Творогов О. В. Хронографы Древней Руси

   (0 отзывов)

Saygo

Творогов О. В. Хронографы Древней Руси // Вопросы истории. - 1990. - № 1. - С. 36-49.

Стремление подчеркнуть, что история Руси неотделима от истории всемирной, было присуще уже Нестору - создателю Повести временных лет. Если его предшественники начинали повествование с деяний русских князей, то Нестор предпослал истории Русской земли историю славян, а самих славян упомянул в числе народов, которые, согласно библейской легенде, населили Землю после всемирного потопа: в перечень стран, располагавшихся в уделе Ноева сына Иафета между Эпиром, Иллирией и Лихтинией, был им вставлен этноним "славяне", а за перечислением народов, извлеченным из переводной хроники, следовал перечень племен, обитавших в пределах Киевской Руси1. Таким наивным приемом летописец как бы удостоверял равенство славян с другими народами и племенами, чья древность, уходящая в библейские времена, подтверждалась авторитетной иноземной хроникой.

Упоминания о европейских странах в Повести временных лет эпизодичны - лишь в тех случаях, когда речь идет о дипломатических сношениях Руси с этими государствами, о военных конфликтах или брачных связях. Но знакомящее с жизнью других народов "летописанье греческое" - переводная византийская хроника - ощутимо присутствует в сознании древнерусских книжников. Не случайно летописец походя упоминает, например, о знамениях, случившихся в правление сирийского царя Антиоха Эпифана или византийского императора Маврикия2, словно уверен, что имена этих исторических лиц его читателям хорошо известны. Сведения о всемирной истории они могли почерпнуть из известных на Руси уже в XI в. переводных византийских хроник - Георгия Амартола и Иоанна Малалы3. Хроника Амартола была завершена автором в IX в., а затем, еще на греческой почве, продолжена до середины X в.; Хроника Малалы доводила повествование до середины VI века. Обе хроники, как и другие средневековые всемирные хроники, имели сходную композиционную структуру. Они начинались с рассказа о "сотворении мира", затем следовала библейская история, история Навуходоносора и персидских царей, древнейшая история Рима, история Александра Македонского и его преемников в Египте и Сирии, вновь история Рима от Юлия Цезаря и до Констанция Хлора и, наконец, история Византии от Константина Великого до Юстиниана (в Хронике Малалы) или до Романа Лакапина (в Хронике Амартола).

Таким образом прослеживалась как бы единая линия династической преемственности, в начале которой стоял библейский Адам: библейским праотцам наследовали "судьи", затем цари Израильского и Иудейского государств, покоренных Вавилоном и Персией. Персидскую державу разгромил Александр Македонский, а Египет и Сирия, где правили династии, ведущие начало от его полководцев Птолемея Лага и Селевка Никатора, были в свою очередь покорены Римом. Римский император Константин Великий был первым императором, сделавшим своей столицей Константинополь - будущую столицу Византийской империи. История древнейшего Рима оказывалась также связанной с историей Трои (сын троянского вождя Энея Асканий основал в Италии Альба Лонгу), а отцом Александра Македонского средневековая историография называла последнего египетского царя Нектанеба II.

Нетрудно заметить, что за пределами этой магистральной линии исторической преемственности оказывалась античная Греция: Афины упоминаются лишь как объект посягательств Александра Македонского, опущена история республиканского Рима - весь период от изгнания Тарквиния Гордого до Юлия Цезаря (464 года по подсчету, имеющемуся в Хронике Малалы). Начиная с IV в. внимание хронистов сосредоточено лишь на Византии и ее соседях; остальная Европа будто не существует: ни агонизирующая Западная Римская империя, ни возникающие на ее развалинах варварские государства, ни Карл Великий, император, коронованный самим римским папой и вторгшийся в Северную Италию, в Хронике Амартола не упоминаются.

Впрочем, хроники отличались одна от другой по отбору материала: только в Хронике Малалы присутствуют рассказы о легендарных царях и героях античных мифов, излагается древнейшая история Рима от Энея до Тарквиния Гордого, а одна из книг хроники посвящена событиям Троянской войны; в Хронике Амартола зато очень подробно пересказана библейская история.

Тем не менее, византийские хроники дали возможность древнерусскому читателю ощутить свою страну частью мирового сообщества. С Византией, наследницей Римской империи, Русь поддерживала политические, религиозные и культурные контакты. "Линейность" исторического процесса, изображенного в хрониках, подчеркнутая "преемственность" великих держав впоследствии послужат оправданием для теории "третьего Рима", согласно которой Русское государство оказывается как бы единственным преемником "второго Рима": воспитанному на византийских хрониках древнерусскому историографу можно было позволить себе не принимать в расчет всю остальную Европу.

Полные тексты хроник Амартола и особенно Малалы, вероятно, не получили на Руси XI- XIV вв. широкого распространения: возможности переписки столь больших текстов были все же ограничены. До нас дошли только два пергаменных списка Хроники Амартола XIII-XIV вв., а полных списков Хроники Малалы мы вообще не знаем: ее текст известен лишь но фрагментам, вошедшим в состав различных хронологических компиляций. Но потребность в сочетании, излагавшем всемирную историю, была, и она восполнялась, как можно полагать, кратким "Хронографом по великому изложению", составленным в основной своей части по Хронике Георгия Амартола, и в меньшей: степени - по Хронике Малалы. Списки "Хронографа" до нас не дошли4.

Однако по мере того как возрастал интерес к всемирной истории и расширялись возможности древнерусских книжников, встал вопрос о создании более подробных хронографических сочинений. Стимулом могло послужить то, что известные Хроники Амартола и Малалы как бы дополняли друг друга и могли быть соединены с другими историческими сочинениями, в частности с эллинистическим романом об Александре Македонском ("Александрией"), так как о македонском царе в обеих хрониках лишь упоминалось. Древнейшим из известных нам хронографических сводов является хронограф, составленный в середине XIII в. и объединивший библейские книги, выписки из Хроники Малалы, "Александрию" и "Историю Иудейской войны" Иосифа Флавия. Но ни этот хронографический свод, открытый и изученный В. М. Истриным, ни другой, названный Троицким хронографом, ни обширный хронограф, условно называемый первой редакцией Летописца еллинского и римского, не получили широкого распространения. (Взаимоотношение редакций Еллинского летописца - особая проблема. Для нас здесь существенно лишь то, что вторая редакция, несомненно, создана позднее, чем первая, хотя и не восходит к ней непосредственно, как это считалось ранее.) Подлинными вершинами древнерусской хронографии явились два памятника: так называемая вторая редакция Летописца еллинского и римского и Русский хронограф в нескольких своих разновидностях.

В 1903 г. В. М. Истрин, казалось бы, установил, что Летописец еллинский и римский второй редакции (ЕЛ-2) существовал уже в середине XIII века. Впоследствии новые наблюдения заставили отказаться от этой датировки. В действительности ЕЛ-2 был составлен, по-видимому, в середине XV века. Эта датировка текстологически обоснована и к тому же оправдана современными представлениями о развитии историографической мысли в тот период. Это было время бурного развития летописания. В частности, именно в середине века был составлен летописный свод (так называемый Свод 1448 г.), объединивший великокняжеское и новгородское летописание. Интерес к всемирной истории в те годы был исключительно велик. Характерно, например, что краткими хронографами предваряются тексты некоторых летописей (например, Летописи Авраамки и Тверской летописи); что большая часть дошедших до нас списков Хроники Амартола, ЕЛ-2, Полной хронографической палеи и других памятников, содержащих изложение всемирной истории, относится ко второй половине XV - началу XVI в., причем некоторые из рукописей имеют точные даты: сборник, объединяющий Хронику Георгия Амартола и Хронику Георгия Синкелла, датирован 1452 г.; два списка Хроники Амартола - соответственно 1453 и 1456 гг.; список Полной хронографической палеи - 1477 г.; список ЕЛ-2 из собрания Библиотеки АН СССР (БАН) - 1485 годом.

Именно на рубеже XV-XVI вв. древнерусские книжники знакомятся и с новыми хронографическими и историческими источниками - сокращенной переработкой сербского перевода византийской Хроники Иоанна Зонары, так называемым "Паралипоменом", с болгарским переводом византийской Хроники, написанной в XII в. Константином Манассией, с особой редакцией романа об Александре Македонском - Сербской Александрией, старший список которой также имеет точную дату - 1491 год. В это же время осуществляется перевод огромного латинского романа Гвидо де Колумна "Historia destructionis Troiae" ("История разрушения Трои"), воспринимавшегося как историческое повествование.

Итак, ЕЛ-2 был составлен, вероятно, в середине XV века. Принятое в науке заглавие памятника условно: первая редакция Летописца имеет пространный заголовок, начинающийся словами "Летописец еллинский и римский" (то есть содержащий греческую и римскую - собственно Рима и Византии - историю). Все дошедшие до нас списки ЕЛ-2 не имеют начала: либо утрачены первые листы, либо текст ЕЛ-2 без вводной части (так мы называем текст от начала памятника до рассказа о пророке Данииле; вводная часть ЕЛ-2 в основном сходна с началом первой редакции Летописца) присоединен к тексту библейских книг или к тексту Хроники Амартола. От Летописца первой редакции ЕЛ-2 отличается не только своим составом (круг источников его значительно расширен), но и внешним оформлением. Если в первой редакции заголовки лишь вычленяли компоненты текста и носили, так сказать, источниковедческий характер ("Слово 7-е лет здания миру", "Слово 9-е", "Слово 16-е, лета Иустиниана царя и падение" и т. д.: это отсылки к соответствующим книгам Хроники Иоанна Малалы - 7-й, 9-й, 16-й), то в ЕЛ-2 текст расчленен на главы и более мелкие композиционные единицы, условно именуемые статьями, названия которых отражают прежде всего содержание данного фрагмента. Так, глава "Царство 5 Уалентово, иже царствова в Константине граде" имеет в своем составе статьи: "О избиении мних", "Чудо о хромом", "Чудо о слепом" и др. Эти заголовки пишутся, как правило, киноварью и существенно помогают ориентироваться в огромном тексте памятника, который занимает в переводе на привычные нам меры исчисления объема около 30 печ. листов.

ЕЛ-2, как и другие всемирные хроники в византийской и древнерусской традиции, начинает повествование от "сотворения мира". Но несколько неожиданным является состав и источники вводной части ЕЛ-2: наряду с библейскими книгами, которые изложены в наикратчайшем пересказе, здесь используется Хроника Иоанна Малалы. В изложении древнейшей истории Малала причудливо сочетает античные мифы и библейские легенды: боги Кронос и Зевс оказываются у него потомками Хама, сына Ноя; "ангелы божьи" становятся участниками гигантомахии - битвы богов с гигантами; наряду с рассказами о библейских персонажах, Малала сообщает о Геракле, Персее, Медузе Горгоне, Эдипе и других героях античных мифов. В ЕЛ-2 эти экскурсы Малалы в античную мифологию переданы в значительном сокращении, но все же присутствуют рядом с пересказом библейских книг.

Следующий раздел ЕЛ-2, казалось бы, опровергает только что сказанное: в памятник включен полный текст библейской книги пророка Даниила, к тому же с толкованиями. Но интерес именно к этой книге, как можно предположить, вызван в значительной мере ее сюжетными особенностями: здесь и мелодраматическая история невинной Сусанны, оклеветанной сластолюбивыми старцами, и столь привлекательные для средневекового читателя рассказы о пророчествах и вещих снах, и описания превратностей судьбы, когда вчерашний царь становится жалким рабом победителя. История пророка Даниила рассматривается на историческом фоне: он пророчествует вавилонским царям Навуходоносору и Валтасару, персидскому царю Киру. Эта сюжетность и богатство исторического (как полагали составители и читатели ЕЛ-2) материала, вероятно, и привлекши внимание именно к данной книге. Но примечательно, что составитель ЕЛ-2 счел нужным поместить в текст книги несколько вставок, с помощью которых стремился соотнести деяния Даниила с определенными периодами политической истории Вавилона и державы Ахеменидов. В хрониках (и, соответственно, в ЕЛ-2) в изложении истории стран Востока допускались существенные искажения. Так, последним вавилонским царем был Набонид, а красочно изображенный в библейских книгах и хрониках царь Валтасар - загадочный образ. Это имя носил сын Набонида, возглавлявший войско в войне с персами, но правление его после пленения Набонида Киром (а не "Дарием Мидянином", как сказано в Хронике Малалы) было кратким и номинальным.

Доведя повествование о странах Востока до времени Дария III Кодомана, побежденного в 331 г. до н. э. Александром Македонским, составитель ЕЛ-2 обращается к более глубокой древности - ко времени основания Рима. Древнейший период римской истории дается по Хронике Малалы, и в традициях этого источника исторические легенды сочетаются с античными мифами: рассказывается о пребывании в Италии Геракла, о бегстве Энея из- под стен Трои (попутно приводятся история Энея и Дидоны, эпизоды из странствий Одиссея). Затем в ЕЛ-2 излагается история первых римских царей от Ромула до Тарквиния Гордого. Республиканский период римской истории опущен, но период от изгнания Тарквиния Гордого (509 г. до н. э.) до объявления Юлия Цезаря пожизненным диктатором (44 г.) назван: по словам хрониста, "ипаты" управляли Римом 464 года (так обозначен период Римской республики).

Заключив изложение римской истории приведенной хронологической выкладкой, составитель ЕЛ-2 обращается к истории Александра Македонского: он вводит в текст памятника "Александрию" - обширный эллинистический роман о жизни и подвигах знаменитого полководца, значительно дополненный, по сравнению с текстом "Александрии", читавшимся в первой редакции Летописца. Трудно переоценить то богатство исторических и географических сведений, которые предлагала своим читателям "Александрия": ведь ее действие развертывалось на огромных пространствах от Рима на западе до Инда на Востоке, в ней описывались политическая, религиозная жизнь и быт различных народов; персонажами романа являлись исторические лица, чья судьба будет привлекать к себе внимание не только европейских историков, но и людей искусства - писателей, художников, композиторов - еще многие века. Разумеется, в "Александрии" значителен элемент легендарного и откровенно фантастического: это касается прежде всего описания диковинных земель, которые посещает Александр, и сказочных их обитателей; существенно отличается от действительности описание жизни и деяний македонского царя: Александр не был сыном египетского царя Нектанеба, он не завоевывал Рима и Карфагена, не посещал Иерусалима и не беседовал с еврейским первосвященником, жена царя Роксана не была дочерью Дария и т. д. Но подобные исторические легенды были свойственны всей средневековой историографии.

"Александрия", читавшаяся в ЕЛ-2, не получила самостоятельного распространения в древнерусской книжности, но уже с конца XV в. на Руси становится распространенной другая редакция того же эллинистического романа - "Сербская Александрия", русская редакция которой известна более чем в 150 списках, что убеждает в устойчивом интересе читателей к судьбе и деяниям прославленного полководца древности5. Вслед за "Александрией" в ЕЛ-2 идут рассказ о преемниках Александра в Египте и Сирии (озаглавленный несколько неожиданно: "Начало царства Царяграда"), а затем - обширный раздел об истории Рима. Даже если составитель ЕЛ-2 ограничился бы извлечениями из основных своих источников - хроник Амартола и Малалы, то и в этом случае история Рима оказалась бы изложенной достаточно полно; особое внимание уделялось перечню правителей: упоминаются все римские императоры, в том числе и те, чье правление продолжалось лишь несколько месяцев (такие, как Пертинакс, Дидий Юлиан, Гордиан, Бальбин или Пупиен). Но составитель ЕЛ-2 стремится рассказать о важнейших событиях как можно обстоятельнее и поэтому дополняет рассказ хроник обширными извлечениями из других источников.

Эта редакторская инициатива таила в себе немалую опасность. Мы не знаем, мог ли составитель ЕЛ-2 учесть печальный опыт своих предшественников, когда механическое сложение больших по объему источников приводило к тому, что новая компиляция становилась чрезмерно громоздкой. Но во всяком случае, русский книжник XV в. пошел иным, чрезвычайно продуктивным путем. Он сократил свой основной (и самый значительный по объему, если не считать "Александрии") источник - Хронику Георгия Амартола, опустил некоторые фрагменты, содержащие богословские рассуждения или подробности истории церкви, и благодаря этому удельный вес повествования на темы собственно исторические существенно возрос6. Это сокращение позволило ему без ущерба для общего объема труда дополнить повествование извлечениями из ряда новых источников.

В состав ЕЛ-2 был введен обширный рассказ о взятии Иерусалима Титом, извлеченный из средневековой еврейской хроники "Иосиппона"7, причем этот рассказ был интерполирован вставками из Хроники Амартола. В состав главы, повествующей об императоре Октавиане Августе, вошли извлечения из "Жития Богородицы", написанного Епифанием Кипрским. При изложении истории Византии составитель ЕЛ-2 вводит ряд значительных по объему фрагментов из "Жития Константина и Елены" - памятника, уделяющего основное внимание политическим и военным деяниям императора, а отнюдь не его христианским добродетелям. В главу, посвященную императору Юстиниану, вставлена отдельная повесть о создании храма Софии в Константинополе, в главу об императоре Феофиле - особое сказание о нем. Но этим редакционная работа русских хронистов не ограничивалась: повествование о римских и византийских императорах в ЕЛ-2, как и в первой редакции Летописца, составлено на основе Хроники Амартола с постоянным вкраплением фрагментов из Хроники Малалы. ЕЛ-2 привлекает еще один источник: из "Хронографа по великому изложению" он берет сведения о христианских святых в: мучениках. Этот материал в виде кратких выборок обычно завершает статьи о римских и византийских императорах.

Чем ближе к современности продвигалось повествование, тем больше создатель ЕЛ-2 ощущал недостаток в источниках. Хроника Малалы заканчивалась изложением событий VI в., Хроника Амартола с его продолжателем - событиями X века. У составителя ЕЛ-2 не было источника, с помощью которого он смог бы изложить события последующих пяти веков. И он, еще недавно включавший в текст такие обширные произведения, как "Житие Константина и Елены" или "Сказание о построении Софии Цареградской", вынужден был довольствоваться малым: после завершения повествования Амартола он воспроизводит статью "Царие, царствующие в Цариграде, православний же и еретици", содержащую краткие справки об императорах от Никифора Фоки до Мануила Палеолога. Этот перечень, впрочем, разорван одной вставкой: дойдя до упоминания императора Алексея Дуки Мурцуфла, составитель ЕЛ-2 не мог отказать себе в удовольствии включить подробный рассказ о византийских событиях, принадлежащий русскому автору, - "Повесть о взятии Константинополя от фряг", читаемую в ряде русских летописей под 1204 годом.

Существовало предположение, что ЕЛ-2 и был завершен в те годы, когда в Византии правил Мануил Палеолог (1391 - 1425). Более того, из последней фразы ЕЛ-2 "Мануила Палеолога сын его лето, православен", казалось бы, следовало, что ЕЛ-2 был составлен в 1392 г. - на втором году царствования Мануила8. Однако такое заключение было бы слишком категоричным: на втором году царствования Мануила (или вообще в пределах его царствования, когда итоговый подсчет произвести было невозможно) была составлена статья "Царие, царствующие...", включенная в полном своем виде в ЕЛ-2.

Итак, ЕЛ-2 - свод всемирной истории. Рассказ о взятии Константинополя в 1204 г. крестоносцами относится также к истории Византии, хотя и написан русским автором. Но в ЕЛ-2 читаются еще три фрагмента, извлеченные из русской летописи: рассказ о призвании варягов, рассказ о походе Олега и рассказ о походе Игоря на Царьград. Летопись, явившаяся источником этих вставок, была сходна с Софийской первой летописью, или, во всяком случае, с такой летописью, которая восходила к предполагаемому Своду 1448 г., то есть соединяла в себе московскую и новгородскую летописные традиции. Включение этих незначительных по объему фрагментов отнюдь не указывает на попытки составителя ЕЛ-2 соединить всемирную историю с русской: не случайно два из трех летописных фрагментов тематически связаны с византийской историей - сообщения о походах русских князей на Царьград. Задачу объединения всемирной и отечественной истории выполнит другой значительный памятник древнерусской хронографии - "Русский хронограф".

В последние годы удалось, как нам кажется, отвергнуть традиционную датировку "Русского хронографа" 1442 г., предложенную еще А. А. Шахматовым, и принять версию, согласно которой этот памятник был составлен в первой четверти XVI века9. Не акцентируя внимания на этом вопросе, требующем дальнейшего изучения, обратимся к характеристике состава памятника и историографических задач, которые выдвинул перед собой его составитель. Цель своего труда он изложил в одной из статей, предшествующих основному тексту памятника. Составитель пишет, что, желая поведать о "чудесах божьих", то есть об устроенном богом мире и свершившихся в нем событиях, обо всем, что произошло в нем с тех пор, "как начал бог творить", и "до сего времени", составитель "Хронографа" подвигнул себя "на многие и длительные труды", стремясь "избрать из многих летописных и бытийских (видимо, из библейских и хронографических. - О. Т.) книг нужнейшее и важнейшее и собрать воедино, ибо все те книги об одном пишут, а во всех много разноречий: тот одно писал, а тот - другое", и из-за большого объема тех книг неудобно их все объединить. Составитель признается, что, хотя его работа подобна сбору цветов в букет или сот медовых, "полна сладости духовной", все же труд его тяжел из-за разноречивости источников, ибо он-то пытался изыскать "правое", то есть истину10.

Итак, помимо историографических задач перед составителем "Хронографа", как он подчеркивает, стояла и сложная практическая задача: стремясь привлечь новые источники для изложения всемирной истории, он должен был отбирать наиболее достоверные факты и при этом заботиться о том, чтобы труд его не стал непомерно велик. Составитель "Русского хронографа" блестяще справился с этой задачей, потому что он был не только историком-источниковедом, но и талантливым литературным редактором. Он отказался от прежних приемов компиляции, когда текст монтировался из готовых блоков: выдержки из источников могли быть разного объема, могли компоноваться по-новому, но в пределах избранных фрагментов текст оставался почти неизменным.

Составитель "Хронографа" прибегает к пересказу источников, а это дает ему возможность сократить объем текста при незначительных утратах объема информации. Так, его не удовлетворило отсутствие в ЕЛ-2 - одном из основных источников "Русского хронографа" - библейской истории, представленной там в виде наикратчайшего конспекта. Он вводит в свой памятник библейскую историю, искусно ее пересказывая. Сохраняя событийную канву "исторических" библейских книг, он безжалостно сокращал материал, не имеющий сюжетного характера. Библейская книга Даниила, которая, как мы знаем, в ЕЛ-2 была воспроизведена полностью и с толкованиями, подвергается той же операции - она сокращена, и пересказана, как и остальные библейские книги.

Новым композиционным элементом "Хронографа" является повествование о Троянской войне. В гл. 107 входит статья "Повесть о создании и попленении Тройском", созданная самим составителем "Хронографа" путем искусного соединения двух источников - южнославянской повести о Троянской войне ("Притчи о кралех") и рассказа о том же событии, содержавшегося в византийской стихотворной хронике Константина Манассии11. Появление в "Хронографе" этой повести открывало русским книжникам еще один (наряду с "Александрией") эпический сюжет, чрезвычайно популярный во всей Европе. На сюжет Троянского эпоса во Франции пишет стихотворный "Роман о Трое" Бенуа де Сен-Мор (XII в.), в Германии появляются поэма "Песнь о Трое" Герберта фон Фрицлара (начало XIII в.) и роман в стихах "Троянская война" Конрада Вюрцбургского (80-е годы XIII в.). Переработки сказаний о Троянской войне распространяются в XV в. также в Чехии и Польше. Русские книжники воспринимали события Троянской войны как подлинные, исторические. Как уже упоминалось, на рубеже XV-XVI вв. был осуществлен перевод еще одного произведения о Троянской войне - латинского романа "История разрушения Трои" Гвидо де Колумна. На этот перевод сошлется впоследствии Иван Грозный, сравнив своего политического противника Андрея Курбского с Энеем и Антенором, "предателями троянскими"12. Хронографическая "Повесть о создании и попленении Тройском" обретет и самостоятельную жизнь; она будет выписываться из "Хронографа" и включаться в сборники как отдельное произведение.

Коренной переработке подверглось в "Хронографе" повествование об истории Рима и Византии. Во-первых, составитель привлек два новых источника: уже упоминавшийся болгарский перевод Хроники Константина Манассии13, а также сокращенную переработку другой византийской хроники, составленной в начале XII в. Иоанном Зонарой. Переработка эта, носившая название "Паралипомен", возникла на сербской почве, а русским книжникам она стала известна, возможно, по сборнику, сохранившемуся до наших дней в составе Волоколамского собрания Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ГБЛ). Но не "Паралипомен", а именно Хроника Манассии сыграла значительную роль при составлении "Хронографа". Ее текстом был заменен текст ЕЛ-2, восходивший в свою очередь к хроникам Георгия Амартола и Иоанна Малалы.

Составителя "Хронографа" привлекали особенности повествования Манассии, не утраченные в процессе славянского перевода. Именно стиль этой хроники определил ту манеру повествования, которую исследователи называют "хронографическим стилем". Д. С. Лихачев так характеризовал стиль Блав "Хронографа", восходящих к Хронике Манассии: "Все движется и живет в повествовании Хронографа. События описываются в нем в резких красках, сравнения из области звериного мира экспрессивны, при этом изложение обильно насыщено психологическими характеристиками. Даже предметы мертвой природы, даже отвлеченные понятия оказываются злыми, добрыми, награждаются людскими пороками и добродетелями... Автор как бы не может удержать своих чувств, он одержим необходимостью высказаться. Чувства, а не рассудок, владеют его пером... Речь его превращается в сплошной поток: образы, сравнения, эпитеты заполняют текст"14.

Вот (в переводе) несколько фрагментов текста "Хронографа", восходящего к Хронике Манассии. Рассказывается, например, что "хаган, царь скифов полуденных" (речь идет о нападении аварского хагана на Византию в 70 - 80-х годах VI в.), предложил императору Маврикию выкупить 12 тыс. плененных им византийских воинов, оплатив по "златице" за человека. Император пожалел денег, и Манассия разражается патетической инвективой: "Но не захотел Маврикий, одолеваем сребролюбием и злобою, не склонили жестокоумие его ни скифов свирепость, ни дикие помыслы хагана варварского, ни рыдания и слезы плененных. Послал хаган во второй раз к Маврикию, он же не склонился к милосердию. Тогда разъярился хаган словно пардус (гепард. - О. Т.) и тигр и послал горькую - на такое множество! - смерть. И пожал (увы мне!) меч это множество и покрыл лицо земное трупами, и поля кровью обагрены, пища птицам парящим и зверям. О злато, гонитель и мучитель прегордый, разоритель городов! О злато, делаешь ты мягкими жестоких, а слабых ожесточаешь, язык развязываешь молчаливым, а разговорчивым заключаешь уста, блеском своим манишь сердца к желаниям, словно камни делаешь мягкими! Кто всесильной твоей крепости может избежать?"15.

Если речь идет об опасностях, которым подвергался в юные годы император Константин Багрянородный, то хронист не боится утомить читателя вычурным и пространным сравнением: "Как только что посаженное и молодое деревцо не может вынести ни мороза, ни дыхания свирепых ветров, ни сильнейшего дождя, ни удушливой жары, ни выпавшего града, но все это вредит юности его и отовсюду опасности стремятся с корнем его выдрать, так же вот, если от бед злопыхательных смогло оно устоять, то станет закаленным, сад ведь, выросший на ветреном месте, гораздо неприхотливее по своей природе; вот так и тот, юный годами царь, сын Львов, Багрянородный Константин, когда все же после долгого течения солнца (то есть по прошествии времени. - О. Т.), и бедственных напастей, и искушений лютых дух приобрел несравнимо твердый, и словно корабельник опытный тихого пристанища после долгих бурь достиг"16.

Составитель "Хронографа" немало потрудился над стилем болгарского перевода Хроники Манассии, упростил синтаксис, заменил некоторые устаревшие или редкие слова, но в целом оставил неприкосновенными вычурный слог, пестроту красок и образность и экзальтированную патетику своего источника. Хроника Манассии не только позволила составителю "Хронографа" заменить тяжелый, маловыразительный текст, восходящий к Хронике Амартола, другим, эмоциональным и красочным - она помогла составителю памятника продолжить повествование: если Хроника Амартола завершалась описанием правления Романа Лакапина (920- 944), то в Хронике Манассии повествование было доведено до времени императора Никифора Вотаниота (1078 - 1081). Но "Хронограф" завершался рассказом о взятии Константинополя турками в 1453 году. Скупые справки статьи "Царие, царствующие..." не могли удовлетворить составителя: скудность сведений о Византии XII-XV вв. была особенно разительна после изобилующего подробностями сюжетно занимательного и эмоционального повествования Хроники Манассии.

Но на его счастье, под руками оказались жития сербских святых17 "Житие краля Стефана Дечанского", написанное выдающимся болгарским писателем Григорием Цамблаком, и "Житие деспота Стефана Лазаревича", написанное болгарским писателем Константином Костенечским. Оба жития - первоклассные литературные произведения, и их слог мог соперничать со слогом Хроники Константина Манассии. Кроме того, в обоих житиях говорилось не столько о благочестии, нищелюбии и "мнихолюбии" краля и деспота, сколько об их государственных делах. Таким образом, в "Хронограф" вошло повествование об истории Сербии, Болгарии и отчасти Византии за длительный период - с середины XIII в. до середины XV столетия18. Это было время героической борьбы славянских народов против турецкой экспансии, и повествование о гибели православных государств Болгарии и Сербии, с которыми Русь была связана теснейшими культурными и церковными узами, а затем завершающий "Хронограф" рассказ о падении Константинополя как бы подводили читателя к тем заключительным фразам памятника, в которых говорилось, что именно Русь, набирающая силы и авторитет, осталась единственным оплотом православия, явилась преемницей великой в прошлом Византийской империи.

Может быть именно для того, чтобы подчеркнуть идею преемственности, составитель "Русского хронографа" включил и сведения по истории Руси, изложив их синхронно со сведениями по истории Византии. Им руководило, вероятно, и радостное сознание того, что если иные "благочестивые царства" "грех ради наших по воле божьей безбожные турки пленили и разгромили и покорили под свою власть, то наша Российская земля... растет и молодеет и возвышается, и ей - Христос милостивый! - дай расти, и молодеть, и шириться до скончания века!"19. Видимо, в сознании хрониста с падением Константинополя в 1453 г. завершился некий исторический этап, пал "второй Рим". И хотя, как мы теперь знаем, "Хронограф" был составлен через полвека после этой даты, хронист не спешил перешагивать временной рубеж: ведь эпоха Руси, той Руси, которая еще "молодеет и возвышается", которой суждено, как он надеялся, еще долго "расти и шириться", только началась.

Итак, составитель "Хронографа" основной своей целью считал описание всемирной истории. Этим определялся и выбор источника для русских статей "Хронографа" - им стал сокращенный летописный свод, близкий по составу к Сокращенному своду 1495 года. Лишь в нескольких случаях были использованы другие летописные источники20.

Прежде чем обратиться к характеристике глав и статей, восходящих к русским летописям, коснемся статьи "О князи рузстем" гл. 169. Текст ее восходит не к летописи, а к "Паралипомену" (сокращению славянского перевода греческой Хроники Иоанна Зонары). В "Паралипомене" были объединены и слиты в единый рассказ три фрагмента из полного текста Хроники Зонары, два из которых относятся к описанию царствования Михаила III, а третий - императора Василия Македонянина21. Имена русских князей - Аскольда, Дира и Олега - отсутствовали в греческом тексте и полном славянском переводе: они добавлены в известном нам списке "Паралипомена" (в составе сборника ГБЛ, Волоколамское собр., N 655) и являются поэтому не свидетельством знакомства Зонары с предводителями походов "русов", а результатом комментирования текста русским переписчиком "Паралипомена". Что же касается фразы "роди же нарицаемии руси, иже и кумани...", то она является буквальным переводом греческого текста22. Предположение Б. А. Рыбакова, что "роди" - это, возможно, жители города Родень23, приходится отклонить: перед нами форма именительного падежа множественного числа от слова "род", каковым переведено греческое слово "этнос".

Статьи о русской истории, восходящие в основном к сокращенному летописному своду, регулярно помещаются в "Хронографе", начиная с гл. 167. Изложение событий чрезвычайно кратко, иногда это лишь упоминание о вокняжении или смерти князя, о постройке собора, военном конфликте, но не рассказ. В качестве примера приведем извлечение, вставив в текст, в квадратных скобках, некоторые необходимые даты, чтобы хронологическая сжатость повествования предстала бы перед нами более отчетливо: "При сем цари Иване24 бысть в Руси великий князь Всеволод Ярославич, был на великом княжении лет 15 [1079 - 1093]. Сего сынове: Владимер Мономах и Ростислав. В то же лето [1093] седе на великое княжение в Киеве Святополк Изяславич, внук Ярославль. В то же лето [1097] ослеплен был Василко Ростиславич, сын внука Ярославля"25. Или: "В лето 6620 [1012] преставися Святополк Изяславич, быв на великом княжении лето 21, и седе на великом княжении в Киеве Владимер Мономах, сын Всеволож, и в лето 625 [1117] постави в Володимери церковь камену святаго Спаса, отоиде в Киев, и преставися Владимер Манамах в лето 633 [1125], княжи 13 лет, а всех лет жил 73, всеми добрыми нравы украшен, его же вси страны трепетаху" 26. Так в нескольких строках изложено все многолетнее княжение одного из наиболее выдающихся князей Древней Руси.

Тот же характер повествования сохраняется и в дальнейшем. Лишь события монголо-татарского нашествия описаны подробнее (есть даже отдельные статьи "О взятии Москвы", "О взятии Владимеря", "О убиении великого князя Юрья", "О убиении Василия Коньстянтиновича" и др.). События русской истории обрываются на 6958 (1450) г. - времени, близком к падению Константинополя, что лишний раз подчеркивает интерес составителя "Хронографа" к всемирной истории.

Известны и другие попытки объединить хронографию и летописание в одном памятнике, уделив, однако, равное внимание и всемирной и русской истории. Один такой опыт - Никоновская летопись, в состав которой вошли все хронографические статьи, посвященные византийской истории и истории южных славян, начиная со статьи "О убиении Варды кесаря" из гл. 166 "Хронографа". Другой, еще более грандиозный замысел - "историческая энциклопедия XVI в." (по определению А. Е. Преснякова) - Лицевой хронографический свод. В первых его трех томах содержался текст библейских книг, компиляция из ЕЛ-2 и "Хронографа", причем вслед за извлеченной из "Хронографа" "Повестью о создании и попленении Тройском" следовал почти полный текст русского перевода "Троянской истории" Гвидо де Колумна27.

В XVI в. составляются и новые редакции "Русского хронографа": "Хронограф Западнорусский", основанный на редакции 1512 г. "Русского хронографа". В Западнорусском хронографе, во-первых, отсутствовала вся библейская часть; во-вторых, были исключены почти все статьи, содержащие изложение русской истории; в-третьих, текст "Хронографа" был дополнен огромной выпиской из польской Хроники Мартина Вельского - повествования о западноевропейской истории от времени Карла Великого и до 1531 года. Меньший интерес представляет хронографический свод, названный нами "Пространным хронографом". Сам этот свод не сохранился, но отразился в двух восходящих к нему хронографических компиляциях: Хронографе 1599 г. и Хронографе 1601 года.

Чтобы завершить рассказ о развитии хронографии в XVI в., необходимо упомянуть о хронографических компиляциях, известных пока в единичных списках (и, вероятнее всего, в единичных списках и существовавших): это Софийский хронограф, содержащий ряд выписок из Хроники Иоанна Малалы, не известных по другим хронографическим сводам28, и Тихонравовский хронограф, обнаруженный и исследованный еще В. М. Истриньга29, в котором особый интерес представляет новое обращение к Хронике Иоанна Малалы. к редкой в нашей рукописной традиции ее 5-й книге, повествующей о Троянской войне.

В начале XVII в. (если судить по имеющемуся в одной из статей расчету лет, - в 1617 г.) была составлена новая редакция "Русского хронографа". Эта редакция существенно отличается от редакции 1512 года. Библейская часть в ней сокращена, добавлено много нового материала, например, статьи географического содержания (об островах, о морях, об открытии Америки Колумбом). В обширном извлечении из статьи "О дивиих людях" польской Хроники Мартина Бельского (это один из важных источников редакции 1617 г.) рассказывается о фантастических людях, будто бы обитающих в различных далеких странах. Среди них - и персонажи античной мифологии сатиры ("жилище их в лесах, по горам, а хожение их скоро, егда текут, никто же не может постигнути их, а ходят наги.., а тело их обросло власами"), и люди "без обеих губ", питающиеся запахом цветов и плодов, и люди, подобные кентаврам ("половина человека, а другая - конь"), и люди, у которых "зубы в три ряды, главы у них человечии, а тело лютого зверя", и т. д.

Фантастические сведения об аборигенах содержат и статьи о путешествиях в Америку Х. Колумба и А. Веспуччи: "Нашли остров диких людей, ходят наги, а ноги у них как лапы, а толь велики, что может весь человек плюсною покрытися". Примечателен интерес этой редакции "Хронографа" к античной мифологии: из ЕЛ-2 и из Хроники Вельского здесь помещены рассказы о Геракле, Зевсе и Семеле, Персее и Горгоне Медузе, о Дедале и Икаре, об Орфее, Прометее и других богах и героях30. Составитель редакции 1617 г. не обошел вниманием и историю Троянской войны: он заменил "Повесть о создании и попленении Тройском", читавшуюся в редакции 1512 г., статьей "О златом руне волшебного овна" - переработкой соответствующей статьи Хроники Бельского. Здесь рассказывается, в частности, о предыстории Троянской войны: о бегстве в Колхиду Фрикса и Геллы, об истории золотого руна, о разрушении Илиона Геркулесом, упоминается миф о Зевсе (Юпитере) и Леде31.

Русская история изложена в редакции 1617 г. очень неравномерно: о событиях до середины XV в. рассказывается по редакции 1512 г., но текст ее значительно и довольно бессистемно сокращен. Так, опущены сообщения о смерти Юрия Долгорукого и об убийстве Андрея Боголюбского, но сохранено известие о пожаре в Ростове; опущено сообщение о вокняжении Ивана Калиты, но сохранена заметка о голоде, когда "жито все мыши поели". Сведения о событиях после 1452 г. составитель черпал из какого-то другого источника, который пока не определен с достаточной точностью. Большое место уделено в редакции 1617 г. рассказу о событиях Смутного времени. Он доведен до 1613 г. - до воцарения Михаила Романова и представляет собой обстоятельное и совершенное по литературной форме повествование32. По характеристике Д. С. Лихачева, "рассказ Хронографа 1617 г. о событиях русской истории XVI - начала XVII в. представляет собою единое и стройное произведение", обнаруживающее единство стилистическое и идейное, произведение, пронизанное светским духом, светской оценкой событий и поступков людей33.

В главах "Хронографа", посвященных царствованиям Бориса Годунова, Василия Шуйского, борьбе за освобождение Москвы от поляков, с особой отчетливостью проявилось новое качество исторического повествования, которое Лихачев определил как "открытие человеческого характера". Обращаясь непосредственно к рассказу Хронографа 1617 г. о событиях Смутного времени, Лихачев отмечает, что в нем наличествует некая система характеристик, "теоретически изложенная в кратких, но чрезвычайно значительных сентенциях и практически примененная в изображении действующих лиц "Смуты". Эта "система" противостоит средневековой... В ней нет резкого противопоставления добрых и злых, грешных и безгрешных, нет строгого осуждения грешников, нет "абсолютизации" человека, столь свойственной идеалистической системе мировоззрения средневековья"34.

Освободившись от церковно-историографической концепционности, Хронограф XVII в. делает "крупный шаг на пути секуляризации русской хронографии"35; рядом с историей православного мира - а только она интересовала, как мы помним, составителя ЕЛ-2 или Хронографа 1512 г. - появляются сведения о "латинах", то есть о странах католического вероисповедания; рядом с библейской историей пересказываются и комментируются языческие мифы. Но наряду с этим "Хронограф" в своей всемирно- исторической части утрачивает былую композиционную стройность, напоминая порой сборник статей, расположенных в хронологическом порядке, выбор которых определяется их занимательностью или нравоучительностью. Эта тенденция, заметная уже в Хронографе 1617 г., становится главной в дальнейшем развитии русского хронографического жанра.

Все чаще и чаще в XVII в. появляются хронографы "особого состава": компилятивные сочинения, основанные на той или иной традиционной разновидности хронографа, но существенно дополненные или переработанные в соответствии с интересами заказчика или составителя.

Примером такого хронографа особого состава может служить рукопись конца XVII - начала XVIII в., подаренная Публичной библиотеке в прошлом веке А. Н. Олениным. В основе хронографа - редакция 1617 года. Канонический текст сохранен, но сделаны многочисленные и обширные вставки. Одним из источников компиляции явилась Никоновская летопись, почти полный текст которой вошел в состав описываемого хронографа. Сюда же включены "Послание Филофея Мисюрю Мунехину", Повесть о Скандербеге и другие памятники. Работа над хронографами особого состава активно продолжается и в XVIII веке.

Такова вкратце история хронографического жанра в древнерусской литературе. В последние годы было обнаружено и описано много хронографических текстов (списки Хроники Амартола, Хроники Георгия Синкелла, списки разных редакций "Русского хронографа"), предпринята публикация некоторых хронографических текстов, существенно дополнены и пересмотрены прежние представления об истории хронографических сводов - второй редакции Летописца еллинского и римского. Остается еще много нерешенных задач. Нужно продолжить разыскания о времени и обстоятельствах составления "Русского хронографа" редакции 1512 года. Недостаточно изучена хронография XVII века. Текст "Хронографа" редакции 1617 г. издан крайне неудовлетворительно. Так называемая третья редакция "Хронографа" (или редакция 1620 г.) практически не изучена, если не считать краткого обзора, сделанного А. Н. Поповым более 100 лет назад36. Хронография - важный жанр древнерусской историографии, который должен оставаться в поле зрения исследователей.

Примечания

1. Повесть временных лет (ПВЛ). Ч. 1. М. - Л. 1950, с. 10.

2. Там же, с. 110 - 111.

3. См. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. XI - первая половина XIV в. Л. 1987, с. 467 - 470, 471 - 474.

4. Состав его может быть реконструирован на основе восходящих к нему поздних хронографических компиляций.

5. Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV в. М. - Л. 1965.

6. В ЕЛ-2 не вошел текст Хроники, читающийся в издании Истрина (Истрин В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе. Т. 1. Пг. 1920) на с. 2(59 - 278, 279 - 300, 446 - 448 и др.; в первую редакцию Еллинского летописца этот текст входил.

7. О знакомстве древнерусских книжников с этим памятником см.: Мещерский Н. А. "История Иудейской войны" Иосифа Флавия в древнерусском переводе М. -Л. 1958.

8. Лихачев. Д. С. Еллинский летописец второго вида и правительственные круги Москвы конца XV в. - Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (ТОДРЛ), 1948, т. 6.

9. Клосс Б. М. О времени создания русского Хронографа. - ТОДРЛ, 1971, т. 26

10. Русский хронограф. Ч. 1. Хронограф редакции 1512 года. СПб. 1911; Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 22, ч. 1, с. 18 (текст дается в переводе).

11. Подробнее о составе этой хронографической статьи см.: Троянские сказания, Средневековые рыцарские романы о Троянской войне по русским рукописям XVI-XVII веков. Л. 1972, с. 162 - 166.

12. Первое послание Йвана Грозного Курбскому. В кн.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М. 1981, с. 34.

13. По наблюдениям М. А. Салминой, извлечения из Хроники Манассии составили полный текст или вошли в гл. 71 "Хронографа" (Салмина М. А. Хроника Константина Манассии как источник Русского хронографа. - ТОДРЛ, 1979, т. 33).

14. Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. - Л. 1947, с. 342 - 344.

15. Русский хронограф, с. 301.

16. Там же, с. 355.

17. Оба жития входили в тот же сборник (Отдел рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина, Волоколамское собр.), в котором был и "Паралипомен" Зонары. А. А. Шахматов предположил, что именно этим сборником пользовался составитель "Хронографа" (см. Шахматов А. А. К вопросу о происхождении Хронографа. - Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук (Сб. ОРЯС), СПб., 1899., т. 66, N 8, с. 73). Сейчас эта догадка обрела большую силу, если учесть гипотезу Б, М. Клосса, что "Хронограф" был составлен именно в Волоколамском монастыре (см. Клосс Б. М. Иосифо-Волоколамский монастырь и летописание конца XV - первой: половины XVI в. В кн.: Впомогательные исторические дисциплины. Вып. 6. Л. 1974).

18. Текст этих глав "Хронографа" с переводом на современный русский язык и с комментариями опубликован в кн.: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI века. М. 1984.

19. Русский хронограф, с. 439 - 440 (текст дается в переводе).

20. Клосс Б. М. О времени создания Русского хронографа.

21. См., напр., полный список сербского перевода Хроники Зонары: Библиотека Академии наук, Рукописный отдел, 24.4.34, лл. 414, 420об., 427.

22. Ioanis Zonarae Epitome historiarum. Vol. IV. Lipsiae. 1874, p. 15. О синонимичности в византийских источниках антонимов "росы", "тавры" и "скифы" см.: Бибиков М. В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII-XIII вв.). В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1980. М. 1981, с. 63сл.

23. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII веков. М. 1982, с. 346 - 347. Рыбаков рассматривает статью Никоновской летописи "О князи рустем Оскольде", которая является дословной выпиской из "Хронографа", но в заголовке летописцем добавлено имя Оскольда.

24. Речь идет о византийском императоре Иоанне II Комнине (1118 - 1143 гг.), вступившем на престол через четверть века после смерти Всеволода. Этот сбой хронологии типичен для "Хронографа": так, в главу, посвященную царствованию императора Василия II (ум. в 1025 г.), вошли русские событий вплоть до 1054 г., в главу о царствовании Константина Мономаха (1042 - 1055 гг.) вошли русские события 1054 - 1078 гг., в главу об императоре Андронике III Палеологе (1328 - 1341 гг.} - события 1344 - 1356 гг., и т. д.

25. Русский хронограф, с. 382.

26. Там же, с. 386 - 387.

27. Щепкин В. Н. Лицевой сборник Российского исторического музея. - Известия ОРЯС, 1899, т. 4, кн. 1, с. 1345 - 1385; Троянские сказания, с. 167 - 169.

28. Его текст опубликован: ТОДРЛ, 1983, т. 37.

29. Истрив Б. М. Особый вид Еллинского летописца из собрания Тихонравова. - Известия ОРЯС, 1912, т. 17, кн. 3.

30. Подробнее см.: Салмина М. А. Античные мифы в хронографе 1617 г. - ТОДРЛ, 1983, т. 37.

31. Текст этой статьи исследован и опубликован в кн.: Троянские сказания с. 139 - 147, 159 - 160, 184 - 186.

32. См. Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI - начало XVII века М. 1987.

33. Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М. 1970, с. 12 - 13.

34. Там же, с. 7, 13.

35. Там же, с. 12.

36. Попов А. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М. 1869.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана // XIV Сулеймановские чтения: материалы Всероссийской научно-практической конференции (Тюмень, 13-14 мая 2011 года) / А. П. Ярков [отв. ред.]. – Тюмень, Универсальная Тирография «Альфа Принт», 2011. – С. 72-77.
    • Эпоха киммерийцев
      Автор: Неметон
      Киммерийцы были, по всей вероятности, племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря. Древневосточные источники называют киммерийцами племя или племенной союз, обитавший первоначально, по-видимому, в Прикубанье и в Крыму. Греческие источники говорят, что киммерийцы были согнаны со своих мест скифами, которых, в свою очередь, вытеснили из Закавказья массагеты и исседоны, а тех аримаспы. «Аримаспы изгнали исседонов из их страны, затем исседоны вытеснили скифов, а киммерийцы, обитавшие у Южного (Черного) моря, под напором скифов покинули свою родину», - свидетельствует Геродот.


      «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа. Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары».

      Возможно, что в VIII в. до н.э киммерийцы двинулись на юг вдоль Кавказского побережья, хотя некоторые исследователи считают более вероятным их движение через Мамисонский и Клухорский перевалы во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.

      Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств, и, вероятно, беглых рабов и земледельцев. Однако, киммерийцы не сразу научились брать крепости, чем и воспользовался Руса I, вынудив конные потоки киммерийцев направиться в Малую Азию. В 680-660 гг. до н.э они совершали активные набеги на территорию Фригийского царства, Ассирии и Урарту. Согласно легенде, Мидас, потерпев от них поражение, покончил жизнь самоубийством, а Фригийское царство в VII в. до н. э. распалось. На глиняной табличке периода царствования Асархаддона есть упоминание о внешних угрозах, которые испытывала Ассирия. Царь вопрошает, обращаясь к гадателю о возможных агрессивных действиях у города Кишассы: «…будь то Каштариту (руководитель восстания в ассирийской провинции Бит-Кари, в результате которого впоследствии возникла Мидия) вместе со своим войском, будь то войско киммерийцев, будь то войско мидян, будь то войско маннаев, будь то какой бы то ни было враг – что они задумывают, что замышляют?» Хотя возможно, что восточные источники под киммерийцами понимают скифов, продвижение которых в Мидии в нач. VII в. до н. э. достоверно известно.
      В 680 г. до н.э. Асархаддон разбил киммерийцев, а их вождь Теушпа погиб. Оставшиеся в живых разделились: часть ушла на службу к победителям-ассирийцам (в ассирийских памятниках встречается упоминание «начальника киммерийского полка»); часть – к фригийскому царю, с которым они совершили (или планировали) набег на «железный путь» в районе Мелитены. Затем, вероятно, эту часть киммерийцев царю Урарту Русе II удалось склонить на свою сторону в войне с коалицией Фригии, Мелитены и малоазийского народа халдов-халибов. Используя нейтралитет Ассирии, в 675 г. до н.э. Руса II одержал победу и отдал Фригию на разграбление союзникам-киммерийцам, которые опустошали страну вместе с вторгшимися около 645 г. до н. э.  с Балкан трерами, скотоводческими племенами фракийского происхождения, еще более 20 лет. Их поддержали ликийцы – горские племена, жившие на юго-западе малой Азии и сохранившие сильные пережитки матриархата.   От набегов пострадали так же и некоторые греческие города Малой Азии.

      На глиняной призме, обнаруженной при раскопках Ниневии в 1878 году Ормузом Рассамом и датируемой 636 г. до н.э., известной, как «Летопись Ашшурбанапала» сказано:
      «Гуггу, царю Лудди (Лидии)…с тех пор, как он обнял ноги моей царственности (посольство 665 г. до. н.э), он победил теснивших народ его страны гимиррайцев (киммерийцев), которые не боялись моих отцов и, что касается меня, не обнимали ног моей царственности. С помощью Ашшура и Иштар, богов моих владык, из вождей гимиррайцев, которых он победил, двух вождей он заковал в колодки, железные оковы, железные цепи и вместе со своими тяжелыми дарами прислал ко мне»
      Опираясь на этот союз, Гигесу удалось одержать победу над киммерийцами. Однако вскоре Лидия нашла себе других союзников в лице Египта и Вавилона, жаждущих освободиться от власти Ассирии, и, вероятно, приняла участие в обширном антиассирийском движении в середине VII века до н. э., беспощадно подавленном Ашшурбанапалом:
      «Гонца своего, которого он постоянно присылал приветствовать меня, он прекратил посылать. Ввиду того, что слово Ашшура, бога, моего создателя, он не соблюл, он понадеялся на свои собственные силы и ожесточил сердце, послал свои рати для союза к Пишамильку (Псамметиху I), царю страны Мусур, который сбросил ярмо моего влычества… Гимаррайцы, которых именем моим он топтал под собою, поднялись и ниспровергли всю его страну»
      На Лидию, видимо по наущению Ассирии, устремились полчища киммерийцев, в сражении с которыми Гигес потерял трон и жизнь, а вся страна и ее столица Сарды к 654 г. до н. э. были захвачены этими грозными кочевниками. Об этом же свидетельствует Геродот:
      «Я упомяну Ардиса, сына Гигеса, который царствовал после него. Ардис завоевал Приену и пошел войной на Милет. В его правлении в Сардах киммерийцы, изгнанные из своих обычных мест обитания скифами-кочевниками, проникли в Азию и захватили Сарды (кроме акрополя)».
      Хотя захватчики сожгли город, но неприступный акрополь лидийской столицы взять все же не смогли. Там и отсиделся наследник Гигеса — новый царь Ардис, которому удалось избавиться от киммерийцев ценой подтверждения власти Ассирии над Лидией. В «Летописи Ашшурбанапала» царь говорит:
      «После него его сын сел на его трон. Он…обнял ноги моей царственности, говоря: «Царь, которого знает бог, - ты! Отца моего ты проклял, и с ним случилось зло. Меня, раба, чтящего тебя, благослови, и да буду я влачить твое ярмо»
      Ардис (652-615 гг. до н. э.) вел осторожную внешнюю политику на своих восточных границах, ибо киммерийцы продолжали беспокоить страну. Используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев из-за столкновений со скифами, лидийцам удалось одержать верх в борьбе. В 50-х гг. VII в. до н.э. скифский царь Мадий во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном ворвался в Малую Азию, истребив потерявших боеспособность из-за длительных грабежей киммерийцев. Остатки народа осели в восточной части Малой Азии, где постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены. Но, кем являлись киммерийцы, с позиций археологии?

      С начала I тысячелетия до н. э. основной областью обитания киммерийцев были Восточный Крым, степные районы Причерноморья и Таманский полуостров. Упоминание о могилах киммерийских царей у г. Тиры в устье Днепра мы находим у Геродота, причем он сам указывает на то, что этой версии произошедшего он доверяет в большей степени:
      «Кочевые племена скифов обитали в Азии. Когда массагеты вытеснили их оттуда военной силой, скифы перешли Аракс и прибыли в киммерийскую землю (страна, ныне населенная скифами, как говорят, издревле принадлежала киммерийцам). С приближением скифов киммерийцы стали держать совет, что им делать пред лицом многочисленного вражеского войска. И вот на совете мнения разделились. Хотя обе стороны упорно стояли на своем, но победило предложение царей. Народ был за отступление, полагая ненужным сражаться с таким множеством врагов. Цари же, напротив, считали необходимым упорно защищать родную землю от захватчиков. Итак, народ не внял совету царей, а цари не желали подчиниться народу. Народ решил покинуть родину и отдать захватчикам свою землю без боя; цари же, напротив, предпочли скорее лечь костьми в родной земле, чем спасаться бегством вместе с народом. Ведь царям было понятно, какое великое счастье они изведали в родной земле и какие беды ожидают изгнанников, лишенных родины. Приняв такое решение, киммерийцы разделились на две равные части и начали между собой борьбу. Всех павших в братоубийственной войне народ киммерийский похоронил у реки Тираса (могилу царей там можно видеть еще и поныне). После этого киммерийцы покинули свою землю, а пришедшие скифы завладели безлюдной страной».

      Однако в археологии все еще нерешенной остается проблема соотнесения киммерийцев как этноса с определенной археологической культурой. До сих пор сложно выделить археологическую культуру киммерийцев. К исторически известным киммерийцам относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.

      Такой подход не оправдал себя, так как киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      На территории, которую исторические источники связывали с киммерийцами, обнаружены предметы предскифского периода.

      Это бронзовые кельты с округлыми ушками и плоские двулезвийные ножи с плоским перекрестием, крюкастые серпы, наконечники копий с коротким листовидным пером. Кроме того, к киммерийскому времени относятся клепаные котлы и кубки с зооморфными ручками. Выделяется тип предскифских удил с двумя кольцами на концах (иногда с крестообразными или колесовидными знаками) и псалии со шляпками, относящиеся ко второй половине VIII — первой половине VII в. до н. э. Однако комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, а позднее и скифами, существовало несколько археологических культур.

      К предскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э. Курганы и бескурганные погребения предскифского времени известны по берегам Днепра до Молдовы на западе. В этот период возрастает роль кочевого скотоводства, меняется быт, возникает обычай при погребении всадника класть рядом с ним сбрую и оружие.
      В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в предскифский период возникает чернолесская культура.

      Последний ее этап, саботиновский, связан уже со скифской эпохой. Здесь распространены погребения с трупосожжением в урнах или в ямах; имеются и трупоположения. Наряду с курганами встречаются и грунтовые могильники. На саботиновском этапе появляются наземные глинобитно-каркасные дома, глиняные жертвенники, бронзовые орудия труда, предметы вооружения и браслеты из бронзы, лощеная керамика, миски с прямым или загнутым внутрь краем. Часть керамики украшена заштрихованными треугольниками, ромбами и зигзагами. Здесь прослеживается влияние культуры фракийско-балканского мира.

      Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим предскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в предскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.
      Т.о, можно подвести некоторые итоги истории киммерийцев:
      1. Они, по всей вероятности, являлись племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря.
      2. первоначально, по-видимому, обитали в Прикубанье и в Крыму, откуда были вытеснены скифами, спасавшимися от нашествия исседонов и массагетов.
      3. Во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) двинулись через Мамисонский и Клухорский перевалы из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.
      4. Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств (например, треров и ликийцев)
      5. В 680-660 гг. до н.э (после разгрома в 680 г. до н.э ассирийским царем Асархаддоном) они принимали участие в различных коалициях или выступали в качестве наемной конницы на стороне Урарту (в царствование Русы II), Ассирии, Фригии, являясь, тем самым мощным дестабилизирующим фактором в регионе и орудием в руках ведущих держав.
      6. В 675 г. до н.э совместно с Урарту киммерийцы разгромили Фригию и являлись ее хозяевами на протяжении 20 лет.
      7. В 654 г. до н. э. киммерийцы, видимо, по наущению Ашшурбанапала, стремившегося наказать царя Лидии Гигеса за измену, захватили столицу Лидийского царства Сарды.
      8. Сын Гигеса Ардис (652-615гг. до н. э.) используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев после поражения, нанесенного им скифским царем Мадием во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном, оттеснил их в восточную часть Малой Азии, где остатки народа постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены.
      9. Археологическую культуру киммерийцев выделить сложно. К исторически известным киммерийцам ранее относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.
      10. Киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      11. Комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, существовало несколько археологических культур.
      12. К доскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э.
      13. В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев.
      14. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в доскифский период возникает чернолесская культура.
      15. Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим доскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в доскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.

    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А. К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С. 51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А. Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А. Г. [ред.]. 2002, C. 104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А. Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А. Г., 2002, C. 26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С. А., 1941, C. 79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А. Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А. Г., 2006, C. 14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А. Г., 2006, C. 15-16].
      К позиции А. Г. Юрченко внешне примыкает позиция В. П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А. Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В. П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В. П., 1983, C. 110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В. В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В. В., 1973, C. 164-169]. В. П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В. П., 1983, C. 120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В. В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В. В., 1973, C. 165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C. 90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В. П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В. П., 1983, С. 121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А. К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В. П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C. 7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А. Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А. Г., 2006, C. 321; Юрченко А. Г., 2012, C. 89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C. 12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C. 105-107]. В. П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В. П., 2009, C. 78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В. М. Жирмунского и А. Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу1.
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В. П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В. П., 1983, C. 133-138].
      Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч. Ч., 1904, С. 226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В. М., 1974, C. 374-375]. Ч. Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 223; Жирмунский В. М., 1974, C. 351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч. Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, С. 74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С. 347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В. П., 1983, C. 133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев [Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C. 157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
      [Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. С. 192].
      Исследовавший текст поэмы, Э. Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э. Н., 1979. С. 32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э. Н., 1979. С. 37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Муини («Аноним Искандера»), составленный Муин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К. З. Ускенбаем [Ускенбай К. З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В. В. Бартольдом, А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В. В., 1963. С.103; Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К. З., 2013. С. 86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В. Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина2. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С. 251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М. Г., 1960, C. 14; Юдин В. П., 1983, C. 125-126; Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992, C. 193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К. З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты)3, то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В. Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C. 256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С. 1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А. Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А. Н., 1958. С. 22].
      К. З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К. З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К. З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А. К. Кушкумбаевым и К. З. Ускенбаем [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 128-129; Ускенбай К. З., 2013, C. 107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т. 11, 1897. C. 158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б. М., 2001, C. 65; Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д. А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д. А., 2015, C. 97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К. З., 2005, C. 355-382; Ускенбай К. З., 2013, [59] C. 81-113; Кушкумбаев А. К., 2012, C. 122-137; Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 60-72; Сабитов Ж. М., 2014, C. 147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К. З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005, C. 216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В. П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 327]4.
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
      Примечания
      1. Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р. Ю., 2007, С. 46-52].
      2. Подробнее см.: [Парунин А. В., 2013. С. 114-120].
      3. Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C. 156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      4. Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C. 50].
      Литература
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В. В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В. В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч. Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И. Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В. М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б. М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С. А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А. Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В. П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А. К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д. А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А. К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Муизз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э. Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А. В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р. Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т. 11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж. М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К. З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - № 4.
      Сафаргалиев М. Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К. З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К. З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В. П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А. Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А. Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
    • Нестеренко А. Н. Епископ Альберт
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Епископ Альберт // Вопросы Истории. - 2015. - № 3. - С. 50-68.
      Даже на фоне своих незаурядных предшественников этот человек выделялся выдающимися качествами. Благодаря его усилиям родилось новое государство — Ливонская конфедерация. Обычно скупой на похвалы С. М. Соловьёв писал о нем так: «Альберт принадлежал к числу тех исторических деятелей, которым предназначено изменять быт старых обществ, полагать твердые основы новым: приехавши в Ливонию, он мгновенно уразумел положение дел, нашел верные средства упрочить торжество христианства и своего племени над язычеством и туземцами, с изумительным постоянством стремился к своей цели и достиг ее»1.
      Совсем по-другому оценивали роль Альберта советские историки. Например, авторы «Истории Эстонской ССР» утверждают, что «в течение тридцати лет Альберт являлся главным и непосредственным организатором жестокого подавления, истребления и порабощения ливов, эстонцев и латышей. Альберт был злейшим врагом русского и прибалтийских народов»2.
      Не так много в истории человечества персонажей, которым удалось в одиночку изменить судьбы целых народов. Что нам известно о человеке, который, по удачной оговорке советских историков, «самолично» смог организовать покорение Прибалтики? О деятельности Альберта на посту епископа Ливонии подробно рассказывается в Ливонской хронике Генриха Латвийского. Благодаря этому труду потомки могут оценить подлинный масштаб этой личности.
      Но хроника не сообщает ничего о жизни епископа до его назначения на должность. И, хотя Генрих достаточно подробно описывает двадцать восемь лет деятельности Альберта, его повествование заканчивается 1227 годом. События последних трех лет жизни епископа, скончавшегося в 1229 г., когда «Ливония лишилась своего великого Альберта»3 тоже неизвестны.
      Альберт посвятил свою жизнь созданию новой цивилизационной модели. Это был первый в истории социальный эксперимент, в ходе которого в короткий исторический срок язычники, пребывавшие на стадии родоплеменного строя, должны были стать веропослушными гражданами идеального феодально-церковного государства, опыт Альберта наглядно продемонстрировал диалектическую природу социальных взаимоотношений: решая одни проблемы, он создавал новые, еще более сложные. Создав институт, призванный защищать миссионеров в лице рыцарского Ордена, он породил конфликт интересов между братьями-рыцарями и церковной властью. Обратившись к датскому королю за помощью в покорении Эстонии, пытаясь устранить Орден, он вызвал раздел Ливонии между Данией, ливонской Церковью и Орденом. Создав процветающую купеческую колонию во главе с Ригой, он спровоцировал многовековой конфликт между бюргерами, с одной стороны, Церковью, феодальными сеньорами и Орденом, с другой. И так далее.
      В итоге, Церковь, которая должна была, руководствуясь христианскими заповедями, осуществлять мудрое правление народом-паствой, разрешая с высоты своей божественной власти все противоречия, оказалась в центре острого социально-политического конфликта, в результате которого в эпоху реформации католические государства в Ливонии потерпели сокрушительное поражение: преобразовались в светские княжества или попали под власть других государств.

      Альберт родился около 1165 года. Поскольку в Хронике Генриха брат Альберта упоминается как Иоганн из Аппельдерна, некоторые исследователи утверждают, что и он принадлежал к этому роду. Путаница с фамилией епископа объясняется тем, что его мать была замужем дважды. Всего у нее было шестеро сыновей. Начиная с XV в., Альберта причисляют к роду Буксгевденов4.
      Бременский каноник Альберт был посвящен в сан в 1198 г., став третьим по счету епископом ливонским. Его предшественник, епископ Бартольд, пал в бою с ливами. Из Ливонии поступали тревожные «ведения о том, что ливы ограбили и прогнали священников, пригрозив убить тех из них, кто осмелится остаться. Хотели ливы убить и немецких купцов, но те спасли жизнь, преподнеся дары их старейшинам5.
      В силу указанных обстоятельств Альберт не поспешил в Ливонию, как его героический предшественник, а приступил к созданию организационных и политических условий для поддержки деятельности по распространению слова божьего среди прибалтийских язычников6. Он провел переговоры с датским королем Кнутом VI и германским Филлипом Швабским и добился того, что пилигримы в Ливонии получили те же права, что и участники крестовых походов Палестину (охрану имущества и отпущение грехов через год несения службы).
      Только в 1200 г. Альберт прибыл к ливам с отрядом пилигримов пятьсот человек, который он набирал в течение года, — больше желающих рисковать своими жизнями ради распространения христианских ценностей не нашлось. В качестве своих ближайших помощников Альберт взял своих братьев и других родственников, полагая, о родственные связи — самый надежный инструмент в управлении кризисной ситуацией. В течение всей своей деятельности на посту епископа ливонского он назначал своих родственников на ключевые посты. Так, один из братьев, Энгельберт, стал пробстом Рижского конвента, второй — Герман — первым Дерптским епископом, третий — Ротмар — настоятелем монастыря в Дерптском епископстве. Сводный брат Иоганн упоминается Генрихом Латвийским как «весьма славный рыцарь». Свояк Энгельберт из Тизенхузена получил в лен округ с замком в Отепя, став родоначальником могучего ливонского рода Тизенгаузенов.
      Предусмотрительность Альберта не полагаться на мирную проповедь, а подкрепить ее силой оружия, спасла ему жизнь. К его прибытию в Ливонию католики удерживали на Западной Двине два укрепления: Гольм и Икшкиле. Уже по пути по Западной Двине от Гольма к Икшкиле на караван Альберта напали ливы. Нападение было отбито, пилигримы, потеряв нескольких человек убитыми, прибыли в Икшкиле. Тогда ливы заключили мир. Полагаясь на него, Альберт вернулся в Гольм. Но уже через три дня ливы нарушили заключенный договор и осадили этот замок. По счастью для пилигримов, в Гольме обнаружились запасы съестных припасов, достаточные для того, чтобы прокормить скопившуюся там массу людей. Осада затянулась. Тем временем в Двину вошел корабль с фризами. Они стали жечь нивы аборигенов. Ливы, испугавшись того, что за этим кораблем следует целый флот, снова предложили заключить мир. Альберт, убедившись в их вероломстве, в ответ потребовал от старейшин заложников. Не полагаясь на то, что ливы выполнят это условие, епископ пригласил их вождей на пир, где их схватили, и не отпускали до тех пор, пока ему не выдали три десятка сыновей знатных аборигенов. Заложников отправили в Германию, а Альберт, «поручив страну господу» отбыл туда же набирать новых пилигримов взамен павших в стычках с ливами. Своего соратника Теодериха он послал в Рим просить Папу, чтобы тот подтвердил грамотой крестовый поход. Но Рим остро нуждался в средствах и людях для продолжения крестовых походов в Святую Землю. В 1184 г. Саладин занял Иерусалим. Организованный для его «освобождения» Третий крестовый поход закончился поражением. Стотысячная армия Фридриха Барбароссы была разгромлена, а сам он утонул во время переправы (1190 г.).
      Полным ходом шла подготовка Четвертого крестового похода, поэтому Иннокентий III хоть и вручил Теодериху просимую грамоту, но в своем послании к архиепископу бременскому он предложил «посылать против варваров в Ливонию» тех клириков и мирян, «которые по бедности или слабосилию не могут ехать в Иерусалим»7. То есть папа разрешил Альберту набирать в Ливонию безоружных (бедняки не могли приобрести доспехи и оружие) и больных. С таким войском не то, чтобы войну выиграть, а вообще воевать нельзя.
      Не находил поддержки Альберт и у светских правителей Германии. Например, в 1207 г. он обратился к наиболее влиятельному на тот момент немецкому властелину — королю Филлипу Швабскому. «...Блаженной памяти король Филипп обещал давать ему каждый год пособие в сто марок, но от обещаний никто богатым не бывает»8.
      Дарованное папой прощение грехов за год пилигримства в Ливонии, по сути, означало амнистию за совершенные преступления.
      Поэтому «принимали крест», прежде всего, люди, опороченные у себя на родине, и преступники. А также авантюристы, потерявшие дома надежду на успех, и рассчитывавшие обогатиться в Ливонии. Даже некоторые епископы, оказавшиеся в Ливонии, имели темное прошлое. Например, Бернард из Липпэ, епископ семигаллов, в молодости «в своей стране был виновником многих битв, пожаров и грабежей», за что и был «наказан богом»9.
      Альберту непросто было управлять такими «защитниками Церкви». Неповиновение и своеволие среди них было обычным явлением. Генрих однажды удивленно отмечал, что «пилигримы этого года готовы были послушно участвовать в работах по постройке стены и в других, где могли служить богу»10.
      Вопреки утверждениям поколений отечественных историков о немецком «натиске на восток», в реальности наблюдался упорный натиск на запад епископа Альберта. И цель его была — заставить хоть кого-нибудь из немцев сменить сытую и комфортную жизнь на сомнительное удовольствие получить отпущение грехов, пав в бою с воинственными прибалтийскими язычниками. Поэтому Альберт ежегодно отправлялся в Германию и уговаривал, убеждал, заманивал людей последовать за ним и переселиться на обойденных европейской цивилизацией берегах Западной Двины. Год за годом он занимался тем, что «обходил в Тевтонии каждый квартал, улицу и церковь, ища пилигримов»; «жаловался там добрым и богобоязненным людям на убыль своих, ища везде по городам и замкам, кварталам и улицам тех, кто стеной стал бы в защиту дома господня, кто, возложив на себя знак креста, переплыл бы море и отправился в Ливонию на утешение немногим, там оставшимся»11.
      Но результаты этой деятельности были настолько скромны, что хронист радостно сообщает о каждом вновь прибывшем поселенце: «в это время присоединились к епископу благородный Даниил и Конрад из Мейендорфа» (1201 г.), а «на пятый год своего епископства, возвращаясь из Тевтонии, епископ взял с собой благородных Арнольда из Мейендорфа, Бернардаиз Зеегаузена, брата своего Теодериха, а также многих других почтенных людей и рыцарей» (1203 г.). «В то же время, в утешение своей Церкви бог послал на Двину много монашествующих: Флоренция, аббата цистерцианского Ордена, Роберта, каноника кельнской Церкви, Конрада бременского и некоторых других» (1208 г.). «И, услышав обо всех бедах, причиненных русскими и эстами ливонской Церкви, граф Альберт из Левенборха принял крест в отпущение грехов и отправился в Ливонию с рыцарями своими, а также людьми предприимчивыми и благородными. Прибыли с ним и аббат Бернард из Динамюндэ и пилигримы, правда немногочисленные» (1217 г.)12.
      Складывается впечатление, что если бы не многочисленные братья и прочие родственники, то и проповедовать христианские заповеди Альберту было бы просто не с кем. Не говоря уже о том, чтобы обороняться от непрестанных набегов воинственных соседей: ливов, леттов, эстов, литовцев и русских, особенно учитывая тот факт, что задержаться в Ливонии больше, чем на год, достаточный для отпущения грехов, желающих среди пилигримов, привлеченных Альбертом, не находилось.
      К тому же Альберт на опыте своих предшественников убедился, что силами одних пилигримов ливонскую Церковь не отстоять. Стоило только крестоносцам сесть на корабли, как аборигены отказывались от крещения и начинали мстить оставшимся без защиты миссионерам.
      Нужно было действовать не временными натисками, а создать сильную немецкую колонию, которая могла бы стать надежной защитой католической Церкви в этих местах. С этой целью Альберт, вернувшись из Германии (1200 г.) в устье Западной Двины «на обширном поле» силами вновь набранных пилигримов, о которых Генрих пишет так: «каких сумел собрать», начал строить город. Место для него было указано ливами еще перед поездкой Альберта в Германию. Город назвали Ригой, «либо по озеру Рига, либо по обилию орошения, так как место омывается и свыше и внизу. Внизу — в том смысле, что там много воды и орошенных пастбищ или что там дается грешникам полное отпущение грехов, а тем самым, следовательно, омываются они и свыше, удостаиваясь царства небесного; или Рига значит орошенная новой верой, откуда окрестные народы орошаются святой водой крещения»13.
      Для того, чтобы обеспечить городу условия для быстрого роста, Альберт добился, чтобы все купцы вели торговлю только в рижской гавани, и запретил купеческим кораблям спускаться вниз по Двине. Немецкие купцы это решение поддержали. Когда два года спустя команда одного корабля попыталась нарушить данный запрет, за ним была организованна погоня. Капитана и лоцмана судна-нарушителя схватили и предали «жестокой смерти»14. За счет введения монополии на торговлю Рига стала стремительно развиваться.
      Но первые горожане появились в Риге только через два года после ее основания. Слишком трудно было набрать желающих жить в городе, из которого нельзя было выйти, в страхе быть убитым враждебными аборигенами. Пилигримы могли обеспечить защиту только на год, поэтому нужна была постоянная военная сила, находящаяся в подчинении епископа. Альберт попытался привлечь к себе на службу рыцарей, раздавая им ленные владения, чтобы они строили на них замки. Во время своей первой поездки в Германию (1200 г.) ему удалось уговорить двух немецких феодалов — «благородных» Даниила и Конрада присоединиться к нему. Они стали его первыми феодальными вассалами.
      Но это не решало проблемы. Заставить рыцаря служить было сложнее, чем пилигримов. Кроме того, те феодалы, которые имели средства для постройки замка, не спешили в Ливонию. Добывать воинскую славу они предпочитали в Палестине. Именно там находился весь цвет европейского рыцарства.
      Альберт нашел другое решение проблемы безопасности — создать рыцарско-монашеский Орден — военный институт, который хорошо зарекомендовал себя в Палестине. В 1202 г., «предвидя вероломство ливов и боясь, что иначе нельзя будет противостоять массе язычников, для увеличения числа верующих и сохранения Церкви среди неверных» им было основано «некое братство рыцарей христовых»15. Новому Ордену папа дал устав Тамплиеров. Эмблемой Ордена стал красный тамплиерский крест и меч. За эту эмблему Орден и вошел в историю под названием Орден рыцарей Меча (Меченосцев). Возможно, Альберт взял за основу устав Тамплиеров и его символику, надеясь на то, что этот могущественный Орден примет участие в судьбе своего прибалтийского клона.
      Восемь лет инициатива Альберта по учреждению Ордена не находила поддержки в Риме и была официально оформлена папой Иннокентием III только в 1210 году.
      Впрочем, будет неправильным утверждать, что в деле распространения христианства Альберт отдавал предпочтение военной силе, а не мирной проповеди. Надо отдать ему должное, он прибегал ко всем возможным мерам убеждения, которые в будущем будут применяться в подобных цивилизаторских миссиях: от раздачи подарков до организации ознакомительных поездок вождей аборигенов в центры цивилизации. Последнее было дорогим, но зато весьма действенным методом убеждения. Так, ливский старейшина Каупо после посещения Рима, где удостоился аудиенции понтифика (1203 г.), «стал преданнейшим человеком»16, причем настолько, что вынужден был бежать от своих соплеменников и скрываться в Риге. В дальнейшем Каупо был верным союзником Ливонии. Например, в 1210 г. он со своей дружиной участвовал в обороне Риги от нападения куршей, а затем принял самое активное участие в покорении эстов, где в одном из сражений и получил смертельную рану (1217 г.).
      Одним из примененных Альбертом новшеств стало использование силы театрального искусства в наглядной агитации за библейские ценности. В 1205 г. в Риге «было прекраснейшее представление о пророках для того, чтобы язычники учились начаткам христианской веры»17. Переводчик тщательно передавал присутствовавшим новообращенным и язычникам содержание представления. Правда, не обошлось без курьеза — во время батальной сцены, изображающей битву воинов Гедеона с филистимлянами, зрители, испугавшись того, что их собираются убить, разбежались.
      Альберт понимал, что главной угрозой немецкой колонии на Двине были не разрозненные племена аборигенов, а получающее с них дань Полоцкое княжество. Если бы ему удалось договориться с полоцким князем Владимиром, то с враждебными прибалтийскими племенами немецкие колонисты смогли бы справиться. Во-первых, балтийские племена враждовали и охотно прибегали к помощи католиков для сведения счетов друг с другом. Во-вторых, построенные немцами замки были достаточно надежным убежищем от их нападений. В-третьих, несмотря на то, что католиков было в десятки раз меньше, чем их врагов, немцы абсолютно превосходили противника по организации и вооружению. У прибалтийских племен (за исключением литовцев) не было конницы, а пешие воины были бессильны против защищенных металлическими доспехами всадников. Арбалеты и метательные орудия позволяли немцам расстреливать противника с безопасного расстояния.
      Миротворческую активность Риги подстегнули слухи о том, что ливы договариваются с русскими о совместных действиях. В начале 1206 г. «желая снискать дружбу и расположение Владимира, какие тот проявлял к его предшественнику, епископу Мейнарду», Альберт послал в Полоцк посла с подарками18. Эта ответственная миссия была возложена на опытного переговорщика — Теодериха. Этому пастору сопутствовала фантастическая удача. Он уже избежал смерти от рук ливов, которые решили принести его в жертву в связи с неурожаем. Воля богов о жертвоприношении определялась по тому, с какой ноги конь переступит лежащее перед ним копье. Конь дважды переступил его с «ноги жизни». И в этот раз удача не изменила Теодериху. По пути в Полоцк на него напали литовцы. Но не убили, а только ограбили: отобрали предназначенные в подарок Владимиру боевого коня, и оружие, и все, что было у посланника и его спутников.
      Но на этом злоключения Теодериха не закончились. В Полоцке он застал ливонских послов, «которые, стараясь склонить короля к изгнанию тевтонов из Ливонии, в льстивых и лживых словах сообщали ему все, что только могли коварно придумать или сказать против епископа и его людей. Они утверждали, что епископ с его сторонниками — для них великая тягость, а бремя веры нестерпимо»19. Полоцкий князь уже дал приказание готовиться к походу на Ригу, но не хотел, чтобы его намерения стали известны Теодериху. Однако, тому удалось подкупить одного из княжеских советников, и он открыл ему планы Владимира. Альберт, собиравшийся отплыть в Германию с отбывшими свой срок пилигримами за новой партией защитников веры, получив известие о том, что ливы с русскими готовят совместный поход на Ригу, отложил свой отъезд. Ему удалось убедить остаться и многих из пилигримов, собиравшихся отплыть за море.
      В свою очередь, полоцкий князь, узнав о том, что Рига предупреждена о предстоящем нападении, решил прибегнуть к хитрости: он отправил послов, которые должны были собрать конфликтующие стороны и решить, кто прав в споре между немцами и ливами. Генрих в своей хронике утверждает, что под этим предлогом ливы и русские задумали выманить епископа и его людей за стены укреплений и напасть на них. Он писал о том, что одновременно с посольством в Ригу другие посланники полоцкого князя, «рассыпавшись во все стороны по области, стали звать ливов и лэттов явиться при оружии», подкрепляя свои просьбы подарками20.
      Альберт, посоветовавшись со своим окружением, отказался выйти на встречу с полоцким князем, ответив, что во всех странах существует обычай, по которому послы приходят на встречу к государю, а не он к ним. «Поэтому и послам и их гонцам надлежит искать нас в нашем городе, где мы со своими могли бы и принять и содержать их с большим почетом»21.
      Тем временем, к назначенному полоцким князем дню собрались вооруженные ливы. К ним на помощь подошли и литовцы. Ливы захватили замок Гольм, схватили своего священника Иоанна, отрубили ему голову, а тело изрезали на куски. Альберт, получив известие об этой трагедии, собрал горожан, пилигримов и братьев-рыцарей на совет о том, что предпринять против ливов. «Все решили, что лучше, воззвав к помощи всемогущего бога и поручив ему вновь учрежденную Церковь, вступить в бой с ливами в Гольме и лучше всем умереть за веру христову, чем по одиночке что ни день гибнуть в мучениях»22. Самые отважные немцы вместе с теми ливами, которые не поддержали своих соплеменников, погрузились на два корабля и выступили к Гольму. Мятежные ливы, завидев их, бросились на берег, чтобы помешать высадке. Католиков было всего сто пятьдесят человек, но, несмотря на численное превосходство врагов, они вступили в бой, который начался прямо в воде. Храбро сражаясь, христиане сумели овладеть берегом. Ливы, не защищенные броней, несли большие потери от стрел. Ряды их сбились, и после того, как был убит их вождь Ако, началось паническое отступление.
      В Риге «со страхом божьим и молитвой», поскольку оборонительные сооружения города еще не были закончены, ждали вестей из-под Гольма. Тут появилось суденышко, на котором доставили раненных и голову Ако в знак победы. «Радуясь со всеми, кто оставался дома, епископ возблагодарил бога, даровавшего Церкви своей спасение силами немногих защитников»23.
      После этих событий Альберт отправился в Германию вместе с отбывающими домой пилигримами, чтобы набрать новых. А в это время ливы, «упорствуя в коварстве», позвали на помощь полоцкого князя, сообщив ему, что в Риге осталось немного людей, а остальные уехали с епископом. «Слушаясь их зова и советов, король собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле». Союзники осадили замок Гольм. Немцы, которых в замке было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне». Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, рижанам сопутствовало везение, потому что их противник проявил нерешительность. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король (полоцкий князь) не пошел на Ригу». А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения. Рижане «радовались, благословляя бога за то, что он неизменно сохраняет Церковь свою среди язычников при столь малом числе защитников»24.
      После того, как дружина полоцкого князя покинула своих союзников, ливы отправили послов в Ригу просить о мире. В мире было отказано, «так как, не умея быть сынами мира, они всегда только нарушали его». Но ливы настоятельно просили пощады, «обещая принять священников и во всем им повиноваться»25.
      В первые годы существования Ливонии вопрос ее выживания целиком зависел от успешности деятельности Альберта по найму новых пилигримов. Насколько непрочным было положение Ливонии свидетельствуют события 1207 года. Кукенойский князь Вячко, которому Альберт послал двадцать человек рыцарей и каменщиков для оказания помощи по укреплению его замка, решил воспользоваться очередным отбытием епископа в Германию для уничтожения Риги. Его люди вероломно напали на немцев, которые безоружные работали на стройке, убив семнадцать человек. Захваченных коней, оружие и доспехи, отправили полоцкому князю, предложив ему собрать войско и как можно скорее выступить на Ригу, где осталось мало народу: лучших убил Вячко, а прочие ушли с епископом.
      Но, по счастью для рижан, епископ не успел уплыть далеко из-за неблагоприятного ветра. Узнав о гибели своих людей, Альберт собрал всех пилигримов и «со слезами» рассказал им о трагедии в Кукенойсе и угрозе, нависшей над Ригой. Епископ уговаривал их остаться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». Альберту удалось убедить вернуться в Ригу триста человек, готовых «стать стеной за дом господень»26. Других наняли за плату. В Ригу собрали и союзных ливов.
      Узнав о том, что епископ с большим числом немцев вернулся в Ригу, Вячко, так и не дождавшись подмоги из Полоцка, поджег Кукенойс и вместе со своими людьми ушел на Русь, «чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство»27.
      В 1209 г., в очередной раз вернувшись из Германии с новым отрядом пилигримов, Альберт, «неизменно озабоченный развитием и защитой ливонской Церкви», собрал совет, на котором решали «каким образом избавить молодую Церковь от козней литовцев и русских». На этом совете постановили, что главная угроза Ливонии исходит от князя Всеволода из Герцике, который был женат на дочке одного из наиболее могущественных литовских князей. Всеволода обвиняли в том, что он был для литовцев своим и «часто предводительствовал их войсками, облегчал им переправу через Двину и снабжал их съестными припасами, шли ли они на Руссию, Ливонию или Эстонию». Постоянные набеги литовцев держали в страхе все соседние народы. По словам хроники, в лице Альберта они «получили избавление от пасти волчьей» в лице союзника литовцев Всеволода28.
      Ливонское войско выступило к Герцике. Увидев приближающихся к городу врагов, Всеволод вывел своих людей им навстречу. Не выдержав удара ливонцев, русские обратились в бегство. Преследуя отступающих, ливонцы «ворвались за ними в ворота, но из уважения к христианству убивали лишь немногих, больше брали в плен или позволяли спастись бегством; женщин и детей, взяв город, пощадили и многих взяли в плен»29. Всеволоду удалось переправиться в лодке через Двину. Но его жена была захвачена. Разграбив город, ливонцы сожгли его и ушли вместе с пленными.
      Всеволоду, если только он хочет заключить мир и получить пленных обратно, предложили прийти в Ригу. «Явившись, тот просил простить его проступки, называл епископа отцом, а всех латинян братьями по христианству и умолял забыть прошлое зло, заключить с ним мир, вернуть ему жену и пленных»30.
      Условия мира были предложены следующие: избегать общения с язычниками; не воевать против Ливонии; не нападать вместе с литовцами на русских и принести Герцике в дар Ливонской Церкви. Если Всеволод на них согласен, то ему вернут его удел, отпустят всех пленных, и будут оказывать помощь.
      Всеволод эти условия принял, «признал епископа отцом» и пообещал, что «впредь будет открывать ему все злые замыслы русских и литовцев»31. Ему вернули жену и всех пленных, после чего он вернулся на пепелище, собрал разбежавшихся людей и отстроил поселение заново.
      Описывая события 1210 г., хронист констатирует, что «ливонская Церковь в то время, находясь посреди множества языческих племен, в соседстве русских, терпела немало бедствий, так как те все имели одно стремление — уничтожить ее»32.
      В 1212 г. вновь обострились отношения Ливонии с Полоцком. Полоцкий князь послал епископу Альберту приглашение «прибыть для свидания с ним у Герцике, чтобы дать ответ о ливах, бывших данниках короля; чтобы тут же совместно договориться о безопасном плавании купцов по Двине и, возобновив мир, тем легче противостоять литовцам»33.
      В этот раз Альберт вышел на переговоры из-за стен Риги: у него уже было достаточно сил для того, чтобы сразиться с врагом в чистом поле. Епископа сопровождали рыцари Ордена Меченосцев, старейшины ливов и лэттов, а также изгнанный из Пскова и с почетом принятый в Риге князь Владимир со своей дружиной34. С посольством на своих кораблях шли вооружившиеся немецкие купцы.
      Генрих сообщает, что в ходе начавшихся переговоров полоцкий князь пытался «угрозами и лаской» заставить Альберта отказаться от крещения ливов, утверждая, что в «его (Владимира. — А.Н.) власти либо крестить рабов его ливов, либо оставить некрещеными». «Ибо русские короли, покоряя оружием какой-либо народ, обыкновенно заботятся не об обращении его в христианскую веру, а о покорности в смысле уплаты податей и денег» — прокомментировал это требование полоцкого князя Генрих. На что епископ ответил в том смысле, что бог повелел больше повиноваться царю небесному, чем земному. Ято касается дани, то, по словам Альберта, ливы «не желая служить двум господам, то есть русским и тевтонам, постоянно уговаривали епископа вовсе освободить их от ига русских»35.
      Н. М. Карамзин так описывает этот диалог: «Князь Полоцкий говорил Альберту, чтобы он не тревожил язычников и не принуждал их креститься; что Немцы должны следовать примеру Россиян, которые довольствуются подданством народов, оставляя им на волю верить Спасителю или не верить. “Нет! — ответствовал с жаром Епископ: — совесть обязывает меня крестить идолопоклонников: так угодно Богу и папе!”»
      Владимир, «не удовлетворенный этими справедливыми доводами, вышел из себя и, угрожая предать огню все замки Ливонии и саму Ригу», выстроил на поле свое войско и двинулся, «будто начиная войну» на ливонцев36. Те, полные решимости сразиться вместе с купцами и псковской дружиной, вышли ему навстречу.
      Когда противники сошлись, чтобы начать схватку, вперед выехал псковский князь и еще несколько переговорщиков от немцев. Они стали убеждать полоцкого князя «не тревожить войной молодую Церковь, чтобы и его не тревожили тевтоны, все люди сильные в своем вооружении и полные желания сразиться с русскими. Смущенный их храбростью, король велел своему войску отойти, а сам прошел к епископу и говорил с ним почтительно, называя отцом духовным; точно так же и сам он принят был епископом, как сын»37.
      После недостигшей цели демонстрации силы Владимир был вынужден возобновить переговоры. Трезво оценив свои силы и шансы на военную победу, он вынужден был пойти на уступки. По словам Генриха, «по божьему внушению», полоцкий князь отказался от дани с ливов и «предоставил господину епископу всю Ливонию безданно, чтобы укрепился между ними вечный мир, как против литовцев, так и против других язычников, а купцам был всегда открыт свободный путь по Двине»38.
      Вызывает удивление, почему полоцкий князь выступил таким поборником свободы совести язычников? Возможно, он решил воспользоваться жалобами аборигенов для того, чтобы доказать, что является единственным сувереном над всей Ливонией. Возможно, его инспирировали представители православного духовенства, увидавшие в миссионерской деятельности католиков угрозу своим интересам.
      Несмотря на то, что Орден внес вклад в разрешении конфликта с Полоцком, к этому времени, стало ясно, что его учреждение было ошибкой. Братья-рыцари не только действовали как самостоятельная сила, неподвластная Риге, но и стали ее конкурентом: они вознамерились создавать свое государство на землях эстов, на которые претендовала и ливонская Церковь. В чем причина возникновения конфликта Ордена и ливонской Церкви? Вот что пишет об этом Соловьёв: «Мы видим, что главным деятелем при утверждении немецкого владычества в Ливонии был епископ рижский, по старанию которого был учрежден рыцарский Орден, необходимо становившийся в служебное отношение к рижской Церкви. Но мир не мог долго сохраниться между двумя учреждениями, из которых у одного были материальные средства, право силы, меча, у другого же — одни права исторические и духовные; первое не могло долго подчиняться последнему; но епископы также не хотели уступить магистрам Ордена своего первенствующего положения, и следствием этого была усобица»39.
      Притеснения со стороны Ордена вызывали недовольство подвластных ему племен, которые переносили свою вражду на всех христиан вообще. Первый такой конфликт, описанный в хронике, относится к 1212 г., когда ливы обратились к Альберту с жалобой на Орден: «И пришли в Ригу послы ливов и принесли много жалоб на Родольфа, магистра братьев-рыцарей, рассказывая об отнятых им у них полях, лугах и деньгах». Оправленное кливам посольство с братом епископа Теодерихом не смогло уладить конфликт. Более того, ливы схватили Теодериха и многих других рыцарей и клириков, участвовавших в переговорах. «Епископ Альберт, желая отделить куколь от пшеницы и вырвать с корнем зло, возникшее в стране, прежде чем оно размножится, созвал пилигримов с магистром рыцарства и его братьями, рижан и ливов, еще оставшихся верными». В ходе последовавшей осады замка восставших ливонцы одержали победу. Ливы просили пощадить их и «сжалившись над ними, епископ велел войску не вступать в замок и не убивать просящих пощады, чтобы не предавать гиенне много душ. И послушно повиновалось войско и прекратило бой, полное почтения пред епископом, и пощадило неверных, чтобы стали они верными»40.
      Вообще созданный Альбертом Орден Меченосцев предсказуемо оказался прибежищем отбросов рыцарского сословия: цвет феодальной знати собрался под более престижными знаменами. Об этом ярко свидетельствует обличительная речь одного из командоров Тевтонского Ордена, который изучал предложение Меченосцев об объединении орденов, которое последний сделал, стремясь избавиться от вассальной зависимости ливонской Церкви. Этот командор охарактеризовал Меченосцев «как людей упрямых, крамольных, не любящих водчиняться правилам своего Ордена, ищущих личной корысти, а не общего блага»41.
      Подчинение Ордена Меченосцев рижскому епископу с самого начала было весьма условным. Не прошло и нескольких лет со дня основания Ордена, как рыцари попытались выйти из-под власти Риги. Меченосцы обратились к Иннокентию III с жалобой на Альберта, обвиняя епископа в нарушении утвержденного Папой договора, в притеснении рыцарей и населения; добиваясь полной независимости от Атьберта и нераздельного господства над Эстонией»42. Влияние односторонней информации привело к тому, что отношения Альберта с римской курией испортились. Это нашло отражение в пяти папских актах в поддержку Ордена (1213 г.). В одной из булл Иннокентий III даже пригрозил Альберту отлучением от Церкви в случае, если жалобы Ордена не будут удовлетворены. Все это вынудило Альберта оставить Ливонию (1214 г.) и отправиться на переговоры с императором и папой для улаживания конфликта с Орденом.
      Пилигримы, отбыв годовой срок, необходимый для прощения грехов, спешили вернуться на Родину. Германский император не присылал в Ливонию войск. Не проявляли заинтересованности в поддержке епископа Альберта немецкие княжества и города. Кто же защитит ливонскую Церковь от ее внутренних и внешних врагов? Что мог Альберт противопоставить Ордену Меченосцев, открыто выступившему против ливонской Церкви, и получившему поддержку в Германии и в Римe? Только силу, которая завоюет Эстонию и передаст ее ливонской церкви. И такая сила в Европе была — Датское королевство.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»43.
      Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников эстов. Альберт надеялся, что он вмешался в ливонские дела исключительно бескорыстно и только «ради славы пресвятой девы и отпущения грехов». А оказалось, что датский король считал, что завоеванные им земли принадлежат ему, а не ливонской Церкви. Он оказался, таким образом, партнером еще худшим, чем братья-рыцари, которые хотя бы формально, но находились во власти рижского епископа.
      В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области». По датским источникам к берегам Ливонии прибыл флот, насчитывавший полторы тысячи судов. Ливонская хроника, в отличие от датских сказаний, сообщает, что войско датчан было небольшим. Вместе с датчанами в походе участвовали их вассалы: поморские славяне во главе с князем Вицлавом I.
      Эсты собрали большое войско и приготовились напасть на врага, но, чтобы ввести датчан в заблуждение, послали к Вальдемару старейшин с предложением о мире. Обрадованные такому повороту событий датчане крестили их и отпустили с дарами. Через три дня, под вечер, когда датское войско, не ожидая нападения, безмятежно предавалось послеобеденному отдыху, на него со всех сторон обрушились эсты. Датчане, ошарашенные внезапным нападением многочисленных врагов, в панике бежали. Славы, стоявшие в стороне от королевского лагеря, в отличие от своих союзников панике не поддались и успешно отразили нападение. «Когда другие эсты, гнавшиеся за датчанами, увидели бегство тех, что бились со славами, они остановились и сами, прекратив преследование датчан. И собрались тут все датчане вместе с королем и некоторые бывшие с ними тевтоны и, обратившись на эстов, храбро сразились с ними. И побежали эсты перед ними, а когда вся их масса обратилась в бегство, датчане с тевтонами и славами стали преследовать их и перебили при своей малочисленности более тысячи человек, а прочие бежали»44.
      По легенде, которая существует в нескольких вариантах, в решающий момент битвы, когда уже казалось, что датчане будут разгромлены, с небес упало красное полотнище с белым крестом, которое с тех пор является национальным флагом Дании. На самом деле знамя с белым крестом на красном поле послал Вальдемару II специально для этого похода Римский Папа.
      Одержав победу, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы оставить земли покоренных эстов ливонской Церкви, король Дании объявил, что теперь вся Эстония принадлежит ему. В том же году Вальдемар II покинул Ливонию, оставив в крепости многочисленный гарнизон во главе с архиепископом лундским Андреасом, который был назначен им наместником в Эстонии. Так, благодаря инициативе Альберта, Дания захватила часть Эстонии. Вальдемар II получил почетное прозвище «Победоносный», а датчане — национальный флаг. Эти события стали одной из реперных точек исторической памяти и национальной идентичности датчан.
      Датчанам в Эстонии угрожала война на три фронта — с эстами, Меченосцами и Ригой. Вальдемар Победоносный поспешил заключить сепаратный договор с Орденом Меченосцев, по которому признавалось право Ордена на часть Эстонии. По сути, это был раздел Эстонии между Орденом и Данией. Смириться с этим Рига не могла, но и сил изменить ситуацию у нее не было. Единственная надежда была на вмешательство Рима. Альберт собрался лично встретиться с Папой. Чтобы сорвать его поездку в Рим, Дания организовала морскую блокаду Ливонии. Но Альберту, несмотря на усилия датского короля, удалось тайно переправиться в Германию, а затем в Рим (1220 г.). Однако он опоздал. При дворе папы уже успели побывать послы Вальдемара II. Им удалось добиться расположения понтифика и убедить его поддержать раздел Ливонии между Данией и Орденом. «Верховный первосвященник сочувственно и отечески выслушал его (епископа Альберта. — А.Н.) просьбы, но король датский, действуя против него, отправил и своих послов, которые немало повредили делам ливонской Церкви при дворе римском, а для себя добились значительных успехов»45. Миссия епископа провалилась. Рим не поддержал его обвинения против Вальдемара II. Датчане признали за Ригой только духовные права, а экономическую и политическую власть в Эстонии оставили за собой.
      Не получив поддержки у папы, Альберт обратился к его врагу — императору Фридриху II: «И отправился епископ ливонский к императору Фридриху, недавно возведенному в императорский сан, ища у него совета и помощи против упорной враждебности, как датского короля, так и русских и других язычников, ибо Ливония со всеми покоренными областями всегда с почтением относилась к империи». Но император тоже уклонился от помощи епископу Альберту. Вместо этого он посоветовал ему помириться с датчанами (а также русскими) и впредь жить с ними дружно: «Однако император, занятый разными высокими имперскими делами, уделил епископу немного благожелательного внимания: уже до того он обещал посетить святую землю иерусалимскую и, озабоченный этим, уклонился от помощи епископу, а лишь убеждал его и уговаривал держаться мира и дружбы с датчанами и русскими, пока над молодым насаждением не вырастет впоследствии крепкое здание. Не получив никакого утешения ни от верховного первосвященника, ни от императора, епископ вернулся в Тевтонию»46.
      Итак, Альберт не нашел поддержки у сильных мира сего. А датский король, чтобы сделать епископа более сговорчивым, запретил кителям Любека давать корабли для пилигримов в Ливонию, пока Рига не заключит с ним соглашение о судьбе Эстонии. Эти действия Дании ставили под угрозу само существовании Ливонии. В таких условиях Альберту ничего не оставалось, как смириться и принять условия Вальдемара II, согласившись на то, чтобы король Дании властвовал не только над Эстонией, но и над всей Ливонией. Но с оговоркой: они перейдут под его власть только «на том условии, что прелаты его монастырей, его люди и все рижане с ливами и лэттами дадут согласие на это»47. Это условие Альберта, по существу, было дипломатической формой отказа на притязания Датской короны, потому что такое согласие было получить невозможно.
      Таким образом, вопреки пожеланиям императора Фридриха II жить дружно с датчанами, ситуация в Ливонии оказалась на грани войны. Рига ни при каких условиях не соглашалась на то, чтобы признать суверенитет Дании даже над частью Ливонии. В борьбе с Данией ливонская Церковь опиралась на немецкое купечество. В 221 г. датчане схватили рижских купцов, «говоря, что это земля короля, связали и увели с собой в Ревель». Альберт просил датчан отпустить пленников. Датчане отказались. «Тогда сообщено было датчанам, что рижане идут с войском, и тотчас все были отпущены»48.
      В 1222 г. в Эстонии началось восстание против немцев и датчан. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей. Один из русских гарнизонов во главе с бывшим князем кукенойским Вячко занял Дерпт. «Был двадцать шестой год посвящения епископа Альберта, а Церковь все еще не знала тишины от войн. Ибо король Вячко с жителями Дорпата тревожил всю область вокруг, а лэтты и ливы, не раз ходившие в небольшом числе на них, не в силах были причинить им вред49.
      Меченосцы тоже пытались взять замок, но потерпели неудачу. Тогда епископ Альберт отправил в Дерпт послов, пытаясь убедить Вячко в том, что он, как христианин, не должен помогать отступникам от истинной веры и обязан «отступиться от тех мятежников». Полагаясь на обещанную помощь «русских королей», Вячко послам епископа отказал. Объясняя причину неудачи переговоров, Генрих вновь повторил свою мысль о том, что русские стремились «покорять страны не для возрождения к вере христовой, а ради податей и добычи»50.
      Тогда Альберт объявил общий сбор, призвав Орден, купцов, пилигримов, рижских бюргеров, ливов и лэттов, и возглавил поход на Дерпт. Город был осажден. Епископ еще раз послал послов к Вячко. предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников». Вячко, видимо надеясь на помощь из Новгорода, отказался покинуть Дерпт. В ходе ожесточенного многодневного штурма, не прекращавшегося ни днем ни ночью, Дерпт был взял ливонцами. Вячко и вся его дружина, кроме одного «вассала великого короля суздальского», которого отправили сообщить о падении города в Новгород, были убиты. Новгород осажденным помощи не оказал. Генрих объясняет это тем, что к тому времени как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»51.
      Результатом взятия Дерпта стало установление, впервые за четверть века, внутреннего мира в Ливонии и заключение мирных договоров с соседями (1225 г.). По словам Генриха, «страх перед рижанами и тевтонами охватил все соседние области и все окружающие народы. И отправили все они послов с дарами в Ригу — и русские, и эсты поморские, и эзельцы, и семигаллы, и куры и даже литовцы, прося мира и союза из страха, как бы и с ними не поступили так же как в Дорпате. И приняли рижане их предложения и дали мир всем кто просил, и стало тихо в стране пред лицом их»52.
      В течение всего лишь четверти века усилиями Альберта в Прибалтике удалось заложить прочные основы европейской цивилизации. В связи с этим возникает закономерный вопрос, почему цивилизаторская миссия не была исполнена ближайшими соседями прибалтийских язычников? Как это не странно, русские не пытались колонизировать эти земли путем распространения православия, строительства городов (за исключением Юрьева) и вовлечения аборигенов в орбиту своего культурного влияния. Хотя для этого у наших предков были все условия. Крупнейшие города Древней Руси — Новгород, Псков и Полоцк — в силу своего географического положения представляли собой прекрасные плацдармы для миссионерской деятельности среди местного населения. Почему же русская православная церковь не предпринимала никаких усилий для распространения христианства? И почему с этой задачей в исторически короткий срок успешно справились католические миссионеры, которые вступили в контакт с местными жителями на два столетия позже?
      Среди тех, кто пытается оправдать бездеятельность русской православной церкви в Прибалтике был Алексий II. По его мнению: «Мирная проповедь Слова Божия предполагала благочестивый пример и терпение, а плохое знание местных наречий, отсутствие грамотных людей и веками укоренившиеся среди местных жителей языческие представления делали распространение христианства подвигом трудным, требующим усилий нескольких поколений подвижников»53. Выходит, что католики добились успеха исключительно насилием, а православная церковь к силе прибегать не хотела, а на мирную проповедь у нее не хватило времени, подвижников и грамотных людей. Ну и конечно, виновата традиционная русская проблема: незнание иностранных языков. На самом деле, как свидетельствует история русской церкви, обращение язычников в православие далеко не всегда осуществлялось путем «мирной проповеди Слова Божия». Тот же Новгород крестили «огнем и мечем». И если Альберт решил задачу крещения Прибалтики за двадцать пять лет, то два столетия — более чем достаточный срок для того, чтобы «несколько поколений подвижников» сумели добиться распространения христианства даже среди таких упорных язычников, какими, по мнению Алексия, были «местные жители». Что касается незнания местных наречий, то неужели католические миссионеры, прибывшие в эти края издалека, знали местные языки лучше, чем не одно столетие проживавшие по соседству с аборигенами русские? Не говоря уже о том, что Новгород и Псков возникли на землях финно-угоров, и многие местные народы (вожане, ижора, корелы, эсты, ливы, летты) были данниками Новгорода, Пскова, Полоцка. Выходит, что незнание языков совсем не препятствовало сбору дани, но, почему-то было преградой для христианской проведи.
      Сравнивая миссионерский потенциал православия и католичества, Арнольд Тойнби пришел к выводу что «успех католичества в Прибалтике, реальный успех западного христианства в области миссионерской деятельности, намного превзошедший успехи православия, кажется более чем парадоксальным»54. С точки зрения Тойнби, православие не стремилось к расширению своих границ за счет европейских варваров, а к миссионерской деятельности своих конкурентов относилось с полнейшим равнодушием. Притом, что по сравнению с католиками у него был намного больший потенциал, чтобы успешно проповедовать христианство. Ведь православные вели службу на родном языке, а католики — на непонятной подавляющему большинству населения латыни. Либерализм православной церкви на фоне этой латинской тирании удивителен — она не предприняла ни одной попытки придать греческому языку статус монополии в церковной службе. Такая политика, допускавшая ведение службы на местных языках, давала православию неоспоримое преимущество перед католиками в миссионерской деятельности. Так почему же этот потенциал не был реализован?
      В чем причина такой «парадоксальной» пассивности православной церкви? По мнению Тойнби, этот парадокс легко разрешить, если предположить, что, с точки зрения язычников, у православия был существенный недостаток, перекрывающий преимущества использования родного языка в церковной службе. Этот недостаток заключался в том, что принятие православия приводило к утрате политической самостоятельности, а принятие церковной юрисдикции Рима не вело к политической зависимости. Но предположение Тойнби, на наш взгляд, ошибочно. Проблема не в этом. Православная церковь, в отличие от католической, признает первенство власти светской над властью духовной. Поэтому, например, Киевская Русь, приняв православие, не потеряла политической независимости. Хотя глава русской православной церкви был прислан из Константинополя, он находился в зависимости от киевского князя. Скорее всего, именно подчиненное положение православной церкви по отношению к княжеской власти и послужило одной из главных причин того, что Владимир Красно Солнышко сделал свой выбор в пользу православия, а не католичества.
      На самом деле русская православная церковь не вела миссионерской деятельности по причинам сугубо прагматическим: крестить прибалтийских язычников было попросту невыгодно. Дело в том, что продажа рабов на Восток была одним из самых прибыльных видов деятельности. Охотиться за живым товаром в дикой степи, как наглядно свидетельствует история неудачного похода князя Игоря, — предприятие в высшей степени рискованное. А вот жившие на границах Руси небольшими оседлыми общинами племена язычников, в отличие от степных кочевников, представляли собой оптимальную цель для таких набегов. Поэтому новгородцам и псковичам, которые, благодаря своему соседству с прибалтами, сделали работорговлю одним из основных источников своего дохода, незачем было распространять среди них христианство: церковь не одобрила бы продажу христиан в рабство. Зато от работорговли росло благосостояние паствы, а значит и богатство церкви. Зачем же подрывать источник собственного процветания?
      Епископ Альберт скончался в Риге в январе 1229 г. и был погребен в им же основанном Домском соборе. Перед смертью он успел принять участие в заключение торгового договора (1228 г.), который заложил основы будущего ганзейского союза. Согласно этому договору, между Ригой, Готландом и «всеми Немцами, ходящими по Восточному морю», с одной стороны, Смоленском и Полоцком — с другой, Двина признавалась свободной для судоходства от истока до устья. Среди подписавших этот договор были представители Любека, Минстера, Бремена55.
      Спустя восемь веков в Латвии продолжают чтить память человека, стоявшего у истоков латвийского государства и основателя Риги. В саду рижского Домского собора поставили восстановленный памятник епископу Альберту.
      Первый памятник ему появился в 1897 году. В 1915 г. он был демонтирован и эвакуирован на корабле, который по пути в Санкт-Петербург затонул. Восстановленная в 2001 г. на средства, полученные в ходе кампании по сбору пожертвований, начатой по инициативе рода Буксгевденов, статуя была подарена Риге обществом балтийских немцев. Также епископ изображен на аверсе серебряной юбилейной монеты достоинством 10 лат, выпущенной в 1995 г. в Латвии в честь 800-летия основания Риги.
      Примечания
      1. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. I. М. 1988, с. 611.
      2. История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 36.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 123.
      4. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938, прим. 377, с. 575
      5. Там же, с. 78.
      6. До этого миссионерская деятельность среди ливов была частной инициативой бременских каноников, которые появились на берегах Двины вслед за немецкими купцами.
      7. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., прим. 47, с. 486-487.
      8. Там же, с. 107.
      9. Там же, с. 145.
      10. Там же, с. 125.
      11. Там же, с. 107, 130.
      12. Там же, с. 145.
      13. Там же, с. 107.
      14. Там же, с. 80.
      15. Там же, с. 82. Хроника приписывает инициативу создания Ордена Теодериху. Вероятно, это объясняется тем, что в это время Альберт был в очередной поездке по Германии в поисках пилигримов, а Теодерих замещал его.
      16. Там же, с. 101.
      17. Там же, с. 94.
      18. Там же, с. 94.
      19. Там же, с. 95.
      20. Там же, с. 96.
      21. Там же, с. 97.
      22. Там же, с. 99.
      23. Там же, с. 100.
      24. Там же, с. 102—104.
      25. Там же, с. 105.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 116.
      28. Там же, с. 125—126.
      29. Там же, с. 126.
      30. Там же, с. 127.
      31. Там же.
      32. Там же, с. 133.
      33. Там же, с. 152.
      34. Как пишет Генрих, Владимира изгнали, «потому что он отдал дочь свою замуж за брата епископа рижского, и изгнали его из города со всей дружиной. Он бежал к королю полоцкому, но мало нашел у него утешения и отправился со своими людьми в Ригу, где и был с почетом принят зятем своим и дружиной епископа». Владимиру был выделен удел. По одной из версий, в честь него получил свое имя город Вольмар (Валмиера). Однако уже на следующий год отношение к Владимиру изменилось: Генрих пишет, что он «пожинал многое, чего не сеял», решая дела так, что решения его были всем «не по душе».
      35. Там же, с. 152—153.
      36. Там же, с. 153.
      37. Там же.
      38. Там же.
      39. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 232.
      40. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., с. 155-157.
      41. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 124.
      42. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Ук. соч., прим. 205, с. 536.
      43. Там же, с. 189.
      44. Там же, с. 196.
      45. Там же, с. 211.
      46. Там же.
      47. Там же, с. 212.
      48. Там же, с. 221.
      49. Там же, с. 234—235.
      50. Там же, с. 236—237.
      51. Там же, с. 238, 240.
      52. Там же, с. 242.
      53. АЛЕКСИЙ II (РИДИГЕР А.М.), Патриарх Московский и всея Руси. Православие в Эстонии. URL: sedmitza.ru/lib/text/430070/.
      54. ТОЙНБИ АРНОЛЬД. Постижение истории. М. 1991, с. 324.
      55. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. II—III. М. 1991, с. 471—473.