовольственный склад. Увеличивалось и управление бригады, которое вместо 13 человек должно было состоять из 153. На время боя из дивизии бригаде придавались артиллерия, кавалерия, инженерные войска, средства связи и тыловые учреждения. Таким образом, бригада превращалась в общевойсковое соединение, включающее все рода войск. Одна стрелковая дивизия должна была состоять из трех бригад. По проекту ВГШ дивизия насчитывала 57 659 человек, из них 17 503 штыка и шашки (кавалерия сводилась в дивизион), 470 пулеметов, 116 орудий, сведенных в девять артиллерийских дивизионов и одну отдельную конно-артиллерийскую батарею, и 21 642 лошади. В дивизию входили также инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения обслуживания. По численности и огневой мощи она должна была превзойти армейский корпус дореволюционной армии. Новые штаты стрелковой дивизии были введены приказом РВСР № 220/34 от 13 ноября 1918 г. [1]

      Стрелковая дивизия по новым штатам оказалась чрезвычайно громоздкой и тяжеловесной. Основным недостатком новой организации стало резкое увеличение небоевого состава в дивизии –соотношение бойцов и нестроевых по штату № 220/34 составляло 1 : 2,29. Она не отвечала экономическим возможностям страны и маневренному характеру Гражданской войны. Поэтому хотя формирование дивизий и проходило по штату № 220/34, фактически ни в 1918 г., ни в последую-/286/

      1. См. подробнее: Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 338–342.

      щие годы ни одна из дивизий Красной армии не имела установленной приказом численности личного состава и вооружения. Так, например, на Западном и Юго-Западном фронтах в апреле 1919 г. численность стрелковых дивизий колебалась от 7–8 тыс., как исключение, до 25–30 тыс. человек [1].

      С целью повышения маневренности, ударной и огневой мощи стрелковой дивизии ее штатная численность к 1920 г. была сокращена до 36 263 человек, а 22 июня 1919 г. приказом РВСР в состав дивизии введен кавполк. В 1921 г. были введены оперативно-тактические соединения – стрелковые корпуса, а годом позже ликвидировано бригадное звено в дивизиях [2].

      Вслед за штатами стрелковой дивизии управление по организации армии ВГШ разработало штаты управления кавалерийской дивизии (две кавбригады, конно-артиллерийские дивизион и батарея) и кавалерийского полка (четыре эскадрона), которые был утверждены приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г. Общая численность кавдивизии по штату, введенному приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г., составляла 9451 человек (4125 шашек), 21 пулемет и 12 орудий. 10 марта 1919 г. приказом РВСР введен новый штат кавдивизии, которая стала включать две бригады двухполкового состава, четырехбатарейный конно-артиллерийский дивизион, а вместо отдельной батареи – эскадрон связи, конно-саперный эскадрон и др. [3] В среднем в кавдивизии насчитывалось по 3500–4500 шашек, 200 пулеметов, 12 орудий и 3000–6000 лошадей.

      Другим важным направлением деятельности организационно-мобилизационных органов Красной армии стала подготовка и проведение мобилизаций населения и комплектование войск.

      Уже после объявления первой мобилизации в РККА рабочих и крестьян 51 уезда РСФСР, 14 июня 1918 г. Наркомвоен ввел в действие «Наставление о порядке приема на военную службу рабочих и крестьян некоторых уездов Приволжского, Приуральского и Западно-Сибирского военных округов, подлежащих призыву на основании декрета СНК от 12 июня 1918 г.», ставшее основным документом об обязательной /287/

      1. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 295.
      2. Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924–1925 гг.). М., 1958. С. 183.
      3. Советские Вооруженные Силы. История строительства. М., 1978. С. 97.

      военной службе в годы Гражданской войны [1]. Это наставление являлось плодом кропотливой работы сотрудников мобилизационного отдела управления по организации армии. С учетом опыта первой мобилизации председатель РВСР Л. Д. Троцкий подписал 30 сентября 1918 г. «Соображения о призыве 20-летних в РККА», развивавшее основные положения «Наставления…» и также составленное П. П. Лебедевым и его сотрудниками [2].

      В условиях перехода к призыву мобилизационный отдел, а впоследствии мобилизационное управление, видел своей основной задачей контроль и координацию деятельности территориальных военкоматов. В циркулярном письме от 22 июля 1918 г. П. П. Лебедев потребовал от них, чтобы «все губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам были обеспечены достаточным кадром соответственных работников, которые в свою очередь должны быть вполне ознакомлены с лежащими на них обязанностями по выполнению предстоящего призыва; без соблюдения этих условий не может быть с успехом выполнена мобилизация. Кроме того, необходимо заранее озаботиться оборудованием сборных пунктов и обеспечением продовольствием призываемых. Неисполнение этого может вызвать сильное неудовольствие среди призываемых и повести к нежелательны осложнениям всего хода мобилизации.

      Сверх того, подлежащим военно-окружным комиссариатам и военным руководителям участков со своей стороны надлежит, в предвидении предстоящего призыва, озаботиться принятием всех необходимых мер по формированию кадров указанных выше дивизий (шесть пехотных дивизий. – Прим. авт.), дабы принимаемые на службу рабочие без промедления были распределены между частями войск и в последних сразу попали в условия достаточно организованной части» [3]. Контроль за ходом мобилизации в губернских и уездных военкоматах осуществлялся при помощи командируемых туда сотрудников [4]. Деятельность Лебедева и его работников привела к тому, что уже к 1 декабря 1918 г. в шести европейских военных округах удалось мобилизовать 123 367 бывших унтер-офицеров, 450 140 рабочих и крестьян, 9250 моряков [5]. /288/

      1. См.: РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 20. Л. 1–12 об.
      2. Там же. Л. 31–31 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 379. Л. 4 об.
      4. Там же. Л. 5.
      5. Там же. Л. 350.

      Благодаря хорошо отлаженной сотрудниками управления мобилизационной работе РККА в годы Гражданской войны не испытывала недостатка в укомплектованиях. Согласно «Отчету о деятельности мобилизационного управления ВГШ с 25 октября 1917 г. по 5 августа 1920 г.» в наиболее напряженный период военных действий – с 15 мая по 1 октября 1919 г. в действующую армию было направлено 585 тыс. пополнений, или в среднем около 130 тыс. человек в месяц [1]. Подготовка пополнений осуществлялась в запасных частях, за формирование которых также отвечало мобилизационное управление – к августу 1920 г. в ведении ВГШ находились шесть запасных полков и 149 запасных батальонов, насчитывавших около 250 тыс. человек [2]. Еще 53 батальона числились во фронтовом подчинении (данные на 6 августа 1919 г.) [3]. Всего за полтора года, с 11 сентября 1918 по 26 июня 1920 г., были осуществлены 27 обязательных призывов, в ходе которых в армию были мобилизованы 3 866 009 граждан [4].

      Кроме комплектования армии рядовыми бойцами, мобилизационный отдел (управление) осуществлял подготовку и руководство призывом командного состава – бывших генералов, офицеров и военных чиновников старой русской армии, получивших название «военные специалисты». 29 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет СНК о первом призыве в Красную армию военных специалистов, родившихся в 1892–1897 гг. Этот призыв не носил общереспубликанского характера и проводился лишь в Москве, Петрограде, семи губерниях и 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов [5]. 14 ноября 1918 г. было издано постановление РВСР (объявлено в приказе РВСР № 228 от 14 ноября 1918 г.) о призыве на действительную военную службу всех бывших офицеров, не достигших к 1 января 1918 г. 40-летнего возраста, а 23 ноября был издан приказ РВСР № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря на военную службу всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до /289/

      1. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 35. Л. 5. об.
      2. Там же. Л. 9, 11.
      3. Там же. Л. 8 об.
      4. РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 440. Л. 188, 216.
      5. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 107.

      60 лет [1]. Всего через ряды РККА в годы Гражданской войны прошли, по различным данным, от 75 000 до 100 000 бывших генералов, офицеров и военных чиновников [2].

      Важной стороной деятельности организационно-мобилизационных органов РККА стало комплектование войск конским составом. До февраля 1919 г. лошади приобретались военными округами у населения самостоятельно – всего было закуплено 233 тыс. лошадей. После февраля 1919 г. было решено перейти к централизованной мобилизации конского состава, сочетая ее с добровольной покупкой. Это дало армии еще 277,5 тыс. лошадей (по состоянию на август 1920 г.) [3].

      Наконец, в самом завершении Гражданской войны и в связи с началом демобилизации армии Штаб РККА приступил к разработке первого мобилизационного плана на случай новой войны. Начало этому было положено в сентябре 1922 г. [4] Тяжелое социально-экономическое состояние страны неизбежно влияло на советское мобилизационное планирование, поэтому первые мобпланы СССР не были обеспечены людскими и материальными ресурсами. По разработанному мобилизационному расписанию предполагалось развернуть в случае войны 58 стрелковых дивизий в дополнение к 49 существовавшим в мирное время [5]. Численность армии военного времени достигала 3626 тыс. человек [6].

      В силу невыполнимости первого мобилизационного плана, после завершения его разработки в августе 1923 г., было решено подготовить сокращенные варианты перевода вооруженных сил на военное положение, по которым ряд частей и соединений выступали в поход со значительным некомплектом личного состава7. Они получили наименования «Вариант Б» (численность отмобилизованной армии – 2000 тыс. человек), «Вариант Б1» (2095 тыс. человек) и «Вариант Б2» (2517 тыс. человек). Полному развертыванию присвоили наименование

      1. Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 61–62.
      2. Там же. С. 70–71.
      3. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 5. Л. 25–27.
      4. Там же. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1238. Л. 2.
      5. Там же. Д. 1273. Л. 337.
      6. Там же. Д. 1292. Л. 217.
      7. Там же. Л. 1.

      «Вариант А» [1]. Но и эти паллиативные варианты мобилизационного расписания тоже оказались невыполнимыми на практике. Необеспеченность советских мобилизационных планов людскими и материальными ресурсами и стремление разрабатывать их «на перспективу», в отличие от часто оперировавших устаревшими данными мобрасписаний царской России, не удалось преодолеть вплоть до Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

      Несмотря на огромные трудности, новизну встававших задач, необходимость их выполнения в кратчайшие сроки, организационно-мобилизационными органами в 1918–1920 гг. были в основном успешно решены такие крупные проблемы, как разработка структур и штатов центральных и местных органов военного управления; разработка типовых штатов штабов, соединений, воинских частей и военных учреждений; осуществление непрерывного пополнения армии личным составом и создание массовой армии [2]. Во многом благодаря деятельности организационно-мобилизационных структур РККА к концу Гражданской войны вооруженные силы Советской Республики представляли собой могучую регулярную военную организацию. В своем составе РККА имела все рода войск: пехоту, конницу, артиллерию, технические войска. К 1 января 1921 г. пехота Красной армии состояла из 85 стрелковых дивизий и 39 отдельных стрелковых бригад. В кавалерии насчитывалось 27 кавалерийских дивизий и семь отдельных кавалерийских бригад. Артиллерия состояла из 464 артиллерийских дивизионов. Всего по переписи РККА, состоявшейся 28 августа 1920 г., в ней числилось 2 892 066 человек [3].

      Поставленная на должную высоту организационно-мобилизационная работа в Красной армии стала залогом победы Советской Республики в Гражданской войне 1917–1922 гг. Противники большевиков из Белого лагеря не смогли создать сопоставимую с советской систему организационно-мобилизационных органов и наладить их функционирование.

      1. Там же. Л. 217.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 9.
      3. Асташов А. Б. Социальный состав Красной армии и Флота по переписи 1920 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки»: Историография, источниковедение, методы исторического исследования. 2010. № 7 (50)/10. С. 111.

      В годы Гражданской войны были заложены основы организационно-мобилизационного аппарата вооруженных сил Советского государства, которому предстояло подготовить Красную армию к еще более тяжелым испытаниям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Немаловажно, что строительство этих органов осуществлялось на прочной базе, доставшейся в наследство Советской России от старой армии. Также в этом периоде впервые проявились и негативные черты организационно-мобилизационной работы в РККА – существование параллельных управленческих структур и подготовка заведомо необеспеченной ресурсами мобилизации. /292/

      Гражданская война в России (1918–1922 гг.) / отв. ред. Л. С. Белоусов, С. В. Девятов. – СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
    • Грищенко А.Н. «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
      By Военкомуезд
      «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году

      А. Н. Грищенко (Новочеркасск Ростовской области)

      В мае 2020 года исполнилось 100 лет со дня расстрела Бориса Мокеевича Думенко - одного из организаторов краснопартизанских отрядов на Дону, создателя и руководителя кавалерийских частей и соединений Красной армии в 1918 - 1920 годах. Личность красного командира не является центральной темой изучения современными специалистами по истории гражданской войны, во всяком случае, о нем написано и опубликовано меньше, нежели о руководителях и участниках «белого» движения. В связи с этим автор попытался проследить траекторию жизненного пути Б. М. Думенко, изучить обстоятельства суда над ним и его соратниками, поводом для ареста которых послужило убийство комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе.

      В посвященном личности красного комкора сборнике воспоминаний и документов сообщается, что «Борис Мокеевич Думенко родился 15 августа 1888 г. в степном хуторе Казачий Хомутец Веселовского района Ростовской области, в семье безземельного крестьянина-иногороднего» [1]. Однако в изученной автором «Метрической книге Успенской церкви хутора Веселый станицы Багаевская о рождении, бракосочетании и смерти за 1888 год» под номером 115 имеется запись о крещении младенца по имени Борис, рожденного 23 июля (ст. ст.) и крещенного 24 июля 1888 г. О родителях младенца сообщается: «Харьковской губернии Ахтырского уезда (название волости не читается, похоже на «Кожеровской», но такой волости в Ахтырском уезде не было - авт.) /204/ волости крестьянин Мокий Анисимович Дума и законная жена его Татьяна Павлова, оба православные». Восприемниками крещаемого были: «Кузнецовской волости крестьянин Кирилл Павлов Опаренко и дочь крестьянина девица Екатерина Анисимова Дума» [2]. Фамилия Дума со временем стала Думенко, видимо, как производное - «думенки, т. е. дети Думы». Но речь идет именно о родителях Б. М. Думенко. Семья иногороднего крестьянина Мокия Думы была многодетной: сын Борис и дочь Ирина (Арина), двойняшки Илларион и Полина. Жена Мокия умерла в результате тяжелых родов, дети росли с мачехой. Младший брат Илларион впоследствии служил в красноармейском полку под началом брата. Борис Думенко с малых лет пас скот, работал у коннозаводчика Королькова в Сальском округе. Окончил приходское училище.

      Борис Думенко рано женился, его жена казачка Марфа Петровна Думенко (7-1918) была арестована вместе с дочерью Марией, отцом и мачехой Б.М. Думенко летом 1918 г. и заключена в тюрьму в станице Каменской. Дома Думенко и его отца в хуторе Казачий Хомутец были сожжены. От Марфы Петровны требовали написать письмо мужу с просьбой обменять семью на плененных его отрядом офицеров. Ничего не добившись, красновские казаки зарубили беременную жену Думенко, после чего он прибавил в название руководимого им полка слово «карательный». Вторая жена Анастасия Александровна Думенко надолго пережила супруга.

      В 1908 г. Б. М. Думенко начал действительную службу, в 1911 - 1912 гг. служил в Одессе, где закончил унтер-офицерскую команду. В 1912 - 1914 гг. служил в составе 9-й конной артиллерийской батареи. Участник Первой мировой войны, имел звание вахмистра, был награжден Георгиевскими наградами.

      В декабре 1917 г. Б. М. Думенко демобилизовался и вернулся домой. Он пользовался авторитетом среди односельчан и поддержал большевиков. Весной 1918 г. в хуторе Веселый создал и возглавил партизанский отряд из крестьян и казаков, выступавших против войскового атамана П. Н. Краснова. Отряд получил название 1-й Донской отряд по борьбе с контрреволюцией. Сподвижниками Думенко в 1918 - 1920 гг. были его подчиненные и сослуживцы С. М. Буденный, Г. С. Маслаков, братья И. П. и Н. П. Колесовы, К. Ф. Булаткин, Г. К. Шевкоплясов, Д.П. Жлоба, О. И. Городовиков.

      Любопытную характеристику личности Думенко представил в июле 1919 года в ростовском журнале «Донская волна» бежавший из «красного» Царицына белогвардейский агент полковник А. Л. Носович [3]. Публиковавшийся под псевдонимом А. Черноморцев в рубрике «Вожди красных» Носович привел яркие оценки тех лиц, с которыми ему /205/ довелось работать в Царицыне: Егорова, Думенко, Жлобы и Гая. Назвав Думенко бывшим вахмистром кавалерийского эскадрона, автор отметил: «резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости, и, зачастую, привычные для Думенко - старого вахмистра основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав».

      Носовичу довелось слушать выступления Думенко на митингах и различных совещаниях, и он отметил отсутствие ораторских способностей и крайне невыразительную речь красного командира, но при этом научившийся не только командовать, но и подчиняться Думенко готов был выполнить поставленный перед ним приказ вышестоящего командования, что и являлось залогом его военных успехов. Носович констатировал, что «Думенко в среде большевистских вождей - далеко незаурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению» [4].

      В июле 1920 года в Турции увидела свет брошюра под названием «Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне». Ее автором был выпускник Николаевской академии Генерального штаба, начальник штаба 4-го Донского корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова во время конного рейда по тылам Южного фронта красных в августе - сентябре 1919 года, в феврале 1919 - марте 1920 года начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А. К. Кельчевский. В условиях войны Советской России с Польшей автор брошюры счел нужным поделиться с «военной читающей публикой» сведениями о том, в чем заключался секрет военных успехов 1-й Конной армии. Обобщая стратегию и тактику ведения войны с красной конницей, А. К. Кельчевский признал, что «вахмистр Думенко и его ученик рядовой Буденный два крупных самородка. Они не только поняли сущность и психологию конного боя, но они внесли некоторые и притом существенные поправки в приемы и способы ведения этого боя» [5]. Безусловное признание военного таланта со стороны бывшего противника свидетельствовало о вкладе руководимых Б. М. Думенко и С. М. Буденным кавалерийских соединений в разгром Донской армии.

      В рядах Красной армии Думенко стремительно прошел путь от командира партизанского отряда до командира кавалерийского корпуса. /206/ В конце мая 1918 г. действовавший в Сальском округе отряд Думенко численностью в 700 штыков при 2 орудиях и 5 пулеметах вошел в состав Южной колонны советских войск. В приказе №1 Революционных войск Южной колонны от 4 июня 1918 г. сообщалось о формировании 3-го Сводного крестьянского социалистического полка и о назначении Думенко командиром 2-го батальона. И июня 1918 г. на основании приказа №15 командира 3-го сводного полка Г. К. Шевкоплясова Думенко начал формировать из партизанских отрядов 1 кавалерийский эскадрон. По приказу №2 начальника 1-й сводной дивизии революционных войск 3-й колонны Северного Кавказа И.И. Болоцкого от 25 июня 1918 г. Думенко сформировал и возглавил кавалерийский дивизион в составе 3-го крестьянско-казачьего социалистического полка. 10 июля 1918 г. Думенко сформировал 1-й Донской крестьянский социалистический карательный кавалерийский полк [6]. В августе 1918 г. полк Думенко участвовал в обороне Царицына от Донской армии П. Н. Краснова.

      24 сентября 1918 г. по приказу Военного совета СКВО №97 1-й крестьянский социалистический карательный полк был преобразован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду Южного фронта и награжден Почетным Красным Знаменем ВЦИК. Помощником комбрига Думенко был назначен С. М. Буденный. 10 ноября 1918 г. кавалерийская бригада Думенко прорвала оборону белых войск и наголову разгромила 46-й и 2-й Волжский пехотные полки противника под станицей Гнилоаксайской и станцией Аксай в районе Абганерово. В Царицын были отправлены несколько вагонов пленных, трофеи бригады: 2 орудия, 11 пулеметов, 2 тысячи винтовок, свыше 100 повозок с 300 тысячами патронов и свыше 1500 снарядов. Более 300 человек белых погибло, свыше 700 попало в плен. За этот бой командование 10-й армии Южного фронта 27 ноября 1918 г. ходатайствовало перед РВСР о награждении Думенко и Буденного орденом Красного Знамени. Думенко был награжден Почетным революционным оружием - шашкой Златоустовской стали с гравировкой: «Храброму командиру Думенко за Гнилоаксайскую». 28 ноября 1918 г. по приказу №62 по 10-й армии Южного фронта путем объединения кавалерии 1-й Стальной дивизии Д. П. Жлобы и 1-й кавалерийской бригады Думенко была сформирована Сводная кавалерийская дивизия 10-й армии во главе с Думенко. За время войны Думенко дважды был награжден золотыми часами [7].

      2 марта 1919 г. за боевые заслуги начальник особой кавалерийской дивизии 10-й армии Южного фронта Думенко вместе с командирами бригад Буденным и Булаткиным, командиром кавалерийского полка Маслаковым был награжден орденом Красного Знамени (приказ РВСР №26) [8]. В приказе отмечалась выдающаяся роль дивизии Думенко в обороне Царицына: был совершен 400-верстный рейд по тылам белых, /207/ в результате которого разбиты 23 полка противника, из них 4 пеших полностью взяты в плен, захвачены 48 орудий, более 100 пулеметов и другое военное имущество. В итоге 10-я армия перешла в наступление и очистила от белых территорию до реки Дон и Владикавказской железной дороги. Вероятно, именно с момента награждения Б. М. Думенко орденом Красного Знамени начала формироваться его слава «первой шашки Республики». По одним данным, так его назвал в момент награждения наркомвоенмор и председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, но чаще эти слова приписывают будущему маршалу, а в первой половине 1919 года командующему 10-й армией Южного фронта А. И. Егорову. Но как бы то ни было, в этих словах содержалось признание несомненных военных заслуг Б. М. Думенко и возглавляемой им дивизии.

      24 марта 1919 г. начдив Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части. По предложению Думенко 4-я и новосозданная 6-я Ставропольская кавалерийская дивизия были сведены в отдельный конный корпус [9].

      В апреле - мае 1919 г. корпус Думенко воевал с белогвардейскими частями на Маныче, реке Сал в районе станицы Великокняжеской. Успехи возглавляемой Думенко дивизии в боях с Донской армией были замечены и оценены руководством страны. 4 апреля 1919 года председатель Совнаркома В. И. Ленин направил в Царицын командующему 10-й армией А. И. Егорову и в копии в Великокняжескую начальнику дивизии Думенко телеграмму: «Передайте мой привет герою 10 армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских контрреволюционеров будет доведено до конца» [10].

      25 мая 1919 г. в районе хутора Плетнева Думенко был тяжело ранен и надолго выбыл из строя. В командование корпусом вступил С. М. Буденный. В июне - июле 1919 г. Думенко находился на излечении в Саратовской госпитальной хирургической клинике, где его оперировал известный хирург профессор С. И. Спасокукоцкий. У Думенко было удалено правое легкое и три ребра, плохо действовала рука. Согласно медицинскому заключению, для восстановления полной трудоспособности ему требовалось не менее двух лет.

      В начале сентября 1919 г. Думенко вернулся к месту службы. 14 сентября 1919 г. по приказу командующего 10-й армией Л. Л. Клюева Думенко было поручено сформировать Конно-Сводный корпус 10-й армии Южного фронта на базе кавбригады Жлобы и кавбригад 37-й и 38-й дивизий. 19 декабря 1919 г. Думенко вступил в РКП(б), партийный билет №1119.

      Осенью - зимой 1919 г. корпус, с 13 декабря 1919 г. по 22 февраля 1920 г. находившийся в оперативном подчинении 9-й армии Юго-/208/-Восточного (с 16 января 1920 г. - Кавказского) фронта, громил белогвардейские Донские корпуса, вышел в район Павловска - Богучара, продвинулся на юг и захватил Миллерово, Лихую, Александровск-Грушевск (Шахты). Наконец, 7 января 1920 г. корпус взял столицу белого казачества Новочеркасск. В январе - феврале 1920 года конный корпус Думенко вел тяжелые бои с частями Донской армии в районе реки Маныч. По причине несогласованности действий между командованием Конно-Сводного корпуса 9-й армии и 1-й Конной армии, понесенных потерь и гибели артиллерии, красной кавалерий не удалось с ходу форсировать Маныч и довершить разгром противника.

      Гибель Б. М. Думенко и его соратников связана с убийством комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе. Составить представление о царивших в конном корпусе Думенко настроениях и обстоятельствах гибели комиссара можно из очерка члена РВС Юго-Восточного (с января 1920 года - Кавказского) фронта И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко». Впервые этот очерк был опубликован в 1923 году в брошюре И. Т. Смилги «Военные очерки». Автор отдает должное Думенко как кавалерийскому военачальнику, признает его неоспоримые военные заслуги: «Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной Армии. В первый период его деятельности, в 18-м и начале 19-го года, у него имеются несомненные крупные заслуги в борьбе Красной Армии против Деникина. Несмотря на полное отсутствие военного образования (он был не то рядовым, не то вахмистром), Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций был удачным и победоносным. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. Думенко был на месте во главе небольших конных групп, примерно дивизии. Попытка поставить его во главе конного корпуса кончилась неудачей. Корпусное соединение оказалось для его способностей чрезмерным. Его последний поход от Хопра до Новочеркасска ничего интересного в смысле ведения операций большими кавалерийскими массами не представляет». По мнению Смилги, по своей «идеологии» Думенко относился к «плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных». Назвав Григорьева «разбойником чистой воды», Смилга полагал, что Думенко выказал все данные стать таким же разбойником, а из четырех названным лиц «Думенко был, бесспорно, самым глупым и неразвитым». По свидетельству И. Т. Смилги, штаб Юго-Восточного фронта «имел массу неприятностей» со стороны конного корпуса Б. М. Думенко из-за его ложных донесений, прямого неисполнения приказов, отсутствия необходимой отчетности и должного порядка в ведении корпусного хозяйства. В штабе фронта имелись сведения, что растущая слава Буденного как военачальника дей-/209/-ствовала на Думенко «разлагающе». Автор очерка отметил, что поступавшие в штаб 9-й армии, которому непосредственно подчинялся конный корпус Думенко, донесения свидетельствовали о «полном разложении штаба корпуса, о пьянстве, антисемитизме, насилиях над женщинами, убийствах и т. д. и т. п.». Мероприятия Кавказского фронта и 9-й армии по внедрению строгого порядка и дисциплины в корпусе были негативно восприняты комкором, который, по мнению Смилги, чувствовал, что партизанским нравам и привычкам наступает конец [11].

      Примеры «партизанщины» в конном корпусе Думенко приводил хорошо знавший Думенко С. М. Буденный, в 1918 - 1919 годах бывший его заместителем в различных кавалерийских частях и соединениях. В своих мемуарах он описал случай, имевший место в первых числах февраля 1920 года. Бойцы сторожевого охранения 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии ночью обнаружили раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося к хутору Федулову. Раненого доставили в полевой штаб Конармии и доложили об этом С. М. Буденному и К. Е. Ворошилову. Им оказался коммунист Кравцов, служивший в Конармии и недавно назначенный начальником связи в конный корпус Думенко.

      По рассказу Кравцова, в корпусе Думенко тайно действовала какая-то банда: «хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче». Кравцов, едва прибыв в корпус и не успев войти в курс дела, ночью был схвачен и вместе с другими коммунистами уведен на Маныч. Убийцы долго водили жертв по льду Маныча, разыскивая прорубь, но по причине снегопада прорубь занесло, и найти ее не удалось. Тогда убийцы раздели коммунистов до нижнего белья, дали по ним залп и, сочтя всех убитыми, ушли. Кравцов получил три пулевых ранения и случайно остался жив. «Среди погибших от рук бандитов - комиссар корпуса Миколадзе», - сообщил Кравцов. Он также добавил, что штаб корпуса Думенко укомплектован бывшими офицерами, - либо бывшими пленными, либо присланными из главного штаба Красной армии, «и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждет для этого подходящего момента». Буденный сообщает, что было принято решение о немедленном аресте Думенко, и утром следующего дня с отрядом в 50 конармейцев с двумя пулеметными тачанками он отправился в хутор Верхне-Соленый для ареста штаба конного корпуса. Но штаб корпуса переехал в станицу Константиновскую 1-го Донского округа, и арестовать Думенко и его соратников Буденный не смог. По возвращении обратно штабом Конармии была послано донесение Реввоенсовету Кавказского фронта о предательстве в корпусе Думенко. «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле», - заключает рассказ о Думенко Буденный [12]. /210/

      После реабилитации Ф. К. Миронова в 1960 году и Б. М. Думенко в 1964 году увидели свет статьи, очерки и художественные произведения историков и литераторов об их участии в гражданской войне [13], авторы которых, по мнению С. М. Буденного, «стремятся представить их советской общественности только в розовом свете, как безупречных борцов за Советскую власть», пытаются во чтобы то ни стало «обелить и возвеличить Миронова и Думенко» [14]. Признавая, что «Думенко нельзя было отказать ни в личной храбрости, ни в знании военного дела» и отмечая его несомненные военные заслуги, С. М. Буденный вместе с тем констатировал, что Думенко, как и Миронов, многими своими действиями «выражал политические колебания и неустойчивость средних слоев крестьянства. Из-за своей политической незрелости он нередко допускал серьезные политические ошибки». Это выражалось в частом игнорировании Думенко приказов вышестоящего командования, открытом выступлении с подстрекательскими заявлениями против коммунистической партии, незаконных реквизициях, попустительстве и поощрении антисемитизма, грабежей, пьянства и насилия. По свидетельству С. М. Буденного, Б. М. Думенко не терпел присутствия в войсках комиссаров, всячески препятствовал проведению с красноармейцами партийно-политической работы, восстанавливал против военных комиссаров «политически отсталую часть бойцов».

      Автор статьи в подтверждение своих заявлений привел почерпнутые из архива Советской армии и архива Октябрьской революции выдержки из донесений армейских политработников с описаниями настроений и порядков в руководимых Б. М. Думенко кавалерийских частях. Так, исполнявший обязанности политкомиссара Сводной кавалерийской дивизии С. Питашко 29 декабря 1918 года сообщал политотделу 10-й армии, что разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были учинить расправу с политкомиссарами, но насилие было предотвращено. Политический комиссар 1-й Сводной кавалерийской дивизии В. Новицкий 14 марта 1919 года докладывал /212/ Думенко в командование дивизий она стала неузнаваемой. «Начались грабежи по всему пути следования. Причина их - начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как-то: золото, серебро и другие более ценные вещи... У начдива пять подвод, в том числе два экипажа, груженные разными вещами, конечно, реквизированными... В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов арестует и расстреляет. На заданный мной вопрос: «Желает ли он признать за политкомами те директивы, которые им даны Реввоенсоветом армии», начдив самым категорическим образом ответил, что не признает». В дальнейшем подобное поведение кавалеристов Думенко только усилилось. С. М. Буденный сообщает, что осенью 1919 года переход Сводного конного корпуса из Калача к Новочеркасску сопровождался грабежами и насилием. Особенно широкий размах они приняли при освобождении Новочеркасска в январе 1920 года. Причем Думенко не только не считал нужным бороться с этими случаями, но препятствовал арестам грабителей и сам дебоширил. О царившем в корпусе Думенко неблагополучии было хорошо известно в армии. Прибывший для наведения порядка в Новочеркасск член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, ознакомившись на месте с обстановкой сообщал: «Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки... Считаю необходимым немедленно арестовать его...».

      По свидетельству С. М. Буденного, далеко не все подчиненные Б. М. Думенко командиры принимали создавшийся в корпусе порядок. Против подобного поведения комкора и сотрудников его штаба выступали два из трех командиров бригад (М. Ф. Лысенко и Д. П. Жлоба), все бригадные комиссары, политкомы полков, начальники политического /213/ и особого отделов конного корпуса, военкомы соседних стрелковых соединений. Прибывший в январе 1920 года на должность военного комиссара корпуса В. Н. Микеладзе сообщал в реввоенсовет 9-й армии: «Положение политработников угрожающее, грозят покончить с ними». В корпусе совершались покушения на жизнь комиссаров. Относительно убийства В. Н. Микеладзе С. М. Буденный сообщает, что тот был зверски убит недалеко от штаба корпуса через восемь дней после объявления в приказе о его назначении комиссаром, причем Б. М. Думенко четыре дня не интересовался судьбой комиссара, а подозревавшийся в его убийстве красноармеец Салин бежал при загадочных обстоятельствах. Подобное поведение Б. М. Думенко и царившие в конном корпусе порядки не могли не вызывать обеспокоенность реввоенсоветов и командования 9-й армии и Кавказского фронта. Командование фронта приняло решение о снятии Б. М. Думенко с должности командующего конным корпусом, о чем Г. К. Орджоникидзе 17 февраля 1920 года сообщал В. И. Ленину [15].

      Многое из написанного С. М. Буденным о личности Б. М. Думенко и ситуации в Сводном конном корпусе находит документальное подтверждение. В очерке И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко» приведены копии различных документов о положении дел в корпусе Думенко. Собственно, член РВС Кавказского фронта И. Т. Смилга сыграл ключевую роль в аресте Б. М. Думенко и его ближайших соратников в феврале 1920 года. Основанием для ареста этих лиц стал направленный в РВС Кавказского фронта доклад члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова от 15 февраля 1920 года о положении дел в Сводном конном корпусе. Автор доклада сообщал, что 12 января 1920 года его, А. Г. Белобородова, вызвал к прямому проводу находившийся в Новочеркасске член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, сообщивший, что Думенко «ведет себя вызывающе, по-махновски, под угрозой разгона местной Советской организации требует вина, не признает Реввоенсовета и т. д.». Анисимов предложил немедленно арестовать Думенко, опасаясь, что в результате промедления можно ожидать его вооруженного выступления. То же самое 11 января Анисимов сообщал в телеграмме в РВС Юго-Восточного фронта. Но усилиями частей 21-й дивизии и 1-й партизанской бригады разгул пьянства в Новочеркасске удалось прекратить и «вопрос о ликвидации Думенко утратил несколько свою остроту».

      С целью уяснения командованием Кавказского фронта общей ситуации в конном корпусе А. Г. Белобородов в своем докладе приводит характеристики ближайших соратников комкора Б. М. Думенко и освещает отношения его с подчиненными. Ближайшими сподвижниками Думенко являлись:

      «1. Начоперод Блехерт - бывший офицер, месяца 3-4 тому назад командированный из Москвы. По отзывам всех встречавшихся и знаю-/214/-щих его, личность чрезвычайно подозрительная. По своему умственному развитию стоит выше остальных лиц, окружающих Думенко, и имеет на него безусловное влияние. Блехерта называют вдохновителем всех безобразий и преступлений, творимых штабом корпуса.

      2. Шевкоплясов, бывший начдив-37, посланный 10-й армией на должность комбрига пешей, которую хотел формировать Думенко. Личность малозаметная вообще, но в компании Думенко играет роль выполнителя всех затей Думенко.

      3. Колпаков, состоящий для поручений при комкоре. Грубый и нахальный тип, играющий одинаковую с Шевкоплясовым роль. При приезде т. Микеладзе Колпаков вел себя вызывающе и оскорбил т. Микеладзе (рапорт т. Микеладзе, найденный в бумагах т. Анисимова (Н. А. Анисимов (1892 - 1920), с июля 1919 г. по январь 1920 г. член РВС 9-й армии Юго-Восточного фронта, 24 января 1920 года умер от тифа - авт.), в копии прилагаю. Лист 10).

      4. Наштаб Абрамов. Очень острожный человек, работающий давно в Красной армии, известен некоторым строевым начальникам наших дивизий, характеризующим его как человека надежного. Личность по всем данным слабовольная и подпавшая под влияние остальных.

      5. Носов, комендант штакора. По всем отзывам явно преступный тип: Носова называют виновником покушения на комиссара связи т. Захарова. Носов вел двуличную политику, называя себя коммунистом, пользовался доверием т. Анисимова и, очевидно, передавал Думенко все, что узнавал от т. Анисимова. Весь корпус называет его организатором убийства т. Микеладзе».

      «Вся эта компания во главе с Думенко снискала себе общую ненависть всех политработников корпуса и лучшей части командного состава » - резюмировал А. Г. Белобородов. Отношения между комкором Думенко и командирами 1-й (Д. П. Жлоба) и 3-й (М. Ф. Лысенко) бригад автор доклада назвал натянутыми. После убийства Микеладзе Жлоба заявил, что готов арестовать весь штаб конного корпуса, если получит соответствующее предписание Реввоенсовета, такую же готовность изъявил Лысенко. А. Г. Белобородов сообщал, что штаб конного корпуса не скрывал своего резко негативного отношения к Советской власти. Начальник снабжения корпуса Лебедев передавал, что Думенко вопрошал его: «Неужели ты до сих пор не убедился, что Советская власть - это сволочь?», тому же Лебедеву он говорил, что «За мою голову Деникин дает миллион, а если я перейду к нему, то он даст мне десять миллионов». В заключение доклада А. Г. Белобородов констатировал: «Штаб корпуса является очагом антисемитской агитации в частях корпуса. Ругать жидов и комиссаров и демонстрировать пренебрежение к Советской власти является самым излюбленным занятием штабных». По этой причине он считал совершенно недопустимым /215/ оставлять безнаказанным убийство В. Н. Микеладзе и другие преступления комкора и штаба конного корпуса [16].

      К докладу А. Г. Белобородова в качестве приложений были представлены заключение чрезвычайной следственной комиссии от 10 февраля 1920 года с результатами расследования обстоятельств гибели комиссара В. Н. Микеладзе, копия доклада В. Н. Микеладзе члену РВС 9-й армии Н. А. Анисимову и копия заявления политического комиссара 2-й Горской кавалерийской бригады Пескарева в политотдел конного корпуса.

      Недатированное заявление Пескарева, судя по контексту и содержанию, было написано в декабре 1919 или январе 1920 года. Его автор сообщал, что он три месяца находился во 2-й Горской кавбригаде, жил вместе с полевым штабом бригады и во время частых посещений штаба Думенко, Абрамовым и Блехертом вел с ними беседы на политические темы и очень хорошо уяснил себе «политические физиономии» как сотрудников штаба бригады, так и полевого штаба конного корпуса. По мнению Пескарева, все они, за исключением очень осторожного в выражениях Абрамова, «ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты». Думенко и Блехерт заявляли, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, и что в скором времени «народится» новая партия, под которой они понимали себя, которая «будет бить и Деникина и коммунистов». Пескарев со ссылкой на начальника снабжения 2-й бригады корпуса Кравченко привел следующий эпизод реакции комкора на выговор за неисполнение последним приказа командования Юго-Восточного фронта: Б. М. Думенко сорвал с себя орден Красного Знамени и с ругательством бросил его в угол, сказав при этом: «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров - вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать», - констатировал Пескарев. Он сообщал, что во время стоянки в слободе Дегтево Донской области в плен были взяты две сестры милосердия противника, которых, со слов бывшего командира взвода ординарцев конного корпуса Жорникова, всю ночь насиловала компания Думенко, и которые на следующее утро были расстреляны. Собственно, Жорников был изгнан из корпуса за то, что не смог «угодить их развратным требованиям». Он сообщил, что в упомянутой слободе соратники Думенко искали спрятавшуюся пятнадцатилетнуюю дочь квартирной хозяйки «с целью насилия», но, не найдя ее, изнасиловали молодую женщину - сестру хозяйки [17].

      О царивших в штабе конного корпуса порядках сообщал в середине января 1920 года в РВС 9-й армии и В. Н. Микеладзе. Назначенный политотделом Юго-Восточного фронта и утвержденный политотделом /216/ 9-й армии комиссаром конного корпуса, он прибыл 10 января 1920 года в штаб корпуса и первое, что он увидел, были «две намалеванные кокотки». На вопросы Микеладзе к сотрудникам штаба о местонахождении Думенко, начальника политотдела корпуса Ананьина и просьбу о предоставлении ему ординарца был получен ответ «в самой грубой форме»: ему толком не ответили, ординарца не дали сославшись на их отсутствие, и вообще предложили убраться из штаба. Замечание комиссара об отсутствии при штабе корпуса ординарцев вывело из себя Колпакова, и между ним и Микеладзе произошел примечательный диалог:

      - Колпаков сорвался на крик: «Прошу не указывать! Мы сами знаем, что делаем!»,

      - Микеладзе: «Виноват, но я имею право указывать вам не только как комиссар, но и как коммунист».

      - Колпаков: «Пошел вон отсюда, сволочь!»

      - Микеладзе сообщает, что пытался сохранить хладнокровие: «Послушайте, не забывайте, что кричите на представителя Советской власти».

      - Колпаков: «Наплевать мне на Советскую власть». Присутствовавший при разговоре другой сотрудник штаба крикнул: «Мы не боимся, у нас танки».

      В. Н. Микеладзе ничего не оставалось, как уйти из штаба корпуса. На следующий день начальник политотдела Ананьин сообщил комиссару, что Думенко приказал своим людям «снять с меня “котелок” (т. е. голову), если я вновь приду в штаб». Комиссар не отреагировал на угрозу и вместе с Ананьиным 12 января явился в штаб, но не был принят Думенко, 13 января Микеладзе ответили, что комкора нет. «Не делая никакого вывода, ибо все вполне ясно, довожу это до вашего сведения», - заключал свой доклад комиссар [18].

      А. Г. Белобородов в своем докладе отметил, что комиссару не сразу, но все-таки удалось встретиться с командиром корпуса. Так, 16 января Микеладзе сообщил, что Думенко не допускает его к исполнению своих обязанностей, на что Белобородов предложил комиссару решительно потребовать от комкора допущения комиссара к работе. Вместе с тем, Белобородов отдал директиву всем политработникам корпуса быть наготове и при первом же попытке выступления против власти или открытия фронта противнику «перестрелять, жертвуя собой, всех главарей и зачинщиков». Из разговора с Микеладзе 24 января Белобородов выяснил, что комиссару удалось добиться встречи с Думенко и приступить к работе. Автор доклада привел слова Микеладзе: «Удалось несколько раз серьезно переговорить с комкором. Идет навстречу некоторым моим предложениям, дает на подпись все приказы». Однако Белобородов расценил это лишь как ловкий ход для усыпления бдительности комиссара, чтобы потом можно было его легче «убрать» [19]. /217/

      2 февраля 1920 года комиссар 2-го Сводного конного корпуса 9-й армии Кавказского фронта В. Н. Микеладзе был убит. 4 февраля на основании приказа по войскам 9-й армии № 40/а за подписью командарма-9 А. Степина, члена РВС А. Белобородова и начштаба-9 Алексеева была создана чрезвычайная следственная комиссия в составе политкомиссара 21-й дивизии А. Лиде (председатель), политкомиссара 2-й Горской кавбригады конного корпуса Пескарева, начальника политотдела 36-й дивизии Злауготниса и начальника особого отдела конного корпуса Карташева. Комиссия была наделена широкими правами в организации расследования совершенного убийства: производить допросы всех без исключения лиц, показания которых могли быть важны для дела; проводить обыски, выемки и изучение необходимых документов; арестовывать в интересах следствия необходимых лиц. Приказ давал право комиссии в зависимости от результатов следствия арестовать и направить в штаб армии со следственным материалом непосредственных виновников убийства, а также пособников, подстрекателей и укрывателей для предания их суду [20].

      Уже 10 февраля 1920 года чрезвычайная следственная комиссия представила в РВС 9-й армии заключение об обстоятельствах убийства комиссара В.Н. Микеладзе и предполагаемом убийце. Комиссия установила, что 2 февраля комиссар вместе с полевым штабом конного корпуса прибыл в хутор Манычско-Балабинский. Из штаба корпуса комиссар с личным ординарцем намеревался ехать на сменных лошадях к комбригу-1 Жлобе. Но в штабе корпуса Микеладзе предоставили только одну лошадь, по этой причине ординарец комиссара остался в штабе корпуса дожидаться его возвращения. Следствие установило, что вместе с Микеладзе отправился ординарец штаба корпуса. «Отъехав версты полторы от хут. Манычско-Балабинский по направлению в хут. Солоный (Соленый - авт.), сопровождавший товарища Микеладзе ординарец в балке произвел из браунинга выстрел в голову едущему вместе с ним военкому Микеладзе. ... После преступного выстрела сопровождавший военкома ординарец докончил его жизнь, нанеся собственной Микеладзе шашкой три удара по голове». Комиссия на основании свидетельских показаний пыталась установить личность сопровождавшего Микеладзе лица, который оказался убийцей. Свидетели из полевого штаба конного корпуса во главе с Думенко «отделываются полным незнанием» того, как и с кем поехал Микеладзе, но «определенно отрицают», что его сопровождал ординарец штаба корпуса. По свидетельству же личного ординарца корпусного комиссара Фоменко, Микеладзе в роковой для себя путь отправился именно со штабным ординарцем. Утром 3 февраля Фоменко справлялся в штабе корпуса, не вернулся ли Микеладзе, но получил ответ лично от Думенко, что /218/ военком и посланный с ним ординарец еще не вернулись. Красноармейцы Сухоруков и Коваленко подтвердили, что Микеладзе выехал из штаба корпуса вдвоем с ординарцем на лошади темной масти.

      Показания второй группы свидетелей (ординарец Фоменко, красноармейцы Сухоруков и Коваленко) следственная комиссия посчитала наиболее правдоподобными, основательно полагая невозможным, чтобы никто из сотрудников штаба корпуса не знал и не поинтересовался, как и с кем выехал комиссар Микеладзе, имевший при себе срочный оперативный приказ. Ответ командира корпуса ординарцу Фоменко «определенно и ясно» говорил о том, что Думенко и его штаб не только знали это, но и сами отправили с Микеладзе штабного ординарца. Комиссия полагала, что штаб корпуса сознательно скрывал убийцу, и предлагала искать его и его подстрекателей в штабе корпуса. Собранный комиссией материал о политических настроениях в конном корпусе зафиксировал, что Думенко и его штаб вели борьбу против большевиков и комиссаров и старались путем «гнусной клеветы и грубой демагогии» скомпрометировать их перед красноармейской массой. Комиссия пришла к однозначному выводу: «Комкор Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю и поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу». На основании всего сказанного чрезвычайная следственная комиссия определила, что убийцей комиссара Микеладзе был неизвестный ординарец штаба конного корпуса, а его подстрекателями и прямыми укрывателями являлись комкор Думенко и его штаб, которых предлагалось немедленно арестовать [21].

      Получив от члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова упоминавшийся доклад о положении дел в конном корпусе Думенко в связи с убийством Микеладзе, И. Т. Смилга 18 февраля 1920 года отдал приказ о его аресте, поручив это дело РВС 9-й армии. Приказ требовал «в случае неповиновения и отказа сдаться добровольно, применить вооруженную силу и смести виновников с лица земли». Штаб конного корпуса был арестован командиром 1-й бригады Д. П. Жлобой без единого выстрела [22]. Думенко и сотрудники его штаба были арестованы в ночь с 23 на 24 февраля 1920 года. Командиром конного корпуса был назначен Жлоба, начальником штаба Качалов.

      Началось следствие с допросами обвиняемых и показаниями свидетелей. Одним из первых историков проанализировал судебный процесс над Б. М. Думенко и его соратниками В. Д. Поликарпов. В ответ на письмо С. М. Буденного, опубликованное в феврале 1970 года в /219/ журнале «Вопросы истории КПСС», он подготовил ответное письмо с возражениями маршалу. Датированное 30 марта 1970 года письмо В. Д. Поликарпова сразу опубликовано не было по причинам политико-идеологической конъюнктуры. Как выяснил автор письма, его не «рекомендовали » печатать по указанию K. И. Брежнева, причем генсек лично ознакомился с письмом С. М. Буденного и дал указание напечатать его. У генсека появились серьезные возражения против публикации ответа В. Д. Поликарпова, он заявил: «Кому интересно знать те неточности или ошибки, которые допустил маршал? - поставил он вопрос. - Двум-трем историкам, которые роются в архивах. А массовый читатель прочитал мемуары Буденного, нашел там много интересного, политически правильного, и он получил идейную, патриотическую зарядку. Зачем же его теперь сбивать с толку? От этого будет только вред нашему делу. И потом: вы не подумали, какую эта ваша статья нанесет травму Семену Михайловичу: его возраст, здоровье, заслуги перед Родиной должны удержать и нас и вас от этого. Вот почему ее и не стали печатать» [23]. Ответ В. Д. Поликарпова на письмо С. М. Буденного увидел свет на страницах журнала «Дон» только спустя 18 лет, в ноябре 1988 года, в год, когда на Дону широко отмечалось 100-летие со дня рождения Б. М. Думенко в условиях оживления общественно-политической атмосферы и пересмотра многих стереотипов. Письмо В. Д. Поликарпова было опубликовано с предисловием известного донского историка, доктора исторических наук, профессора Ростовского государственного университета А. И. Козлова [24].

      В. Д. Поликарпов изучил материалы судебно-следственного дела Думенко и его соратников. Он, в частности, разобрал вопрос с пресловутыми «черными тучами», о которых упоминал в своем письме С. М. Буденный, подчеркивая, что под этими словами Думенко подразумевал политработников и коммунистов. Подробности этого разговора командарм 1-й Конной собственноручно изложил 29 марта 1920 года по предложению следователя военного трибунала Кавказского фронта Тегелешкина. В.Д. Поликарпов установил, что Думенко действительно говорил с Буденным о «черных тучах», под которыми подразумевал недобитого противника, и именно так его первоначально понял Буденный. Из показаний членов РВС 1-й Конной К. Е. Ворошилова и Е. А. Щаденко явствует, что они слова Думенко истолковали как готовность комкора выступить против власти и склонить к этому Буденного. Расценив именно так слова о «черных тучах», они оба «старались навести на мысль» Буденного о готовности Думенко к мятежу против власти. После ареста Думенко и Буденный фразу о «черных тучах» истолковывал именно в таком контексте. По мнению В. Д. Поликарпова, в вынесении приговора Думенко показания Буденного, Ворошилова и Щаденко /220/ сыграли немалую роль. Обвинение представляли член РВС 9-й армии А. Г. Белобородов и заместитель председателя РВТ Кавказского фронта Колбановский. На стороне защиты выступал по собственной инициативе бывший член РВС 10-й армии, председатель Донисполкома и член ВЦИК А. А. Знаменский, знавший Думенко по совместной службе в 10-й армии. Защиту Думенко и его соратников осуществляли адвокаты Бышевский и Шик [25].

      В чем обвиняли Думенко и его соратников? Обвинение насчитывало десяток пунктов. В приговоре трибунала Думенко и его соратники обвинялись в проведении юдофобской и антисоветской политики, в том, что они ругали «центральную советскую власть» и называли руководителей красной армии «жидами», не признавали комиссаров и противодействовали политической работе в корпусе, стремились подорвать авторитет комиссаров и советской власти среди бойцов корпуса. Не проводили решительно положения о регулярной Красной армии, но напротив своими действиями поддерживали и развивали «дух партизанщины». Не всегда точно и беспрекословно исполняли приказы командования, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, «пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных», что в итоге «выродилось в определенный бандитизм» разъедавший военную мощь конного корпуса. Препятствовали работе реввоентрибунала и особого отдела конного корпуса. «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности». Наконец, подсудимые организовали убийство военного комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе [26]. Каждое из этих обвинений было достаточно серьезным и требовало основательной доказательной базы, так как могло грозить подсудимым самым суровым наказанием.

      Рассмотрение этого резонансного дела в РВТ Кавказского фронта велось предвзято и неквалифицированно. Его результат был предрешен заранее, и приговор мог быть только обвинительным и суровым. Все обвинение строилось исключительно на материалах предварительного следствия, которые требовали дополнительного анализа, невозможного при отсутствии свидетелей в суде. В основу обвинения были положены показания Буденного, Ворошилова, Щаденко, политработников корпуса и других свидетелей, не скрывавших своего враждебного отношения к подсудимым. Обвинитель Колбановский прямо заявил: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова» [27]. Следствию не удалось опросить этих свидетелей, более того, руководство РВТ республики /221/ требовало ускорить следствие. Так, 28 марта 1920 года председатель РВТ Кавказского фронта Зорин телеграфировал в РВТ республики, что необходимо вновь допросить Буденного, Жлобу и ряд политработников, на что заместитель председателя РВТ республики дал указание Зорину «не увлекаться слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств и преступлений. Если существенные черты выяснены - закончить следствие, ибо дело имеет высоко общественное значение; со временем это теряется». 3 апреля Зорин телеграфировал Жлобе просьбу направить для допроса только тех лиц, которые могут дать сведения «о противосоветской деятельности Думенко и его штаба» [28]. Председателем
      выездной сессии РВТ республики, направленной для суда над Думенко и его соратниками, являлся Розенберг.

      Сторона защиты находилась в очевидно не равных условиях. Адвокаты в своих речах отмечали искусственный характер процесса, надуманность выдвигаемых обвинений, требовали вызова в суд и допроса свидетелей. Адвокат Бышевский констатировал: «...Процесс протекает исключительно в тяжелых условиях. Живых свидетелей нет. Никто не явился. Нет Буденного, нет Ворошилова, нет Жлобы. Перед нами мертвый материал: письменные свидетельские показания». На просьбу Знаменского о вызове свидетелей в суд Розенберг заявил: «Суд постановляет продолжать дело без свидетелей». Бышевский в ходе заседания признавал, что следствие по делу было неполным и недостаточным, а при такой торопливости проведения следствия нельзя было ожидать раскрытия существа дела. Тактика защиты была выстроена на последовательном опровержении выдвигаемых обвинений, указании на отсутствие сколько-нибудь серьезной доказательной базы, требовании рассмотрения фактов, собранных в ходе следствия. Знаменский требовал от обвинения оперировать конкретными фактами: «Для того, чтобы бросить такие обвинения человеку, нужно иметь более конкретные данные, нужно свои слова закрепить какими-нибудь фактами. И вот, не имея фактических данных, не имея прямых доказательств, обвинитель строит свои выводы на каких-то предположениях». Сторона обвинения, игнорируя это требование, рассуждала общими фразами о значении борьбы с контрреволюцией, партизанщиной и необходимости укрепления дисциплины в условиях продолжавшейся гражданской войны, настаивала на якобы имевшемся в конном корпусе развале [29].

      Подсудимые и адвокаты доказывали несостоятельность и надуманность предъявляемых обвинений. В частности, касательно обвинения в юдофобии Думенко заявлял: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не /222/ знал, что это - государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...». Думенко отрицал, что называл Троцкого «жидом». На вопрос Зорина: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?», Думенко возразил: «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице». А. В. Крушельницкий отметил любопытный факт: защитниками подсудимых выступали приглашенные Знаменским присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, которые, будучи профессионалами, оспаривали обвинение в антисемитизме. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это - не государственное преступление...» - заявлял Шик. Бышевский поддержал коллегу: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?» [30].

      Судебные слушания по делу Думенко и членов его штаба проходили в Ростове 5-6 мая 1920 года, и выездная сессия РВТ под председательством Розенберга вынесла ожидаемо суровый приговор: Б. М. Думенко, М. Н. Абрамов, И. Ф. Блехерт, М. Г. Колпаков были приговорены к расстрелу. 11 мая приговор был приведен в исполнение, тела расстрелянных были тайно погребены в общей могиле на территории старого кладбища Ростова-на-Дону [31].

      В материалах о реабилитации Думенко и его соратников отмечено, что свидетельские показания в ходе судебного заседания не проверялись, хотя именно они были положены в обоснование приговора, и что обвинения против осужденных носили «характер общий и фактами не подтвердились». При реабилитации на основании изучения материалов судебного дела и дополнительных материалов, привлеченных при проверке дела, было установлено, что уголовное дело против Думенко и сотрудников штаба конного корпуса возникло «в результате интриг на почве антагонизма» между Думенко и частью политработников корпуса, а именно бывшим политкомом корпуса Ананьиным, военкомом бригады Пискаревым и другими, а также с командирами бригад Жлобой и Лысенко, распространявшими клеветническую порочащую информацию о Думенко и выступавшими на предварительном следствии в качестве основных свидетелей. Причину этого конфликта Думенко /223/ объяснял тем, что он требовал от политработников быть на позициях, а не находиться в тылу. При рассмотрении материалов дела в 1960-х годах не было установлено ни одного факта удаления из корпуса кого-либо из политработников. Отсутствовали факты пьянства Думенко, сам же он на суде заявил что непьющий. К делу были приобщены материалы о незаконных действиях отдельных командиров корпуса по отношению к населению (Колпаков ударил плетью председателя сельского ревкома за сокрытие подвод, Носов и Ямковой насильно изымали вещи у населения, проводили незаконные реквизиции и т.д.), но эти факты, по мнению военной прокуратуры, не давали оснований для сделанного судом заключения, так как из материалов дела следовало, что Думенко «проводил борьбу с бесчинствами по отношению к населению». Несостоятельным оказалось обвинение Думенко и в том, что он препятствовал работе реввоентрибунала и особого отдела, доказательств этого обвинения в деле нет. Трибунал не принял во внимание допрошенных по ходатайству защиты в качестве свидетелей начальника политотдела фронта Балашова и военкома путей сообщений Клеменкова, показания которых опровергали собранные следствием материалы о враждебном отношении Думенко к политработникам и «зажиме» политработы в конном корпусе. Рассмотрев материалы уголовного дела и дополнительной проверки, Военная коллегия Верховного суда СССР признала протест Генерального прокурора СССР правильным и обоснованным. «В деле отсутствуют объективные доказательства вины Думенко и других осужденных в заговоре против Советской власти и совершения других преступлений», - констатировалось в заключении Военной коллегии. На заседании 27 августа 1964 года Военная коллегия Верховного суда СССР приняла определение ЖЗН-0667/64, которым постановила отменить приговор выездной сессии РВТ республики от 5-6 мая 1920 года в отношении Б. М. Думенко и других осужденных за отсутствием состава преступления [32].

      Не подлежит сомнению, что судебный процесс над Думенко и его соратниками проходил с очевидными вопиющими нарушениями процессуальных норм на этапе следствия и судебного разбирательства. Суровый приговор трибунала был предопределен, принимая во внимание, что обвинение было построено на свидетельских показаниях недоброжелателей Думенко, следствие велось очень поверхностно, а выездная сессия РВТ была настроена откровенно предвзято к подсудимым и очевидно не пыталась установить истину. В. Д. Поликарпов еще в 1970 году задавался вопросом: как же получилось, что Думенко и сотрудники его штаба были приговорены к расстрелу? Он полагал, что тогда произошла судебная ошибка, случившаяся в тяжелых условиях гражданской войны, в период, когда советское судопроизводство пе-/224/-реживало стадию формированию и становления. Он утверждал, что в деле Думенко явственно проявилась линия сторонников «левых загибов», позицию которых в ноябре 1918 года сформулировал заместитель председателя ВЧК М. Я. Лацис. Он адресовал чекистам известное высказывание о ненужности поиска улик при рассмотрении дел о восстаниях против советской власти и необходимости выяснения классовой принадлежности обвиняемого, его происхождения, образования и профессии. Именно эти позиции должны были решать его судьбу. Якобы «левые» навязывали такую линию поведения советским карательным органам, что и нашло свое выражение в суде над Думенко и его соратниками [33].

      Думается, что в ситуации с Думенко дело вовсе не в происках «левых», а в том, что его «ликвидации» хотели многие недоброжелатели. Так, своего рода общим местом в публикациях о Думенко стал тезис о том, что снятия его с должности командира корпуса и предания суду добивался нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, который болезненно отреагировал на слова комкора о «жидах» в руководстве Красной армией и советском правительстве. Но документальных доказательств этого пока не обнаружено, во всяком случае, не опубликовано. Косвенным свидетельством причастности Троцкого к аресту Думенко и сотрудников его штаба может являться представление РВС 9-й армии А. Г. Белобородова к ордену Красного Знамени за операцию по аресту комкора. Представление содержит любопытный фрагмент об обстоятельствах ареста Думенко: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно для республики, тов. Троцкий не решался на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляло тени сомнения в контрреволюционной организации в штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в конкорпус, где и производит арест всего штакора во главе с Думенко. При аресте штакора тов. Белобородовым было проявлено много личной храбрости и неустрашимости» [34]. Этот документ был опубликован Г. Губановым еще в 1988 году, но до сего времени не получил должного осмысления. Версия о причастности Троцкого, отличавшегося очень не простым характером и решившим наказать строптивого комкора за его нелестные высказывания, которые «доброхоты» могли донести до наркомвоенмора еще и в превратно истолкованном виде, не лишена некоторых оснований, но настоятельно требует детального непредвзятого исследования.

      Впрочем, у Думенко хватало недоброжелателей и без Троцкого. Его смещения с должности комкора жаждал Белобородов. Собственно, именно на основании доклада Белобородова Смилга принял роковое /225/ для Думенко решение о его аресте по подозрению в убийстве Микеладзе. Сам же Смилга откровенно писал впоследствии о своем желании «ликвидировать» Думенко, что ему в итоге и удалось. Смещения Думенко желали некоторые политработники и сотрудники особого отдела конного корпуса, командиры бригад Жлоба и Лысенко, давшие против комкора и сотрудников его штаба порочащие показания. О конфликте комкора с ними прямо сказано в определении о реабилитации Думенко и его соратников. Жлоба в итоге получил должность командира конного корпуса, о чем давно помышлял.

      Внесли свою лепту в исход суда над Думенко упоминавшиеся показания Буденного, Ворошилова и Щаденко о «черных тучах», интерпретированные в нужном для следствия смысле. Насколько они были определяющими в решении суда и как повлияли на приговор, сказать сложно, но эта фраза и ее смысл муссировались в ходе судебных слушаний. Любопытно, что К. Е. Ворошилов в газетной статье, посвященной 50-летию Первой Конной армии, среди прочих командующих не конармейскими кавалерийскими частями периода Гражданской войны, упомянул имена Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко [35]. По свидетельству В. Д. Поликарпова, в связи с упоминанием в статье Миронова и Думенко маршал говорил сотруднику «Известий»: «Нам нужно очистить совесть» [36]. Значит, ему было о чем подумать на исходе жизни? Номер газеты со статьей Ворошилова вышел в свет 19 ноября 1969 года, а 2 декабря маршал скончался. А маршал С. М. Буденный, судя по тексту первого тома его мемуаров и упоминавшемуся письму 1970 года, не изменил своего резко отрицательного отношения к Миронову и Думенко до самой смерти в 1973 году...

      Представляется, что отстранение Думенко от должности, его арест вместе со всем штабом, суд и расстрел подсудимых стали возможны в результате совместных усилий многих недоброжелателей комкора на разных уровнях власти: от корпусных подчиненных Думенко до наркома по военным и морским делам. Но если роль Троцкого в деле Думенко до конца не выяснена, хотя и подразумевается, то непосредственное участие остальных в судьбе Думенко и его соратников очевидно. Едва ли Троцкий ничего не знал о заключении и судебном процессе над Думенко, с конца февраля по 11 мая 1920 года находившимся в ростовской тюрьме. По разным причинам Думенко оказался неугоден очень многим, суд над ним и его расстрел вместе с подчиненными вполне устроили его недоброжелателей.

      Бориса Думенко и его соратников реабилитировали в 1964 году по причине отсутствия «состава преступления», Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых невиновными. Но возникает вопрос: кто же все-таки убил комиссара Микеладзе поздним вече-/226/-ром 2 февраля 1920 года в непосредственной близости от полевого штаба конного корпуса Думенко? Личность убийцы сто лет назад не установили и самого его не нашли, хотя были разные подозрения. И вывод чрезвычайной следственной комиссии о невозможности «незнания» в штабе, как и с кем едет Микеладзе с оперативным приказом, так и остался без объяснения. Нет никаких оснований ставить под сомнение цитировавшийся выше рапорт Микеладзе с живописным описанием его появления в штабе конного корпуса и беседы с Колпаковым. Рапорт был написан в середине января 1920 года, за 2 недели до убийства комиссара. В нем Микеладзе сообщает, что Думенко приказал своим подчиненным лишить комиссара головы при его появлении в штабе. Правда, Микеладзе при этом ссылается на начальника политотдела корпуса Ананьина, с которым у комкора были очень натянутые отношения. Следствие установило, что после выстрела в Микеладзе его добивали ударами шашки по голове. Снимали «котелок», как приказывал Думенко? И кто мог поехать из полевого штаба конного корпуса с комиссаром в расположенную неподалеку бригаду Жлобы? Почему для личного ординарца комиссара не нашлось лошади, тогда как сопровождавший Микеладзе поехал с ним верхом? Ординарец комиссара Фоменко в своих показаниях сообщил, что с ним отправился штабной ординарец, которого потом так и не смогли найти. Или не захотели найти?

      При реабилитации Думенко и его соратников в 1964 году отмечалось, что многие инкриминируемые им факты на суде не были доказаны, а значит, следствие провело свою работу очень поверхностно. Но это вовсе не означает, что ничего этого не было. Представляется, что корпус Думенко вряд ли мог служить образцом строгой армейской дисциплины и неукоснительного соблюдения армейских уставов. Да и могло ли быть иначе в соединении, костяк которого составляли бывшие партизанские отряды иногородних крестьян и казаков образца 1918 года? В корпусе, скорее всего, имели место и резкое неприятие политработников, коммунистов и особистов, и нарушения армейской дисциплины, и неисполнения приказов вышестоящего командования, и незаконные реквизиции, и пьянство, и насилие над населением, и проявление антисемитизма, т.е. та самая «партизанщина», которая, конечно, не могла быть терпима в регулярной армии. Едва ли нужно идеализировать конников Думенко и изображать их святыми. Однако все это нисколько не мешало коннице Думенко эффективно бить белогвардейские части и соединения, освобождать населенные пункты и получать заслуженные высокие награды от советской власти. Известны телеграммы В. И. Ленина и командования Красной армии 1918 - 1919 годов, адресованные возглавлявшимся Думенко частям. Что же касается проявлений «партизанщины» и «бандитизма», то тем же самым сильно грешила 1-я Конная армия, - ничуть не в меньшей, если не в большей степени. /227/ За конным корпусом Думенко, во всяком случае, не отмечены кровавые еврейские погромы и полное разложение, чем прославилась на польском фронте осенью 1920 года Конармия [37].

      И обстановка в штабе конного корпуса Думенко вполне могла быть такой, как ее изобразили в своих рапортах командованию Микеладзе и Белобородов. Чувствовавший себя безраздельным хозяином в корпусе Думенко мог позволить себе командовать и действовать по своему усмотрению, а сидевшие в тылу комиссары, политработники и особисты являлись для него попросту бездельниками, место которых на фронте, а не в штабе. Если это допущение верно, то тогда можно предположить, что кто-либо из близкого окружения Думенко, зная его отношение к комиссарам, действительно мог убить Микеладзе неподалеку от полевого штаба корпуса. Например, ординарец или красноармеец, которые едва ли были расположены к комиссарам и коммунистам, - если допустить, что в корпусе действительно существовал дух «партизанщины». Вряд ли Думенко лично отдавал подобный приказ, это мог сделать кто-либо из его ближайшего окружения, да и кто-либо из штабных ординарцев, услышав слова командира, по собственной инициативе мог убить комиссара. Но это все только предположение автора, едва ли по прошествии ста лет можно установить личность убийцы комиссара Микеладзе. Справедливости ради необходимо отметить, что в определении ВК ВС СССР о реабилитации Думенко и его соратников указано, что прибывший 10 января 1920 года в корпус Микеладзе «установил с комкором Думенко деловой и политический контакт» и поддерживал его намерение провести организационные мероприятия в отношении некоторой части «непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса» [38], т. е. Думенко попросту собирался удалить таковых из корпуса, и встретил в этом поддержку комиссара. Надо полагать, между комкором и комиссаром начали выстраиваться рабочие отношения, но гибель Микеладзе прекратила их. Обстоятельства гибели Думенко, связанные с убийством комиссара Микеладзе, нуждаются в дальнейшем обстоятельном объективном исследовании на основе изучении материалов судебно-следственного дела 1920 года.

      Для полноты представления о личности Думенко нельзя не упомянуть еще два свидетельства о нем. При аресте Думенко циркулировали слухи, что ему вменялось в вину желание перейти со всем корпусом на сторону генерала А. И. Деникина. Любопытные сведения об этом содержатся в воспоминаниях белогвардейского офицера И. Г. Савченко, который привел беседу двух красноармейских командиров о процессе над Думенко и свидетельства о намерении комкора соединиться с белыми частями [39]. Едва ли такое намерение могло возникнуть у успешно громившего белогвардейские части Думенко. Однако подобный слух /228/ мог отражать пожелания белых офицеров иметь такого командира в своей армии.

      После публикации в начале 1965 года документальной повести Ю. В. Трифонова «Отблеск костра» ее автору приходили критические письма тех, кто был не согласен с оценкой деятельности В. А. Трифонова в период Гражданской войны. Письма содержали обвинения В. А. Трифонова в троцкизме, его прямой причастности к «делу» Б. М. Думенко. В частности, генерал Б. К. Колчигин выступил против оценки Миронова и Думенко в повести и прямо заявил: «Очевидно, что и Думенко восстал бы вместе с Маслаком (Г. С. Маслаков - авт.). Печально, что реабилитаторы спутали эпохи, ибо мимоходом установили неправосудие в эпохе Советской славы времен В. И. Ленина. Это большая травма для советского воспитания...» [40]. Представляется, что данное утверждение не являлось небезосновательным и откровенно надуманным. Начальника дивизии Бориса Думенко и командира полка Григория Маслакова, действительно поднявшего вооруженный мятеж в 1-й Конной армии в феврале 1921 года, связывали месяцы совместной службы в 1918 — 1919 годах. Два царских вахмистра Первой мировой войны, отличавшиеся крутым нравом, лихие бесстрашные рубаки, они пользовались заслуженным авторитетом у своих бойцов, и хотя оба вступили в РКП(б), не считали нужным скрывать своего резко отрицательного отношения к находившимся по большей части в тылу политработникам. Арест и расстрел Думенко тяжело переживались Маслаковым и стали одной из причин его мятежа. В этой связи можно только предполагать, как бы повел себя комкор Думенко, проживи он хотя бы год и наблюдая последствия политики «военного коммунизма» для жителей донских волостей и станиц. Участвовал бы Думенко в подавлении мятежа Маслакова или поддержал бы его вооруженное выступление? Об этом можно строить догадки, но очевидно, что он вряд ли бы остался безучастным наблюдателем происходивших на Дону в 1921 году событий.

      Изучив вопрос о личности и судьбе Б. М. Думенко, можно заключить, что в общественном сознании сложилось определенное стереотипное восприятие командира Сводного конного корпуса как трагической фигуры, павшей жертвой интриг недоброжелателей и посмертно реабилитированной. Красный комкор стал героем нескольких различных публикаций историков (Т. А. Иллерицкая, С. Ф. Найда, В. Д. Поликарпов, И. И. Дедов), писателей (Ю. В. Трифонов, В. В. Карпенко, О. Михайлов, П. Д. Назаренко), журналистов (Г. Губанов), документалистов (Ю. Г. Калугин), донских краеведов (И. Г. Войтов, А. С. Пчелинцев), в которых создан явно апологетический образ «красного генерала». Наиболее весомый вклад в изучение личности Б. М. Думенко, его места и роли в деле создания красной кавалерии на Юге России в 1918 - 1919 годах внес донской историк И. И. Дедов (1937-2011). В /229/ 1980-е годы он приложил немало усилий для восстановления в истории Гражданской войны имени красного комкора. В конце 1980-х годов по инициативе И. И. Дедова были проведены региональные конференции по истории Гражданской войны: «Красная кавалерия на защите Октября» (Новочеркасск, май 1988 г.) и «Гражданская война на Юге Республики» (Новочеркасск, сентябрь 1989 г.), изданы сборники материалов конференций. В 1989 г. И. И. Дедов опубликовал до сих пор не утратившую научной ценности монографию «В сабельных походах», посвященную созданию красной кавалерии и ее роли в разгроме белых армий на Юге России [41]. В мае 2010 г. он инициировал конференцию, посвященную 90-летию гибели красного комкора с изданием сборника тезисов, в том же году опубликовал книгу с воспоминаниями и документами о Думенко. Готовившаяся им обобщающая монография о Б. М. Думенко так и не увидела свет. В 1988 году на Дону широко отмечался столетний юбилей Б. М. Думенко, его именем названы улицы в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Волгодонске и Краснодаре, были созданы и открыты мемориальные комплексы в хуторах Казачий Хомутец и слободе Большая Мартыновка Ростовской области. В Ростове-на-Дону в 1980-е годы существовали добровольные объединения «думенковцев» и «мироновцев», занимавшиеся изучением биографий красных командиров.

      В то же время, с обличениями Думенко выступал маршал С. М. Буденный, генерал Б. К. Колчигин, ветераны Сводного конного корпуса, которые возражали против его реабилитации, приводили аргументы о недостойном поведении Думенко и его соратников, полагали, что они были осуждены и расстреляны в 1920 году совершенно справедливо. Данная позиция не пользовалась популярностью, ее сторонники находились в явном меньшинстве.

      Полной ясности в этом вопросе нет и по прошествии ста лет после гибели Думенко и его соратников. Очевидно, сейчас можно разобраться в этом вопросе без «гнева и пристрастия», отказаться одновременно и от откровенной апологетики, и от уничтожающей критики красного комкора, а исследовать его личность в контексте той предельно сложной, противоречивой и кровавой эпохи, в которой довелось жить и умереть донскому крестьянскому вожаку, ставшему крупным кавалерийским военачальником.

      П р и м е ч а н и я
      1. Дедов И. И. Первая шашка Республики // Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны. Кн.1. Сердце в атаке. Воспоминания и документы. Составитель и научный ред. И. И. Дедов. Волгодонск, 2010. С. 12.
      2. Государственный архив Ростовской области (ТАРО). Ф. 803. Оп. 2. Д. 1703. Л. 183об.-184. /230/
      3. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2017. №2(9). С. 6-34; он же. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым...» Противостояние белых подпольщиков и И. В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. №7. С. 118-121.
      4. Черноморцев А. Вожди красных // Донская волна. 1919. №27(55). С. 14, 15.
      5. Кельчевский А. К. Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне. Константинополь, 1920. С. 10.
      6. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 46, 47, 72, 135-136.
      7. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 163-164, 178-180.
      8. Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Октябрь 1917-1965. Ростов н/Д, 1968. С. 74-75; Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 72.
      9. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 191, 231-232, 245.
      10. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т.50. М., 1970. С. 274.
      11. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. №4-5. С. 76-77.
      12. Буденный С. М. Пройденный путь. Т.1. М., 1958. С. 406.
      13. Гольцев В. Командарм Миронов // Неделя. 1961. №22. 3 июня; Иллерицкая Т. А. Пора восстановить истину // Военно-исторический журнал. 1964. №12. С. 83-85; Трифонов Ю. В. Отблеск костра // Знамя. 1965. №2,3; Поликарпов В. Д. Комкор возвращается в строй // Неделя. 1965. №8. 14-20 февраля; Найда С. Ф. О комкоре Сводного конного корпуса Б. М. Думенко // Военно-исторический журнал. 1965. №9. С. 113-120; Карпенко В. В. Красный генерал // Волга. 1967. №5,6,7; Михайлов О. Дума про красного генерала // Литературная газета. 1967. №49. 5 декабря. С. 4; Душенькин В. В. Вторая Конная. М., 1968.
      14. Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. №2. С. 109, 114.
      15. Там же. С. 112-113.
      16. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко... С. 79-80.
      17. Там же. С. 83.
      18. Там же. С. 82.
      19. Там же. С. 79.
      20. Там же. С. 78.
      21. Там же. С. 80-82.
      22. Там же. С. 77-78.
      23. Цит. по: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925 - 1981). М., 2011. С. 468.
      24. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко // Дон. 1988. №11. С. 142-148.
      25. Там же. С. 145-146.
      26. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 544-545.
      27. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146.
      28. Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Губанова // Молот. 1988. 27 августа. №197(19986). С. 3.
      29. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 147-148.
      30. Цит. по: рецензия А. В. Крушельницкого на: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920). М.: РОССПЭН, 2006. - 551 С. // Новый исторический вестник. 2007. №1(15). С. 256-257.
      31. Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. №2(18). С. 124 - 134. /231/
      32. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546-548.
      33. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146-147.
      34. Цит. по: Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Г. Губанова // Молот. 1988. 27 августа. № 197(19986). С. 3.
      35. Ворошилов К. Конница революции // Известия. 1969. 19 ноября. №273(16278). С. 3.
      36. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 148.
      37. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992; Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. №12. С. 64-77; Будницкий О. В. Конармия // Знание - сила. 2007. №9. С. 45-53.
      38. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546.
      39. Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера; Зеленая Кубань: Из записок повстанца / вступ. ст. А. В. Посадского. М.: 2016. С. 185-186, 189-190.
      40. Шитов А. П. Время Юрия Трифонова... С. 464,465.
      41. Дедов И. И. В сабельных походах. (Создание красной кавалерии на Дону и ее роль в разгроме контрреволюции на Юге России в 1918-1920 тт.). Ростов н/Д, 1989.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
    • Венков А.В. Красные донские казаки северных округов Дона // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.
      By Военкомуезд
      Красные донские казаки северных округов Дона

      А. В. Венков (Ростов-на-Дону)

      Проблема участия в гражданской войне красного казачества не раз поднималась в отечественной историографии. В целом проблема участия казаков в гражданской войне имела довольно политизированный характер, поскольку не вписывалась в господствующие в СССР доктрины о классовой борьбе и противопоставляла большевикам довольно значительную часть трудящегося населения. В последние годы советской власти ряд исследователей завышал количество казаков, вставших на сторону советов. Тенденция эта продолжалась и в постсоветский период. Последним всплеском стал труд Л. И. Футорянского [1], в котором казачьими были объявлены целые дивизии и корпуса Красной армии, а некоторые полки посчитаны дважды и трижды. Бывали случаи, когда казачьими объявляли все конные красногвардейские части на Дону в 1918 году. Г. Л. Воскобойников и Д. К. Прилепский назвали конкретную цифру - 4.935 человек [2]. Однако до сих пор нет конкретного представления о количестве казаков в рядах Красной армии в годы гражданской войны.

      Задача данной работы выявить количество и «качество» советских донских казачьих воинских формирований на Севере Дона, т. е. в Хоперском, Усть-Медведицком и Верхне-Донском округах.

      Особенностью начального этапа гражданской войны на Дону было то, что большевики использовали распропагандированные ими казачьи полки, а белые эти полки старались расформировать и делали ставку на партизанские отряды из офицеров и учащейся молодежи. Единственным исключением стал 7-й Донской казачий войскового атамана Денисова полк, который воевал против большевиков, затем объявил себя «революционным» и стал гарнизоном Новочеркасска и, наконец, всем составом в апреле 1918 года перешел к белым и получил в Донской армии № 96. /146/

      Революционные казачьи полки, выступившие в январе 1918 года против Каледина (27-й и 44-й Донские казачьи), быстро разложились и разошлись по домам. На их основе был создан и в феврале 1918 года дошел до Новочеркасска Северный революционный отряд войскового старшины H. М. Голубова - по 60-80 человек от 27, 28, 44 и Атаманского полков, 1 орудие 12 батареи и 2 орудия 13 батареи [3]. Однако после победы казачьего восстания в апреле - мае 1918 года отряд Голубова оказался в рядах белой Донской армии и получил название «48-й Луганский казачий полк».

      Восстание было достаточно массовым, и к лету 1918 года восставшие казаки выставили 106 полков, не считая батарей, отдельных сотен и команд бронепоездов [4]. Сразу же была создана Донская армия, имеющая к середине 1918 года авиацию, бронесилы и флотилию.

      На севере Дона особых классовых и сословных противоречий не было, и когда в апреле - мае на Нижнем Дону началось восстание, казаки северных округов колебались, склонялись к нейтралитету. Ушедший в эмиграцию атаман Усть-Медведицкого округа П. Скачков впоследствии писал: «В станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону... Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы - «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных»...» [5]. В такой ситуации большую роль играл субъективный фактор: кто первый казаков мобилизует - белые или красные.

      Но попытки создать местные казачьи формирования не встречали поддержки в верхах военного ведомства большевиков. 22 апреля 1918 года на заседании ВЦИК наркомвоен Троцкий, говоря о комплектовании Красной армии, о казаках сказал так: «Все эти заскорузлые тёмные элементы ненавидят пролетариат и революцию. Мы не могли бы их включить в армию иначе, как путем репрессий. Есть темные элементы эти на Дону, в Оренбурге... было бы безумием группы Каледина и Дутова включать в армию...» [6].

      Как писал известный исследователь гражданской войны H. Е. Какурин, «шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улаживанию спорных вопросов с советской властью» [7].

      Тем не менее, борьба за казачество - сначала за удержание его на позициях нейтралитета, а потом и за привлечение его на сторону Советской власти - продолжалась. Во-первых, этим занималось создан-/147/-ное в марте 1918 года и существовавшее до сентября того же года Донское советское правительство, во-вторых, военные структуры Советской власти, в-третьих, советские казачьи структуры, в частности, созданный из революционно настроенных казаков Казачий комитет, а затем Казачий отдел ВЦИК.

      Зеленый свет был дан декретом СНК от 1 июня 1918 г., в котором подчеркивалась необходимость «немедленно приступить к формированию казачьих частей Красной Армии, принимая во внимание все бытовые и военные особенности казаков» [8].

      Формирование частей и до, и после опубликования декрета параллельно шло по инициативе снизу. И здесь большую роль сыграли казачьи полки, стоявшие ранее гарнизонами в городах Центральной России, в Москве и в Саратове.

      Большую ставку большевики делали на возрождение 1-го Донского казачьего полка, который в мирное время стоял в Москве, а весь 1917 год провел в Петрограде, где подвергся мощнейшей агитации.

      Во второй половине апреля, как только на Нижнем Дону началось восстание, а большевиками была объявлена мобилизация против германского наступления, в окружной станице Хоперского округа Урюпинской собрались 200 революционно настроенных казаков 1-го Донского полка во главе с Иваном Оленевым, хорунжим станицы Акишевской.

      9 мая 1918 года, после того, как стало известно, что германские войска вступили в Ростов, в станице Михайловской станичный Совет вынес резолюцию: «в связи с тем, что Красная армия не соответствует своему назначению, постановили: произвести мобилизацию в ст. Михайловской тех годов, которые укажет Окружной исполнительный комитет. Копия передана священнику 1-го Донского казачьего советского полка отцу Александру Карнаеву на предмет доклада центральной Советской власти о порядке сформирования вновь 1-го Донского казачьего полка» [9].

      Сначала в Урюпинской из казаков удалось создать пеший полк во главе с Потаповым Степаном, казаком станицы Петровской [10]. Получив от Донского советского правительства на мобилизацию 1 миллион рублей, отряд Потапова в июне довели до 459 штыков, 38 сабель [11].

      Особенностью Хоперского округа было то, что экономически он был тесно связан не столько с Ростовом и Новочеркасском, сколько с городами Воронежской и Саратовской губерний. Казачий отдел ВЦИК отмечал, что «в станице Михайловской Хоперского округа все богатые казаки находились в рядах Красной армии, а беднота на противоположной стороне» [12].

      Фактически в это время большевиков поддержало все полковое звено - три полка (1-й, 18-й и 35-й), формировавшиеся в станице Урюпинской. Казаки 35-го Донского полка (возраст от 30 до 34 лет), при-/148/-быв с фронта, поддерживали связь с 18-м Донским полком, вместе свергли старую власть, затем при приближении белых войск объявили призыв добровольцев - «чтоб желающие поступить в отряд явились. Через полмесяца собрались 600 человек, создан отряд Степана Разина», который затем был переименован в 3-й казачий полк [13]. Таким образом, 1-й Донской казачий полк из казаков срочной службы оказался в рядах 14-й стрелковой дивизии красных, а 3-й имени Степана Разина казачий полк из казаков 2-й и 3-й очереди (27-34 лет) - в 16-й стрелковой дивизии (впоследствии имени Киквидзе).

      Не менее интересно шел процесс организации красных казачьих полков в Усть-Медведицком округе. Большую роль здесь сыграл местный уроженец, войсковой старшина (подполковник) Ф. К. Миронов, который был назначен большевиками военным комиссаром этого округа.

      В начале мая в слободе Михайловке Усть-Медведицкого округа Миронов собрал добровольцев, чтобы противостоять казачьему восстанию, набралось всего 263 человека, из них - 59 казаков из пятнадцати станиц Усть-Медведицкого округа и 4 казака из Хопёрского, остальные - иногородние и крестьяне [14]. За месяц, к 12 июня, Михайловский гарнизон вырос до 1514 человек; казаки были собраны в 1-ю пешую сотню - 107 штыков, в конно-летучий отряд - 40 сабель; кроме того, числилось «мобилизованных казаков на батарее - 21, пленных - 79» [15]; последних Миронов все это время агитировал перейти на сторону красных.

      Белым в Усть-Медведицком округе удалось отмобилизовать двенадцать конных и две пешие сотни, но «скомпонованные сотни в большом количестве были составлены из элемента, склонного к ведению войны митингами и делегациями» [16].

      Невзирая на сложившуюся расстановку сил, Ф. К. Миронов затушевывал классовую борьбу среди самого казачества и стремился объединить всех казаков в борьбе против помещиков. Это было трудно, так как помещичьей земли на Севере Дона было немного. В письме к военруку Северо-Кавказского военного округа А. Е. Снесареву Миронов объяснял свою позицию так: «Цель моя такова: контрреволюцию задушить местными силами, ибо пришлым элементам, не понимающих бытовых условий казачества, ... этого не сделать» [17].

      В июне 1918 года, когда собрался окружной съезд советов, у Миронова под ружьем было 17 рот из местных крестьян и иногородних и 2 казачьи сотни [18].

      Съезд «именем братьев, павших в Галиции и Восточной Пруссии», призвал (в который уже раз) казаков к мобилизации. Но призывы не подкреплялись ни деньгами, ни оружием. «Царицынские власти» мо-/149/-билизацию не поддержали, и мобилизуемые заявили, что «большая часть призываемых казаков выступить за свой счёт положительно не может, а потому мобилизацию временно приостанавливаем...» [19].

      В конце июня начались летние полевые работы, и настал период «мирной передышки». Атаман Краснов, опасаясь массового дезертирства, отпустил часть белых казаков на полевые работы. Красноармейцы местных формирований, как и мобилизованные белые, стремились на свои поля.

      Вновь обрели силу агитация и пропаганда, изредка прерываемые налетами казаков или крестьян, стремящихся прорваться в свою станицу или волость и начать уборочную. «Характерными являются многократные перебежки казаков целыми группами на конях и с оружием от нас к ним и от них опять к нам» [20], сообщали политработники. 9 июля 1918 они доложили, что на Хопре за последнее время среди красных появились 500 перебежчиков из белой Донской армии [21].

      13-14 июля Миронов, имея отряд в четыреста штыков с одним орудием, внезапно начал наступление прямо на Усть-Медведицкую. Все белые отряды, не имея представления о силах Миронова и боясь быть отрезанными от Дона, бежали. Левый берег Дона - от устья Хопра до Котлубани - был очищен от белых казаков.

      Усть-Медведицкую Миронов не взял и начал отступление с боями. 17 июля на помощь Усть-Медведицкому округу подошли посланные атаманом Красновым войска генерала Фицхелаурова - шесть низовых и донецких полков.

      Рейд Миронова на Усть-Медведицкую и подход низовых белоказачьих полков оказали воздействие на население округа. Дезертиры, особенно из бедноты, стали возвращаться в советские отряды. Многие фронтовики, ранее уклонявшиеся от мобилизаций, пошли к Миронову сами, так как мобилизацию начали подошедшие белые. Так, 17 июля шестнадцать офицеров приехали в станицу Кепинскую, где на следующий день назначили сбор, а ночью Михаил Федосеевич Блинов, урядник 3-го Донского полка, собрал 35 своих однополчан и перебил этих офицеров.

      18 июля фронтовики во главе с Блиновым пошли искать себе «сотоварищей по духу и идее». В станице Сергиевской к Блинову присоединились тридцать три фронтовика во главе с казаком Ветровым. По пути к Миронову отряд разросся до сотни [22]. Эти казаки и стали костяком возникшей осенью 1918 года знаменитой мироновской красной казачьей конницы. К Миронову они присоединились 21 июля, и советская военная сводка сразу отметила это, увеличив силы примерно в три раза - на Усть-Медведицком направлении на сторону красных перешли триста казаков [23]. /150/

      В верхах Красной армии на Дону и Северном Кавказе в это время шли перестановки. Оборону Дона и Северного Кавказа в свои руки взял Чрезвычайный комиссар на Юге России по продовольствию И. В. Сталин, назначенный 19 июля Председателем Военного Совета СКВО.

      Узнав о смене власти в СКВО, Миронов сразу же обратился к Сталину с письмом, в котором предсказывал ход военных действий и требовал проведения мобилизации в Красную армию в ближайших губерниях. И в этом же письме сообщил, что на его сторону перешел полк казаков [24]. Возможно, он хотел произвести хорошее впечатление или переломить предубеждение против казаков вообще (а оно было присуще большинству большевистского руководства). Во всяком случае, ни сборник «Боевой путь блиновцев» [25], ни иные документы факт перехода целого полка белых казаков к красным в тот период не подтверждают.

      Боевое расписание войск, переформированных в бригаду, показывает, что у Миронова было три пеших сотни казаков и четырнадцать рот из местных крестьян и иногородних [26]:

      Эти войска не были стойким контингентом. Вот как описывал войска Миронова один из красных командиров: «Отряды тов. Миронова, казацкого войскового старшины, прекрасного организатора, но часто теряющегося от вечно колеблющихся его полуказацких, полухохлацких частей, митингующих, оглядывающихся то на большевиков, то на Краснова, с кучкой провокаторов в своей среде, ласково напевающих казацкой половине о родственности с кадетскими (казацкими) бандами. 
      Дивизия пополнялась вновь мобилизованными, неуравновешенными, нестойкими, недовольными мобилизацией... Вера в вождя неустойчивая, раскачиваемая провокаторскими элементами при отсутствии суровой дисциплины и твердой руки» [27]. И позже, когда на базе крестьянско-казачьей бригады Миронова была создана 23-я стрелковая дивизия Красной Армии, политработники характеризовали её так: «23-я дивизия формировалась здесь на Дону из местного элемента самостоятельно и до настоящего момента носит анархо-авантюристический характер, особенно командный состав, и очень важную роль играют родство, кумовство и сватовство...» [28].

      В конце августа Миронов был выбит с территории Донской области. Уходил он вверх по речке Медведице. Красных казаков осталась у него одна сотня, «а остальные казаки, не желая отступать в Саратовскую губернию, под натиском белых разбежались по своим хуторам и станицам» [29].

      В сентябре и начале октября ситуация на Севере Дона стабилизировалась. Несколько штурмов Царицына белыми были отбиты. Красная армия продемонстрировала свою силу, и казачья беднота хлынула к /151/ Миронову. К сентябрю мироновская конница увеличилась, достигла численности полка и в честь первых организаторов получила наименование «32-й Донской казачий революционный конный полк» [30].

      Командный состав был выборным. Выборы состоялись на полковом собрании 27 сентября 1918 г. Командиром полка выбрали Е. Мироничева, бывшего подхорунжего 15-го Донского полка. «Бойцы добровольно записались по сотням, кто в какую хотел» [31]. Командиры сотен тоже были выборными.

      Политработники, составлявшие описание боевого пути этого полка в 1930 году по горячим следам, отметили, что штатного политаппарата не было. Отмечалось, что ряд приказов по полку пестрит параграфами об исключении из списков полка «бежавших в кадеты» и о зачислении «перебежчиков от кадет». Тем не менее, к полку «присоединялось все наиболее революционно-стойкое, и отсеивался враждебный и случайный элемент» [32]. Дисциплина поддерживалась системой наказаний, которых не было и в царской армии: за грабеж в первый раз виновные судились сотенным товарищеским судом (к чему приговаривались - не указывается), во второй - к розгам, от 10 до 25 ударов, в третий раз - приговаривались к расстрелу с постановления сотни (возможно, расстрел заменялся теми же розгами) [33].

      7 октября 1918 года многочисленные казаки-перебежчики, поощряемые самим Мироновым, на «общем собрании» около селения Рудня постановили создать еще один полк и назвать его «15-м Донским казачьим революционными конным полком». Полк развернули по штатам царской армии в 6 сотен. Известно, что 15-й и 32-й Донские казачьи полки царской армии набирались в одних и тех же станицах Усть-Медведицкого округа - Арчадинской, Етеревской, Раздорской-на-Медведице, Сергиевской, Малодельской, Березовской, Островской Усть-Медведицкого округа [34]. Только в 15-м полку казаки несли срочную службу в составе 1-й Донской дивизии в Польше, а в 32-й казаки в возрасте от 26 до 30 лет призывались во время войны.

      Представление о казаках того же 32-го полка можно получить из анкет «сочувствующих» (проходящих кандидатский стаж для поступления в РКП(б)), составленных в мае 1919 года. Мы имеем анкеты 22 казаков и 2 иногородних. То есть полк не был на 100% казачьим. Казаки по происхождению из Березовской станицы - 9, Етеревской - 2, хутора Калач - 2, Островской станицы - 3, из Кепинской, Раздорской-на-Медведице, Туровской, Распопинской станиц - по 1. То есть, из Усть-Медведицкого округа, но не обязательно из зоны формирования 15-го или 32-го полка. Лишь 12 из них призывались при царе в 15-й полк. Командир 1-й сотни Черноусов Василий Акимович - с Нижнего Дона, из Кочетовской станицы. В германскую войну он - взводный командир 8-го /152/ Донского полка, председатель сотенного комитета, с 10 января 1918 г. в Донском ревкоме у Подтелкова, в войсках Миронова с 1 июля 1918 года. В Красной армии и в партии большевиков - «по политическому убеждению» [35]. Все казаки - участники Мировой войны, на позициях не были двое - служили в запасных сотнях. По роду занятий подавляющее большинство - хлеборобы, лишь 1 торговец и 1 работал на торфяных болотах во Владимирской губернии. Свое имущественное положение указали 6 человек: у 2 достаток «ниже среднего», у 4 - «средний». С образованием дело обстояло неплохо - 8 человек указали приходскую школу, 1 - хуторское училище, 3 написали в графе «образование» - «домашнее», 6 человек образования не имели, остальные графу «образование » не заполнили. То есть, 12 казаков (больше половины) были грамотны.

      Подавляющее большинство «сочувствующих» - добровольцы. Однако мотивы поступления в полк разные. По мобилизации в полку оказался один - взводный командир Кудинов Иван Федулович из станицы Кепинской. Младший урядник Романов Алексей Иванович, станицы Распопинской, пришел в отряд Миронова 24 мая 1918 года, потому что белые производили мобилизацию, а он «не захотел служить кадетам». Так же ответил взводный Ковалев Профирий, станицы Островской: «Не хотел быть в рядах Краснова, добровольно перешел в ряды красных». Два казака из хутора Калач (оба члены партии со 2 марта 1917 года) написали: «чувство сострадания к пролетариату»; командир 4-й сотни Харламов Зот, станицы Березовской: «Сознал, что для рабочего люда лучше»; казак Рябухин Кондрат: «нам надоело подчиняться золотым погонам, они нас вечно угнетали»; связиста Макушкина Якова «побудила старая ига», а взводного Горелова Акима побудила «контрреволюция кадет» [36].

      По времени поступления в отряд к Миронову - тоже разброс: в мае 1918 года - 1, в июле - 4, в августе - 3, в сентябре - 10, в октябре - 2. Таким образом, наибольший приток казаков - в сентябре 1918 года, что, собственно, и позволило сформировать полк.

      10 октября 1918 года два сформированных конных полка свели в бригаду и объединили с Усть-Медведицкой бригадой Миронова, создав тем самым Усть-Медведицкую дивизию. Казачья бригада из ветеранов Мировой войны в умелых руках бывшего казачьего офицера стала грозным орудием против белых на Севере Дона.

      Революция в Германии и зимнее 1918 - 1919 гг. наступление Южного фронта вдохновили красных казаков. Тем более, что в ноябре 1918 года было опубликовано обращение РКП(б) «Пробудись трудовой Дон!» со словами: «Слово и дело за вами, трудовые донцы!» [37].

      Прекрасно показали себя и хоперские казаки бывшего 1 -го Донского полка царской армии, сохранившие свой полковой номер. 3 декабря /153/ 1918 политком докладывал, что 1-й Донской революционный казачий полк «находится все время на линии огня, организовать ячейку нет возможности. Все сочувствующие» [38].

      Много хоперских казаков-бедняков, не имеющих лошадей, добровольно вступили в советские стрелковые части. 124-й стрелковый полк на 50% состоял из добровольцев [39].

      2 февраля 1919 года комиссар 14-й стрелковой дивизии Рожков писал: «В особенности подчеркиваю сознание стрелков 124 полка, которые в большинстве состоят из казаков Хоперского округа, среди которых имеются добровольцы 40 лет возраста, ведя беспрерывную борьбу в течение 8 месяцев в районе своих хуторов с красновскими войсками, а по освобождении таковых, не имея свидания с родными ни одного дня, безропотно выполнили приказ о переброске в другой район» [40].

      Кроме 124-го полка, молодые казаки Хоперского округа в феврале 1919 г. вступали в 121-й Московский полк [41].

      Тогда же, зимой, полки мироновской конной бригады сменили нумерацию. 15-й Донской казачий полк получил № 1, 32-й Донской казачий - № 2.

      4 января политкомиссар 23-й стрелковой дивизии (бывшей Усть-Медведицкой) докладывал: «настроение казаков с нашей стороны выше всякой похвалы, как львы дерутся красные казаки» [42].

      На 24 декабря 1918 г. в 23 стрелковой дивизии числился 1101 кавалерист [43].

      На 16 января 1919 г. составлен список командного состава 23-й стрелковой дивизии, которая в это время стремительно двигалась на юг. Командир конной бригады в нем не назван. Командир 1-го кавалерийского полка - Мордовии, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка, временно командир 1 -го кавалерийского полка - Чикамасов, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка. Командир 2-го конного полка Мироничев Емельян, бывший подхорунжий и взводный командир 15-го Донского полка [44].

      Сравнивая сводки о личном составе этих казачьих полков, мы можем увидеть рост или сокращение их состава и определить тому причины.

      На 18 января 1919 года кавалеристов в дивизии - 1188 [45]. Налицо рост личного состава, так как дивизия вступила на территорию своего округа и пополняется добровольцами.

      На 22 января - 1150: в 1-м полку - 519 и во 2-м - 631 [46]. Положение сохраняется.

      На 1 февраля - 1400: в 1-м полку - 746 и во 2-м - 654 [47]. Это казаки заняли свою окружную станицу и сразу же пополнились добровольцами и пленными. /154/

      На 15 февраля - 1100: в 1-м полку - 414 и во 2-м - 686 [48]. Полки прошли свой округ, и многие отстали, чтобы отдохнуть в своих семьях. Впрочем, дело не только в отдыхе. Казак-коммунист В. Ларин докладывал о создании советского аппарата на казачьих землях: «Аппарат строился из преданных «советских казаков», пробывших в рядах Красной армии ряд месяцев, к сожалению только не хватало на все хутора...» [49]. «Советские казаки... в массе оставались в рядах войск» [50], и мы это видим на примере 2-го Донского полка, состав которого увеличился.

      С 15 марта дивизия наступала уже без Миронова. Постановлением РВСР от 15 марта 1919 г. Миронову было предложно сформировать советскую казачью дивизию [51]. Но из-за резких изменений в казачьей политике этого не случилось, и Миронов был послан на Западный фронт заместителем командующего 16-й армией.

      Мироновская конница продолжала наступление. В это время кавалерийские полки Южного фронта переименовываются в кавалерийские дивизионы. 1-й Донской казачий полк отныне - 8-й дивизион, 2-й Донской полк - 7-й.

      На 1 марта 8-й дивизион - 414, 7-й дивизион - 581, 9-й дивизион [52]. Откуда взялся 9-й дивизион, и почему о нем нет точных сведений? Ответ можно найти в телеграмме в Реввоенсовет Южного фронта от 17 февраля: «При 23 с.д. есть сотня из пленных казаков. Возбуждается вопрос даже о формировании полков ввиду большого количества из числа пленных и перебежчиков казаков [, которые] заявляют их желание служить в советских войсках». Резолюция: «Никого не зачислять. Добровольцев в комиссариат вне полосы фронта, пленных в тыл, сотню расформировать. РВС Южфронта Ходоровский, Гиттис, Колегаев» [53].

      Отношение к пленным изменилось. В апреле 1919 г. для пленных казаков в Тамбове построили 20 бараков на 2,5 тыс. человек. В селе Спасское Рязанской губернии 2 барака - на 400 чел., в Кашире - бараки на 4000 [54].

      Но пока резолюция РВС фронта превратилась в конкретные приказы, 9-й дивизион из пленных успели набрать.

      На 10 марта 8-й дивизион - 561, 7-й дивизион - 433, 9-й дивизион - 421 [55]. Конница 23-й стрелковой дивизии выросла до 1415 сабель.

      Но через месяц мы видим резкое сокращение - на 10 апреля 7-й дивизион - 514, 8-й дивизион - 158 [56]. Дивизион из пленных расформировали, а сама 23-я дивизия понесла большие потери в боях с Гундоровским полком белых и при неудачном форсировании Донца.

      Впрочем, далеко не все пленные и перебежчики отправились в лагеря. 27 апреля 1919 г. политкомы 23-й дивизии докладывали, что 8-й кавалерийский дивизион (бывший 1-й Донской полк) состоит из пере-/155/-бежчиков-казаков, настроение отличное, 5 коммунистов, 16 сочувствующих [57].

      В апреле 1919 года была очередная попытка советских войск форсировать Донец. 23-й дивизии противостояли набранные из учащейся молодежи партизанские отряды, взявшие себе наименования первых отрядов партизан, ставших легендарными.

      1(14) апреля партизаны вступили в бой с частями 9-й советской армии у хуторов Мечетный - Чекунов, были стычки конных частей. Красные, предчувствуя прорыв, перебросили на плацдарм конницу для преследования. 2(15)-го чернецовцы выдержали 12-часовой бой и удержали позиции.

      На следующий день партизаны повели наступление на хутор Чекунов из-за речки Лихой. Наступали три батальона - семилетовцы, дудаковцы и чернецовцы. Из хутора Чекунова красные поднялись в контратаку. Небольшой отряд красной кавалерии (80 сабель отдельного дивизиона Колесова и 60 сабель усть-медведицких казаков Блинова - все, что смогли переправить в половодье) ударил по семилетовцам с фланга. Те сначала из-за лампас приняли конницу за свою, но потом открыли огонь в упор. Казаки Блинова были отбиты, зато Колесов со своими людьми прорвался сквозь цепь, с тыла атаковал батарею, захватил ее и стал с трофеями пробиваться обратно. Дудаковцы повернули ряды, чтобы спасать орудия. Три атаки красной конницы Колесова были отбиты огнем цепей. Навстречу Колесову с фронта атаковал Блинов, приведший в порядок свой отряд. Дудаковцы отбивались во все стороны и даже не дали увезти партизанские орудия. Красные, понеся потери, отошли за Донец. Здесь мы видим в деле нового лидера красных усть-медведицких казаков Михаила Федосеевича Блинова, бывшего урядника 3-го Донского полка царской армии, который с 60 казаками бросается на три батальона.

      Силы большевиков на Дону и Донце с начала зимнего наступления резко сократились. 8-я армия под Луганском сократилась до 12 тысяч. 20-тысячная 9-я армия, состоявшая из трех дивизий, растянулась на 200 километров по фронту [58]. 10-я армия, более многочисленная растянулась на 340 километров. Причиной сокращения численности войск были эпидемии. Весной 1919 года тиф вывел из строя 40-50 % личного состава 9-й армии [59].

      К середине мая мироновской коннице вернули наименования и номера полков. На 15 мая один из полков мироновской конной бригады - 2-й - состоял из 409 сабель, другой - побывавший на плацдарме под Репной - из 119 [60]. Командование признавало: «В полку стала сказываться усталость от непрерывных боев. Началась деморализация, побеги из полка, переход на сторону врагов. Заколебалась вера в победу» [61]. /156/ Дисциплина в войсках изначально была не на высоте. Сами красные отмечали в донецких станицах «разгромы магазинов, грабежи, самочинные обыски, творимые красноармейцами» [62].

      Тогда же, в мае 1919 года, началось отступление Южного фронта с Донца и Маныча на север. В это же время объявляется новый источник пополнения красных казачьих полков и не только казачьих.

      В тылу Южного фронта с 10 марта 1919 года шло Верхне-Донское (Вешенское) казачье восстание, вызванное политикой расказачивания.

      Против повстанцев среди других войск были посланы красные хоперские казаки - 3-й имени Степана Разина полк, переименованный в 5-й дивизион (на начало мая 1919 г. 27 «инструкторов», 373 сабли, 3 пулемета) [63].

      Политработники экспедиционных войск сообщали 19 апреля 1919 г.: «5-й дивизион - ни политкома, ни политических работников, но все красноармейцы знают, что поднятое восстание должно быть подавлено. В политическом отношении бессознательны» [64]. Однако известно, что командир дивизиона в первых числах мая 1919 г. дважды срывал наступление на повстанцев, ссылаясь на отсутствие патронов [65], и именно в это время повстанцы начали переговоры с советскими частями. Судя по всему, поведение командира красных казаков было не случайным.

      Помимо 5-го дивизиона, против вёшенских повстанцев выставили свои отряды казаки соседних хоперских станиц.

      Специально для подавления восстания большевиками был сформирован Федосеевский (по названию станицы) казачий полк. Объявлено было, что «полк будет распущен, когда будут уничтожены вёшенские бандиты» [66]. Приказ № 1 по Федосеевскому революционному полку вышел 2 апреля 1919 года. Командиром полка был назначен Ф. Абрамов, помощником командира - Щедров, адъютантом полка - Каехтин. Комиссаром полка был назначен Митрофан Патрин. Командирами сотен стали: Бочков Козьма, Буданов Иван, Кузнечиков Тихон, Потапов Федор, Сиволобов Михаил.

      Командирам сотен было предложено самим назначить себе помощников и взводных. «Как провиант, так и фураж брать у жителей под расписки и таковые предоставлять в штаб полка» [67].

      При поступлении в полк казаки должны были взять у хуторского комиссара удостоверения о политической благонадежности. Объявлялось: если получивший удостоверение изменит, комиссар и его семья будут уничтожены. Так же на удостоверении должны были расписаться три благонадежных лица и тоже отвечать в случае измены [68].

      Оружие (винтовки и орудие) в полк было доставлено из 5-го Заамурского конного полка, который тоже участвовал в подавлении восстания и считался лучшим полком 9-й армии. /157/

      С 20 апреля полк стал называться «Федосеевский Красный имени Ленина полк».

      Количество бойцов [69]:
      1 -я сотня     77
      2-я сотня      97
      3-я сотня      64
      4-я сотня      111
      5-я сотня      79

      Вскоре 5-я сотня была расформирована, казаки влиты во 2 и 3 сотни.

      Из всех федосеевских красных казаков повстанцы отметили почему-то одного Щедрова, помощника командира полка - «казак-сволочь - Щедров хутора Попова станицы Федосеевской как подлая гнида и Иуда предал своих братьев, взбаламутил казаков ленинской агитацией и перешел на сторону красной банды, сформировал 3 эскадрона хоперских казаков и был хорошо вооружен» [70].

      Видимо, Щедров действительно был инициатором формирования полка, а Ф. Абрамов, известный красный казак, в прошлом офицер, прибыл уже «на готовое».

      Полк участвовал в боях с повстанцами с 5 апреля 1919 г.

      Другие хоперские части, сформированные драться с повстанцами, носили названия своих станиц, но были и не менее громкие названия в честь коммунистических вождей: Казачий отряд им. Карла Маркса - 40 пеших, 74 конных, 1 пулемет; Бузулуцкая сотня - 156 конных, 1 пулемет; Кумылженская сотня - 66 конных; Слащевская сотня - 71 конный, 1 пулемет [71].

      В политотделе 9 армии считали: «Эти казачьи формирования можно даже назвать батальонами смерти, так как они с бандитами могут драться только насмерть, ни те, ни другие в плен не берут. Такие казаки представляют великолепный боевой материал» [72]. Действительно, казаки-добровольцы усердно приглашались в Заамурский полк, «где все выдадут» [73].

      Однако с 18 апреля начались побеги красных казаков к повстанцам. Личный состав полка постоянно сокращался. 9 мая - 197 сабель, 2 пулемета; 4 июня - 108 сабель. Комсостав был сменен. В июне полком командовал Щедров Емельян при политкоме Упмале Карле.

      В ответ по экспедиционным войскам вышел приказ № 9 от 3 мая, запрещающий принимать в ряды войск добровольцев из местных жителей [74].

      17 мая член РВС Южного фронта Сокольников писал комиссару Хоперского округа Ларину: «Измена некоторых эскадронов хоперцев показывает, что формирование добровольческих дружин, находив-/158/-шихся всецело в вашей ответственности, проводилось без всей предписываемой вам осторожности и фильтровки». Ненадежных предписывалось разоружить [75].

      В мае 1919 года, когда началось наступление белых, советское командование отмобилизовало 5 тысяч хоперских казаков, чтобы их после не мобилизовали белые. Описывая настроения этих мобилизованных, политработники сообщали: «при отправке они были уверены, что идут на Колчака», чтобы избежать перехода работники Хоперского округа предполагали использовать [их] на Западе, на Востоке тоже есть казаки (психологическое состояние - безразличие) [76].

      Однако посланные на Западный фронт казаки в августе 1919 года частично ушли к полякам [77], частично были зачислены в Донской кавалерийский корпус Ф. К. Миронова и вместе с ним взбунтовались [78].

      Казачьи части, боровшиеся с повстанцами, уходили с Красной армией вместе с семьями. Так, при отступлении с красными ушли 200 семей из станицы Федосеевской [79]. Отряд им. Карла Маркса был влит в 5-й Заамурский конный полк.

      Хоперские казачьи сотни были включены в состав 36-й стрелковой дивизии и впоследствии сведены в Хоперский полк. Политкомы считали, что настроение в полку очень хорошее [80].

      Зато «...весьма напряженным было состояние частей 23 кавбригады, укомплектованной донцами, в связи с оставлением Донской области» [81]. Но постепенно количество красных казаков Мироновской бригады, отступившей с Донца, стало расти: на 1 июля 1919 г. - 982 сабли, на 15 августа 1919 г. - 1263 сабли, на 15 сентября 1919 г. - 1431 сабля [82].

      В августе, когда Красная армия начала новое наступление на Дон, из кавалерийских бригад 14-й, 23-й и 36-й стрелковых дивизий была создана конная группа под командованием М. Ф. Блинова, но бригады сохранили свой состав и свою нумерацию. В результате Августовского наступления Красной армии фронт остановился на линии верхнего течения Дона. Большевики вновь заняли Хоперский округ и большую часть Усть-Медведицкого.

      На сентябрь 1919 г. в 9-й армии кавалерию составляли 14 кавбригада - 1-й Донской, 2-й и 5-й Заамурский полки - командир А. И. Бочаров; 23-я кавбригада - 1-й, 2-й, 3-й Донские полки - командир С. П. Крюков, 36-я кавбригада - 1-й Камышинский, 2-й Хоперский, 3-й Саратовский полки - командир В.П. Лысенко [83].

      15 сентября 1919 года состоялось известное заседание РВСР о создании конницы [84]. И примерно в это же время донская казачья конница генерала П. И. Коновалова начала стремительное наступление, повторно вытесняя большевиков с территории Дона. Если 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в это время выходил из рейда в районе /159/ Воронежа, то 2-й Донской корпус Коновалова шел как раз по территории Хоперского округа.

      Коннице Мамонтова, а затем и коннице Коновалова активно противостояла конная группа 9-й армии под командованием М. Блинова, в эту группу входила и описываемая нами усть-медведицкая красная казачья конница. В боях красные казаки несли потери. Так, 4 октября 1919 г. «казачья бригада была прижата к реке Усмань Воронежской губернии, спаслись, кто у переправы и у кого быстрые кони» [85].

      После боев под Новохоперском личный состав бригад резко сократился. На 15 октября 1919 г. в 14 бригаде - 425 сабель, в 23-й бригаде - 779 сабель, в 36 бригаде - 133 сабли [86]. Как видим, лучше других сохранилась усть-медведицкая конница.

      28 октября погиб командир 3-го Донского революционного казачьего полка 23-й кавбригады Е. Ф. Быкадоров, чье имя впоследствии было присвоено 1-му (15-му) Донскому полку этой бригады. Двумя другими полками бригады в это время командовали Зубков и Вахрамеев. Бригадой командовал Акимов.

      31 октября после тяжелейших боев конная группа насчитывала всего 400 сабель. Но в полевом штабе РККА считалось, что она еще вполне боеспособна, на 1 ноября у Блинова в штабных документах числилось 898 сабель [87].

      17 ноября 1919 года не выходившая из боев конная группа была переименована в «кавалерийскую дивизию 9-й армии» под командованием того же М.Ф. Блинова, который к тому времени стал кавалером Ордена Красного Знамени (июнь 1919 года, № 22).

      22 ноября 1919 года Блинов был смертельно ранен около Бутурлиновки на территории Воронежской губернии. Командуемая им кавалерия после жестоких боев в конце ноября насчитывала всего 200 сабель, подошедшее 30 ноября пополнение из 350 кубанцев [88] позволило довести личный состав новообразованной кавалерийской дивизии до численности полка.

      После смерти Блинова дивизию принял И. И. Брониковский, комиссаром дивизии с 7 ноября 1919 г. был И. А. Рожков.

      К концу 1919 г. РВСР в контексте решений о создании конницы решил проинспектировать наличные казачьи части. 6 ноября Ивану Каширину, бывшему офицеру Оренбургского казачьего войска была направлена бумага: «Предлагаю Вам с получением сего отправиться в район Юго-Восточного фронта для выяснения хода формирования казачьих войсковых частей и их фактического состояния. Каменев, Гусев, Лебедев» [89].

      Казачий отдел ВЦИК рекомендовал казаков брать в армию на общих основаниях, «та сотня или две сотни мобилизованных одной станицы /160/ будут только тогда реальной военной силой, когда одностаничники не будут распылены в разных частях» [90].

      Людские ресурсы на Дону были исчерпаны. Так, 1 ноября 1919 Иловлинский станичный ревком сообщал: «Все граждане мужского пола до 40 лет забраны в ряды Красной армии, а по 52 года взято кадетами» [91]. И авторы истории кавалерийской дивизии имени Блинова писали, что во время решающего наступления Красной армии в конце 1919 года «пополнения людей проводились, главным образом, за счет добровольцев из казаков и, зачастую даже, бывших белых» [92]. Казаками пополняли не только казачьи полки, но и такие как Заамурский, Камышинский, Саратовский.

      Кавалерийская дивизия 9-й армии очень быстро восстановила и штатный состав и боеспособность. В декабре у Усть-Хоперской дивизия разбила 4 конных полка белых и взяла 400 пленных. Затем участвовала в боях на Маныче и в Егорлыцком сражении. С 4 февраля 1920 года командовать дивизией стал ее комиссар И. А. Рожков, на комиссарскую должность с 10 февраля вступил С. С. Друян.

      27 февраля 1920 года дивизии были присвоены №2 и почетное название «имени Блинова». Это имя дивизия гордо пронесла все межвоенные годы и годы Великой Отечественной войны. Она первой из всех кавалерийских дивизий РККА стала гвардейской и закончила Великую Отечественную войну как 1-я гвардейская кавалерийская Ставропольская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия имени т. Блинова.

      6 марта 1920 года в дивизии провели реорганизацию, доводя ее до штатов шестиполковой кавалерийской дивизии. 1-й Донской казачий полк бывшей 14-й бригады, созданный в 1919 году 3-й Донской полк из 23-й бригады и 2-й Хоперский полк были расформированы.

      В дивизии в это время насчитывалось 1400 коммунистов в 22 ячейках.

      Временно дивизию включили в состав Конной армии, но когда буденовцы были посланы на фронт против поляков, 2-ю кавалерийскую дивизию оставили для борьбы с Махно. 24 мая 1920 года ее бросили против Врангеля.

      2-я кавалерийская дивизия имени Блинова одной из первых встретила части генерала Врангеля, которые начали высадку в Таврии и переход через Перекоп.

      8-9 июня 1920 г., маневрируя и сдерживая натиск белых, 1-й Донской казачий полк («быкадоровцы») уничтожил волчий батальон Шкуро.

      В бою красные казаки изрубили 200 белых калмыков и 200 взяли в плен [93]. И лишь когда Врангель ввел в дело танки, «части дивизии в беспорядке вылетают в поле и начинают отход» [94].

      12-15 июня дивизия по тылам развернувшихся в Таврии белых идет в рейд на Перекоп. 12 июня красные казаки изрубили пока еще /161/ спешенные белые Калединский и Баклановский полки (потери белых - 800 убитых) и ушли на соединение с 13 армией [95].

      28 июня 1920 г. командиром 2-й кавалерийской дивизии был назначен известный «революционный матрос» П. Е. Дыбенко, а саму дивизию включили в состав 1-го конного корпуса Жлобы. Это был бывший конно-сводный корпус расстрелянного к тому времени Б. М. Думенко, пополненный пленными казаками. На 1 июня 1920 года он насчитывал 7153 сабли. [96]

      Корпус Жлобы пытался прорваться в тыл Русской армии Врангеля, чтобы способствовать наступлению главных сил Красной армии на этом фронте. Но из-за некомпетентности корпусного командования белые смогли окружить красную кавалерию пехотой. «Корпус Жлобы был рассеян и только 2-я кавалерийская дивизия вышла из окружения более или менее организованно» [97]. Впрочем, уточнялось: «Вышедшая из окружения с наименьшими потерями более организованно 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова потеряла обозы, всю артиллерию и много бойцов» [98].

      4-26 июля 1920 г. дивизия находилась в резерве. С 17 июля вместо «революционного матроса» Дыбенко по просьбе бойцов во главе дивизии вновь был поставлен И.А. Рожков.

      В последующих боях командир 2 кавалерийской бригады дивизии Крюков (бригаду составляли усть-медведицкие красные казаки) был награжден орденом Красного Знамени за бой в колонии Розенталь, где его бойцы разбили Дроздовский полк и взяли 200 пленных.

      16 июля 1920 г. уцелевшие части корпуса Жлобы были переформированы во 2-ю конную армию. 6 сентября 1920 г. к радости красных казаков командование армией принял Ф. К. Миронов.

      5 октября 1920 года произошло переименование полков дивизии:

      5-й Заамурский - 5-й Заамурский
      2-й кавалерийский - 6-й
      1-й Донской - 7-й Быкадоровский
      2-й Донской - 8-й Таманский
      1 -й Камышинский - 9-й Камышинский
      3-й Саратовский - 10-й Саратовский.

      В октябре 1920 г. начались победоносные бои 2-й конной армии. Врангелевская конница под командованием генерала Н. Г. Бабиева форсировала Днепр и пыталась расширить плацдарм для переправы других частей Русской армии и начала наступления в сторону польских войск.

      В октябре в боях на правом берегу Днепра с конницей Бабиева был убит комиссар 2 бригады 2-й кавалерийской дивизии Семен Михайлович Унтерслак [99]. /162/

      Конница Бабиева была разбита. 2-я конная армия вместе с другими частями фронта перешла в наступление на Русскую армию П. Н. Врангеля. Во время стремительного движения к Перекопу 29 октября 1920 г. погиб командир 2-й кавалерийской дивизии И. А. Рожков. Командование принял В. Я. Качалов. После боев на подступах к Перекопу, когда красные и белые ударные силы фактически ополовинили друг друга, 2-я конная армия, поддерживая красную пехоту, ворвалась в Крым, отбила контратаки белой конницы генерала Барбовича и преследовала противника до самой его погрузки на пароходы.

      Фронты гражданской войны на Юге формально были ликвидированы, но блиновцы и вместе с ними красные усть-медведицкие казаки продолжали бои против войск Махно и других атаманов.

      6 декабря 1920 г. 2-я конная армия была переформирована во 2-й конный корпус.

      После тяжелых боев специальная инспекция проверила корпус и проанализировала состояние красной кавалерии. Наряду с небрежным отношением к оружию и лошадям (исключение составлял лишь 5-й Заамурский полк), инспекция отметила негативное влияние массового включения в кавалерию казаков: «Кроме того, широкою волною влилось красное казачество, поведшее «свою линию», в чем главный тормоз на пути нашей конницы к регулярству» [100].

      2-я кавалерийская дивизия была охарактеризована кратко, но емко - «Главный контингент дивизии - донские и частью кубанские казаки - как боевой материал отличный, но мало склонный к регулярству... Во всех отношениях стоит в корпусе выше других» [101].

      П р и м е ч а н и я
      1. Футорянский Л. И. Казачество России в огне Гражданской войны (1918-1920 гг.). Оренбург: ГОУ ОГУ, 2003. - 474 С.
      2. Воскобойников Г. Л., Прилепский Д. К. Борьба партии за трудовое казачество. 1917-1920. Грозный. 1980. С. 39.
      3. Венков А. В. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону: Логос, 1995. С. 96.
      4. Пащинский В. Большой Войсковой Круг 1918 года Всевеликого Войска Донского (Алфавитный
      список депутатов, цифры о них и диаграммы). [Новочеркасск. 1918]
      5. Донская летопись. Т. I. Белград, 1923. С. 277.
      6. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. М., 1920. С. 190.
      7. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1.: 1917-1918 гг. М., 1990. С. 213.
      8. Ружейников И. Среди казаков // Известия ВЦИК. 1918. №144. 11 июля. С. 2.
      9. Копия протокола заседания Михайловского станичного Совета // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 81. Д. 1. Л. 11.
      10. Черничкин С. Н. В боях и походах / Помнят степи донские. Ростов-на-Дону, 1967. С. 245. /163/
      11. Болдырев Ю. Ф. Из истории создания советских отрядов крестьянской и казачьей бедноты на северном Дону (март - август 1918 г.) // Историко-краеведческие записки. Вып. IV. Волгоград. Нижне-Волжское кн. изд-во, 1977. С. 30, 31.
      12. Доклад о положении на Верхнем Дону. ГАРФ. Ф.1235. Оп.84. Д.9.
      13. ГАРФ. Ф.1235. Оп. 84. Д. 7. Л. 273-273об.
      14. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 15.
      15. Там же. Л. 59.
      16. Донская летопись. Т. 1. Белград, 1923. С. 277.
      17. Письмо Ф. К. Миронова военруку СКВО. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 477. Л. 243.
      18. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 127.
      19. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 431. Л. 94.
      20. Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. Сб. док-тов / Ред. Г. Д. Обичкин и др. Август - октябрь 1918 г. М., 1969. С. 444.
      21. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 81. Д. 2. Л. 265.
      22. Боевой путь блиновцев: история боев и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930. С. 32.
      23. Известия ВЦИК. 1918. 24 июля (№ 155).
      24. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 493. Л. 61.
      25. Боевой путь блиновцев: история боёв и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930.
      26. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 113. Л. 4-4об.
      27. Бабин Е. На Дону / Правда. 1918. 24 авг.
      28. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 50. Л. 26-26об.
      29. Голиков Г. Е. 23-я стрелковая / В боях за Царицын. Сталинград, 1959. С. 219.
      30. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году // Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №4. С. 77.
      31. Боевой путь блиновцев... С. 36.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Венков А. В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917—1920 гг. Вып. 1. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2014. С. 12.
      35. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году... С. 77.
      36. Там же. С. 78.
      37. Борьба за власть Советов на Дону. Ростов-на-Дону. 1957. С. 383.
      38. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 11. Л. 77.
      39. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 111об.
      40. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 108. Л. 21-22.
      41. Москвичи на фронтах гражданской войны. М., 1960. С. 226.
      42. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 44. Л. 170.
      43. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 33.
      44. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 87об. - 88.
      45. Там же. Л. 95.
      46. Там же. Л. 111.
      47. Там же. Л. 117.
      48. Там же. Л. 162.
      49. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 321об.
      50. Там же. Л. 322.
      51. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 188. Л. 21. /164/
      52. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 285.
      53. РГВА. Ф. 964. Оп. 1. Д. 22. Л. 46-46об.
      54. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 184. Л. 506.
      55. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 299.
      56. Там же. Л. 352.
      57. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 481.
      58. Мерецков К. А. На службе народу. М., 1971. С. 36.
      59. Липецкий С. В. Ленинское руководство обороной страны (1917 - 1920). М., 1979. С. 188.
      60. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 112. Л. 436.
      61. Боевой путь блиновцев... С. 31.
      62. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 11-12.
      63. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      64. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 247.
      65. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 102.
      66. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.
      67. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-2.
      68. Там же.
      69. Там же. Л. 2. 70
      70. Кочетов Е. Ф. Донские казаки. Летопись для потомков // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (3). 2010. С. 193.
      71. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      72. РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 217. Л. 8об.
      73. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.
      74. РГВА. Ф. 1398. Оп. 1. Д. 718. Л. 6.
      75. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 192. Л. 179-179об.
      76. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 324.
      77. Венков А. В. Донские казаки на польском фронте в 1919 году // Вестник ВолГУ. Серия История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т.22. №6.
      78. Венков А. В. Мятеж Донского казачьего корпуса Миронова: хронология событий // Смутные времена в России начала XVII и начала XX столетий: природа и уроки: международная научная конференция (2018; Волгоград): [материалы] / - Волгоград: изд-во Волгоградского института управления - филиала ФГБОУ ВО РАНХиГС, 2018.
      79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 325об.
      80. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 146. Л. 35об.
      81. Боевой путь блиновцев.. .С.52.
      82. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 75.
      83. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 26. Л. 119. (См. также: Душенькин В.В. 2-я конная. М., 1968. С. 30).
      84. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 28. Л. 2.
      85. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 84. Д.7. Л. 272.
      86. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 77
      87. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М. 1978. С. 109.
      88. Боевой путь блиновцев... С. 61.
      89. РГВА. Ф. 6. Оп.6. Д.26. Л. 194.
      90. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 4. Л. 101.
      91. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 50. Л. 17.
      92. Боевой путь блиновцев... С. 64.
      93. Боевой путь блиновцев... С. 82. /165/
      94. Боевой путь блиновцев... С. 83.
      95. Боевой путь блиновцев... С. 84.
      96. РГВА. Ф.6. Оп.6. Д.47. Л. 1-12.
      97. Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 161.
      98. Боевой путь блиновцев... С. 86.
      99. Лушенькин В. В. Указ. соч. С. 156.
      100. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 317об.
      101. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 358-358об.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.