Творогов О. В. Хронографы Древней Руси

   (0 отзывов)

Saygo

Творогов О. В. Хронографы Древней Руси // Вопросы истории. - 1990. - № 1. - С. 36-49.

Стремление подчеркнуть, что история Руси неотделима от истории всемирной, было присуще уже Нестору - создателю Повести временных лет. Если его предшественники начинали повествование с деяний русских князей, то Нестор предпослал истории Русской земли историю славян, а самих славян упомянул в числе народов, которые, согласно библейской легенде, населили Землю после всемирного потопа: в перечень стран, располагавшихся в уделе Ноева сына Иафета между Эпиром, Иллирией и Лихтинией, был им вставлен этноним "славяне", а за перечислением народов, извлеченным из переводной хроники, следовал перечень племен, обитавших в пределах Киевской Руси1. Таким наивным приемом летописец как бы удостоверял равенство славян с другими народами и племенами, чья древность, уходящая в библейские времена, подтверждалась авторитетной иноземной хроникой.

Упоминания о европейских странах в Повести временных лет эпизодичны - лишь в тех случаях, когда речь идет о дипломатических сношениях Руси с этими государствами, о военных конфликтах или брачных связях. Но знакомящее с жизнью других народов "летописанье греческое" - переводная византийская хроника - ощутимо присутствует в сознании древнерусских книжников. Не случайно летописец походя упоминает, например, о знамениях, случившихся в правление сирийского царя Антиоха Эпифана или византийского императора Маврикия2, словно уверен, что имена этих исторических лиц его читателям хорошо известны. Сведения о всемирной истории они могли почерпнуть из известных на Руси уже в XI в. переводных византийских хроник - Георгия Амартола и Иоанна Малалы3. Хроника Амартола была завершена автором в IX в., а затем, еще на греческой почве, продолжена до середины X в.; Хроника Малалы доводила повествование до середины VI века. Обе хроники, как и другие средневековые всемирные хроники, имели сходную композиционную структуру. Они начинались с рассказа о "сотворении мира", затем следовала библейская история, история Навуходоносора и персидских царей, древнейшая история Рима, история Александра Македонского и его преемников в Египте и Сирии, вновь история Рима от Юлия Цезаря и до Констанция Хлора и, наконец, история Византии от Константина Великого до Юстиниана (в Хронике Малалы) или до Романа Лакапина (в Хронике Амартола).

Таким образом прослеживалась как бы единая линия династической преемственности, в начале которой стоял библейский Адам: библейским праотцам наследовали "судьи", затем цари Израильского и Иудейского государств, покоренных Вавилоном и Персией. Персидскую державу разгромил Александр Македонский, а Египет и Сирия, где правили династии, ведущие начало от его полководцев Птолемея Лага и Селевка Никатора, были в свою очередь покорены Римом. Римский император Константин Великий был первым императором, сделавшим своей столицей Константинополь - будущую столицу Византийской империи. История древнейшего Рима оказывалась также связанной с историей Трои (сын троянского вождя Энея Асканий основал в Италии Альба Лонгу), а отцом Александра Македонского средневековая историография называла последнего египетского царя Нектанеба II.

Нетрудно заметить, что за пределами этой магистральной линии исторической преемственности оказывалась античная Греция: Афины упоминаются лишь как объект посягательств Александра Македонского, опущена история республиканского Рима - весь период от изгнания Тарквиния Гордого до Юлия Цезаря (464 года по подсчету, имеющемуся в Хронике Малалы). Начиная с IV в. внимание хронистов сосредоточено лишь на Византии и ее соседях; остальная Европа будто не существует: ни агонизирующая Западная Римская империя, ни возникающие на ее развалинах варварские государства, ни Карл Великий, император, коронованный самим римским папой и вторгшийся в Северную Италию, в Хронике Амартола не упоминаются.

Впрочем, хроники отличались одна от другой по отбору материала: только в Хронике Малалы присутствуют рассказы о легендарных царях и героях античных мифов, излагается древнейшая история Рима от Энея до Тарквиния Гордого, а одна из книг хроники посвящена событиям Троянской войны; в Хронике Амартола зато очень подробно пересказана библейская история.

Тем не менее, византийские хроники дали возможность древнерусскому читателю ощутить свою страну частью мирового сообщества. С Византией, наследницей Римской империи, Русь поддерживала политические, религиозные и культурные контакты. "Линейность" исторического процесса, изображенного в хрониках, подчеркнутая "преемственность" великих держав впоследствии послужат оправданием для теории "третьего Рима", согласно которой Русское государство оказывается как бы единственным преемником "второго Рима": воспитанному на византийских хрониках древнерусскому историографу можно было позволить себе не принимать в расчет всю остальную Европу.

Полные тексты хроник Амартола и особенно Малалы, вероятно, не получили на Руси XI- XIV вв. широкого распространения: возможности переписки столь больших текстов были все же ограничены. До нас дошли только два пергаменных списка Хроники Амартола XIII-XIV вв., а полных списков Хроники Малалы мы вообще не знаем: ее текст известен лишь но фрагментам, вошедшим в состав различных хронологических компиляций. Но потребность в сочетании, излагавшем всемирную историю, была, и она восполнялась, как можно полагать, кратким "Хронографом по великому изложению", составленным в основной своей части по Хронике Георгия Амартола, и в меньшей: степени - по Хронике Малалы. Списки "Хронографа" до нас не дошли4.

Однако по мере того как возрастал интерес к всемирной истории и расширялись возможности древнерусских книжников, встал вопрос о создании более подробных хронографических сочинений. Стимулом могло послужить то, что известные Хроники Амартола и Малалы как бы дополняли друг друга и могли быть соединены с другими историческими сочинениями, в частности с эллинистическим романом об Александре Македонском ("Александрией"), так как о македонском царе в обеих хрониках лишь упоминалось. Древнейшим из известных нам хронографических сводов является хронограф, составленный в середине XIII в. и объединивший библейские книги, выписки из Хроники Малалы, "Александрию" и "Историю Иудейской войны" Иосифа Флавия. Но ни этот хронографический свод, открытый и изученный В. М. Истриным, ни другой, названный Троицким хронографом, ни обширный хронограф, условно называемый первой редакцией Летописца еллинского и римского, не получили широкого распространения. (Взаимоотношение редакций Еллинского летописца - особая проблема. Для нас здесь существенно лишь то, что вторая редакция, несомненно, создана позднее, чем первая, хотя и не восходит к ней непосредственно, как это считалось ранее.) Подлинными вершинами древнерусской хронографии явились два памятника: так называемая вторая редакция Летописца еллинского и римского и Русский хронограф в нескольких своих разновидностях.

В 1903 г. В. М. Истрин, казалось бы, установил, что Летописец еллинский и римский второй редакции (ЕЛ-2) существовал уже в середине XIII века. Впоследствии новые наблюдения заставили отказаться от этой датировки. В действительности ЕЛ-2 был составлен, по-видимому, в середине XV века. Эта датировка текстологически обоснована и к тому же оправдана современными представлениями о развитии историографической мысли в тот период. Это было время бурного развития летописания. В частности, именно в середине века был составлен летописный свод (так называемый Свод 1448 г.), объединивший великокняжеское и новгородское летописание. Интерес к всемирной истории в те годы был исключительно велик. Характерно, например, что краткими хронографами предваряются тексты некоторых летописей (например, Летописи Авраамки и Тверской летописи); что большая часть дошедших до нас списков Хроники Амартола, ЕЛ-2, Полной хронографической палеи и других памятников, содержащих изложение всемирной истории, относится ко второй половине XV - началу XVI в., причем некоторые из рукописей имеют точные даты: сборник, объединяющий Хронику Георгия Амартола и Хронику Георгия Синкелла, датирован 1452 г.; два списка Хроники Амартола - соответственно 1453 и 1456 гг.; список Полной хронографической палеи - 1477 г.; список ЕЛ-2 из собрания Библиотеки АН СССР (БАН) - 1485 годом.

Именно на рубеже XV-XVI вв. древнерусские книжники знакомятся и с новыми хронографическими и историческими источниками - сокращенной переработкой сербского перевода византийской Хроники Иоанна Зонары, так называемым "Паралипоменом", с болгарским переводом византийской Хроники, написанной в XII в. Константином Манассией, с особой редакцией романа об Александре Македонском - Сербской Александрией, старший список которой также имеет точную дату - 1491 год. В это же время осуществляется перевод огромного латинского романа Гвидо де Колумна "Historia destructionis Troiae" ("История разрушения Трои"), воспринимавшегося как историческое повествование.

Итак, ЕЛ-2 был составлен, вероятно, в середине XV века. Принятое в науке заглавие памятника условно: первая редакция Летописца имеет пространный заголовок, начинающийся словами "Летописец еллинский и римский" (то есть содержащий греческую и римскую - собственно Рима и Византии - историю). Все дошедшие до нас списки ЕЛ-2 не имеют начала: либо утрачены первые листы, либо текст ЕЛ-2 без вводной части (так мы называем текст от начала памятника до рассказа о пророке Данииле; вводная часть ЕЛ-2 в основном сходна с началом первой редакции Летописца) присоединен к тексту библейских книг или к тексту Хроники Амартола. От Летописца первой редакции ЕЛ-2 отличается не только своим составом (круг источников его значительно расширен), но и внешним оформлением. Если в первой редакции заголовки лишь вычленяли компоненты текста и носили, так сказать, источниковедческий характер ("Слово 7-е лет здания миру", "Слово 9-е", "Слово 16-е, лета Иустиниана царя и падение" и т. д.: это отсылки к соответствующим книгам Хроники Иоанна Малалы - 7-й, 9-й, 16-й), то в ЕЛ-2 текст расчленен на главы и более мелкие композиционные единицы, условно именуемые статьями, названия которых отражают прежде всего содержание данного фрагмента. Так, глава "Царство 5 Уалентово, иже царствова в Константине граде" имеет в своем составе статьи: "О избиении мних", "Чудо о хромом", "Чудо о слепом" и др. Эти заголовки пишутся, как правило, киноварью и существенно помогают ориентироваться в огромном тексте памятника, который занимает в переводе на привычные нам меры исчисления объема около 30 печ. листов.

ЕЛ-2, как и другие всемирные хроники в византийской и древнерусской традиции, начинает повествование от "сотворения мира". Но несколько неожиданным является состав и источники вводной части ЕЛ-2: наряду с библейскими книгами, которые изложены в наикратчайшем пересказе, здесь используется Хроника Иоанна Малалы. В изложении древнейшей истории Малала причудливо сочетает античные мифы и библейские легенды: боги Кронос и Зевс оказываются у него потомками Хама, сына Ноя; "ангелы божьи" становятся участниками гигантомахии - битвы богов с гигантами; наряду с рассказами о библейских персонажах, Малала сообщает о Геракле, Персее, Медузе Горгоне, Эдипе и других героях античных мифов. В ЕЛ-2 эти экскурсы Малалы в античную мифологию переданы в значительном сокращении, но все же присутствуют рядом с пересказом библейских книг.

Следующий раздел ЕЛ-2, казалось бы, опровергает только что сказанное: в памятник включен полный текст библейской книги пророка Даниила, к тому же с толкованиями. Но интерес именно к этой книге, как можно предположить, вызван в значительной мере ее сюжетными особенностями: здесь и мелодраматическая история невинной Сусанны, оклеветанной сластолюбивыми старцами, и столь привлекательные для средневекового читателя рассказы о пророчествах и вещих снах, и описания превратностей судьбы, когда вчерашний царь становится жалким рабом победителя. История пророка Даниила рассматривается на историческом фоне: он пророчествует вавилонским царям Навуходоносору и Валтасару, персидскому царю Киру. Эта сюжетность и богатство исторического (как полагали составители и читатели ЕЛ-2) материала, вероятно, и привлекши внимание именно к данной книге. Но примечательно, что составитель ЕЛ-2 счел нужным поместить в текст книги несколько вставок, с помощью которых стремился соотнести деяния Даниила с определенными периодами политической истории Вавилона и державы Ахеменидов. В хрониках (и, соответственно, в ЕЛ-2) в изложении истории стран Востока допускались существенные искажения. Так, последним вавилонским царем был Набонид, а красочно изображенный в библейских книгах и хрониках царь Валтасар - загадочный образ. Это имя носил сын Набонида, возглавлявший войско в войне с персами, но правление его после пленения Набонида Киром (а не "Дарием Мидянином", как сказано в Хронике Малалы) было кратким и номинальным.

Доведя повествование о странах Востока до времени Дария III Кодомана, побежденного в 331 г. до н. э. Александром Македонским, составитель ЕЛ-2 обращается к более глубокой древности - ко времени основания Рима. Древнейший период римской истории дается по Хронике Малалы, и в традициях этого источника исторические легенды сочетаются с античными мифами: рассказывается о пребывании в Италии Геракла, о бегстве Энея из- под стен Трои (попутно приводятся история Энея и Дидоны, эпизоды из странствий Одиссея). Затем в ЕЛ-2 излагается история первых римских царей от Ромула до Тарквиния Гордого. Республиканский период римской истории опущен, но период от изгнания Тарквиния Гордого (509 г. до н. э.) до объявления Юлия Цезаря пожизненным диктатором (44 г.) назван: по словам хрониста, "ипаты" управляли Римом 464 года (так обозначен период Римской республики).

Заключив изложение римской истории приведенной хронологической выкладкой, составитель ЕЛ-2 обращается к истории Александра Македонского: он вводит в текст памятника "Александрию" - обширный эллинистический роман о жизни и подвигах знаменитого полководца, значительно дополненный, по сравнению с текстом "Александрии", читавшимся в первой редакции Летописца. Трудно переоценить то богатство исторических и географических сведений, которые предлагала своим читателям "Александрия": ведь ее действие развертывалось на огромных пространствах от Рима на западе до Инда на Востоке, в ней описывались политическая, религиозная жизнь и быт различных народов; персонажами романа являлись исторические лица, чья судьба будет привлекать к себе внимание не только европейских историков, но и людей искусства - писателей, художников, композиторов - еще многие века. Разумеется, в "Александрии" значителен элемент легендарного и откровенно фантастического: это касается прежде всего описания диковинных земель, которые посещает Александр, и сказочных их обитателей; существенно отличается от действительности описание жизни и деяний македонского царя: Александр не был сыном египетского царя Нектанеба, он не завоевывал Рима и Карфагена, не посещал Иерусалима и не беседовал с еврейским первосвященником, жена царя Роксана не была дочерью Дария и т. д. Но подобные исторические легенды были свойственны всей средневековой историографии.

"Александрия", читавшаяся в ЕЛ-2, не получила самостоятельного распространения в древнерусской книжности, но уже с конца XV в. на Руси становится распространенной другая редакция того же эллинистического романа - "Сербская Александрия", русская редакция которой известна более чем в 150 списках, что убеждает в устойчивом интересе читателей к судьбе и деяниям прославленного полководца древности5. Вслед за "Александрией" в ЕЛ-2 идут рассказ о преемниках Александра в Египте и Сирии (озаглавленный несколько неожиданно: "Начало царства Царяграда"), а затем - обширный раздел об истории Рима. Даже если составитель ЕЛ-2 ограничился бы извлечениями из основных своих источников - хроник Амартола и Малалы, то и в этом случае история Рима оказалась бы изложенной достаточно полно; особое внимание уделялось перечню правителей: упоминаются все римские императоры, в том числе и те, чье правление продолжалось лишь несколько месяцев (такие, как Пертинакс, Дидий Юлиан, Гордиан, Бальбин или Пупиен). Но составитель ЕЛ-2 стремится рассказать о важнейших событиях как можно обстоятельнее и поэтому дополняет рассказ хроник обширными извлечениями из других источников.

Эта редакторская инициатива таила в себе немалую опасность. Мы не знаем, мог ли составитель ЕЛ-2 учесть печальный опыт своих предшественников, когда механическое сложение больших по объему источников приводило к тому, что новая компиляция становилась чрезмерно громоздкой. Но во всяком случае, русский книжник XV в. пошел иным, чрезвычайно продуктивным путем. Он сократил свой основной (и самый значительный по объему, если не считать "Александрии") источник - Хронику Георгия Амартола, опустил некоторые фрагменты, содержащие богословские рассуждения или подробности истории церкви, и благодаря этому удельный вес повествования на темы собственно исторические существенно возрос6. Это сокращение позволило ему без ущерба для общего объема труда дополнить повествование извлечениями из ряда новых источников.

В состав ЕЛ-2 был введен обширный рассказ о взятии Иерусалима Титом, извлеченный из средневековой еврейской хроники "Иосиппона"7, причем этот рассказ был интерполирован вставками из Хроники Амартола. В состав главы, повествующей об императоре Октавиане Августе, вошли извлечения из "Жития Богородицы", написанного Епифанием Кипрским. При изложении истории Византии составитель ЕЛ-2 вводит ряд значительных по объему фрагментов из "Жития Константина и Елены" - памятника, уделяющего основное внимание политическим и военным деяниям императора, а отнюдь не его христианским добродетелям. В главу, посвященную императору Юстиниану, вставлена отдельная повесть о создании храма Софии в Константинополе, в главу об императоре Феофиле - особое сказание о нем. Но этим редакционная работа русских хронистов не ограничивалась: повествование о римских и византийских императорах в ЕЛ-2, как и в первой редакции Летописца, составлено на основе Хроники Амартола с постоянным вкраплением фрагментов из Хроники Малалы. ЕЛ-2 привлекает еще один источник: из "Хронографа по великому изложению" он берет сведения о христианских святых в: мучениках. Этот материал в виде кратких выборок обычно завершает статьи о римских и византийских императорах.

Чем ближе к современности продвигалось повествование, тем больше создатель ЕЛ-2 ощущал недостаток в источниках. Хроника Малалы заканчивалась изложением событий VI в., Хроника Амартола с его продолжателем - событиями X века. У составителя ЕЛ-2 не было источника, с помощью которого он смог бы изложить события последующих пяти веков. И он, еще недавно включавший в текст такие обширные произведения, как "Житие Константина и Елены" или "Сказание о построении Софии Цареградской", вынужден был довольствоваться малым: после завершения повествования Амартола он воспроизводит статью "Царие, царствующие в Цариграде, православний же и еретици", содержащую краткие справки об императорах от Никифора Фоки до Мануила Палеолога. Этот перечень, впрочем, разорван одной вставкой: дойдя до упоминания императора Алексея Дуки Мурцуфла, составитель ЕЛ-2 не мог отказать себе в удовольствии включить подробный рассказ о византийских событиях, принадлежащий русскому автору, - "Повесть о взятии Константинополя от фряг", читаемую в ряде русских летописей под 1204 годом.

Существовало предположение, что ЕЛ-2 и был завершен в те годы, когда в Византии правил Мануил Палеолог (1391 - 1425). Более того, из последней фразы ЕЛ-2 "Мануила Палеолога сын его лето, православен", казалось бы, следовало, что ЕЛ-2 был составлен в 1392 г. - на втором году царствования Мануила8. Однако такое заключение было бы слишком категоричным: на втором году царствования Мануила (или вообще в пределах его царствования, когда итоговый подсчет произвести было невозможно) была составлена статья "Царие, царствующие...", включенная в полном своем виде в ЕЛ-2.

Итак, ЕЛ-2 - свод всемирной истории. Рассказ о взятии Константинополя в 1204 г. крестоносцами относится также к истории Византии, хотя и написан русским автором. Но в ЕЛ-2 читаются еще три фрагмента, извлеченные из русской летописи: рассказ о призвании варягов, рассказ о походе Олега и рассказ о походе Игоря на Царьград. Летопись, явившаяся источником этих вставок, была сходна с Софийской первой летописью, или, во всяком случае, с такой летописью, которая восходила к предполагаемому Своду 1448 г., то есть соединяла в себе московскую и новгородскую летописные традиции. Включение этих незначительных по объему фрагментов отнюдь не указывает на попытки составителя ЕЛ-2 соединить всемирную историю с русской: не случайно два из трех летописных фрагментов тематически связаны с византийской историей - сообщения о походах русских князей на Царьград. Задачу объединения всемирной и отечественной истории выполнит другой значительный памятник древнерусской хронографии - "Русский хронограф".

В последние годы удалось, как нам кажется, отвергнуть традиционную датировку "Русского хронографа" 1442 г., предложенную еще А. А. Шахматовым, и принять версию, согласно которой этот памятник был составлен в первой четверти XVI века9. Не акцентируя внимания на этом вопросе, требующем дальнейшего изучения, обратимся к характеристике состава памятника и историографических задач, которые выдвинул перед собой его составитель. Цель своего труда он изложил в одной из статей, предшествующих основному тексту памятника. Составитель пишет, что, желая поведать о "чудесах божьих", то есть об устроенном богом мире и свершившихся в нем событиях, обо всем, что произошло в нем с тех пор, "как начал бог творить", и "до сего времени", составитель "Хронографа" подвигнул себя "на многие и длительные труды", стремясь "избрать из многих летописных и бытийских (видимо, из библейских и хронографических. - О. Т.) книг нужнейшее и важнейшее и собрать воедино, ибо все те книги об одном пишут, а во всех много разноречий: тот одно писал, а тот - другое", и из-за большого объема тех книг неудобно их все объединить. Составитель признается, что, хотя его работа подобна сбору цветов в букет или сот медовых, "полна сладости духовной", все же труд его тяжел из-за разноречивости источников, ибо он-то пытался изыскать "правое", то есть истину10.

Итак, помимо историографических задач перед составителем "Хронографа", как он подчеркивает, стояла и сложная практическая задача: стремясь привлечь новые источники для изложения всемирной истории, он должен был отбирать наиболее достоверные факты и при этом заботиться о том, чтобы труд его не стал непомерно велик. Составитель "Русского хронографа" блестяще справился с этой задачей, потому что он был не только историком-источниковедом, но и талантливым литературным редактором. Он отказался от прежних приемов компиляции, когда текст монтировался из готовых блоков: выдержки из источников могли быть разного объема, могли компоноваться по-новому, но в пределах избранных фрагментов текст оставался почти неизменным.

Составитель "Хронографа" прибегает к пересказу источников, а это дает ему возможность сократить объем текста при незначительных утратах объема информации. Так, его не удовлетворило отсутствие в ЕЛ-2 - одном из основных источников "Русского хронографа" - библейской истории, представленной там в виде наикратчайшего конспекта. Он вводит в свой памятник библейскую историю, искусно ее пересказывая. Сохраняя событийную канву "исторических" библейских книг, он безжалостно сокращал материал, не имеющий сюжетного характера. Библейская книга Даниила, которая, как мы знаем, в ЕЛ-2 была воспроизведена полностью и с толкованиями, подвергается той же операции - она сокращена, и пересказана, как и остальные библейские книги.

Новым композиционным элементом "Хронографа" является повествование о Троянской войне. В гл. 107 входит статья "Повесть о создании и попленении Тройском", созданная самим составителем "Хронографа" путем искусного соединения двух источников - южнославянской повести о Троянской войне ("Притчи о кралех") и рассказа о том же событии, содержавшегося в византийской стихотворной хронике Константина Манассии11. Появление в "Хронографе" этой повести открывало русским книжникам еще один (наряду с "Александрией") эпический сюжет, чрезвычайно популярный во всей Европе. На сюжет Троянского эпоса во Франции пишет стихотворный "Роман о Трое" Бенуа де Сен-Мор (XII в.), в Германии появляются поэма "Песнь о Трое" Герберта фон Фрицлара (начало XIII в.) и роман в стихах "Троянская война" Конрада Вюрцбургского (80-е годы XIII в.). Переработки сказаний о Троянской войне распространяются в XV в. также в Чехии и Польше. Русские книжники воспринимали события Троянской войны как подлинные, исторические. Как уже упоминалось, на рубеже XV-XVI вв. был осуществлен перевод еще одного произведения о Троянской войне - латинского романа "История разрушения Трои" Гвидо де Колумна. На этот перевод сошлется впоследствии Иван Грозный, сравнив своего политического противника Андрея Курбского с Энеем и Антенором, "предателями троянскими"12. Хронографическая "Повесть о создании и попленении Тройском" обретет и самостоятельную жизнь; она будет выписываться из "Хронографа" и включаться в сборники как отдельное произведение.

Коренной переработке подверглось в "Хронографе" повествование об истории Рима и Византии. Во-первых, составитель привлек два новых источника: уже упоминавшийся болгарский перевод Хроники Константина Манассии13, а также сокращенную переработку другой византийской хроники, составленной в начале XII в. Иоанном Зонарой. Переработка эта, носившая название "Паралипомен", возникла на сербской почве, а русским книжникам она стала известна, возможно, по сборнику, сохранившемуся до наших дней в составе Волоколамского собрания Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ГБЛ). Но не "Паралипомен", а именно Хроника Манассии сыграла значительную роль при составлении "Хронографа". Ее текстом был заменен текст ЕЛ-2, восходивший в свою очередь к хроникам Георгия Амартола и Иоанна Малалы.

Составителя "Хронографа" привлекали особенности повествования Манассии, не утраченные в процессе славянского перевода. Именно стиль этой хроники определил ту манеру повествования, которую исследователи называют "хронографическим стилем". Д. С. Лихачев так характеризовал стиль Блав "Хронографа", восходящих к Хронике Манассии: "Все движется и живет в повествовании Хронографа. События описываются в нем в резких красках, сравнения из области звериного мира экспрессивны, при этом изложение обильно насыщено психологическими характеристиками. Даже предметы мертвой природы, даже отвлеченные понятия оказываются злыми, добрыми, награждаются людскими пороками и добродетелями... Автор как бы не может удержать своих чувств, он одержим необходимостью высказаться. Чувства, а не рассудок, владеют его пером... Речь его превращается в сплошной поток: образы, сравнения, эпитеты заполняют текст"14.

Вот (в переводе) несколько фрагментов текста "Хронографа", восходящего к Хронике Манассии. Рассказывается, например, что "хаган, царь скифов полуденных" (речь идет о нападении аварского хагана на Византию в 70 - 80-х годах VI в.), предложил императору Маврикию выкупить 12 тыс. плененных им византийских воинов, оплатив по "златице" за человека. Император пожалел денег, и Манассия разражается патетической инвективой: "Но не захотел Маврикий, одолеваем сребролюбием и злобою, не склонили жестокоумие его ни скифов свирепость, ни дикие помыслы хагана варварского, ни рыдания и слезы плененных. Послал хаган во второй раз к Маврикию, он же не склонился к милосердию. Тогда разъярился хаган словно пардус (гепард. - О. Т.) и тигр и послал горькую - на такое множество! - смерть. И пожал (увы мне!) меч это множество и покрыл лицо земное трупами, и поля кровью обагрены, пища птицам парящим и зверям. О злато, гонитель и мучитель прегордый, разоритель городов! О злато, делаешь ты мягкими жестоких, а слабых ожесточаешь, язык развязываешь молчаливым, а разговорчивым заключаешь уста, блеском своим манишь сердца к желаниям, словно камни делаешь мягкими! Кто всесильной твоей крепости может избежать?"15.

Если речь идет об опасностях, которым подвергался в юные годы император Константин Багрянородный, то хронист не боится утомить читателя вычурным и пространным сравнением: "Как только что посаженное и молодое деревцо не может вынести ни мороза, ни дыхания свирепых ветров, ни сильнейшего дождя, ни удушливой жары, ни выпавшего града, но все это вредит юности его и отовсюду опасности стремятся с корнем его выдрать, так же вот, если от бед злопыхательных смогло оно устоять, то станет закаленным, сад ведь, выросший на ветреном месте, гораздо неприхотливее по своей природе; вот так и тот, юный годами царь, сын Львов, Багрянородный Константин, когда все же после долгого течения солнца (то есть по прошествии времени. - О. Т.), и бедственных напастей, и искушений лютых дух приобрел несравнимо твердый, и словно корабельник опытный тихого пристанища после долгих бурь достиг"16.

Составитель "Хронографа" немало потрудился над стилем болгарского перевода Хроники Манассии, упростил синтаксис, заменил некоторые устаревшие или редкие слова, но в целом оставил неприкосновенными вычурный слог, пестроту красок и образность и экзальтированную патетику своего источника. Хроника Манассии не только позволила составителю "Хронографа" заменить тяжелый, маловыразительный текст, восходящий к Хронике Амартола, другим, эмоциональным и красочным - она помогла составителю памятника продолжить повествование: если Хроника Амартола завершалась описанием правления Романа Лакапина (920- 944), то в Хронике Манассии повествование было доведено до времени императора Никифора Вотаниота (1078 - 1081). Но "Хронограф" завершался рассказом о взятии Константинополя турками в 1453 году. Скупые справки статьи "Царие, царствующие..." не могли удовлетворить составителя: скудность сведений о Византии XII-XV вв. была особенно разительна после изобилующего подробностями сюжетно занимательного и эмоционального повествования Хроники Манассии.

Но на его счастье, под руками оказались жития сербских святых17 "Житие краля Стефана Дечанского", написанное выдающимся болгарским писателем Григорием Цамблаком, и "Житие деспота Стефана Лазаревича", написанное болгарским писателем Константином Костенечским. Оба жития - первоклассные литературные произведения, и их слог мог соперничать со слогом Хроники Константина Манассии. Кроме того, в обоих житиях говорилось не столько о благочестии, нищелюбии и "мнихолюбии" краля и деспота, сколько об их государственных делах. Таким образом, в "Хронограф" вошло повествование об истории Сербии, Болгарии и отчасти Византии за длительный период - с середины XIII в. до середины XV столетия18. Это было время героической борьбы славянских народов против турецкой экспансии, и повествование о гибели православных государств Болгарии и Сербии, с которыми Русь была связана теснейшими культурными и церковными узами, а затем завершающий "Хронограф" рассказ о падении Константинополя как бы подводили читателя к тем заключительным фразам памятника, в которых говорилось, что именно Русь, набирающая силы и авторитет, осталась единственным оплотом православия, явилась преемницей великой в прошлом Византийской империи.

Может быть именно для того, чтобы подчеркнуть идею преемственности, составитель "Русского хронографа" включил и сведения по истории Руси, изложив их синхронно со сведениями по истории Византии. Им руководило, вероятно, и радостное сознание того, что если иные "благочестивые царства" "грех ради наших по воле божьей безбожные турки пленили и разгромили и покорили под свою власть, то наша Российская земля... растет и молодеет и возвышается, и ей - Христос милостивый! - дай расти, и молодеть, и шириться до скончания века!"19. Видимо, в сознании хрониста с падением Константинополя в 1453 г. завершился некий исторический этап, пал "второй Рим". И хотя, как мы теперь знаем, "Хронограф" был составлен через полвека после этой даты, хронист не спешил перешагивать временной рубеж: ведь эпоха Руси, той Руси, которая еще "молодеет и возвышается", которой суждено, как он надеялся, еще долго "расти и шириться", только началась.

Итак, составитель "Хронографа" основной своей целью считал описание всемирной истории. Этим определялся и выбор источника для русских статей "Хронографа" - им стал сокращенный летописный свод, близкий по составу к Сокращенному своду 1495 года. Лишь в нескольких случаях были использованы другие летописные источники20.

Прежде чем обратиться к характеристике глав и статей, восходящих к русским летописям, коснемся статьи "О князи рузстем" гл. 169. Текст ее восходит не к летописи, а к "Паралипомену" (сокращению славянского перевода греческой Хроники Иоанна Зонары). В "Паралипомене" были объединены и слиты в единый рассказ три фрагмента из полного текста Хроники Зонары, два из которых относятся к описанию царствования Михаила III, а третий - императора Василия Македонянина21. Имена русских князей - Аскольда, Дира и Олега - отсутствовали в греческом тексте и полном славянском переводе: они добавлены в известном нам списке "Паралипомена" (в составе сборника ГБЛ, Волоколамское собр., N 655) и являются поэтому не свидетельством знакомства Зонары с предводителями походов "русов", а результатом комментирования текста русским переписчиком "Паралипомена". Что же касается фразы "роди же нарицаемии руси, иже и кумани...", то она является буквальным переводом греческого текста22. Предположение Б. А. Рыбакова, что "роди" - это, возможно, жители города Родень23, приходится отклонить: перед нами форма именительного падежа множественного числа от слова "род", каковым переведено греческое слово "этнос".

Статьи о русской истории, восходящие в основном к сокращенному летописному своду, регулярно помещаются в "Хронографе", начиная с гл. 167. Изложение событий чрезвычайно кратко, иногда это лишь упоминание о вокняжении или смерти князя, о постройке собора, военном конфликте, но не рассказ. В качестве примера приведем извлечение, вставив в текст, в квадратных скобках, некоторые необходимые даты, чтобы хронологическая сжатость повествования предстала бы перед нами более отчетливо: "При сем цари Иване24 бысть в Руси великий князь Всеволод Ярославич, был на великом княжении лет 15 [1079 - 1093]. Сего сынове: Владимер Мономах и Ростислав. В то же лето [1093] седе на великое княжение в Киеве Святополк Изяславич, внук Ярославль. В то же лето [1097] ослеплен был Василко Ростиславич, сын внука Ярославля"25. Или: "В лето 6620 [1012] преставися Святополк Изяславич, быв на великом княжении лето 21, и седе на великом княжении в Киеве Владимер Мономах, сын Всеволож, и в лето 625 [1117] постави в Володимери церковь камену святаго Спаса, отоиде в Киев, и преставися Владимер Манамах в лето 633 [1125], княжи 13 лет, а всех лет жил 73, всеми добрыми нравы украшен, его же вси страны трепетаху" 26. Так в нескольких строках изложено все многолетнее княжение одного из наиболее выдающихся князей Древней Руси.

Тот же характер повествования сохраняется и в дальнейшем. Лишь события монголо-татарского нашествия описаны подробнее (есть даже отдельные статьи "О взятии Москвы", "О взятии Владимеря", "О убиении великого князя Юрья", "О убиении Василия Коньстянтиновича" и др.). События русской истории обрываются на 6958 (1450) г. - времени, близком к падению Константинополя, что лишний раз подчеркивает интерес составителя "Хронографа" к всемирной истории.

Известны и другие попытки объединить хронографию и летописание в одном памятнике, уделив, однако, равное внимание и всемирной и русской истории. Один такой опыт - Никоновская летопись, в состав которой вошли все хронографические статьи, посвященные византийской истории и истории южных славян, начиная со статьи "О убиении Варды кесаря" из гл. 166 "Хронографа". Другой, еще более грандиозный замысел - "историческая энциклопедия XVI в." (по определению А. Е. Преснякова) - Лицевой хронографический свод. В первых его трех томах содержался текст библейских книг, компиляция из ЕЛ-2 и "Хронографа", причем вслед за извлеченной из "Хронографа" "Повестью о создании и попленении Тройском" следовал почти полный текст русского перевода "Троянской истории" Гвидо де Колумна27.

В XVI в. составляются и новые редакции "Русского хронографа": "Хронограф Западнорусский", основанный на редакции 1512 г. "Русского хронографа". В Западнорусском хронографе, во-первых, отсутствовала вся библейская часть; во-вторых, были исключены почти все статьи, содержащие изложение русской истории; в-третьих, текст "Хронографа" был дополнен огромной выпиской из польской Хроники Мартина Вельского - повествования о западноевропейской истории от времени Карла Великого и до 1531 года. Меньший интерес представляет хронографический свод, названный нами "Пространным хронографом". Сам этот свод не сохранился, но отразился в двух восходящих к нему хронографических компиляциях: Хронографе 1599 г. и Хронографе 1601 года.

Чтобы завершить рассказ о развитии хронографии в XVI в., необходимо упомянуть о хронографических компиляциях, известных пока в единичных списках (и, вероятнее всего, в единичных списках и существовавших): это Софийский хронограф, содержащий ряд выписок из Хроники Иоанна Малалы, не известных по другим хронографическим сводам28, и Тихонравовский хронограф, обнаруженный и исследованный еще В. М. Истриньга29, в котором особый интерес представляет новое обращение к Хронике Иоанна Малалы. к редкой в нашей рукописной традиции ее 5-й книге, повествующей о Троянской войне.

В начале XVII в. (если судить по имеющемуся в одной из статей расчету лет, - в 1617 г.) была составлена новая редакция "Русского хронографа". Эта редакция существенно отличается от редакции 1512 года. Библейская часть в ней сокращена, добавлено много нового материала, например, статьи географического содержания (об островах, о морях, об открытии Америки Колумбом). В обширном извлечении из статьи "О дивиих людях" польской Хроники Мартина Бельского (это один из важных источников редакции 1617 г.) рассказывается о фантастических людях, будто бы обитающих в различных далеких странах. Среди них - и персонажи античной мифологии сатиры ("жилище их в лесах, по горам, а хожение их скоро, егда текут, никто же не может постигнути их, а ходят наги.., а тело их обросло власами"), и люди "без обеих губ", питающиеся запахом цветов и плодов, и люди, подобные кентаврам ("половина человека, а другая - конь"), и люди, у которых "зубы в три ряды, главы у них человечии, а тело лютого зверя", и т. д.

Фантастические сведения об аборигенах содержат и статьи о путешествиях в Америку Х. Колумба и А. Веспуччи: "Нашли остров диких людей, ходят наги, а ноги у них как лапы, а толь велики, что может весь человек плюсною покрытися". Примечателен интерес этой редакции "Хронографа" к античной мифологии: из ЕЛ-2 и из Хроники Вельского здесь помещены рассказы о Геракле, Зевсе и Семеле, Персее и Горгоне Медузе, о Дедале и Икаре, об Орфее, Прометее и других богах и героях30. Составитель редакции 1617 г. не обошел вниманием и историю Троянской войны: он заменил "Повесть о создании и попленении Тройском", читавшуюся в редакции 1512 г., статьей "О златом руне волшебного овна" - переработкой соответствующей статьи Хроники Бельского. Здесь рассказывается, в частности, о предыстории Троянской войны: о бегстве в Колхиду Фрикса и Геллы, об истории золотого руна, о разрушении Илиона Геркулесом, упоминается миф о Зевсе (Юпитере) и Леде31.

Русская история изложена в редакции 1617 г. очень неравномерно: о событиях до середины XV в. рассказывается по редакции 1512 г., но текст ее значительно и довольно бессистемно сокращен. Так, опущены сообщения о смерти Юрия Долгорукого и об убийстве Андрея Боголюбского, но сохранено известие о пожаре в Ростове; опущено сообщение о вокняжении Ивана Калиты, но сохранена заметка о голоде, когда "жито все мыши поели". Сведения о событиях после 1452 г. составитель черпал из какого-то другого источника, который пока не определен с достаточной точностью. Большое место уделено в редакции 1617 г. рассказу о событиях Смутного времени. Он доведен до 1613 г. - до воцарения Михаила Романова и представляет собой обстоятельное и совершенное по литературной форме повествование32. По характеристике Д. С. Лихачева, "рассказ Хронографа 1617 г. о событиях русской истории XVI - начала XVII в. представляет собою единое и стройное произведение", обнаруживающее единство стилистическое и идейное, произведение, пронизанное светским духом, светской оценкой событий и поступков людей33.

В главах "Хронографа", посвященных царствованиям Бориса Годунова, Василия Шуйского, борьбе за освобождение Москвы от поляков, с особой отчетливостью проявилось новое качество исторического повествования, которое Лихачев определил как "открытие человеческого характера". Обращаясь непосредственно к рассказу Хронографа 1617 г. о событиях Смутного времени, Лихачев отмечает, что в нем наличествует некая система характеристик, "теоретически изложенная в кратких, но чрезвычайно значительных сентенциях и практически примененная в изображении действующих лиц "Смуты". Эта "система" противостоит средневековой... В ней нет резкого противопоставления добрых и злых, грешных и безгрешных, нет строгого осуждения грешников, нет "абсолютизации" человека, столь свойственной идеалистической системе мировоззрения средневековья"34.

Освободившись от церковно-историографической концепционности, Хронограф XVII в. делает "крупный шаг на пути секуляризации русской хронографии"35; рядом с историей православного мира - а только она интересовала, как мы помним, составителя ЕЛ-2 или Хронографа 1512 г. - появляются сведения о "латинах", то есть о странах католического вероисповедания; рядом с библейской историей пересказываются и комментируются языческие мифы. Но наряду с этим "Хронограф" в своей всемирно- исторической части утрачивает былую композиционную стройность, напоминая порой сборник статей, расположенных в хронологическом порядке, выбор которых определяется их занимательностью или нравоучительностью. Эта тенденция, заметная уже в Хронографе 1617 г., становится главной в дальнейшем развитии русского хронографического жанра.

Все чаще и чаще в XVII в. появляются хронографы "особого состава": компилятивные сочинения, основанные на той или иной традиционной разновидности хронографа, но существенно дополненные или переработанные в соответствии с интересами заказчика или составителя.

Примером такого хронографа особого состава может служить рукопись конца XVII - начала XVIII в., подаренная Публичной библиотеке в прошлом веке А. Н. Олениным. В основе хронографа - редакция 1617 года. Канонический текст сохранен, но сделаны многочисленные и обширные вставки. Одним из источников компиляции явилась Никоновская летопись, почти полный текст которой вошел в состав описываемого хронографа. Сюда же включены "Послание Филофея Мисюрю Мунехину", Повесть о Скандербеге и другие памятники. Работа над хронографами особого состава активно продолжается и в XVIII веке.

Такова вкратце история хронографического жанра в древнерусской литературе. В последние годы было обнаружено и описано много хронографических текстов (списки Хроники Амартола, Хроники Георгия Синкелла, списки разных редакций "Русского хронографа"), предпринята публикация некоторых хронографических текстов, существенно дополнены и пересмотрены прежние представления об истории хронографических сводов - второй редакции Летописца еллинского и римского. Остается еще много нерешенных задач. Нужно продолжить разыскания о времени и обстоятельствах составления "Русского хронографа" редакции 1512 года. Недостаточно изучена хронография XVII века. Текст "Хронографа" редакции 1617 г. издан крайне неудовлетворительно. Так называемая третья редакция "Хронографа" (или редакция 1620 г.) практически не изучена, если не считать краткого обзора, сделанного А. Н. Поповым более 100 лет назад36. Хронография - важный жанр древнерусской историографии, который должен оставаться в поле зрения исследователей.

Примечания

1. Повесть временных лет (ПВЛ). Ч. 1. М. - Л. 1950, с. 10.

2. Там же, с. 110 - 111.

3. См. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. XI - первая половина XIV в. Л. 1987, с. 467 - 470, 471 - 474.

4. Состав его может быть реконструирован на основе восходящих к нему поздних хронографических компиляций.

5. Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV в. М. - Л. 1965.

6. В ЕЛ-2 не вошел текст Хроники, читающийся в издании Истрина (Истрин В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе. Т. 1. Пг. 1920) на с. 2(59 - 278, 279 - 300, 446 - 448 и др.; в первую редакцию Еллинского летописца этот текст входил.

7. О знакомстве древнерусских книжников с этим памятником см.: Мещерский Н. А. "История Иудейской войны" Иосифа Флавия в древнерусском переводе М. -Л. 1958.

8. Лихачев. Д. С. Еллинский летописец второго вида и правительственные круги Москвы конца XV в. - Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (ТОДРЛ), 1948, т. 6.

9. Клосс Б. М. О времени создания русского Хронографа. - ТОДРЛ, 1971, т. 26

10. Русский хронограф. Ч. 1. Хронограф редакции 1512 года. СПб. 1911; Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 22, ч. 1, с. 18 (текст дается в переводе).

11. Подробнее о составе этой хронографической статьи см.: Троянские сказания, Средневековые рыцарские романы о Троянской войне по русским рукописям XVI-XVII веков. Л. 1972, с. 162 - 166.

12. Первое послание Йвана Грозного Курбскому. В кн.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М. 1981, с. 34.

13. По наблюдениям М. А. Салминой, извлечения из Хроники Манассии составили полный текст или вошли в гл. 71 "Хронографа" (Салмина М. А. Хроника Константина Манассии как источник Русского хронографа. - ТОДРЛ, 1979, т. 33).

14. Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. - Л. 1947, с. 342 - 344.

15. Русский хронограф, с. 301.

16. Там же, с. 355.

17. Оба жития входили в тот же сборник (Отдел рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина, Волоколамское собр.), в котором был и "Паралипомен" Зонары. А. А. Шахматов предположил, что именно этим сборником пользовался составитель "Хронографа" (см. Шахматов А. А. К вопросу о происхождении Хронографа. - Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук (Сб. ОРЯС), СПб., 1899., т. 66, N 8, с. 73). Сейчас эта догадка обрела большую силу, если учесть гипотезу Б, М. Клосса, что "Хронограф" был составлен именно в Волоколамском монастыре (см. Клосс Б. М. Иосифо-Волоколамский монастырь и летописание конца XV - первой: половины XVI в. В кн.: Впомогательные исторические дисциплины. Вып. 6. Л. 1974).

18. Текст этих глав "Хронографа" с переводом на современный русский язык и с комментариями опубликован в кн.: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI века. М. 1984.

19. Русский хронограф, с. 439 - 440 (текст дается в переводе).

20. Клосс Б. М. О времени создания Русского хронографа.

21. См., напр., полный список сербского перевода Хроники Зонары: Библиотека Академии наук, Рукописный отдел, 24.4.34, лл. 414, 420об., 427.

22. Ioanis Zonarae Epitome historiarum. Vol. IV. Lipsiae. 1874, p. 15. О синонимичности в византийских источниках антонимов "росы", "тавры" и "скифы" см.: Бибиков М. В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII-XIII вв.). В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1980. М. 1981, с. 63сл.

23. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII веков. М. 1982, с. 346 - 347. Рыбаков рассматривает статью Никоновской летописи "О князи рустем Оскольде", которая является дословной выпиской из "Хронографа", но в заголовке летописцем добавлено имя Оскольда.

24. Речь идет о византийском императоре Иоанне II Комнине (1118 - 1143 гг.), вступившем на престол через четверть века после смерти Всеволода. Этот сбой хронологии типичен для "Хронографа": так, в главу, посвященную царствованию императора Василия II (ум. в 1025 г.), вошли русские событий вплоть до 1054 г., в главу о царствовании Константина Мономаха (1042 - 1055 гг.) вошли русские события 1054 - 1078 гг., в главу об императоре Андронике III Палеологе (1328 - 1341 гг.} - события 1344 - 1356 гг., и т. д.

25. Русский хронограф, с. 382.

26. Там же, с. 386 - 387.

27. Щепкин В. Н. Лицевой сборник Российского исторического музея. - Известия ОРЯС, 1899, т. 4, кн. 1, с. 1345 - 1385; Троянские сказания, с. 167 - 169.

28. Его текст опубликован: ТОДРЛ, 1983, т. 37.

29. Истрив Б. М. Особый вид Еллинского летописца из собрания Тихонравова. - Известия ОРЯС, 1912, т. 17, кн. 3.

30. Подробнее см.: Салмина М. А. Античные мифы в хронографе 1617 г. - ТОДРЛ, 1983, т. 37.

31. Текст этой статьи исследован и опубликован в кн.: Троянские сказания с. 139 - 147, 159 - 160, 184 - 186.

32. См. Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI - начало XVII века М. 1987.

33. Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М. 1970, с. 12 - 13.

34. Там же, с. 7, 13.

35. Там же, с. 12.

36. Попов А. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М. 1869.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Recueil des historiens des croisades
      Автор: hoplit
      Recueil des historiens des croisades.
      Assises de Jérusalem
      1. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome premier.
      2. Assises de Jérusalem ou recueil des ouvrages de jurisprudence composés pendant le XIIIe siècle dans les royaumes de Jérusalem et de Chypre. Tome II.
       
      Historiens occidentaux.
      1. Historiens occidentaux I-1
      2. Historiens occidentaux I-2
      3. Historiens occidentaux II
      4. Historiens occidentaux III
      5. Historiens occidentaux IV
      6. Historiens occidentaux V
       
      Historiens orientaux
      1. Historiens orientaux I
      2. Historiens orientaux II-1
      3. Historiens orientaux II-2
      4. Historiens orientaux III
      5. Historiens orientaux IV
      6. Historiens orientaux V
       
      Historiens grecs
      1. Historiens grecs I
      2. Historiens grecs II
       
      Documents arméniens
      1. Documents arméniens I
      2. Documents arméniens II
    • Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries.
      Автор: hoplit
      Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries
      Haythono. Liber historiarum partium Orientis.
    • Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды
      Автор: Saygo
      Парунин А. В. "Чингиз-наме" как источник по истории Золотой Орды // История, экономика и культура средневековых тюрко-татарских государств Западной Сибири. - Курган: Изд-во гос. ун-та, 2017. - С.3-9.
    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.