Sign in to follow this  
Followers 0

Морозова Л. Е. Василий Иванович Шуйский

   (0 reviews)

Saygo

Василий Иванович Шуйский был вторым в истории России избранным царем (после Бориса Годунова). Его короткое правление (с 1606 по 1610г.) принесло немало бед не только самому Василию, но в большей степени всему государству. Поэтому по силе нелюбви и даже ненависти подданных он вряд ли сравним с кем-либо из царей.

Единодушно отрицательную характеристику давали Шуйскому известные историки. Н. М. Карамзин писал о нем: "Василий, льстивый царедворец Иоаннов, сперва явный неприятель, а после бессовестный угодник и все еще тайный зложелатель Борисов... возведен на трон более сонмом клевретов, нежели отечеством единодушным, вследствие измен, злодейств, буйности и разврата... мог быть только вторым Годуновым: лицемером, а не Героем добродетели... Без сомнения уступая Борису в великих дарованиях государственных, Шуйский славился однако ж разумом мужа думного и сведениями книжными, столь удивительными для тогдашних суеверов, что его считали волхвом; с наружностью невыгодною (будучи роста малого, толст, несановит и лицом смугл; имел взор суровый, глаза красноватые и подслепые, рот широкий), даже с качествами вообще нелюбезными, с холодным сердцем и чрезмерною скупостию"1.

С. М. Соловьев, вслед за современниками, представлял такой портрет Шуйского: "Новый царь был маленький старик лет за 50 с лишком, очень некрасивый, с подслеповатыми глазами, начитанный, очень умный и очень скупой, любил только тех, которые шептали ему в уши доносы, и сильно верил чародейству". Почти такими же словами характеризовал царя Василия и В. О. Ключевский: "После царя-самозванца на престол вступил князь В. И. Шуйский, царь-заговорщик. Это был пожилой 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный, подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и заинтриговавшийся, прошедший огонь и воду, видевший и плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивавшийся колдунов". С. Ф. Платонов подверг сомнению законность воцарения Василия и полагал, что произошло это не по воле "земли", то есть земского собора, а умыслом одних бояр. Самого Шуйского он считал "образом политической безнравственности", постоянно находя в его поведении "непозволительную фальшь". В итогe, пo мнению исследователя, царствование Василия стало поворотным моментом для всей Смуты, поскольку во время него из смуты в высшем классе она перешла в смуту народную"2.

Советская историография считала Шуйского царем- крепостником, который своей неразумной внутренней политикой, социальной демагогией, ошибками и злоупотреблениями властью привел к мощному народному восстанию - Крестьянской войне под руководством И. Болотникова.

Работы последних лет ничего существенно нового в характеристику самого царя Василия не внесли. Однако во многих из них подробно исследована история его рода и деятельность предков. В этом отношении наибольший интерес представляют труды С. Б. Веселовского, В. А. Кучкина, А. А. Зимина и Г. В. Абрамовича3.

Воссоздавая историю царствования Василия Шуйского, следует ответить на два основных вопроса: почему на трон Российского государства был возведен человек не царского, а лишь княжеского рода и с весьма сомнительными личными качествами; почему подданные настолько невзлюбили своего царя, что сами свели его с престола и отдали в плен к польскому королю?

Сам В. И. Шуйский полагал, что имеет все права на царский престол и в грамотах, рассылаемых по всей стране после воцарения, писал следующее: "Божией милостию мы. Великий Государь царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, щедротами и человеколюбием славимого Бога и за молением всего Освященного собора и по челобитию и прошению всего православного христианства учинился есмя на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем, его ж дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего Великого князя Александра Ярославича Невского на сем Российском государстве быша прародители мои, и по сем на Суздальской удел разделишася, не отнятием и не от неволи, но по родству, якоже обыкли большая братья на большая места седати"4.

Можно ли полагать, что это утверждение - истина? Действительно, Шуйские принадлежали к княжескому роду, родоначальником которого считался варяг Рюрик, но к нему же принадлежали и все остальные русские князья, число которых к началу XVII в. возросло до нескольких сотен. Больше прав на престол давало родство с прославленным князем Александром Невским, ведь его сыном был и Даниил Московский. Но некоторые исследователи сомневались в том, что суздальские князья (к ним относились и Шуйские) произошли от сына Александра Невского Андрея. Более вероятным им казалось, что первым суздальским князем был брат Александра Андрей Ярославич. Данные сомнения возникли от того, что в летописях оба Андрея часто путались. Г. В. Абрамович, исследовавший данный вопрос, решил, что путаница внесена в летописи умышленно в 30-е годы XVI в., когда Шуйские были всесильными временщиками при малолетнем Иване Грозном5.

Так это было или иначе, но в официальном родословии князей Шуйских родоначальником назван Андрей Александрович. Следует отметить, что в XIII в. и Андрей Ярославич, и Андрей Александрович были весьма заметными личностями и не раз получали в Золотой Орде ярлык на великое княжение. Их владения были много богаче маленькой и захудалой Москвы, затерянной среди лесов и болот.

Но время шло - и все менялось. Когда суздальские князья занимались усобицами, дробили и проматывали свои владения, московские князья копили деньги, по крупицам собирали земли, привечали у себя и духовенство, и воевод, втирались в доверие к золотоордынцам, мечтая о возрождении великой Руси.

В итоге к середине XV в. Суздальское княжество окончательно потеряло независимость, а его бывшие владельцы стали поступать на службу к будущим "Государям всея Руси". Первоначально при дворе московского князя оказались представители младшей ветви: Горбатые, Глазастые, Ноготковы. Старшие, Скопины и Шуйские до конца XV в. приглашались в качестве наемников в Новгород и Псков, но после потери этими городами независимости также оказались в подчинении у московских князей.

От некогда обширных родовых владений Шуйским удалось сохранить только г. Шую, от которого и произошла их фамилия. Он располагался в 60 км от Суздаля на р. Тезе и был в XVI в. крупным торговым и ремесленным центром. Об этом свидетельствует его уставная грамота, выданная в 1574 году. В Шуе было развито скорняжное производство (поэтому князь Василий носил прозвище "шубник"), мыловарение, иконопись, производство саней, телег и всевозможных повозок. Несомненно, что доходы от всех этих производств шли в казну Шуйских, и это заставляло их поддерживать тесные контакты с купцами и ремесленниками из других городов. Об их обширных связях с московским посадом свидетельствуют предпринятые ими политические акции: попытка развести царя Федора с Ириной Годуновой, выступления против Лжедмитрия I и др. В них купцы играли немаловажную роль.

Кроме Шуи, Шуйским принадлежало 10 очень больших сел и 28 менее крупных с прилегающими деревнями в том же Шуйском уезде, а также вотчины и поместья в Московском, Бежецком, Волоцком, Звенигородском, Кашинском, Ростовском, Старицком, Козельском, Тверском, Новгородском, Псковском и некоторых других уездах. Преумножались их владения и путем царских пожалований. Так, И. П. Шуйский за оборону Пскова получил владения князей Бельских в Луховском уезде, г. Кинешму с волостью и "кормление" во Пскове. Д. И. Шуйский был пожалован (царем Борисом) г. Гороховцом с правом получать налоги с кабаков, мельниц, рыбной ловли, перевоза, мыта и дорог.

Все это позволило Шуйским стать к концу XVI в. одними из наиболее богатых людей государства. Не забывали они и о своей исключительной знатности, полагая, что их предок Андрей Александрович был старше родоначальника московских князей Даниила Александровича. (Действительно, Андрей был третьим, а Даниил - четвертым сыном Александра Невского). Поэтому при царском дворе многие представители этого рода занимали самое высокое положение. Соловьев писал: "Между... князьями Рюриковичами Шуйские все время занимали первые места и по родовым преданиям, и по энергии, и по выдающимся личным достоинствам"6.

Крупными полководцами и воеводами являлись Иван Васильевич Скопа, Андрей Михайлович Частокол, Александр Борисович Горбатый. Знаменитыми временщиками, немало досаждавшими малолетнему Ивану Грозному, были Василий Васильевич Немой и его брат Иван. Мужественной обороной Пскова от войск Стефана Батория прославил свое имя Иван Петрович Шуйский.

Отец будущего царя Иван Андреевич Шуйский также был видным боярином и воеводой при дворе Ивана IV. По мнению А. А. Зимина, он даже входил в опричнину, что свидетельствовало об его особой близости к царю7. В 1572 г. во время очередного Ливонского похода И. А. Шуйский, возглавлявший Передовой полк, погиб. (В этом же бою погиб и Малюта Скуратов, чья дочь Екатерина стала женой брата Василия Дмитрия). В итоге в возрасте 20- ти лет (В. И. Шуйский родился в 1552 г.) Василий оказался старшим в семье и был вынужден опекать младших братьев: Андрея, Дмитрия, Александра и Ивана. В это же время, видимо, началась его придворная служба в должности рынды. Такой была сложившаяся традиция для знатных юношей.

Первые сведения о военной службе Шуйского относятся к апрелю 1574 года. Во время похода царя Ивана под Серпухов для осмотра оборонительных укреплений он исполнял весьма почетную должность "рынды с большим саадаком", то есть с несколькими помощниками нес царский лук и колчан. В 1576 г. в этой же должности он сопровождал царя в Калугу, также "по земскому делу". На этот раз в походе участвовал и брат Андрей в должности "рынды с саадаком" царевича Ивана. Летом 1577 г. в тех же должностях братья Шуйские участвовали в Ливонском походе. Здесь состоялось их боевое крещение. А еще через год, в 1579 г., к Василию и Андрею присоединился брат Дмитрий: Василий сохранил свою должность, Андрей был с копьем, а Дмитрий - с меньшим саадаком. Роспись этого похода свидетельствует о том, что братья Шуйские были весьма близки к царю Ивану и во время походов входили в его окружение. Неслучайно поэтому на свадьбе царя с Марией Нагой в сентябре 1580 г. В. И. Шуйский получил должность главного дружки жениха (дружкой невесты был в это время Борис Годунов). Жена Василия, княжна Олена (дочь князя Михаила Андреевича Репнина) также получила почетную должность - первой свахи. Брат Андрей стал "стольником с платьем", а Дмитрию и Александру полагалось мыться с царем в мыльне8.

Роспись свадьбы царя с Марией Нагой показывает, что в это время дружным братьям Шуйским удалось оттеснить Годуновых от трона несмотря на их родство с царевичем Федором. По данным некоторых разрядных книг, в 1581 г. В. И. Шуйский получил боярство и во время береговой службы возглавил самый главный Большой полк. С легкостью он выигрывал местнические споры с самыми знатными князьями, пропуская вперед на иерархической лестнице знати только князей Гедиминовичей: Мстиславских и старших представителей рода Трубецких.

Воцарение в марте 1584г. Федора Ивановича поначалу лишь способствовало карьере Василия. Некоторые разрядные книги сообщали, что именно в это время он получил боярство и стал главой Московского судного приказа. Вскоре боярином стал и брат Александр, а в 1586г. - и Дмитрий. Их родственнику И. П. Шуйскому был дан в кормление Псков, а В. Ф. Скопину- Шуйскому - Каргополь9 в качестве награды за оборону Пскова от Батория.

Все это привело к тому, что в Боярской думе оказалось сразу пять представителей рода Шуйских, одного из наиболее знатных и богатых. Иностранцы так характеризовали князей Шуйских в это время: "Василий Иванович Шуйский почитается умнее своих прочих однофамильцев, а князь Андрей почитается за человека чрезвычайно умного. В. Ф. Скопин- Шуйский более знатен, чем способен для советов. И. П. Шуйский - человек с большими достоинствами и заслугами"10.

Несомненно, что, имея многие достоинства, знатность и богатство, Шуйские стали пытаться занять и при дворе Федора ведущие позиции. Но это тут же встретило сопротивление со стороны царских родственников Годуновых. Умного и энергичного Василия, считавшегося в придворной иерархии выше царского шурина Бориса, отправили на несколько лет на воеводство в Смоленск. Первым среди Шуйских стал престарелый Иван Петрович. Ему даже позволили быть выше Д. И. и Б. Ф. Годуновых. Далее шел Андрей, занявший место выше С. В. Годунова и Г. В. Годунова, за ними - Дмитрий11.

Вполне вероятно, что знатных и честолюбивых князей Шуйских мало устраивали вторые роли при менее родовитых Годуновых, поэтому они решили избавиться от соперников. "Неплодие" царицы Ирины было для этого удобным предлогом.

Осенью 1586 г. Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские начали широкомасштабную кампанию против царицы. На свою сторону им удалось привлечь не только посадское население, но и самого митрополита Дионисия с Крутицким архиепископом Варлаамом. Совместно было составлено и подписано "рукописание" - грамота, в которой содержалось требование к царю развестись с "неплодной женой чадородия ради". Все это объяснялось заботой о благе государства и царского престола, которому необходим был наследник12. В этой акции Василий участия не принимал, поскольку все еще находился на воеводстве в Смоленске, хотя мог быть в курсе дела.

Царь Федор, до этого казавшийся человеком мягким и податливым, внезапно показал себя достойным сыном своего яростного в гневе отца. Он не потерпел вмешательства в свои семейные дела и обрушил на зарвавшихся подданных репрессии. "Главные заводчики" И. П. и А. И. Шуйские были разосланы по тюрьмам, Дионисий и Варлаам лишились санов и оказались в отдаленных монастырях, посадских людей, "вступивших не в свое дело", публично казнили.

Хотя Василий не участвовал в выступлении против царицы, но за родство со смутьянами также понес наказание. Прямо из Смоленска под надзором пристава А. В. Замыцкого он был отправлен в ссылку в Галич. В 1589г. Иван Петрович (10 апреля) и Андрей Иванович (8 мая) внезапно умерли (по мнению современников, не своей смертью). После этого остальные Шуйские были прощены и возвращены ко двору.

Следует отметить, что в сочинениях, созданных после воцарения Василия, все эти события представлены по-иному. Шуйские в них - невинные страдальцы от злобных происков Бориса Годунова ("Повесть како отмстити", "Повесть како восхити", "Сказание о Гришке Отрепьеве"). Когда москвичи решили вступиться за Шуйских и побить Бориса камнями, тот испугался и решил публично помириться с Иваном Петровичем и Василием Ивановичем. В присутствии патриарха он уверил всех, что "хочет иметь с ними сердечную любовь". Удовлетворенный народ разошелся, а Шуйские поехали в свои вотчины. Однако вслед за ними были отправлены приставы, которые схватили их и отправили в тюрьмы13. Но эта версия вызывает сомнение, поскольку без всякой вины не наказывал своих подданных даже Иван Грозный. В более поздних источниках, "Пискаревском летописце" и "Новом летописце", версия прошуйских сочинений обросла еще большими домыслами и всевозможными дополнениями, но главная причина опалы в них так и осталась неназванной. Ее сообщил только хронограф 1617, созданный при царе Михаиле.

В целом опала лишь способствовала карьере В. И. Шуйского. После смерти Ивана Петровича он стал старшим в роду и занял в думе еще более высокое положение. Вскоре ему представился случай реабилитировать себя в глазах царской семьи.

В середине мая 1591 г. из Углича пришла печальная весть о гибели последнего сына Ивана Грозного от Марии Нагой царевича Дмитрия. Сведения об обстоятельствах его смерти были настолько противоречивы, что царь повелел создать следственную комиссию во главе с Крутицким митрополитом Геласием и В. И. Шуйским. Назначение Василия, недавно вернувшегося из ссылки, можно объяснить желанием правительства убедить всех в объективности будущего расследования. В состав комиссии вошли также окольничий А. П. Клешнин, тесть Г. Ф. Нагого, брата царицы Марии, и дьяк Елизарий Вылузгин, курировавший Угличский уезд.

Получив важное назначение, В. И. Шуйский стал действовать быстро и решительно. Уже вечером 19 мая, то есть через четыре дня после гибели Дмитрия, он прибыл с комиссией в Углич. В дороге от некоторых угличан он получил сведения о происшедшем и заранее продумал главные вопросы, которые следовало выяснить при допросе: "Которым образом царевича не стало и что за болезнь была у него? Почему были убиты государевы люди во главе с дьяком М. Битяговским? Почему собирали и клали оружие на убитых людей? Против кого призывали Нагие угличан стоять?"14.

Сразу по прибытии начались допросы. Первыми вызвали самых важных горожан: старшего брата царицы Михаила, городского приказчика Русина Ракова, представителей духовенства и др. Только Михаил заявил, что царевич был убит людьми дьяка М. Битяговского и за это угличане расправились с ними. Однако вызванный для очной ставки Раков не подтвердил эту версию и своими показаниями заставил усомниться в ее правдивости. Он заявил, что в момент гибели царевича Михаила не было во дворце, поскольку тот пьянствовал у себя на подворье, но, прибежав, он умышленно стал натравливать угличан на дьяка, с которым неоднократно ссорился из-за доходов и налогов. После этого по приказу Шуйского для обличения неправды М. Нагого были призваны его брат Григорий и очевидцы гибели царевича: боярыня В. Волохова, кормилица И. Тучкова, постельница М. Колобова и мальчики-жильцы, с которыми царевич до этого играл во дворе. Все они говорили одно и то же: Дмитрий покололся сам ножом во время припадка "падучей болезни", то есть эпилепсии.

Поскольку члены комиссии по своему рангу не имели права допрашивать царицу Марию, то ее лишь пригласили на допрос свидетелей, устроенный у церкви. Одним из них был брат царицы Андрей, который сообщил об особенностях болезни Дмитрия, о частых приступах, сопровождаемых попытками покусать всех, кто держал его или находился рядом. После выяснения обстоятельств гибели царевича комиссия во главе с Шуйским стала изучать дело о расправе над государевыми людьми и восстании угличан, носящем антиправительственный характер. В целом за несколько дней было допрошено около 150 человек. Комиссия во главе с В. И. Шуйским действовала энергично и устали не знала.

В итоге уже к 21 мая картина происшедшего прояснилась: нечаянная смерть царевича крайне обострила отношения царицы и ее братьев с царской администрацией. Поняв, что они навсегда лишаются возможности оказаться у царского трона, всю свою злобу Нагие обрушили на ни в чем не повинного государева дьяка и его людей.

Собрав все распросные речи и челобитные и похоронив Дмитрия без особых почестей в местном соборе (как самоубийца он на них права не имел), комиссия отбыла в Москву. Здесь 2 июня на расширенном заседании Боярской думы в присутствии царя Федора и патриарха Иова состоялось слушание итогов ее работы. Их зачитывал дьяк В. Щелкалов.

Следственная комиссия под руководством Шуйского доказала непричастность к гибели царевича кого-либо из государевых людей и выявила явную крамолу со стороны Нагих. Они были обвинены в том, что из-за их "небрежения" погиб царский сын, и в возведении напраслины на невинных людей, приведшей их к гибели, и в подстрекательстве "углицких мужиков" к антиправительственному восстанию. По решению боярского суда царицу Марию постригли в отдаленный монастырь, ее братьев разослали по тюрьмам, часть угличан казнили, часть сослали в Пелым.

Поскольку результат работы угличской следственной комиссии был вполне благоприятен для царя и его родственников Годуновых (он снимал с них подозрения в причастности к гибели Дмитрия), то В. И. Шуйский вновь стал желанным гостем во дворце. Разрядные книги фиксируют, что осенью 1591 г. он часто бывал на праздничных обедах у царя Федора. Зимой же получил важное назначение - быть осадным воеводой Новгорода, где после Ругодивского похода сохранялось очень напряженное положение и в любой момент могло начаться вторжение шведских войск. В подчинении у Василия оказались будущие "герои Смутного времени" - кн. В. В. Голицын и М. Г. Салтыков. Когда со Швецией подписали мирный договор, князь Василий получил возможность вернуться в Москву. Здесь он снова активно участвует в придворной жизни: вместе с братом Дмитрием присутствует на царском пиру в Ново-Девичьем монастыре, затем - на приеме по случаю приезда персидского посла, занимая после Ф. И. Мстиславского второе место. Весной 1596 и 1597 гг. он - на Береговой службе и возглавляет полк Правой руки, стоявший в Алексине. Попытки князя Т. Р. Трубецкого местничать с ним закончились полной неудачей15.

Несомненно, что в последние годы правления царя Федора В. И. Шуйский с братьями вновь стали считаться одними из самых знатных людей в государстве и заняли очень высокое положение.

Воцарение Бориса Годунова в 1598 г. никаких изменений для Шуйских не принесло; напротив, Дмитрия это даже возвысило, поскольку он был женат на сестре новой царицы. Василия Борис, видимо, уважал за глубокий ум и знания, поэтому часто поручал судить крайне сложные и запутанные местнические споры. Так, в 1600 г. он разбирал спор между П. Н. Шереметевым и князем Ф. А. Ноготковым, в 1602 г. - между князьями Ф. И. Лыковым и Ю. Г. Пильменовым. Приходилось и самому отстаивать родовую честь. Так, в 1600 г. И. Н. Одоевский попробовал доказать свою большую знатность, чем братья Шуйские, но не смог16.

Вскоре Шуйскому пришлось оказывать царю Борису очень важные услуги, подпирая его шатающийся от напора самозванца трон. В Речи Посполитой появился "царевич Дмитрий", который с наглостью заявлял, что он - спасшийся от наемных убийц, подосланных Борисом Годуновым, сын царя Ивана Грозного. От князя Василия требовалось публично выступать с разоблачением лжецаревича и убеждать всех, что подлинный Дмитрий был им лично похоронен в Угличе. Некоторых речи Шуйского убеждали, но были и сомневающиеся, которые полагали, что хитрый князь лишь действует в угоду царю.

Осенью и зимой 1604 г. царь Борис всецело полагался на верность В. И. Шуйского. Поэтому когда в декабре пришла весть о поражении под Новгородом-Северским царского войска во главе с Ф. И. Мстиславским, именно Василию было поручено возглавить новое войско, и на этот раз князь оправдал надежды Годунова - в сражении при с. Добрыничи с блеском показал свой полководческий талант и разбил самозванца. Тактический прием, использованный В. И. Шуйским, вошел в историю русского военного искусства. Суть его состояла в том, чтобы заманить противника в ловушку. Традиционно русское войско состояло из трех основных полков: Большого полка, который располагался в центре, полка Правой руки и полка Левой руки. В засаде мог находиться Сторожевой полк, битву же иногда начинал Передовой полк. У Василия было только три основных Полка. Они и вышли на поле перед с. Добрыничи, чтобы вступить в схватку с войском Лжедмитрия. Однако за ними в укреплениях у села установили множество пушек, которые должны были нанести главный урон врагу. Лжедмитрий, не подозревая о ловушке, решил с помощью мощной польской конницы смять полк Правой руки и зайти в тыл Большого полка. Это ему удалось, но когда он бросился в прорыв, то был тут же обстрелян артиллерией из засады. В панике его конница повернула назад, но столкнулась со своими же отрядами. В итоге возникла сумятица и начался беспорядок, чем воспользовались стоявшие до этого в бездействии русские полки. Семь верст преследовали они редеющую армию самозванца, безжалостно расправляясь с бегущими17.

В этой битве Лжедмитрий потерял почти всю свою пехоту (более 5 тыс. были убиты, остальные - взяты в плен). Василию досталось 15 знамен, 30 пушек, множество аркебуз и всевозможный провиант. Победа была настолько полной, что Лжедмитрий в страхе бежал в Путивль, думая, что его дело окончательно проиграно.

Но успех, достигнутый Шуйским под Добрыничами, не был закреплен. По-прежнему основные приказы приходили из Москвы, главнокомандующим оставался тяжело раненый Мстиславский, и проявлять личную инициативу князь Василий не мог. В полном бездействии провел он остаток зимы сначала под Рыльском, потом под Кромами. Здесь в конце апреля 1605 г. он узнал о кончине царя Бориса. Вместе с Мстиславским ему было приказано вернуться в столицу, чтобы участвовать в коронации наследника - царевича Федора Борисовича. Но этому акту не суждено было состояться.

В оставленной без видных полководцев армии началась смута и нестроение. Многие не захотели служить юному царевичу и его родственникам, полагая, что при дворе "подлинного сына Ивана Грозного" они получат более высокие чины и пожалования.

Находясь в Москве, Шуйский никак не мог повлиять на происходящие в стране события, хотя он прекрасно понимал, что движущийся к столице "царевич Дмитрий" - всего лишь самозванец и авантюрист. Не желая знать правду, русские люди "радостно бросились в объятия самозванца", по образному выражению Авраамия Палицына.

Кроме того, князь Василий лично был, скорее всего, не слишком заинтересован в воцарении Федора Борисовича, поскольку мог лишиться ведущего положения в думе: по традициям двора, каждый новый царь создавал вокруг себя свой двор и свое правительство, заменяя старшее поколение знати на своих ровесников. Самозванец же, не имевший корней в России, скорее всего, не стал бы слишком менять сложившуюся иерархию.

Поэтому, когда в начале июня 1605 г. подстрекаемая эмиссарами Лжедмитрия толпа москвичей бросилась в Кремль громить Годуновых, Шуйский ничего не предпринял для их защиты. Более того, по мнению Платонова, основанному на сообщениях иностранцев, именно Василий был повинен в свержении Годуновых. По версии историка, 1 июня 1605 г. события развивались следующим образом. Рано утром в Красное село приехали Г. Пушкин и Н. Плещеев с грамотами от самозванца. Собрав народ, они зачитали историю о спасении царевича от убийц, подосланных Годуновым, о его правах на престол и необходимости свержения узурпаторов. Не зная, чему верить, толпа бросилась к Кремлю на Лобное место и стала требовать прихода Шуйского, который совсем недавно убеждал всех, что подлинный Дмитрий давно умер и похоронен в Угличе. Однако на этот раз именитый боярин полностью отрекся от своих прежних слов и подтвердил версию о "чудесном спасении царевича", вместо которого наемные убийцы по ошибке зарезали поповского сына. Слова Шуйского настолько поразили толпу, что в гневе все бросились к царскому дворцу и стали его громить. Царевич Федор с матерью и сестрой были схвачены и под охраной отведены на старый боярский двор, где вскоре Федор и царица Мария были задушены18.

Возможно, события развивались именно так и Василий был повинен в гибели Годуновых, поскольку позднее, взойдя на престол, он активно поддерживал версию о преступлениях Бориса Годунова. Она хорошо оправдывала его собственное предательство и ложь.

Попытки В. Шуйского постоянно "держать нос по ветру" и говорить лишь то, что было выгодно в данный момент, постепенно испортили его репутацию в глазах народа. Именно это, в итоге, привело к трагическому концу не только его правление, но и его самого.

Публично подтвердив истинность "царевича Дмитрия", князь Василий в спешном порядке отправился в его ставку в Тулу, чтобы лично засвидетельствовать тому свою преданность. Слегка попеняв за недоверие. Лжедмитрий охотно принял знатного боярина, поскольку надеялся с его помощью укрепить свою власть. Однако в число "ближних людей" нового царя Шуйские не попали. Около самозванца прочно обосновались П. Ф. Басманов, В. М. Мосальский, мнимые родственники Нагие, братья Бучинские и др. Среди любимцев оказался даже юный племянник Василия М. В. Скопин-Шуйский, который не только получил почетную должность "великого мечника", но и был послан за матерью Дмитрия Марией Нагой (в иночестве Марфой) в отдаленный монастырь.

Все это побудило честолюбивого и коварного Василия начать подготовку заговора с целью свержения Лжедмитрия. На свою сторону он привлек не только родственников, но и представителей посада, с которыми имел традиционно крепкие связи. Но расширение числа заговорщиков привело к тому, что их замысел был раскрыт. Уже 20 июня начались аресты и допросы под пытками. В. И. Шуйский как главный зачинщик крамолы был схвачен и приговорен боярским судом к смерти.

Некоторые иностранцы сообщали, что дело князя Василия разбирал земский собор, на котором присутствовали не только духовенство, бояре и дворяне, но и простолюдины. На нем 23 июня с уличением Шуйского в клевете выступил сам самозванец и говорил с таким умом и искусством, что привел всех в изумление. С полным единодушием присутствующие решили, что князь-крамольник достоин смерти19.

25 июня Василия вывели на Красную площадь, где уже была сооружена плаха. Ее окружало 8 тыс. вооруженных стрельцов во главе с П. Ф. Басмановым, который зачитал обвинительный приговор. Закончил его он такими словами: "Наш царь милостив и никого не велит казнить зря. Шуйский же предатель и изменник, замысливший возмутить всю землю". После этого пришел палач и велел князю раздеться. Тут только Василий осознал, что его грешной жизни приходит конец, и что через минуту его голова покатится к ногам собравшихся. Со слезами стал он прощаться с москвичами, публично каяться и просить прощения за грехи. Князь тянул время и надеялся на чудо. И, действительно, оно произошло. Из ворот Кремля, как бы нехотя и не спеша, выехал дьяк с указом о прощении. Спектакль был разыгран по всем правилам сцены. Устрашенный Шуйский упал на колени и воздал хвалу Богу и "царю Дмитрию". Народ ликовал и с восторгом вопил: "О сколь милостивого царя даровал нам Бог! Ведь он милует даже своих изменников, искавших лишить его жизни!"20.

Решение Лжедмитрия помиловать Шуйского, несомненно, было принято по совету ближних людей: ведь начинать правление с казни одного из наиболее именитых бояр было крайне неразумно и могло произвести дурное впечатление на подданных и на иностранных государей. Они и без этого с большим сомнением смотрели на новоявленного царевича.

Несомненно, что у плахи князь Василий пережил страшные минуты. Ведь если бы дьяк замешкался, его грешной жизни пришел бы конец. Но на этот раз судьба оказалась к нему милостива (в лице беспечного самозванца), поскольку, как показало время, выбрала его в качестве палача для обманщика-авантюриста.

Совсем недолго пробыли братья Шуйские в ссылке. Уже осенью 1605 г. - они снова при дворе и среди знати занимают второе место после князя Ф. И. Мстиславского. Вошли они и в Совет светских лиц первого класса - так стали называться думные бояре21.

Однако Шуйский понимал, что при взбалмошном и непредсказуемом Лжедмитрии вряд ли его высокое положение прочно. Особые опасения вызывала перспектива женитьбы лжецаря на полячке Марине Мнишек, поскольку по традициям русского двора родственникам царицы полагалось занять наиболее видные посты в правительстве и в армии. Поэтому он вновь стал плести сети заговора по свержению самозванца, привлекая только абсолютно надежных и проверенных людей. Одним из его наиболее доверенных лиц стал молодой честолюбец окольничий и думный дворянин Михаил Игнатьевич Татищев. Однажды заговорщики чуть было не выдали себя, когда на одном из пиров 20 апреля 1606 г. рискнули покритиковать Лжедмитрия за употребление жаркого из телятины, которая на Руси считалась нечистым мясом. На этот раз князь Василий отделался лишь испугом, Михаил же был выслан со двора и даже не участвовал в свадебных торжествах, состоявшихся в начале мая22.

Опасность нового разоблачения заставила князя Василия действовать быстро и решительно. Свадебные пиры, непристойное поведение пьяных поляков, вызывавшее возмущение москвичей, и всеобщее недовольство тем, что русской царицей стала католичка, были сочтены заговорщиками самым подходящим временем для выступления. Кроме того, они постарались внушить каждому боярину, что многочисленные родственники Марины Мнишек быстро оттеснят их от трона и заставят поделиться земельными владениями. А дворяне во время якобы "потешных сражений" с польскими шляхтичами будут убиты. Оставшиеся же в живых будут отправлены на войну с крымцами, где, скорее всего, погибнут в степях.

Все эти шептания привели к тому, что тайными сторонниками заговорщиков стали многие представители двора, которые совсем еще недавно посадили Лжедмитрия на трон. Однако расправиться с царем, охраняемым стрельцами и имевшим мощную поддержку поляков (свита Марины Мнишек насчитывала несколько тысяч человек), было весьма сложно. Поэтому князь Василий разработал хитроумный план. Ранним утром, когда двор пребывал в глубоком сне после многодневных свадебных пиров, следовало зазвонить в колокола по всему городу, якобы извещая о какой-то беде. Под предлогом сообщения о случившемся царю, во дворец должны были проникнуть заговорщики, состоящие из видных бояр, и в суматохе убить самозванца. Разбуженным же москвичам следовало сказать, что убить царя вознамерились поляки и тем самым натравить их на возможных помощников Лжедмитрия. Только после физического устранения лжецаря следовало раскрыть правду всем участникам событий и убедить их в правомерности действий заговорщиков.

Несомненно, Василий Шуйский сильно рисковал, ведь в случае неудачи плахи ему уже было не миновать. Однако все произошло, как было задумано.

Ранним утром 17 мая по всему городу зазвонили колокола - православное духовенство горячо поддержало заговорщиков, поскольку давно было извещено о планах окатоличивания страны и не испытывало симпатий к царице-иноверке. Лжедмитрий спросонок никак не мог понять, что означал колокольный перезвон, поэтому позволил страже впустить бояр, которые должны были обо всем рассказать. Но, увидев, что в руках вошедших засверкали сабли и длинные ножи, испугался и побежал. П. Ф. Басманов попытался было заслонить своего государя, которому сохранял верность не смотря ни на что, но тут же пал от руки М. И. Татищева. Самозванцу удалось выпрыгнуть из окна дворца, но при этом он сломал ногу. Поэтому заговорщики настигли его и тут же прикончили.

Тем временем в городе обманутые москвичи громили дворы ненавистных поляков. Многие из них были убиты23. Только на следующий день бояре взяли власть в свои руки и с помощью стражи постепенно навели в городе порядок. Обеспечили безопасность Марине Мнишек и ее ближайшим родственникам, взяли под стражу наиболее ревностных сторонников Лжедмитрия, которых, впрочем, оказалось совсем немного: патриарх Игнатий, потакавший намерениям Лжедмитрия окатоличить Русь, личные секретари лжецаря братья Бучинские, думный дьяк А. Власьев, ездивший в Польшу сватать Марину Мнишек, кравчий И. А. Хворостинин, замеченный в недостойной связи с самозванцем, и ряд других. Основное же количество бояр, когда-то предавших царя Федора Борисовича и посадивших Лжедмитрия на трон, дружно сплотилось вокруг Василия Шуйского. Среди них оказался и В. М. Мосальский, спасший самозванца в Путивле после разгрома под Добрыничами, и братья Голицыны, смутившие царскую армию под Кромами, и мнимые родственники лжецаря Нагие и Романовы, вызволенные им из опалы и вознесенные на вершину иерархической лестницы. Все они с равнодушием отнеслись к гибели своего прежнего благодетеля и были готовы служить новому. В благодарность тот был обязан гарантировать им сохранность всех пожалований Лжедмитрия.

После удачного осуществления первой части плана перед Шуйским встала самая главная задача - убедить русских людей в правомерности своих действий. Первой засвидетельствовать лживость Дмитрия должна была его мнимая мать Марфа Нагая. Заговорщики вывели ее из Вознесенского монастыря и, показав обезображенный труп "царя Дмитрия", заставили публично отречься от него. Для изолгавшейся царицы это было сделать нетрудно. В ее лице князь Василий сразу же нашел верного союзника.

Обманутым москвичам позволили разграбить дома богатых поляков из свиты Марины Мнишек и предаться на радостях многодневному пьянству. Это как нельзя лучше помогло им смириться с утратой "царя Дмитрия" и провозгласить новым народным героем Василия Ивановича Шуйского.

Наконец-то мечты Василия начинали сбываться. До трона оставался всего один шаг. Но князь понимал, что ему следует торопиться. В любой момент мог появиться более удачливый и всеми любимый соперник. Кроме того, не известно было, как отнесутся к гибели венчанного царя окраины и что скажет польский король Сигизмунд по поводу убийства в Москве его подданных. Поэтому уже 19 мая на соборной площади была созвана толпа москвичей, пришли также видные бояре и представители духовенства. Они должны были представлять собой избирательный земский собор. На самом деле, с боярами, членами двора, правительства и духовенством все было обговорено заранее. Они соглашались посадить В. И. Шуйского на трон при условии, что тот подпишет ограничительную запись, ставящую его в зависимость от Боярской думы и урезающую его собственные права как царя. Духовенству гарантировалась неприкосновенность богатств и земельных владений, и были обещаны покровительство и поддержка. Кроме того, будущий царь не должен был нарушать сложившуюся при дворе иерархию и самовольно накладывать опалы.

Оставалось только убедить народ, что лучшей кандидатуры, чем князь Василий, нет: Рюрикович, царского рода, борец за православную веру, разоблачитель царя-еретика и самозванца и, значит, спаситель Отечества. Сделать это в полупьяной толпе клевретам Шуйского оказалось несложно. Очень скоро все дружно кричали, что желают видеть на троне только князя Василия Ивановича. Тот не стал дожидаться других доказательств своей законноизбранности и позволил толпе внести себя в царский дворец. После этого в спешном порядке по стране стали рассылаться различные грамоты с рассказом о происшедшем в столице: от имени бояр, Марфы Нагой, самого Василия. Все они убеждали население в том, что свергнутый и убитый царь был самозванцем, авантюристом и еретиком и планировал окончательно погубить православную Русь и ее народ.

Труп Лжедмитрия, до этого пролежавший три дня в обнаженном виде с карнавальной маской на лице и волынкой в руках на Красной площади, было решено захоронить за городом. Под улюлюканье толпы его протащили по многолюдным улицам и бросили в ров на съедение собакам, но потом присыпали землей. Однако тайные сторонники самозванца стали распространять слухи о том, что убитый был чародеем и способен воскреснуть вновь. Некоторые даже заявляли, что видели во рву какие-то странные огоньки. Тогда Василий повелел вновь выкопать труп и публично сжечь в потешной крепостице, прозванной "Адом". Пепел же зарядили в пушку и выстрелили на Запад, откуда Лжедмитрий пришел24. Этим актом новый царь хотел убедить всех сомневающихся в том, что со Лжедмитрием покончено раз и навсегда. Однако последующие события показали, что сделать это ему не удалось.

Не успел пепел от праха самозванца рассеяться, как по стране поползли слухи о новом чудесном спасении "царя Дмитрия". Их усиленно распространяли те его сторонники, которые не принадлежали к высшей знати и не вошли в сговор с Шуйским. С гибелью своего покровителя они теряли все, поэтому были готовы вновь его реанимировать. Несколько придворных во главе с М. А. Молчановым во время кремлевских погромов похитили государственную печать и бежали с ней к западным границам, надеясь найти там поддержку. По пути они рассказывали всем, что "истинный Дмитрий" спасся и направился за поддержкой к теще в Самбор. Там он вновь будет собирать войско, чтобы отомстить обидчику и узурпатору Шуйскому. Для подтверждения истинности своих слов они показывали украденную государственную печать. Новая самозванческая авантюра нашла горячую поддержку во многих северских городах, крайне недовольных московскими событиями. Особую помощь Молчанову стали оказывать путивльский воевода Г. Шаховской и родственники Марины Мнишек. Ее мать приютила Молчанова в своем замке и для несведущих людей представляла в качестве зятя Дмитрия. Даже в Москве некоторые поговаривали, что публично выставлявшийся труп не был "царем Дмитрием" и ему умышленно надели маску, чтобы никто не заметил сбритую черную бороду, которой никогда не было у лжецаря25.

Все это сильно обеспокоило царя Василия и заставило организовать активную деятельность по обоснованию своих прав на престол и необходимости свержения Лжедмитрия.

Одной из первых, уже 19 мая, была разослана по всей стране ограничительная запись. В ней Шуйский не только объяснял законность своего воцарения, но и пытался показать себя исключительно милостивым и справедливым правителем. О своих правах на престол он писал следующее: "Щедротами человеколюбивого славимого Бога и за моление всего освященного собора и по челобитию и прошению всего православного христианства, учинилися есьмя на отчине прародителей наших, Российском государстве, царем и великим князем, его ж дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского на сем Российском государстве быша прародители мои, и по сем на Суздальский удел разделишася... по родству"26.

Несомненно, что в этом обосновании было много темных мест и, мягко говоря, неточностей. Никакого "моления всего освященного собора и челобития, и прошения всего православного христианства", скорее всего, не было, поскольку их организовать за один день 18 мая было просто невозможно. Весьма сомнительными были права Шуйского как потомка Рюрика, так как от него вели свои роды все русские князья. Более убедительными казались его права как потомка Александра Невского. Но то государство, которым собирался править Василий, вовсе не было отчиной знаменитого князя: и столица, и границы его были иными.

Возмущение современников вызвало и то, что Шуйский добровольно ограничил свою власть в пользу бояр, чего ни один русский монарх не делал. Ограничительная запись сообщала об этом следующее: "Аз, царь и великий князь Василий Иванович всея Русии целовати крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братьи их и у жен, и у детей не отъимати,.. также у гостей и у торговых людей,.. буде с ними они в той вине невинны. Да и доводов ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити со очей на очи,.. а кто на кого солжет, и сыскав того, казнити, смотря по вине его". В итоге вместо того, чтобы укрепить положение нового царя, ограничительная запись с самого начала подорвала доверие к нему подданных.

Шуйский прекрасно знал, что на умы простых людей большое влияние оказывают художественные сочинения: сказания, истории, жития. Поэтому он сразу же поручил своему приятелю и помощнику М. И. Татищеву написать произведение, в котором обстоятельно рассказывалась бы история появления самозванца, его воцарение и свержение, с прославлением деятельности самого Василия. Образцом для него должна была стать "Повесть о честном житии царя Федора", написанная патриархом Иовым в период борьбы за престол Бориса Годунова и очень помогшая тому. Основными источниками сведений о превращении чудовского монаха Григория Отрепьева в царевича Дмитрия стали грамоты царя Бориса и патриарха Иова, распросные речи Ю. Мнишека и братьев Бучинских и всевозможная документация, хранящаяся в приказах.

М. Татищев, обладавший определенным опытом составления всевозможных грамот и наказов послам, быстро справился с заданием, тем более, что под его началом трудился большой штат подьячих. "Сказание о Гришке Отрепьеве" появилось до коронации Василия (1 июня) и было разослано по городам. В нем описывалась не только самозванческая авантюра беглого монаха, но и прославлялся Шуйский. Сначала он был представлен невинным страдальцем от злобных происков Годунова, потом - любимцем воинства, "славным и премудрым боярином и воеводой". Очень образно была описана несостоявшаяся казнь Василия, его мужество и "крепкостоятельство" за правду. Лжедмитрий был обвинен в "Сказании" не только в том, что присвоил себе чужое имя, но и в том, что попирал православие, угнетал освященный собор, разрешал полякам осквернять русские храмы, женился на еретичке и даже планировал ввести католическую веру. Поэтому главной заслугой Шуйского автор назвал борьбу за веру, поскольку тот "наипаче всех бояр радел и промышлял за православие"28.

Исключительно образно представлено в "Сказании" свержение самозванца. В нем и намека нет на то, что все было совершено кучкой заговорщиков (как в сообщениях иностранцев). Напротив, в "Сказании" описано настоящее народное восстание против царя-еретика, начавшееся с моления братьев Шуйских в Успенском соборе о даровании им Божьей помощи в борьбе "с Ростригой". После моления Шуйский якобы вскочил на коня, "вопиюще гласом велиим: "Отцы и братья, православные християне! Постражите за православную веру, побеждайте врагов християнских!" Во главе толпы москвичей он бросился в царский дворец и расправился с Лжедмитрием29.

Могло ли такое быть на самом деле? Вряд ли, поскольку шумное сборище около Успенского собора не могло не быть замеченным из дворца, и было бы разогнано до начала восстания.

Несомненно, что в "Сказании" роль Василия как народного вождя была сильно приукрашена. Сделано это было для того, чтобы повлиять на умы тех, кто находился далеко от Москвы и не знал правды.

Обилие грамот, разосланных в первые дни после наречения Василия царем, поражает. Все они с некоторыми видоизменениями должны были убеждать народ в обоснованности свержения Лжедмитрия и законности воцарения Шуйского. Так, в окружной грамоте бояр от 19 мая писалось, что лжецарь был не только еретиком, но и чернокнижником и лишь с помощью колдовства смог всех обмануть и сесть на престол. При этом утверждалось, что Марфа Нагая и ее брат Михаил, бояре и родственники Гришки Отрепьева постоянно говорили всем, что на престоле самозванец, а подлинный царевич Дмитрий похоронен в Угличе. Но никто им не верил из-за чар Колдуна. Рассеять их по воле Бога должен был Василий Шуйский. Поэтому на престоле он оказался не случайно, а как божий избранник. Сам же он "государь благочестивый и по божьей церкви и по православной христианской вере поборитель, от корени великого государя Александра Ярославича Невского и многое смертное изгнание за православную веру с братьею своею во многие лета претерпели, а наипаче всех от того вора и богоотступника смертью пострадали"30.

В окружной грамоте Василия от 20 мая в Чернигов, не желавший целовать ему крест, перечислялось существенно больше преступлений самозванца: не только хотел ввести "латынство", но и сам был давно католиком, вел переписку с Римским папой, хотел истребить русских дворян и заменить их поляками, своему тестю Ю. Мнишеку обещал отдать Смоленск и Северские земли, жене - Новгород, что полностью разорило бы Русское государство. Себя Шуйский представлял гарантом сохранения православной веры и прежних порядков: "Вас всех хотим жаловать и любить свыше прежнего, смотря по вашей службе". В грамоте царицы Марфы в сибирские города содержится попытка не только оправдаться за ложь, но и представить именно себя тайной разоблачительницей самозванца. Марфа утверждала, что Лжедмитрий "устрашил ее смертью", изолировал от всех, но она все же пыталась сказать боярам правду о том, что ее настоящий сын был убит в Угличе "от Бориса Годунова"31.

Фактически Марфа лишь повторила ту версию смерти сына, которую выдвинула еще в 1591 г., но тогда она была отвергнута расследованием Шуйского. В 1606 г. все тот же Шуйский, но уже царь, превратил эту версию в официально признанный факт. Возможно, что таковой была его плата за то, что царица стала его самой верной союзницей.

Как уже отмечалось, в грамоте Марфы все заслуги по разоблачению самозванца приписаны ей самой, а не Василию Шуйскому, как в его собственных грамотах. Естественно, что жители провинциальных городов могли придти в недоумение от чтения столь различных писаний и заподозрить во лжи обоих авторов.

Царь Василий, возможно, понимал неубедительность посланных грамот, поэтому в некоторые неблагонадежные города были отправлены гонцы с особыми указаниями. Например, в Путивль, всегда благоволивший самозванцу, был послан Гаврила Шипов с таким наказом: приехать в город и сразу же войти в соборную церковь, в ней потребовать созыва воевод с товарищами и всех служилых людей. Когда все соберутся, зачитать царскую грамоту о московских событиях. В ней события 17 мая были представлены следующим образом: претерпев массу невзгод и притеснений от еретика и самозванца Лжедмитрия, москвичи пришли в Успенский собор и стали молить Бога об избавлении их от злой напасти. Затем царица Марфа и ее братья публично объявили, что на престоле не истинный царевич Дмитрий, а злой еретик и расстрига Гришка Отрепьев. Воодушевившись, москвичи бросились в царские покои и поймали самозванца, принявшего от Бога смерть32.

К грамоте в Пермь от 20 мая были приложены отрывки из писем Лжедмитрия к Римскому папе, кардиналам, Ю. Мнишеку, которые должны были убедить пермичей в том, что для защиты веры и отечества свержение лжецаря было необходимо33.

Однако все усилия Василия Шуйского оказались не особенно эффективными. Мало кто верил его грамотам, большинство же возмущалось тем, что поддержанный всем народом и венчанный "царь Дмитрий" свергнут, а "без воли всей земли" незаконный узурпатор, "шубник", стал царем. В народе Шуйского даже прозвали самоизбранным царем. Против Шуйского были особенно настроены Северские области, имевшие по указу Лжедмитрия большие послабления в налогах, которые новый царь отменил. Кроме того, зорко следящий за ситуацией в России польский король Сигизмунд их умело подогревал. Видя, с какой легкостью взошел на московский престол самозванец Лжедмитрий, он понял, что нрав русских людей весьма переменчив, а авторитет выборных царей весьма низок. При таком положении дел возникал шанс и для него, потомка Ягайло, сына русской княжны и женатого на русской княжне, предъявить свои права на царскую корону. Но прежде следовало окончательно подорвать авторитет Василия Шуйского и расшатать его трон. Новая авантюра с Лжедмитрием была для этого исключительно удобным оружием. Поэтому король не стал препятствовать тому, что происходило в Самборском замке, и не стал официально заявлять, что никакого "царя Дмитрия" там нет.

Тревожные вести с окраин заставили Василия поскорее узаконить свое воцарение и стать не только избранным, но и венчанным монархом. Церемония была назначена на 1 июня. При этом Василия не смутило отсутствие патриарха, которому по правилам полагалось осуществлять само венчание (после свергнутого Игнатия нового избрания еще не было). Из сохранившегося текста Чина венчания известно, что обряд венчания Шуйского осуществлял новгородский митрополит Исидор, помогали ему ростовский митрополит Филарет и Крутицкий Пафнутий. В речи Исидора права Василия на трон объяснялись его происхождением не от Рюрика, а от Владимира Святого, крестившего Русь. Для православных людей это должно было выглядеть более убедительным аргументом. Эпитеты же в адрес нового царя митрополит почерпнул из Чина венчания Бориса Годунова: "Богом возлюбленный, Богом избранный, Богом почтенный и Богом нареченный"34.

Затем Василий решил окончательно разоблачить самозванство "царя Дмитрия" тем, что показать народу останки истинного царевича. Для этого в Углич была отправлена представительная делегация во главе с митрополитом Филаретом и боярином П. Н. Шереметевым. Там при вскрытии гробницы обнаружилось, что мощи Дмитрия не истлели, а напротив, хорошо сохранились, даже одежда и сапожки. Все это, по убеждению православного духовенства, свидетельствовало о святости последнего сына Ивана Грозного. Уже 3 июня в Москве гроб с нетленными мощами торжественно встретили царь Василий, все духовенство и горожане. Его установили для всеобщего обозрения в Архангельском соборе, где сразу же начались чудесные исцеления болящих. Это позволило церкви объявить царевича Дмитрия новым святым мучеником, написать его житие и разослать по церковным приходам для прочтения верующим. В нем Борис Годунов официально объявлялся цареубийцей. Это навсегда закрывало путь к престолу всех его родственников и полностью оправдывало тех, кто предал и его, и его сына Федора. Кроме того, в житии была выдвинута версия о том, что появление самозванца стало божьим наказанием царю Борису за смерть истинного Дмитрия35. В написанных вскоре "Повести како отмети" и "Повести како восхити" эта мысль была со всей обстоятельностью развита. Данные сочинения в списках также активно распространялись по стране.

Оценивая грамоты первого месяца правления Василия Шуйского, С. М. Соловьев писал: "Их содержание было настолько темным, что у многих могли возникнуть вопросы: Как погиб самозванец? Кем и как был избран новый царь? Странность, темнота события извещаемого необходимо порождала недоумения, сомнения, недоверчивость, тем более, то новый царь сел на престол тайком от земли, с нарушением формы уже освященной, уже сделавшейся стариной. У многих возникал вопрос: если чародей прельстил москвичей омрачением бесовским, то не омрачены ли они теперь Шуйским?"36.

У современников вызывали сомнения не только обстоятельства воцарения Василия, но и его способность управлять государством и основать династию. Шуйский был стар по тогдашним меркам, неказист и не мог внушить подданным ни любви к себе, ни симпатий. Кроме того, он был хитер, коварен, скуп, поощрял шептунов и доносчиков. Облику настоящего монарха это никак не соответствовало. К моменту своего восхождения на трон он не имел детей, могущих стать наследниками, и даже не был женат (его первая жена Елена уже умерла).

Свои качества Василий, видимо, оценивал достаточно объективно, поэтому не стал торопиться с назначением патриарха. Игнатий был свергнут и заточен в Чудовском монастыре. Иов вызывал подозрения, поскольку всегда был ярым сторонником Годунова, которого Шуйский втаптывал в грязь. Ростовский митрополит Филарет, представлявшийся поначалу подходящей кандидатурой, оказался слишком энергичным, слишком авторитетным и слишком знатным. Из известных иерархов оставался казанский митрополит Гермоген, когда-то прославившийся резким осуждением Лжедмитрия за женитьбу на католичке. Он был провинциал и в столице неминуемо оказался бы в полной зависимости от воли царя. Поэтому именно на него и пал выбор Василия. Вскоре после перенесения мощей Дмитрия Гермоген был приглашен в Москву и возведен в патриархи "всея Русии". С этого момента новый иерарх стал верным союзником в борьбе Шуйского с многочисленными врагами и своим авторитетом постоянно подпирал шатающийся царский трон.

Многое предпринимал Василий для укрепления своей власти, но все было напрасным. Жители северских городов расправились с царскими гонцами, а посланные с ними грамоты сожгли, не читая. Василия же объявили бесчестным предателем, покусившимся на истинного царя. Не хотело признавать нового царя и все Поволжье до Астрахани, где большим авторитетом пользовался "царевич Петруша", молодой казак, назвавший себя незаконнорожденным сыном царя Федора.

Первое время царь Василий пытался взять обстановку в государстве под свое наблюдение. Так, против взбунтовавшейся Астрахани был отправлен большой отряд под руководством боярина Ф. И. Шереметева. Под Кромы двинулось войско под началом воеводы Ю. Н. Трубецкого. В Елец, где по приказу Лжедмитрия было собрано много вооружения и боеприпасов для войны за Азов с турками и крымцами, направили сначала делегацию с увещевательной грамотой царицы Марфы, а потом и войско под началом боярина И. М. Воротынского. Однако эти меры ничего не дали. Шереметев не смог взять Астрахань и был вынужден зазимовать на волжском острове Балчик. Отряд Трубецкого был разгромлен. Воротынский после безуспешной осады Кром отошел к Туле, где его войско буквально растаяло, поскольку многие дворяне не захотели проливать кровь за "боярского царя" Василия.

Положение Шуйского становилось все отчаяннее. Уже в августе стало известно, что к столице движется армия якобы спасшегося "царя Дмитрия" под руководством опытного и отважного полководца бывшего холопа И. И. Болотникова. По пути к нему присоединились городовые отряды многих западных и южных городов. Последней попыткой остановить это все увеличивающееся войско стал бой у впадения Угры в Оку, состоявшийся 23 сентября. На этот раз Болотникову противостоял царский брат И. И. Шуйский. Но и он ничего не смог сделать и отступил.

В середине октября около Коломны к Болотникову подошли рязанские полки во главе с П. Ляпуновым и Г. Сунбуловым, веневские - во главе с И. Пашковым и др. Началась подготовка решающего штурма Москвы. 25 октября неподалеку от столицу у с. Троицкого состоялся бой с царскими воеводами Ф. И. Мстиславским и Д. И. Шуйским, но и он закончился поражением для Василия. 28 октября болотниковцы подошли к Коломенскому и начали пятинедельную осаду столицы.

Все историки, изучавшие это время, отмечали, что положение В. И. Шуйского было катастрофическим. Запертый в Москве среди бунтующей страны, без войска, без надежных союзников и помощников, он неминуемо должен был погибнуть. Даже москвичи не желали ему служить. Толпами собирались они на улицах и площадях и требовали от властей объяснить, что происходит. Один раз такая толпа окружила самого царя, выходившего из храма, и с криками стала требовать правды. Вырвавшись, царь бросился к боярам, считая их подстрекателями народа. Сорвав с головы шапку и протягивая им посох, Василий заявил, что готов добровольно оставить престол и отдать атрибуты царской власти любому. Но никто ничего не взял, и царь успокоился37. Несомненно, что этот поступок был дешевым актерством для устрашения бояр, не готовых к замене его кем-либо иным в столь трудное время.

Не доверяя знати, царь Василий решил опереться на церковь в лице патриарха Гермогена - и не ошибся. Вряд ли прямому и открытому Гермогену нравился хитрый и коварный старец Шуйский, не раз запускавший руку в церковную казну, но из двух зол приходилось выбирать меньшее: православный царь из древних боярско-княжеских родов мог обеспечить безопасность русской церкви, неизвестно же откуда взявшийся самозванец с толпой всевозможного сброда представлял для нее большую угрозу. По совету Гермогена было организовано несколько акций всеобщего покаяния и массовых молебнов, которые должны были сплотить москвичей вокруг церкви и царя Василия.

Во-первых, прах Бориса Годунова, его жены и сына был перенесен, из убогого Варсонофиевского монастыря в Троице- Сергиев. Отказав Борису в праве на захоронение в царской усыпальнице, Василий все же отдал должное страдальцам от происков самозванца и повелел устроить им пышную могилу в самом крупном и почитаемом монастыре. В перезахоронении участвовал и сам царь, и бояре, и дворяне, и патриарх с освященным собором. Возле тел Годуновых в закрытых санях ехала царевна Ксения (в монашестве Ольга), которая рыдала и причитала: "Горе мне бедной, горькой, покинутой сироте! Наглый вор, плут и изменник, назвавшийся Дмитрием, истинный обманщик и соблазнитель, погубил моего отца, мать, брата и всех друзей!"38. Эта процессия должна была напомнить всем о злодеяниях самозванца и побудить на борьбу с тем, кто вновь назвался именем Дмитрия.

Во-вторых, во время осады Москвы болотниковцами, состоялось публичное прочтение в Успенском соборе и в других московских церквях "Повести о видении некоему мужу духовну", написанной царским духовником благовещенским протопопом Терентием. В ней описывалось чудесное видение в Успенском соборе Христа и Богородицы. Из беседы между ними некий муж узнал, что нашествие войск Болотникова, "кровоядцев и немилостивых разбойников", было божьим наказанием за всеобщие грехи, в том числе и патриарха, и царя. Поэтому всем было необходимо покаяться и перестать грешить. После прочтения повести царь Василий первым начал каяться в своих грехах и просить у москвичей прощения. Зрелище плачущего царя было столь умилительным, что и остальные присутствующие упали на колени и стали просить прощения у Бога и друг у друга.

Всеобщее покаяние, как и задумывалось, сплотило москвичей вокруг царя Василия, и те, кто намеревался перейти на сторону нового самозванца, одумались. Не последнюю роль в этом сыграло и духовенство, которое представляло болотниковцев сбродом босяков и головорезов, желавших ограбить зажиточных москвичей.

Хитроумный Шуйский не ограничился воздействием лишь на умы москвичей. По его приказу в стан болотниковцев отправились лазутчики, которые стали уговаривать городовых воевод перестать сражаться за несуществующего "царя Дмитрия" и перейти на сторону законного государя. Даже самому Болотникову предлагали знатный чин, лишь бы он "отстал от воровства". Но тот гордо ответил: "Я дал душу свою Дмитрию и сдержу клятву. Буду в Москве не изменником, а победителем"39.

456px-Vasily_shuysky.jpg

496px-Vasili_IV_of_Russia.PNG

Dolabella_Shuysky_Czars_before_Sigismund_III.png

Но не все думали так, как Болотников. Рязанские воеводы П. Ляпунов и Г. Сунбулов, а позднее и веневский воевода И. Пашков, поняли, что "царя Дмитрия", действительно нет, то есть нет того, за кого бы им стоило сражаться. Поэтому с легкой душой они перешли на сторону Василия Шуйского и приняли от него награды.

Радостным известием для царя стало и то, что тверичи и смоляне не покорились болотниковцам и даже прислали свои дружины в помощь осажденной Москве. По дороге они очистили Дорогобуж, Вязьму, Можайск. Получив подкрепление, Василий решил дать бой своим врагам. 1 декабря из Москвы выступило войско под началом молодого и храброго воеводы М. В. Скопина-Шуйского. Состоявшийся у деревни Котлы бой принес ему победу. Болотниковцы были вынуждены покинуть свой подмосковный стан и уйти в Калугу. Вслед за ним двинул полки и царский брат И. И. Шуйский и осадил город. Однако взять его так и не удалось, несмотря на прибывшую подмогу в лице Ф. И. Мстиславского.

Интересно отметить, что в боях с И. Болотниковым, считавшимся эмиссаром "царя Дмитрия", участвовали сторонники первого лжецаря: Б. П. Татев, сдавший в 1605 г. самозванцу Царев-Борисов и получивший за это боярство, известный смутьян Борисова войска И. В. Голицын и его брат Андрей, мнимые родственники первого самозванца М. А. Нагой и И. Н. Романов. Сдавший зимой 1605 г. Белгород Лжедмитрию Б. М. Лыков, зимой 1606 / 07 г. мужественно оборонял Рязань от сторонников Болотникова. Братья "ближнего человека лжецаря" А. В. Измайлова Тимофей и Иван были назначены рындами царя Василия в Тульском походе. В то же время А. А. Телятевский, зять С. Н. Годунова, считавшегося правой рукой царя Бориса, оказался в стане И. Болотникова. Все это свидетельствует о том, что в воскрешение "царя Дмитрия" никто не верил. Каждый представитель знати сражался на той стороне, на какой предполагал получить наибольшие для себя выгоды. Это и стало главной причиной образовавшегося вскоре двоевластия.

В целом к весне 1607 г. ситуация для царя Василия стала складываться довольно благоприятно. Радостные вести приходили из Поволжья. Понизовая рать Ф. И. Шереметева освободила Арзамас, Нижний Новгород, принудила свияжан вновь присягнуть Шуйскому.

Чтобы закрепить успех у москвичей, царь Василий задумал с Гермогеном еще одно дело: из Старицы в Москву был привезен престарелый и слепой патриарх Иов, лишенный престола Лжедмитрием. Вместе патриархи написали разрешительную грамоту, в которой описывали преступления Лжедмитрия и прощали москвичей за измену во время его правления. Характерно, что в этой грамоте Годунов уже не был назван убийцей царевича Дмитрия (тот принял "заклание от рук изменников своих"). В то же время Шуйский уже наречен "воистину святым и праведным царем", сокрушившим самозванца "по промыслу божию"40. 19 февраля эта грамота была разослана по посадским сотням, а 20 февраля "всенародное множество" москвичей было собрано в Успенском соборе. Там состоялась церемония прощения: с великим воплем и плачем представители посада просили у Иова прощение за то, что когда-то помогли "злобному еретику" воцариться и крестное целование нарушили. От их лица была подана Иову челобитная, в которой они каялись во всех грехах. После прочтения разрешительной грамоты все пали к ногам Иова и говорили: "Во всем виноваты, честный отец. Прости, прости нас!". По замыслу царя Василия, это действо должно было отвратить москвичей от нового предательства и побудить верно ему служить. Однако все многочисленные религиозно- нравственные церемонии, на которых одни и те же события представлялись по-разному, скорее всего, лишь утомили народ и заставили усомниться в правдивости своего государя.

С началом весны 1607 г. в стане сторонников новой самозванческой авантюры началось оживление. Хотя реального "царя Дмитрия" все еще не было, путивльскому воеводе Г. Шаховскому удалось убедить "царевича Петрушу" взять на себя роль главы государства и отправиться на помощь осажденному в Калуге Болотникову. Эта акция кончилась тем, что обеим армиям удалось соединиться в Туле и начать подготовку нового штурма Москвы.

В ответ Шуйский предпринял решительные действуя по искоренению крамолы. Важным актом, который, по замыслу царя, должен был вновь сплотить вокруг него дворян, стало Соборное уложение о крестьянах, принятое в качестве закона 9 марта 1607 года. Согласно ему, срок сыска беглых крестьян увеличивался с 5 лет до 15, и возврату владельцам подлежали все крестьяне, записанные в 1592 г. в писцовые книги. В то же время указом о "добровольных холопах" запрещалось кабалить людей, добровольно поступавших на службу к боярам и дворянам. Его можно расценить как уступку обедневшему дворянству, вынужденному служить богатым господам. Пришлось Василию принимать и непопулярные меры: увеличивать налоги, повышать таможенные платежи, изымать ценности богатых монастырей, просить материальной помощи у зажиточных купцов, в частности у Строгановых, которые в благодарность получили право писаться с "вичем".

Все это позволило Шуйскому собрать большое войско - более 100 тыс. человек, которое он решил возглавить лично, не надеясь на нерадивых воевод. 21 мая, помолившись во многих церквах, около Успенского собора царь Василий сел на коня и со всем двором во главе огромного войска двинулся к Туле. За правителя в столице остался его брат Дмитрий, который при бездетном царе считался его наследником.

Несомненно, что участие самого царя в большом военном походе способствовало росту его авторитета в стране. Подняло оно и боевой дух воинов. К 30 июня, когда к Туле подошел полк царя, город был уже окончательно окружен войском М. В. Скопина-Шуйского. Однако взять его долго не удавалось: дубовый острог и каменная крепость хорошо защищали осажденных. Тогда, как обычно, Шуйский пошел на хитрость - велел перекрыть мешками с землей и сваями р. Упу и затопить город (этот совет дал царю боярский сын из Сум Фома Кравков по прозвищу Мешок). Одновременно он начал переговоры с Болотниковым и Петрушей об условиях сдачи города, обещая всем личную свободу.

10 октября положение осажденных стало настолько критическим, что они добровольно открыли тульские ворота. Но коварный Шуйский не выполнил своего обещания. Петруша был схвачен и казнен, Болотникова же сначала отправили в каргопольскую тюрьму, где через полгода он также был убит.

Победителем возвращался царь Василий в Москву. На радостях все воины были щедро награждены и отпущены по домам. Казалось, в будущем ничто не должно было омрачить правление государя, лично расправившегося со всеми своими врагами. В это время по заданию царя был переведен "Устав для ратных", в котором сообщались военные хитрости иностранцев. Шуйский даже задумал жениться, надеясь продолжить род и оставить после себя наследника. Выбор пал на молодую княжну Марию Буйносову-Ростовскую, дочь князя Петра Ивановича, погибшего в 1607 г. от рук царевича Петруши. В январе 1608 г. состоялась пышная свадьба. На отцовом месте был младший брат царя И. И. Шуйский, на материном - жена второго брата Дмитрия Екатерина Григорьевна. (Ее муж почему-то отсутствовал). Дружками жениха были М. В. Скопин-Шуйский и И. Ф. Крюк-Колычев. Дружками невесты - Н. А. Хованский и И. М. Пушкин. Тысяцким стал Ф. И. Мстиславский. Чтобы казаться моложе, царь сбрил седую бороду и больше внимания стал уделять своему внешнему виду и одежде. Современники отмечали, что после женитьбы он изменился и внутренне: забыл свою скупость и подозрительность, полюбил развлечения и роскошь41. В результате брака у Василия родились две дочери, но они умерли во младенчестве.

Вскоре выяснилось, что царь успокоился слишком рано. Уже летом 1607 г. в Стародубе объявился тот, кто через год заставит его поделить власть надвое и до конца правления останется грозным соперником. Осенью новый самозванец Лжедмитрий II собрал разношерстное войско, состоящее из польской шляхты во главе с полковниками А. Лисовским и А. Зборовским, донских и запорожских казаков во главе с атаманом И. Заруцким и жителей северских городов, активно не желавших признавать царем В. И. Шуйского. Первым они попытались взять Брянск, но были отброшены царскими воеводами. Зиму провели в Орле, а весной двинулись к Москве.

Опьяненный молодой женой и прежними победами, царь Василий действовал вяло и остановить нового "вора" не мог. В направленных под Болхов, а потом и под Коломну полках началась "шатость" и их пришлось отозвать. Коломенские воеводы А. Г. Долгорукий и И. А. Колтовский, до этого активно местничествовавшие друг с другом, в страхе перед Лисовским бежали. В итоге летом 1608 г. Москва оказалась на осадном положении, а на Тушинском лугу появился большой военный лагерь- табор, превратившийся во вторую столицу.

Здесь расположились палаточные покои "царика", его двор, боярская дума, приказы, был привезен патриарх (им стал пленный ростовский митрополит Филарет) с освященным собором и походным храмом, многочисленное войско. Даже была организована торговая площадь, на которую купцы привозили все необходимое.

В итоге в стране образовалось двоевластие: один царь, Василий Шуйский, - сидел в Кремле, другой - Лжедмитрий II - в Тушино. Оба контролировали часть территории государства и собирали с нее налоги, оба раздавали земли своим подданным, оба вели международную переписку. Современники даже прозвали обоих полуцарями, поскольку ни тот, ни другой не имели достаточных сил для разгрома противника.

Нельзя сказать, что царь Василий ничего не делал для изменения своего плачевного положения. Осенью 1608 г. он попытался в открытом бою сразить своего соперника. Но состоявшееся около Хорошева сражение не принесло успеха никому, лишь увеличилось число перебежчиков, "перелетов", постоянно менявших царей для получения от каждого земельных пожалований и наград.

К концу 1608 г. положение Шуйского стало критическим. От него отошли даже северные города Галич, Устюжна Железнопольская и др. Сохраняла верность лишь Рязань, откуда в Москву присылалось продовольствие, ряд северо-западных и поволжских городов и Троице-Сергиев монастырь, оплот православия среди всеобщего предательства и измен, осажденный поляками.

Не имея помощи внутри государства, Шуйский стал искать ее извне. Обращаться к польскому королю Сигизмунду он не стал. Дело в том, что устроенная во время свержения Лжедмитрия I резня поляков обострила отношения с Речью Посполитой. Попытки Василия загладить вину особого понимания не нашли, хотя Сигизмунд и написал, что миссия родственников и друзей Марины Мнишек в Москву не была официальной и поэтому он не вправе вмешиваться в инцидент. В декабре 1606 г. царь отправил посольство кн. Г. К. Волконского и дьяка А. Иванова. В его задачу входило доказать, что первый самозванец не был сыном Ивана Грозного, а второй - не одно лицо с первым. В царской грамоте утверждалось, что на этот раз Дмитрием, скорее всего, назвался Михалка Молчанов, сбежавший из Москвы после гибели лжецаря. Для доказательства этого приводились словесные портреты первого самозванца и Молчанова42.

Поляки не захотели верить царю Василию, поскольку возрождение "царя Дмитрия" позволяло им вновь вторгнуться на Русь и изрядно обогатиться. Осознав это, Шуйский стал рассылать по городам грамоты, в которых прямо называл "литву", то есть жителей Речи Посполитой, главными заводчиками новой авантюры Лжедмитрия, теперь уже второго, и призывал жителей северных и северо-восточных городов собраться в Ярославле и придти на помощь осажденной столице43.

Последней попыткой спасти свое царствование стало обращение Василия за помощью к шведскому королю Карлу IX. Осенью 1608 г. в Новгород для переговоров был отправлен царский племянник талантливый полководец М. В. Скопин- Шуйский. Он должен был в обмен на уступку некоторых приграничных территорий попросить у Карла большой военный отряд. Проведенные в декабре на Ореховском рубеже переговоры дали положительный результат. В ответной грамоте к царю от 3 января Карл написал, что будет рад помочь в борьбе с польским ставленником и самозванцем за православную веру и независимость Русского государства44. 28 февраля 1609 г. был подписан Выборгский договор, по которому за уступку г. Корелы с пригородами шведский король предоставлял в распоряжение Скопина 10-тысячный отряд под командованием полковника Делагарди.

1609 год оказался для царя Василия наиболее тяжелым. Он был заперт в Москве, не имел ни армии, чтобы обороняться и снять осаду, ни продовольствия, чтобы прокормить жителей, готовых в любой момент поднять против него восстание. 17 февраля чуть было не стало последним днем в царствовании Шуйского. Спас же его, как всегда, Гермоген. А случилось следующее. Днем толпа москвичей в 300 человек под руководством Г. Сунбулова, кн. Р. Гагарина и Т. Грязного собралась на Лобном месте и стала требовать, чтоб на площадь вышли старшие бояре и патриарх. Из бояр осмелился появиться только кн. В. В. Голицын. Гермоген же не захотел вступать в беседу с крамольниками. Тогда его силой притащили к толпе и заставили выслушать ее требования. Они состояли в том, чтобы ссадить с престола Шуйского, поскольку тот воцарился незаконно, с помощью своих потаковников и без согласия всей земли. Смутьяны кричали, что из-за него льется христианская кровь, сам же он человек недостойный - глупый, нечестивый, пьяница и блудник. На это патриарх смело заявил, что Василий сел на царство не сам собой, а выбрали его большие бояре, дворяне и служивые люди, что пьянства и блуда за ним никто не замечал, поэтому сводить его с престола без воли властей и больших бояр нельзя. Речь Гермогена поддержали простые горожане, сбежавшиеся на шум. Тогда крамольники попытались запугать самого царя. С криком и шумом они ринулись ко дворцу. Но Шуйский, сам опытный заговорщик и интриган, прекрасно знал, что в этой ситуации попытка спрятаться и отсидеться в тихом месте лишь погубит его. Поэтому он отважно вышел на крыльцо и громко с гневом закричал: "Зачем вы, клятвопреступники, ворвались ко мне с такой наглостью? Если хотите убить меня, то я готов, но свести меня с престола без бояр и всей земли вы не можете!" (Он забыл, что сам когда-то свел с престола без чьей бы то ни было воли Лжедмитрия). На этот раз мужество царя, действительно, спасло его. Посрамленные заговорщики были вынуждены бежать в Тушино45.

Были и другие попытки антиправительственных выступлений, но они закончились безрезультатно, поскольку все уже знали об успешном продвижении к столице войска М. В. Скопина-Шуйского.

Чтобы привлечь на свою сторону знать, царь Василий стал более щедро раздавать чины: в 1608 г. окольничество получил князь Д. И. Мезецкий, в декабре боярство было сказано В. П. Морозову, в январе следующего года боярином стал В. И. Буйносов-Ростовский, дядя царицы, в феврале окольничество получил А. В. Измайлов, через год боярином стал В. И. Бахтеяров-Ростовский. В это же время боярство получил И. Ф. Крюк-Колычев, ставший дворецким.

Вполне вероятно, что вынужденное бездействие угнетало Василия, поэтому по его приказу во все концы рассылались многочисленные грамоты: к Скопину - чтобы быстрее двигался к Москве, к Шереметеву в Нижний Новгород - с той же просьбой, в сибирские города - прислать денег и войска, в северные города - отправить городовые дружины в Ярославль на соединение с подходящим Скопиным.

Летом в Москву стали приходить радостные вести, очень ободрившие впавшего было в уныние царя. Скопину со шведами удалось освободить Торжок, Тверь, Калязин и обосноваться в Ярославле, где к тому времени собирались отряды северных городов. В Вологде под руководством воеводы Н. М. Пушкина образовался штаб по борьбе со сторонниками Лжедмитрия, который освободил Белоозеро, Утюг, Каргополь, Кострому, Вятку, Тотьму. Шереметев держал под своим контролем большую часть Поволжья и намеревался идти на соединение со Скопиным. Рязанский воевода П. Ляпунов очистил от "воров" Зарайск, Пронск и Михайлов.

На радостях Василий обещал всем своим сторонникам уменьшить налоговое бремя и щедро их наградить. Он даже вступил в переговоры с крымским ханом, прося ударить по южным городам, где засели тушинцы, и получил положительный ответ. Крымцы всегда были рады пограбить русские города и обещали совершить набег в районе Орла, Оскола и Ливн.

Успехи сторонников Шуйского привели к тому, что в Тушинском лагере начались разброд и шатание. Многие знатные люди вновь вернулись в Москву ко двору царя. Власть захватили поляки, которые ни в грош не ставили "царика" и почти полностью лишили его какого-либо влияния и власти. Не раз в Москву приходили вести о его бесславной гибели, но они оказывались ложными. Дело кончилось тем, что, боясь расправы. Лжедмитрий II тайно в простой одежде бежал из Тушино в Калугу.

Несмотря на все обнадеживающие вести, радость царя Василия оказалась преждевременной. Осенью на него обрушилась новая напасть - польский король Сигизмунд вторгся в пределы Русского государства и осадил Смоленск. Поводом послужил Выборгский договор Василия с Карлом IX, давним врагом польского короля, и участие шведских войск в военных действиях в России, вместе с которыми бок о бок сражались смоленские полки.

Сигизмунд уже давно делал все возможное, чтобы расшатать трон царя Василия, действуя извне и изнутри. В письмах к своим европейским адресатам он постоянно подчеркивал, что Шуйский не имеет никаких прав на престол, поскольку не принадлежит к царскому роду. Не препятствовал король и развитию новой самозванческой авантюре Лжедмитрия II: в Самборе собиралась новая наемническая армия, польские полковники готовились ввести ее в бой. С февраля 1609 г. Сигизмунд сам стал планировать вторжение в пределы Русского государства. Об этом доносили смоленскому воеводе М. Б. Шеину его многочисленные лазутчики. С весны начались порубежные стычки, и часть русских земель даже была захвачена поляками. Для прохода армии наводились мосты через реки, а в лесу прорубались просеки.

В апреле из Велижа донесли, что король разрабатывает коварный план насильственного захвата московского престола, состоящий в следующем: отправить в Москву к царю исключительно многолюдное посольство во главе с королевичем Владиславом и там произвести военный переворот. Но он не был осуществлен из-за непредсказуемости ситуации в стране. Более реальным показался захват Смоленска, который Сигизмунд считал своей отчиной, отторгнутой обманным путем.

Придти на помощь Смоленску в это время никто не мог, поэтому уже 21 сентября Сигизмунд прибыл в окрестности города и устроил там свой военный лагерь. Вторжение корабля побудило тушинцев начать с ним переговоры о возведении на русский престол королевича Владислава. Для этого под Смоленск в начале 1610 г. отправилась делегация русских бояр. С собой она везла договор об условиях воцарения польского королевича, который в ходе переговоров был принят Сигизмудом.

Тем временем победный поход Скопина к столице продолжался. Зимой он подошел к Александровской слободе и образовал в ней ставку. Вскоре сюда же прибыла Понизовая рать Шереметева. Весной планировался последний бросок к Москве, который должен был окончательно уничтожить Тушинский табор.

Царь Василий, уставший от бездействия в холодной и голодной Москве, всячески торопил своего племянника и просил его не зимовать в Александрове, а прямо идти к столице. Но тот медлил, поскольку не хотел отрывать войско от северной продовольственной базы и опасался воевать в глубоких снегах. Поведение племянника стало казаться подозрительным мнительному царю. Еще больше насторожило его известие о том, что многие воины так полюбили талантливого полководца, что именно его желали бы видеть на царском престоле. Особенно усердствовал в этом отношении рязанский воевода П. Ляпунов, который в своей поздравительной грамоте прямо назвал князя Михаила русским царем и всячески поносил Шуйского. Хотя Скопин и возмутился таким величанием и даже хотел наказать рязанцев, но мысль о возможном воцарении могла засесть в его голове.

Скорее всего, престарелого и бездетного Василия будущее возвышение племянника не слишком испугало. Но честолюбивый брат Дмитрий, давно мечтавший о троне, был глубоко возмущен и стал искать любую возможность, чтобы расправиться с удачливым соперником.

12 марта 1610 г. армия Скопина-Шуйского торжественно вступила в Москву. Жители радостно приветствовали своего освободителя. Триумф молодого полководца был полным. Но сети заговора против него уже были сплетены в царском дворце. В апреле на пиру кн. И. М. Воротынского по случаю крестин его сына Алексея Михаил вдруг почувствовал себя плохо (до этого он как раз выпил большую чашу вина из рук кн. Екатерины, жены Д. И. Шуйского). Дома изо рта и из носа у него хлынула кровь, лицо побагровело. Вызванные доктора ничем не могли ему помочь. Через несколько дней, 23 апреля, в страшных мучениях молодой полководец скончался.

Москвичи восприняли смерть горячо любимого князя как большое горе. По сообщению летописца, "плач бысть и стенание велие, яко уподобитися тому плачю, како блаженные памяти по царе Федоре Ивановиче плакаху"46. Чтобы заглушить слухи о причастности к гибели полководца-освободителя, царь Василий приказал похоронить его в Архангельском соборе, усыпальнице царей.

Гибель Скопина имела самые трагические последствия для самого Шуйского. Он и до этого не пользовался любовью у подданных, а после нее и вообще стал всем ненавистен. Душой нового заговора против царя стал рязанский воевода П. Ляпунов, который не мог простить ему смерть талантливого полководца. Прокопий стал ссылаться с московскими боярами и городовыми воеводами и уговаривать их ссадить Василия с престола. Многие, особенно кн. В. В. Голицын, поддержали его.

Но Шуйский не хотел сдаваться. Вместо Скопина он поставил во главе армии брата Дмитрия и отправил ее навстречу польскому войску во главе с гетманом С. Жолкевским, двигавшемуся к столице. 23 июня у с. Клушино состоялся бой, показавший полную неспособность Дмитрия к руководству полками. Он не только был бездарен как полководец, но и не смог найти общего языка с другими воеводами. Скупость и чванство царского брата так возмутили шведских полковников, что они в ходе боя покинули русское войско и двинулись в сторону Новгорода. (Впоследствии обманным путем шведы захватили город и до 1617г. владели им.) В итоге войско Д. И. Шуйского с позором бежало, бросив обозы с казной, продовольствием и боеприпасами. Это позволило гетману дойти до Можайска и создать угрозу подхода к Москве.

Клушинский разгром воодушевил и Лжедмитрия, до этого сидевшего в Калуге. Взяв Пафнутьево-Боровский монастырь, он вскоре дошел до Николо-Угрешского монастыря и стал также готовиться к штурму столицы. На этот раз царя Василия уже ничто не могло спасти. Время его правления кончилось. 17 июля вновь на Лобном месте собралась большая толпа во главе с 3. Ляпуновым, князьями И. В. и Ф. М. Засекиными и др. Заговорщики опять стали требовать, чтобы к ним вышли патриарх и бояре. На этот раз многие думцы не стали отсиживаться по домам, а решили присоединиться к народу. В итоге во главе с кн. И. М. Воротынским все направились во дворец к царю. Там смелый Захарий выступил вперед и заявил Василию: "Долго ли от тебя кровь христианская будет литься, земля пустеть? Ничего доброго не делается в твое правление. Сжалься над гибелью нашей, положи царский посох, а мы о себе уж сами помыслим". Слова Ляпунова возмутили царя. Он закричал: "Как смел ты мне вымолвить это!" - и схватился за нож. Но заговорщиков это не остановило. Они выволокли низкорослого старика на улицу и под охраной вместе с царицей отвели на старый боярский двор. Но и здесь его не оставили в покое. 19 июля Василия вновь схватили и отвели в Чудов монастырь, где совершили над ним и царицей обряд пострижения. Василий, не желая становиться монахом, не отвечал на вопросы постригавшего. Пришлось за него говорить кн. В. В. Тюфякину. Поэтому патриарх Гермоген категорически отказался признавать законным все содеянное с царем, а монахом обозвал Тюфякина.

Но и на этом беды свергнутого царя не закончились. Бояре, провозгласившие себя временным правительством, вступили в переговоры с польским гетманом Жолкевским, прося защиты от Лжедмитрия II. В благодарность они обещали возвести на российский престол королевича Владислава. Помехой же этому плану был находящийся в Чудовом монастыре, В. И. Шуйский, еще не растерявший всех своих сторонников. Поэтому сначала его отправили в более отдаленный Иосифо-Волоколамский монастырь. В России осталась лишь царица Мария Буйносова, ставшая постриженицей Еленой Новодевичьего монастыря, а потом с братьями Дмитрием и Иваном отданная гетману. 30 октября 1610 г. Жолкевский привез его к Сигизмунду в смоленскую ставку. Во время приема Шуйский испытал такое унижение, какое не испытывал ни один русский царь за всю историю монархии: согласно церемониалу ему полагалось поклониться королю. Вместо этого он гордо заявил: "Не подобает московскому царю кланяться королю. Так уж судьба сложилась и Бог повелел, что оказался я в плену. Не вашими руками взят, а московскими изменниками, рабами отдан". Следует отметить, что король Сигизмунд так не считал. Своим европейским друзьям он писал, что силой оружия ему удалось не только вернуть свои владения, отнятые хитростью, отомстить за недавние обиды, но и разбить войско В. И. Шуйского, свести того с престола, взять в плен и даже захватить столицу Русского государства47.

Мужественным Василий был только в первые месяцы плена. Через год он был уже окончательно сломлен. Вот как описывали поляки его прием у короля в Варшаве 29 октября 1611 года. На Василии была белая парчовая ферязь и меховая шапка. Сам он выглядел как старик, был сед, невысок, круглолиц, с длинным немного горбатым носом, большим ртом, длинной бородой. Смотрел исподлобья и сурово. Перед ним в открытой карете сидели два брата. Когда Шуйских поставили перед королем, то все они низко поклонились, держа в руках шапки. После речи Жолкевского Василий вновь низко поклонился, дотронувшись правой рукой до земли, потом поцеловав эту руку. Дмитрий ударил челом до земли, а Иван трижды бил челом и плакал. После этого всех трех допустили к королевской руке. У присутствующих все это вызвало удивление и жалость48.

После приема Василия и Дмитрия с женой Екатериной заключили в Гостынский замок, находящийся в 50 км от Варшавы. Здесь они вели уединенный образ жизни и были полностью изолированы от внешнего мира. 12 сентября 1612г. Василий умер. Составленная после смерти опись имущества показывает, что, кроме образа Богоматери, у него ничего не было своего. Остальное имущество (шкатулка с деньгами, посуда, четыре кафтана, две шубы и две шапки) были подарены королем. Существенно больше ценных вещей, драгоценных ювелирных украшений и золотых изделий осталось после смерти Дмитрия и его жены, скончавшихся в один день 15 (25) ноября 1612 года49. Поэтому можно предположить, что в польском плену Шуйский вел исключительно аскетический образ жизни и ничем житейским не интересовался.

Согласно легенде, Шуйского похоронили на перепутье трех дорог, на могиле поставили столп с надписью: "Здесь покоится прах московского государя Василия. Полякам на похвалу. Московскому государству на укоризну". Только младший брат Василия Иван Иванович, служивший Владиславу, получил возможность по условиям Деулинского перемирия вернуться на родину. После его смерти род Шуйских в России пресекся.

Царь Василий Шуйский мог быть окончательно забыт потомками и даже вычеркнут из истории монархии, если бы не патриарх Филарет. Оказавшись, как и Василий, в польском плену, он проникся большим сочувствием к несчастному царю. После возвращения на родину он задумал реабилитировать Шуйского и отомстить Сигизмунду за ложь, коварство и за все унижения в плену русских людей. С помощью своего царствующего сына Михаила Федоровича сделать это было нетрудно. С середины 1620-х годов началась широкомасштабная подготовка русско-польской войны. В качестве ее идеологического обоснования в Посольском приказе стали писать сочинение о царствовании Василия Шуйского (ныне оно известно под названием "Рукопись Филарета"). В нем царь Василий был представлен исключительно благочестивым государем, борцом за чистоту православия против воров-самозванцев, подготовленных в Польше при содействии короля Сигизмунда. В "Рукописи" поляки были прямо обвинены в разжигании в России междоусобия и свержении законного государя В. И. Шуйского50.

Однако русско-польская война 1632-1634 гг. закончилась неудачей для Русского государства. Только благодаря усилиям русских дипломатов удалось заключить Поляновский мирный договор, имевший ряд выгодных условий. Одним из них стало разрешение на перенос праха царя Василия на родину. В 1635 г. кн. А. М. Львов был послан в Польшу за телами Шуйских.

В июне их прах встречали в Москве. В церемонии участвовал сам царь Михаил и весь его двор (патриарх Филарет к этому времени уже умер). Новой могилой бывшего царя стал Архангельский собор, царская усыпальница. Этим потомки признали права В. И. Шуйского на корону и реабилитировали его.

Примечания

1. КАРАМЗИН Н. М. История государства Российского. Т. Х- ХП. М. 1998, с. 329-330.

2. СОЛОВЬЕВ С. М. Соч. Кн. IV. История России с древнейших времен. Т. 8. М. 1989, с. 450; КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Курс русской истории. Т. 3. М. 1937, с. 36; ПЛАТОНОВ С. Ф. Лекции по русской истории. М. 1993, с. 280- 281.

3. ЗИМИН А. А. Крестьянская война в России в начале XVII в. В кн.: История СССР с древнейших времен. Т. 2. М. 1966, с. 253; КОРЕЦКИЙ В. И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М. 1975, с. 316-320; СКРЫННИКОВ Р. Г. Смута в России в начале XVII. Иван Болотников. Л. 1988; его же. Лихолетье. Москва в XVI-XVII вв. Смоленск. 1988; АБРАМОВИЧ Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л. 1991.

4. Собрание государственных грамот и договоров (СГГД). Т. 2. М. 1819, N 141, с. 299.

5. ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М. 1969, с. 43; КУЧКИН В. А. Формирование государственной территории в Северо- Восточной Руси в X-XIV вв. М. 1984; ЗИМИН А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV- первой трети XIV вв. М. 1988, с. 67; АБРАМОВИЧ Г. В. У к. соч., с. 7- 13.

6. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч. Т. 7, с. 184,

7. ЗИМИН А. А. Опричнина Ивана. М. 1964, с. 476.

8. Разрядные книги 1550-1636гг. М. 1975, с. 224, 242; Разрядная книга 1475-1605гг. М. 1987-1994, л. 684об., 728об.

9. Разрядные книги 1550-1636, с. 331; ЗИМИНА. А. В канун грозных потрясений. М. 1986, с.113.

10. ФЛЕТЧЕР Д. О государстве Русском. СПб. 1906, с. 33, 42.

11. ЗИМИНА. А. В канун грозных потрясений, с. 133.

12. Российская историческая библиотека (РИБ). Т. 13. СПб. 1909, стб. 1276-1280.

13. Там же, стб. 3-6, 147-150.

14. КЛЕЙН В. К. Дело розыскное в 1591 году про убийство царевича Дмитрия Ивановича в Угличе. М. 1913.

15. Разрядная книга 1475-1606гг., л. 928, 948, 967, 979, 1029об.

16. ЭСКИН Ю. М. Местничество в России. XVI-XVII вв. М. 1994, N 807.

17. Записки капитана Маржерета. М. 1982, с. 192-193.

18. ПЛАТОНОВ С. Ф. Ук. соч., с. 274.

19. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч. Т. 8, с. 416.

20. МАССА И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М. 1997, с. 97.

21. СГГД. Т. 2, с. 208.

22. Записки капитана Маржерета. с. 199.

23. МАССА И. Ук. соч., с. 115-117.

24. Там же, с. 119.

25. Там же, с. 121.

26. СГГД. Т. 2, с. 299.

27. Там же, с. 300.

28. РИБ. Т. 13, с. 725, 746.

29. Там же, с. 747-749.

30. СГГД. Т. 2, с. 300-301.

31. Там же, N 142-147, с. 307.

32. Акты времени правления царя Василия Шуйского. В кн.: Смутное время Московского государства. Вып. 2. М. 1914, с. 1- 3.

33. АЭ. Т. 2. СПб. 1836, N 44.

34. Там же, N 47.

35. СГГД. Т. 2, с. 309.

36. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 449.

37. Там же, с. 453.

38. ПЕТРЕЙ П. История о великом княжестве Московском. В кн.: О начале войн и смут в Московии, с. 328.

39. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 458.

40. Там же, с. 460.

41. КАРАМЗИН Н. М. Ук. соч., с. 361.

42. СГГД. Т. 2, с. 324.

43. Там же, с. 342.

44. Там же, с. 347.

45. Акты исторические (АИ). Т. 2. СПб. 1841, с. 249.

46. ПСРЛ. Т. 14. М. 1965, с. 96.

47. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч., с. 585; Акты времен междуцарствия. М. 1915, с. 152-153.

48. ЦВЕТАЕВ Д. В. Царь Василий Шуйский и места погребения его в Польше. Т. 2. Варшава. 1901, с. XXXIII.

49. Там же, с. IX.

50. Сборник П. Муханова. СПб. 1866.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Кодин Е.В., Родионов И.И. Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг. // Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
      By Военкомуезд
      Е.В. Кодин, И.И. Родионов
      Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг.
      Аннотация. В статье представлены основные аспекты условий пребывания польских военнопленных (польско-советская война) в лагерях Центральной России в 1919—1921 гг. Материально-бытовые условия, медицинское обслуживание, питание в концлагерях и в специально создаваемых лагерях военнопленных соответствовали международным стандартам и соглашениям. Польских военнопленных, как и пленных красноармейцев в Польше, использовали на принудительных работах. Труд польских пленных оплачивался по тем же нормам, что и для местного населения. Репатриация польских военнопленных была осуществлена в кратчайшие сроки после подписания соответствующего межгосударственного соглашения: в течение марта-октября 1921 г.
      Ключевые слова: польско-советская война, польские военнопленные, концентрационные лагеря, лагеря военнопленных, репатриация.
      Кодин Евгений Владимирович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Смоленского государственного университета; Родионов Иван Игоревич — аспирант кафедры истории России факультета истории и права Смоленского государственного университета.
      Проблема военнопленных польско-советской войны остается одним из самых дискуссионных вопросов в современной российско-польской историографии. За последнее десятилетие по данной теме издано немало работ как в Польше, так и в России [1]. Особое место /162/ занимают совместные публикации историков двух стран [2]. При этом основное внимание в указанных и других исследованиях уделяется трагическим судьбам красноармейцев в польском плену [3]. Однако не менее важным в рамках означенной проблематики является, с нашей точки зрения, и исследование положения польских военнопленных в лагерях советской России.
      Первым среди российских специалистов проблемой польских военнопленных в советском плену стал заниматься И. И. Костюшко [4]. Затем в исследовательское поле попала тема польских военнопленных в Сибири [5], а также механизмы взаимодействия различных советских ведомств по вопросам польских военнопленных [6] и деятельность отдельных концентрационных лагерей для польских военнопленных [7]. История советских концентрационных лагерей, в которых находились польские военнопленные, затрагивается в трудах некоторых российских исследователей. Так в сфере научных интересов А.Ф. Гавриленкова — история Рославльского концентрационного лагеря Смоленской области [8]. М. Д. Хейсин и Н.В. Нестеров рассматривают смоленские губернские концлагеря в рамках советской пенитенциарной системы [9]. Региональные исследователи (например: В.В. Крашенинников — Брянск; Ю.Ф. Смирнов — Тула) рассматривают тему польских военнопленных в контексте истории функционирования концентрационных лагерей в отдельных губерниях советской России [10]. Непосредственно проблематика положения польских военнопленных в лагерях Центральной России разрабатывается в рамках отдельного исследовательского проекта «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.» [11]
      Документы по теме исследования с разной степенью информативности имеются как в региональных, так и в федеральных архивах. В Государственном архиве Смоленской области материалы по теме сосредоточены в основном в фонде Р-136 «Смоленский концентрационный лагерь»; в Государственном архиве новейшей истории Смоленской области — в фонде Р-3 «Смоленский губернский комитет (Губком) ВКП(б)», а также в архивном отделе Рославльского района Смоленской области в фонде 338 «Рославльский концентрационный лагерь». Характер документов — материалы о создании и закрытии лагерей, списки польских военнопленных, приказы по лагерям, циркуляры и инструкции, книги учета, наряды на работу, переписка с головными и местными учреждениями, отчеты, документы по репатриации и другие.
      В целом в такой же структурной наполняемости представлены материалы о лагерях с польскими военнопленными в других региональных архивах: в фонде Р-2376 «Брянский губернский концентрационный лагерь» Государственного архива Брянской области по Брянскому концентрационному лагерю и Бежицкому лагерю; в фондах Р-1716 «Орловский концентрационный лагерь», Р-1162 «Отдел Управления исполкома Орловского губернского совета» и Р-1196 «Мценский лагерь военнопленных» Государственного архива Орловской области, в фондах Р-967 «Концентрационный лагерь Калужского губернского Управления местами заключения» и Р-1962 «Концлагерь принудительных работ Тулгорсовета» Государственного архива Тульской области. /163/ В Государственном архиве Российской Федерации наряду с общероссийского уровня установочными документами по функционированию лагерей с польскими военнопленными выявлены материалы по отдельным московским лагерям, особенно в фонде № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ», где содержатся материалы об организации лагерей в Москве: Ново-Песковского, Ново-Спасского, Покровского, Андроньевского, Кожуховского, Владыкинского.
      Основной объем документов центрального уровня по теме польских военнопленных хранится в двух федеральных архивах: Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ» (особый интерес представляет переписка с губернскими ведомствами); фонд № 3333 «Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак)», в котором содержится переписка с другими ведомствами, статистические данные о количестве перевозимых польских военнопленных и др. и в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд № 63 «Польское бюро ЦК РКП(б)», в первую очередь, отчеты политинструкторов с информацией о лагерях и их место нахождении).
      В Российском государственном военном архиве в фонде 104 «Управление армий Западного фронта» в значительном объеме представлены сводки по количеству пленных польской армии в 1919—1920 гг.
      Структурно архивные материалы по всем выявленным на данном этапе работы лагерям центральных губерний России (Смоленская, Брянская, Орловская, Калужская, Тульская, Московская) в целом совпадают: это решения о создании и закрытии лагерей по завершении репатриации, движение контингента, характеристика материальной базы, обеспечение военнопленных питанием, обмундированием, постельными принадлежностями, санитарное и медицинское обслуживание, трудовое использование, агитационно-пропагандистская работа, репатриация. Даже с учетом разной степени информативной наполняемости фондов архивов это позволяет в достаточно полной мере описать положение польских военнопленных в лагерях центральной России.
      Пленение. Этапирование в лагеря. 12 декабря 1918 г. войска советской Западной армии получили приказ о занятии территорий до линии Поневеж — Вильно — Лида — Барановичи — Пинск, которые покидали немецкие войска и на которые претендовала Польша. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло столкновение польских и советских войск, что расценивается многими историками как начало польско-советской войны. Первым знаковым моментом стало занятие польскими войсками 19 апреля 1919 г. Вильно. В августе 1919 г. польская армия заняла Минск и вышла на линию Березины [12].
      Первые документы, относящиеся к попавшим в плен польским солдатам, датируются весной 1919 г., когда боевые действия между польской и Красной армиями в Белоруссии и в районе Вильно приняли постоянный характер. Сводки Западного фронта (оперативного управления штаба, полевого штаба) показывают, что в начале 1919 г. приток военнопленных был незначительный, но к ноябрю он увели-/164/-чился в десять раз, а в конце года снова пошел на спад. Всего на Западном фронте за период с февраля по декабрь 1919 г. в плен попали 1431 военнослужащих польской армии. По данным И. И. Костюшко, всего за 1919 г. было пленено около 1,5—2,0 тыс. польских солдат и офицеров [13]. С 1 января до середины октября 1920 г. на Западном фронте было захвачено в плен, по разным сведениям, от 12,4 до почти 20 тыс. чел., войсками Юго-Западного фронта «на польском фронте» еще более — 12 тыс. человек [14]. В документах также отмечалось, что число военнопленным польских легионеров увеличивалось в связи с частыми добровольными перебежками [15].
      Содержание на фронте все возраставшего количества польских пленных становилось обременительным для Красной армии. В связи с этим приказом Реввоенсовета республики и Народного комиссариата внутренних дел от 17 февраля 1920 г. № 278 при Реввоенсоветах армии для приема и направления военнопленных и перебежчиков организовывалась особая комиссия из представителей Центроэвака и отдела принудительных работ НКВД [16].
      23 июля 1920 г. на совместном совещании по польским пленным представителями военного ведомства, особого отдела ВЧК, НКВД, Главного управления принудительных работ (ГУПР), Польского бюро ЦК РКП(б) было предложено направлять польских военнопленных в лагеря Центральной России с сосредоточением их в отдельных лагерях численностью не свыше 300 чел. в каждом [17]. 7 сентября 1920 г. на заседании межведомственной комиссии (присутствовали представители Польского бюро ЦК РКП(б), ГУПР, Центроэвака, Польского отдела Политического управления Реввоенсовета (ПУР), Еврейской секции ЦК РКП(б), особого отдела ВЧК) было решено не размещать военнопленных поляков в местностях, где не было каких-либо предприятий или фабрик. Там же было поручено Польбюро ЦК РКП(б) делегировать своих представителей в Центроэвак и ГУПР для помощи в работе и наблюдения за передвижением и снабжением военнопленных поляков. Отдельно ставился вопрос о ведении учета и централизации при ГУПР статистики по движению и положении? польских пленных [18]. В докладе Политического управления Реввоенсовета (ПУР) от 11 сентября 1920 г. требовалось максимально сократить сроки пребывания пленных в прифронтовой полосе, производить регистрацию пленных особым отделом незамедлительно и сразу направлять в отведенные для них лагеря, где, в соответствии с письмом секретаря Польского бюро ЦК РКП(б) от 18 сентября 1920 г. в особый отдел Западного фронта, и должна была решаться их дальнейшая судьба [19].
      Сеть лагерей для польских военнопленных. Первые партии пленных поляков размещались в уже существовавших к тому времени концентрационных лагерях, а затем также и в специально создаваемых лагерях для военнопленных. Первые концентрационные лагеря были созданы в Москве и Петрограде на основе постановления президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) от 15 апреля 1919 г. об организации лагерей принудительных работ (концлагерей) [20]. В губерниях это будет сделано несколько позже. Для Управления лагерями при НКВД по соглашению с ВЧК в середине /165/ 1919 г. было образовано Центральное управление лагерями (ЦУЛ), которое в 1920 г. было переименовано в Главное управление принудительных работ (ГУПP). Оно ведало созданием и обеспечением работы лагерей и распределительных пунктов. В мае 1919 г. был подготовлен проект инструкции о лагерях. Центральное управление лагерей в августе 1919 г. приступило к разработке единой нормативной базы деятельности лагерей.
      В губерниях созданием концлагерей должны были заниматься губернские чрезвычайные комиссии с последующей передачей их в подчинение отделам управления губернских исполнительных комитетов. В циркулярной записке от 30 мая 1919 г. местным губчека и отделам управления предписывалось на основании постановления ВЦИК от 15 апреля 1919 г. немедленно приступить к устройству лагерей и открыть их не позже 20 мая с возможностью размещения не менее чем 300 человек. Лагеря предлагалось, по возможности, устраивать в черте города. Средства на оборудование лагерей должны были выделяться по линии Центрального управления лагерей [21].
      В реальности эти жесткие сроки нигде не выдерживались. Так, например, концентрационные лагеря в Смоленской, Калужской, Тамбовской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Тверской, Тульской губерниях создавались губернскими чрезвычайными комиссиями в период с мая по декабрь 1919 года. В Брянской и Орловской губерниях концентрационные лагеря формировались вплоть до середины 1920 года.
      Увеличение числа польских военнопленных привело к тому, что в конце 1920 г. — начале 1921 г. стали создаваться специализированные лагеря, которые предназначались только для польских военнопленных. В целом их можно условно разделить на три типа: лагеря и рабочие группы, в которых содержались исключительно военнопленные поляки; лагеря со смешанным составом, в которых были и заключенные, но преобладали польские военнопленные; лагеря, в которых военнопленные польской армии составляли меньшую часть общего контингента.
      Большинство концентрационных лагерей Центральной России в 1919 — начале 1920 г. являлись лагерями смешанного типа — одновременно и лагерем для военнопленных, и лагерем принудительных работ, и концентрационным лагерем. Лагеря же военнопленных в большинстве своем предназначались только для пленных. Так, в Смоленской губернии действовало три учреждения: два концентрационных лагеря: один — в губернском центре, второй — в уездном городе Рославле, и один лагерь военнопленных — в Смоленске. В Брянской губернии было два лагеря: Брянский концлагерь и Бежицкий лагерь военнопленных. В Орловской губернии также было два: концлагерь и лагерь военнопленных. В Калуге действовал один концлагерь, в котором и содержали пленных польской армии. В Тульской губернии действовало четыре лагеря, в двух из которых содержались польские военнопленные: в лагерях № 2 и 4. В Москве находилось девять лагерей — разных по типу и по составу контингента. Из исследованных 15 лагерей чуть более половины ведут свою историю с 1919 г., при-/166/-чем большая часть из них находилась в Москве, а 46% были открыты в 1920 году.
      Первое время (апрель-июль 1920 г.) польские военнопленные содержались при концентрационных лагерях. Затем для их размещения стали подбираться отдельные помещения, на базе которых формировались самостоятельные лагеря военнопленных. Так, например, военнопленные поляки поступили в Брянский концлагерь 21 июля 1920 г. с Западного и Юго-Западного фронтов в количестве 490 чел. (21 офицер и 469 рядовых) [22]. В докладе от 19 октября 1920 г. указывалось, что помещения Брянского концлагеря были заполнены, и подотдел принудительных работ принял меры для поиска подходящего помещения для организации отдельного лагеря. С этой целью в Брянске была организована комиссия, которая выбрала под лагерь помещения в Бежице вместимостью 350 человек [23]. Согласно приказу местного подотдела принудительных работ от 20 декабря 1920 г., Бежицкий лагерь военнопленных стал функционировать независимо от Брянского концлагеря.
      В Орловской губернии военнопленные поляки находились в двух лагерях из пяти имевшихся: в Орловском концлагере (лагерь № 1) и в лагере военнопленных (лагерь № 2). Первый был организован в феврале 1920 г. в центральном рабочем доме и управлялся самостоятельно. В нем имелось три кирпичных двухэтажных здания, из которых два использовались для содержания заключенных и пленных и одно было отведено под больницу [24].
      В Смоленске концлагерь был образован 1 августа 1919 г. и размещался в зданиях бывшего Авраамиевского мужского монастыря. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря. Смоленский лагерь военнопленных размещался в Гусаровских казармах. В 1919 г. эти здания находились в подчинении Смоленского губпленбежа [25], а отвечали за военнопленных в лагере местный военный комиссар и особый отдел Западного фронта [26]. В начале февраля 1920г. казармы перешли в ведение 16-й армии Западного фронта [27], а 19 ноября 1920 г. лагерь был передан в ведение Смоленского подотдела принудительных работ [28]:
      Калужский концентрационный лагерь начал функционировать с 24 июля 1919 года [29]. В Тульской губернии концлагерь № 1 был фактически открыт 23 сентября 1919 году. Под него было отведено 11 бараков губернской военно-инженерной дистанции [30]. 14 марта 1920 г. в помещениях Воронежских казарм был открыт новый лагерь (№ 2) на 800 человек [31]. 27 мая 1920 г. из Тулы сообщали в ЦУЛ, что в связи с прибывшими военнопленными в середине мая был открыт третий концлагерь, и шли приготовления для открытия лагеря № 4 [32], который фактически начнет функционировать с 15 июня 1920 года [33]. В отчете тульского подотдела принудительных работ за декабрь 1920 г. сообщалось о том, что польские военнопленные-солдаты содержались с русским военнопленными-офицерами в лагере № 4, а польские военнопленные-офицеры содержались с русскими пленными в лагере 2 [34].
      По состоянию на 25 июня 1919 г., в пределах Москвы действовало четыре лагеря: Ново-Песковский распределитель — на 450 чел., По-/167/-кровский — на 700, Андроньевский — на 750, Кожуховский распределительный пункт № 13 — на 2500 человек [35].
      Ново-Песковский концлагерь был организован 5 мая 1919 года [36]. Покровский концлагерь, один из самых больших московских концлагерей, начал свою деятельность 12 апреля 1919 г. [37] и снимал бывший особняк Морозовых (дома 1—3 и строение 3 по Большому Трехсвятительскому переулку). Андрониковский (Андроньевский) концлагерь располагался на территории Андроникова монастыря, он был открыт 15 июня 1919 года [38]. Владыкинский концлагерь был открыт 18—19 октября 1919 г. рядом со станцией Владыкино окружной железной дороги. Лагерь расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. Кожуховский концлагерь был открыт в июне 1919 года г. [39] Он был выстроен еще в годы Первой мировой войны для содержания военнопленных, и представлял из себя сборно-распределительный и эвакуационный пункт военнопленных, концлагерь и питательный пункт в одном учреждении.
      Помещения лагерей, в которых размещались польские пленные, не были типизированы: использовались здания бывшего земства (Рославль, Смоленская губерния), особняки (Покровский концлагерь, Москва), отдельные дома (Ордынский концлагерь, Москва), рабочие дома (Брянск, Орёл), помещения бывшего дворянского пансиона (Орёл, лагерь № 2), казармы (Смоленск, лагерь военнопленных), бараки (Тула, Кострома, Брянск), монастырские и тюремные помещения (Ярославль, Смоленск, концлагерь, Рождественский концлагерь в Москве). В целом почти треть лагерей (31%) использовали для размещения военнопленных имевшиеся в регионах гражданские помещения, 29% — здания бывших монастырей, 16% — фабричные помещения, в 8% случаев под лагеря использовали бывшие тюремные помещения, военные казармы и бараки.
      В большей части концлагерей инфраструктура представляла из себя следующее: несколько корпусов для контингентов, помещения для врача и караула, хозяйственные постройки (сараи, амбары, бани и прачечные и т.д.), в отдельных зданиях организовывались мастерские.
      Так, например, Смоленский концлагерь к весне 1920 г. занимал три двухэтажных корпуса для размещения заключенных и военнопленных, один флигель под приемный покой на 25 кроватей с квартирой для фельдшера, флигель для караульной команды и вновь прибывающих заключенных и военнопленных [40]. В источниках отмечается наличие столярной мастерской, бани и прачечной, сараев, амбаров и других хозяйственных построек, в лагере было проведено электричество и исправно работал водопровод. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря [41].
      В Калуге под концлагерь вначале было занято недостроенное помещение — дом бывшего союза учителей, расположенное на окраине города, в котором имелось 11 комнат, из них три комнаты использовались под канцелярию лагеря, околодок и караульное помещение, а остальные комнаты — под камеры. Лагерь был оборудован на 120— 150 человек [42]. Однако по причине отсутствия водопровода, канали-/168/-зации, отопления, бани, хлебопекарни 7 мая 1920 г. решением губис-полкома лагерь был переведен в помещение бывшего Лаврентьевского монастыря, который располагался в двух верстах от Калуги. В нем в гораздо более обустроенных помещениях можно было разместить до 200—300 человек [43].
      Владыкинский концлагерь Москвы расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. На территории лагеря находились главный фабричный корпус и служебные постройки, среди которых электрическая станция, мельница, водопроводная станция, огород, прачечная и баня. Имелась библиотека с фондом в 1500 книг, работали театр и школа грамоты. В лагере также действовало несколько мастерских сапожная, портновская, столярная, кузнечная, слесарная, ремонтная для земледельческих машин и орудий. Покровский концлагерь занимал бывший особняк Морозовых. Рождественский концлагерь представлял из себя четыре кирпичных корпуса на территории Богородице-Рождественского монастыря.
      Лагеря военнопленных обычно также занимали несколько зданий. Так, в Смоленске лагерь военнопленных состоял из одного двухэтажного кирпичного корпуса и одного двухэтажного деревянного здания [44]. В Брянске Бежицкий лагерь представлял собой четырехугольник, который был окружен деревянным забором с колючей проволокой. Во дворе лагеря находились четыре барака, три из которых были заняты военнопленными поляками. Бараки делились на четыре казармы каждый, в которых также размещались канцелярия, клуб и кухня. В каждой казарме находилось от 20 до 40 человек [45]. В Туле подотдел принудительных работ и лагерь военнопленных были расположены на окраине города в барачном городке [46].
      Ликвидация лагерей военнопленных началась в середине 1921 г. Это было связано с процессом репатриации. Военнопленных польской армии стали концентрировать в крупных губернских концлагерях, мелкие лагеря закрывались. В Рославле лагерь закрыли 20 января 1921 г. [47] В Орловской губернии лагерь был ликвидирован 1 мая 1921 г. [48] Лагерь военнопленных в Смоленске функционировал до 5 июня 1921. [49] Бежицкий лагерь просуществовал также до лета 1921 г. [50] Смоленский концентрационный лагерь был закрыт 23 октября 1922 г. Приказом по Тульскому подотделу принудительных работ от 12 февраля 1922 г. концлагеря № 1 и 3 были слиты в один [51], затем 21 апреля 1922 г. лагеря № 1 и 2 были также слиты в один. Приказом по Тульскому концлагерю от 17 января 1923 г. лагерь был переименован в Тульское губернское место заключения № 2 [52]. Брянский концлагерь был ликвидирован в начале 1923 г. [53] В Москве большая часть концлагерей (Андрониковский (Андроньевский), Кожуховский) Функционировала до лета-осени 1922 г., остальные прекратили свою Деятельность весной 1923 г.
      Численность военнопленных польской армии. Сведения о численности польских военнопленных стали собирать с августа 1920 г. Сбором этой информации сначала занимались объездные политинструкторы Польской секции ПУР [54], затем — лагерные политические инструкторы. Учетом занималось и Главное управление принудитель-/169/-ных работ. 7 сентября 1920 г. решением уже упоминавшийся межве-домственной комиссии поручалось организовать при ГУПР статистический отдел, а также готовить еженедельные сводки по лагерям о движении пленных и об их положении [55].
      В докладе ПУР от 11 сентября 1920 г. указывалось, что в 23 лагерях находилось около 30 тыс. человек. При этом отмечалось, что точная цифра не могла быть указана, поскольку ни Центроэвак, ни Главное управление принудительных работ не могли дать полного списка лагерей и места их расположения [56]. В протоколе совещания представителей Польской секции (отдела) ПУР, ГУПР, Московского управления лагерями, управления Красных коммунаров от 1 декабря 1920 г. ГУПР поручалось циркулярно распорядиться по всем лагерям о составлении в срок до 15 декабря именных алфавитных списков военнопленных поляков. Процесс составления списков должны были контролировать политические инструкторы под руководством Польского отдела [57].
      Численность польских военнопленных в лагерях Смоленской и Брянской губерний была небольшой (100—200 человек). В Смоленскую губернию первые военнопленные прибыли 20 ноябре 1919 г. на станцию Гнездово эшелоном [58]. В списке было 29 человек, из которых 17 — польские легионеры (1 бежал). Самым крупным лагерем в губернии был Смоленский лагерь военнопленных, и именно через него осуществлялась отправка польских военнопленных с прифронтовой территории в другие губернии страны. В декабре 1919 г. в лагере было 160 польских военнопленных [59].
      Полная динамика изменения численности военнопленных по Смоленскому лагерю военнопленных за 1920—1921 гг. представлена в таблице (см. таблицу № 1). С июня 1921 г. данные о численности пленных отсутствуют по причине ликвидации лагеря.
      Таблица № 1 Численность военнопленных в Смоленском лагере военнопленных [60] 1920 Январь Февраль Март Май Июль Август Октябрь Декабрь – 424 345 654 271 489 217 29 1921 Январь Февраль Март Апрель Май Июнь Июль Август 257 286 475 177 208 – – –
      В Смоленском концентрационном лагере в 1921 г. количество пленных варьировалось в пределах 120—150 человек (см. таблицу №2).
      В Рославльском концентрационном лагере на 24 ноября 1920 г. находился 71 польский военнопленный [62].
      В Брянском концентрационном лагере на 21 июля 1920 г. находилось свыше 469 рядовых и 21 офицер польской армии [63]. С открытием Бежицкого лагеря половину польских пленных перевели туда, общее число польских военнопленных варьировалось в пределах 240—250 /170/ человек [64]. В ряде лагерей Москвы (Покровском, Ново-Песковском, Андроневском) [65] в 1919 г. пленных поляков не было совсем. Их направляли в Кожуховский лагерь. Так, на 20 ноября 1919 г. в Кожуховском лагере находились 164 польских военнопленных [66]. В остальные московские концлагеря пленные поляки стали поступать в 1920 году. К 1 января 1921 г. через Владыкинский лагерь прошло около 800 военнопленных поляков [67]. В 1920 г. в Ново-Песковском лагере содержалось 195 пленных, в Покровском — 50 [68].
      Таблица 2. Численность военнопленных в Смоленском концлагере за 1921 г. (чел.)
      29 января 23 мая 15 июня 21 июня 1-я пол. августа Сентябрь 27 октября 118 47 83 111 162 63 6
      Движение контингента в Калужских лагерях наглядно иллюстрирует «перевалочную» функцию губернских заведений для последующей отправки военнопленных в Москву. Первая партия польских военнопленных в количестве 63 чел. прибыла в Калужскую губернию 25 октября 1919 года [69]. После 16-дневного пребывания в концлагере группа польских военнопленных была отправлена 10 ноября в Кожуховский лагерь Москвы [70]. 31 октября 1919 г. особый отдел Западного фронта направил в Калужский концлагерь следующую группу польских военнопленных в количестве 86 человек [71]. Она прибыла в Калугу 5 ноября 1919 г., а 10 ноября их также отправили в Кожуховский лагерь. На 14 сентября 1920 г. в Калужском концлагере находилось 58 польских военнопленных-солдат [72]. К ноябрю 1920 г. их число увеличилось до 136 чел., но 82 из них были отправлены 26 ноября 1920 г. в Кожуховский лагерь [73]. Через Тульский концлагерь № 1 с конца 1919 по начало 1920 г. прошел 71 военнопленный, а именно: в октябре 1919 г. — 55 чел., в ноябре — 6 чел., в декабре — 10 человек [74]. На 16 сентября 1920 г. в Тульском лагере № 2 было 220 польских военнопленных (всего в нем содержалось 323 человека) [75].
      Социальный состав военнопленных. В ходе работы с архивными материалами с целью формирования общего социального портрета польских военнопленных были обработаны списки Смоленского лагеря военнопленных [76], Смоленского концентрационного лагеря [77], Рославльского [78], Брянского [79] и Калужского [80] концлагерей.
      В базе данных по указанным лагерям за 1920—1921 гг. содержался 1191 чел.: Смоленский лагерь военнопленных — 487 чел. (на 10 марта 1921 года), Рославльский концентрационный лагерь — 71 чел. (на 24 ноября 1920 года), Смоленский концентрационный лагерь — 633 чел. (вторая половина — конец 1921 года), Брянский концентрационный лагерь — 94 чел. (в списках только четыре поля: ФИО, возраст, звание, место пленения), Калужский концентрационный лагерь — 131 чел. (конец 1919 года). Максимальная информация имеется по 492 военнопленным. По всем позициям в анкетных данных имеются незаполненные поля. В целом же они дают следующую картину. /171/
      Большая часть военнопленных причисляла себя по национальному признаку: к полякам — 80%, евреям — 10%, русским — 8%. До польско-советской войны 78% военнопленных проживали в Польше, 5% — в Белоруссии, 4% — в Украине, 3% — в Литве (у 10% пленных место проживания не указано). В списках четко не обозначалось название территории, на которой до войны проживали военнопленные. Упоминались губерния, уезд, волость, деревня или город. По этим данным делалась территориальная привязка.
      В лагерях Центральной России среди польских военнопленных преобладали рядовые — 83%. Пленные офицеры составляли 12% контингента. Существенно преобладала группа военнопленных в возрасте 20—30 лет (89%). «Крайние» возрастные группы составляли меньшинство: 18—19-лет — 8%, 31—55 лет — 2%. Польские военнопленные были в основном крестьянского сословия — 77%, мещане составляли 19% общей численности, дворяне — 3%. Среди польских военнопленных семейных было лишь 4%. Количество не обремененных семейными заботами на момент пленения составляло 89%.
      Подавляющее большинство польских военнопленных не связывали себя ни с какой из политических партий. Беспартийными были 90% военнослужащих. Партийные же представляли весь спектр основных политических партий на территории Польши: коммунисты составляли 4% пленных, представители Бунда — 3%, ППС (Польская партия социалистов) — 2%, Поалей Цион — 1%. Архивные материалы свидетельствуют о достаточно высоком уровне грамотности польского населения. Даже с учетом того, что более 70% военнопленных составляли крестьяне, 60% из них были грамотными людьми, хотя почти каждый пятый получил домашнее образование. Очевидно, что прошедшие после первой всероссийской переписи населения 20 лет, и интенсивное промышленное развитие дали свои положительные результату в вопросе общего образования в землях Российской империи. В целом полученные данные по военнопленным полякам из лагерей центральной России вполне соотносятся с социальной стратификацией польского общества начала XX в.
      Трудовое использование военнопленных. Массовые мобилизации взрослого населения в ходе любой войны всегда вызывают нехватку рабочих рук, в первую очередь в сельском хозяйстве и в промышленности. Одним из способов «компенсации» такой нехватки становилось использование труда военнопленных. Польско-советская война начала XX в. не стала в этом отношении каким-либо исключением. Труд военнопленных использовался как в Польше, так и в России. В советской России польских военнопленных было в целом существенно меньше, тем не менее, для разрушенной гражданской войной и иностранной интервенцией экономики страны, а также для разных организаций, учреждений и ведомств они представляли собой значительную дополнительную рабочую силу, которую можно было использовать для решения различных хозяйственных задач.
      В соответствии с циркуляром НКВД и Главного управления принудительных работ № 46 «О нормах оплаты труда и о порядке учинения расчета с военнопленными и заключенными» [81], для польских /172/ военнопленных устанавливался 8-часовой рабочий день. Вознаграждение за труд каждого военнопленного должно было производиться по ставкам профессиональных союзов соответственных местностей. Учреждения и организации, желавшие получить военнопленных на определенный срок, должны были вносить в депозит лагеря аванс в размере 50% заработной платы требуемого количества рабочих. При направлении военнопленных на работы вне места нахождения лагеря на иждивение работодателя порядок расчета изменялся: из заработной платы вычиталась стоимость довольствия, содержания администрации лагеря и караула. Это составляло до 60% заработка, остальные 40% записывались на личный счет пленного.
      На Смоленщине первые запросы на рабочую силу из числа военнопленных стали поступать в Смоленский концлагерь в конце 1919 г. Например, Реввоенсовет 16-й армии в телеграмме от 20 ноября 1919 г. просил руководство лагеря предоставить в распоряжение отдела снабжения армии 21 рабочего из числа военнопленных [82]. Отдельно в распоряжение комиссии снабжения тыловых частей на станции Стодолище той же 16-й армии Смоленским лагерем было предоставлено 8 польских военнопленных [83]. В Брянске большинство польских военнопленных работали при Брянском заводе [84]. В Твери пленные польской армии в количестве 282 чел. были распределены на постоянные работы на огородах, в советских коммунах, на кирпичном заводе, на торфяных болотах [85]. В Туле пленные работали на электростанции, мельницах, занимались погрузкой угля и древесины, убирали улицы [86]. В Рязанской губернии военнопленные поляки работали на угольных шахтах Побединского горного района [87]. На январь 1920 г. в Москве на внешние работы польских военнопленных отправляли только из лагерей особого назначения, в остальных пленных задействовали только на внутренних работах [88].
      В Москве «рабочий ресурс» из числа польских военнопленных определялся в документах как «единственное средство» поддержания правильного снабжения расходных складов и сохранения работы Москово-Казанской железной дороги [89]. В ноябре 1920 г. управление работ по переустройству Москворецкой системы прислало в Польбюро сведения о работавших у них 360 военнопленных (платформа Перерва Московско-Курской железной дороги (в 12 верстах от Москвы) — 200 чел.; станция Томилино Московско-Казанской железной дороги (в 30 верстах) — 100 чел.; станция Фаустово Московско-Казанской железной дороги (в 10 верстах) — 60 человек [90].
      В Москве и в тех губерниях, где была высокая концентрация военнопленных польской армии, формировались и так называемые трудовые дружины. Так при Московском управлении принудительных работ на 23 февраля 1921 г. было сформировано четыре трудовые дружины [91]. Первая насчитывала 463 чел. (418 — военнопленных и 45 командного состава) и располагалась в Рождественском лагере [92]. Она занималась очисткой железнодорожных путей (в частности, Московского узла) и другими работами в городе. Вторая и третья дружины были сведены в первый отдельный трудовой батальон в составе 1717 чел. (1569 чел. — пленных, 145 чел. — командный состав) и размеща-/173/-лись на станции Владыкино (тоже занимались очисткой путей от снега на железных дорогах Московского узла). Четвертая (416 пленных и 52 комсостава) была на станции Перерва Московско-Курской железной дороги. Пленные этой трудовой дружины работали при станциях Московской, Курской, Казанской железных дорог и на Коломенском заводе [93].
      В Смоленской губернии военнопленные работали в мастерских лагеря, как вольнонаемные [94], при железнодорожных станциях [95], по специальности вне лагеря (слесари, парикмахеры токари) [96], на предприятиях губернии (государственный маслобойный завод, при губернском комитете кожевенной промышленности (Губкоже), на Ярцевской фабрике, на первом государственном овчинном заводе, при губернском комитете по торфу (губторф) [97], при советских учреждениях (штаб армии, губернский отдел по эвакуации населения, военноконтрольный пункт особого отдела Западного фронта, Смоленская губернская чрезвычайная комиссия, губернский продовольственный комитет, курсы армии Западного фронта и др.), в бане, в больницах и т.д. [98]
      Военнопленными поляками выполнялись поденные работы: разгрузка вагонов [99], погрузка муки, ржи, соли [100], распилка дров [101], строительные работы [102], прессовка и погрузка сена [103], рытье ям и установка столбов [104], очистка города [105] и другие работы. Учреждение или организация, в которой работали военнопленные поляки, составляли платежные листы и расписки, в которых отражалась информация о периоде работы, количестве отработанных дней и заработанных суммах. Например, расписка от 2 ноября 1919 г. свидетельствует о том, что 1—2 ноября на пристани на разгрузке картофеля работали 25 военнопленных Смоленского лагеря [106]. По непосредственно отработанным дням составлялись специальные табели [107]. 13 декабря 1919 г. управление коменданта Смоленского лагеря в связи с переходом всех военнопленных в распоряжение Губпленбежа потребовало от всех учреждений и организаций города немедленно расплатиться по табелю за проведенные военнопленными работы [108]. При необходимости в решение вопросов оплаты труда «вмешивалось» и Польское бюро ЦК партии. Например, 3 сентября 1921 г. Польбюро писало в Заднепровский райком г. Смоленска, что подотдел принудительных работ требовал от райкома уплатить заработанную военнопленными сумму в кассу подотдела за проделанную работу в качестве курьеров в первой половине июля 1921 года [109].
      С началом репатриации польских военнопленных стали снимать с работ. 3 марта 1921 г. Главное управление принудительных работ приказывало комендантам лагерей приступить к «группированию» всех польских военнопленных в губернских центрах, оставляя пленных временно на работах, если предприятия были размещены в непосредственной близости от лагерей. Также предписывалось немедленно произвести выплату заработка всем военнопленным. Перед репатриацией военнопленные подавали заявления в подотделы принудительных работ для выдачи им заработанных средств, которые они должны были получить в день отправления на родину. /174/
      Репатриация. Обсуждение вопросов обмена пленными велось воюющими сторонами уже в конце 1919 г. Окончательный текст соглашения о репатриации между РСФСР, УССР и Польшей будет подписано только 24 февраля 1921 года. На его основе 26 февраля того же года будут изданы два совместных приказа Реввоенсовета республики, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) и Народного комиссариата здравоохранения (Наркомздрав) за № 473—68/589 и № 473—68/590. Первый приказ утверждал «Правила о порядке обслуживания при обмене пленными и беженцами с Польшей» [110], второй определял порядок снабжения пленных на пути в Польшу [111].
      Согласование репатриационных мероприятий началось в марте 1921 года. В это время в российских лагерях уже шла активная подготовительная работа для эшелонной отправки польских военнопленных. Эшелоны из центральных губерний в основном следовали через Смоленск до Минска, оттуда — до пограничных с Польшей станций. Реконструировать процесс и механизм репатриации в достаточно полном объеме позволяют архивные материалы Смоленских, Брянских и Орловских лагерей военнопленных, эшелоны для отправки которых формировались по цепочке: Орел — Брянск — Смоленск и далее к польской границе.
      В самой западной из российских территорий, Смоленской губернии, через которую будет идти основной поток польских пленных из РСФСР, репатриация началась в марте 1921 г. Первый эшелон планировался к отправке 15 марта. Полученная в Смоленске 6 марта телеграмма от председателя Центроэвака и заместителя председателя ГУПР предписывала Наркомату путей сообщения предоставить вагоны для отправки первого эшелона военнопленных поляков: 9 марта на станции Смоленск должно было быть двадцать вагонов и одна санитарная теплушка для погрузки всех пленных солдат (в лагере военнопленных на тот момент размещалось 475 пленных поляков) и 60 офицеров; 13 марта — еще двадцать вагонов для погрузки 300 военнопленных; 15 марта — 4 вагона для 100 поляков. В вопросах отправки польских военнопленных губэвакам надлежало согласовывать свои действия с местными отделами принудительных работ [112].
      В Орле первая погрузка репатриируемых началась с утра 29 марта 1921 г., эшелон был отправлен в брянском направлении около 3 час. ночи 30 марта [113]. Эшелон из 18 вагонов-теплушек, включая комендантский и санитарный вагоны, имел свой номер — № 5. В поезд было погружено 502 человека [114]. Перед отправкой военнопленным выдали двухдневный сухой паек, предоставили горячую пищу. Военнопленным было полностью выплачено жалованье по день эвакуации из сумм, заработанных ими на принудительных работах.
      В Брянске к орловскому эшелону присоединили еще 14 теплушек с 384 «брянскими» поляками (15 — офицеров и 369 — рядовых) [115]. Брянским военнопленным также была предоставлена горячая пища, и они были обеспечены довольствием на весь период следования. Из Брянска эшелон № 5 отбыл уже в составе 34 теплушек с 887 военнопленными по направлению к станции Смоленск, куда прибыл 31 марта. В Смоленске эшелон был передан от Рига-Орловской железной до-/175/-роги в ведение Александровской железной дороги и выбыл в сторону Орши 1 апреля.
      В середине августа 1921 г. в Смоленске для отправки в Польшу была подготовлена последняя пятая партия военнопленных в количестве 210 чел., для чего был выписан наряд на 10 вагонов [116]. К этому времени Рославльский концентрационный лагерь и Смоленский лагерь военнопленных были уже закрыты. В Смоленском концлагере в основном оставались только заключенные.
      Как свидетельствуют материалы смешанной комиссии по репатриации, до 1 июня 1921 г. в Польшу было отправлено 12322 военнопленных и приблизительно еще столько же подлежало отправке. Через станцию Негорелое выбыли 10445 человек [117]. Всего пунктов, через которые передавались польские военнопленные, было три: на станциях Негорелое, Барановичи, Ровно.
      К июлю 1921 г. через станцию Негорелое прошло 14 711 чел., через Барановичи (в период с марта по июль 1921 г.) — 9 677 чел., через Ровно (в тот же промежуток) — 2 645 человек [118]. В предварительном отчете руководителя отдела военнопленных польской делегации Котвич-Добжаньского от 11 июля 1921 г. отмечалось, что репатриация польских пленных из советской России на европейской территории приближалась к окончанию [119]. На август 1921 г. оставались для отправки два эшелона из Москвы, один из Петрограда и пленные из 5-й Сибирской дивизии в общем количестве около 10 тыс. человек. Также говорилось о том, что в различных местностях советской России (в госпиталях и тюрьмах, на принудительных работах) все еще находилось несколько сотен пленных, «разбросанных по одиночке или группками по несколько человек [120]. Последние партии польских военнопленных из Москвы и Питера были отправлены в сентябре 1921 года. В большинстве губерний Центральной России репатриация польских военнопленных завершилась до ноября 1921 года. В дальнейшем в работе смешанной российско-украинско-польской комиссии по репатриации речь на заседаниях будет идти о возвращении в Польшу лишь отдельных лиц. Этот процесс завершится осенью 1922 года.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РФФИ, проект № 19—09—00091/19 «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.»
      1. СИМОНОВА Т.М. «Поле белых крестов»: русские военнопленные в польском плену. — Родина. 2001. №4, с. 53; ЕЕ ЖЕ. Русские пленные в польских лагерях. 1919—1922 гг. — Военно-исторический журнал. 2008. № 2, с. 60—63; ЕЕ ЖЕ. Советская Россия (СССР) и Польша. Военнопленные красной армии в польских лагерях (1919—1924 гг.). Монография. М. 2008; МАТВЕЕВ Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919—1920 годов. — Вопросы истории. 2001. № 9, с. 120—126; ЕГО ЖЕ. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1920 годах. — Новая и новейшая история. 2006. № 3, с. 47—56; МАТВЕЕВ Г.Ф., МАТВЕЕВА B.C. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919—1921 годах. М. 2011; ИХ ЖЕ. «Комиссаров живыми наши не брали вообще». Красноармейцы в польском плену. — Родина. 2011. № 2, с. 113—119; ТРОШИНА Т. И. Советско-польская война и судьба красноармейцев, ин-/176/-тернированных в Германии в 1920—1921 годах. — Новая и новейшая история. 2014. № 1, с. 76—91; KARPUS Z. Jericy i intemowani rosyjscy i ukrairiscy naterenie Polski w latach 1918—1924. Torun. 1997; KARPUSZ. Stosunki polsko -ukrainskic w okresie ksztaltowania sie polsko ukrainskiej granicy wschodnej w latach 1918— 1921, «Torunskie Studia Miedzynarodowe», 2009, nr; OLSZEWSKI W. Jency i intemowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915—1921. Warszawa. 2012; TUCHOLA. Oboz jencow 1 intemowanych 1914—1923. Torun. 1997.
      2. Красноармейцы в польском плену в 1919—1922 гг. Сб. документов и материалов. М.-СПб. 2004; Польские военнопленные в РСФС Р, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004; Polscy jency wojenni w niewoli sowieckiej w latach 1919—1922: Materialy archiwalne. Warszawa. 2009; Советские военнопленные в Польше 1920—1921. Сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь. 2013.
      3. КОРНИЛОВА О. В. Красноармейцы в польском плену (1919—1922): основные направления современной российской и польской историографии. — Известия Смоленского государственного университета. 2019. № 4 (48), с. 355—373.
      4. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г. — Славяноведение. 2000. № 3. с. 42—63. URL: http://inslav.ru/page/slavyanovedenie-podshivka-nomerov-1992—2012-gody; ЕГО ЖЕ. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). / Отв. ред. А.Ф. Носкова; Рос. акад. наук. Ин-т славяноведения. М. 2001.
      5. ОСТРОВСКИЙ Л. К. Польские военнопленные в Сибири (1917—1921 гг.) — Труды НГАСУ. Т. 5. № 4 (19). Новосибирск. 2002. с. 19—23; ЕГО ЖЕ. Дивизия 5-я Сибирская польских стрелков. Энциклопедия Новосибирск. 2003, с. 265—266; ЕГО ЖЕ. Советская власть и польское население Западной Сибири (первая половина 1920-х гг.) — Гуманитарные науки в Сибири. 2011. №4, с. 56—59. Http://www.sibran.ru; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Пленные 5-й польской стрелковой дивизии в Минусинском уезде в начале 1920-х гг. — Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 3, с. 18—21; ЕЕ ЖЕ. Положение польских военнопленных в Сибири в начале 1920-х гг. — Вестник Томского государственного университета. 2014, с. 116—119. URL: https:// cyberleninka.ru; ЕЕ ЖЕ. Пленные польские легионеры — участники гражданской войны — в Хакасско-минусинском крае в начале 1920-х гг. В сборнике: Полонийные чтения. 2013: история, современность, перспективы развития полонийного движения. Международная научная конференция, посвященная 150-летию польского восстания 1863—1864 гг. и 20-летию МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея». 20 сентября 2013 г. Министерство иностранных дел Республики Польша, МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея», ФГБОУ ВПО «Восточно-Сибирская государственная академия культуры и искусств». 2013, с. 82—90;
      6. КОСТЮШКО И. И. Польское бюро ЦК РКП(б). 1920—1921 гг. / Отв. ред. А. Л. Шемякин. М. 2005; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Деятельность представительства Смешанной комиссии в Сибири по репатриации польских военнопленных в 1921 году. — Томский журнал ЛИНГ и АНТР. Tomsk Journal LING & ANTHRO. 2015. № 3 (9), с. 120— 127. URL: http://ling.tspu.edu.ru.
      7. БЕЛОВА И. Б. Концентрационные лагеря принудительных работ в Советской России: 1919—1923 гг. 2013. URL: www.gramota.net/materials/3/2013/12—1/5. html; ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в период военного коммунизма. 2013. URL: https://cyberleninka.ru; ГРИГОРОВ А.А., ГРИГОРОВ А. И. Заключенные Рязанского губернского концлагеря РСФСР 1919—1923 гг. URL: http://genrogge. ru/riazanskiy_konclager_1919—1923/riazanskiy_ konclager_1919—1923_predislovie.htm; КАМАРДИН И. И. Лагеря принудительных работ в Поволжье в годы военного коммунизма. — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов. 2013. № 7 (33). Ч. I, с. 95—98; ЛЫШКОВСКАЯ И. Смоленский концентрационный лагерь. — Край Смоленский. 2006. № 8, с. 48—53. ГАВРИЛЕНКОВ А.Ф. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Край Смоленский. 2000. № 5—6, с. 64—69; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Вопро-/177/-сы истории, 2001. №8, с. 170—172; ЕГО ЖЕ. Страницы истории Рославля первых лет Советской власти. 1918-1922 гг. Смоленск. 2005; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921 гг.): история создания И структура. Край Смоленский, 2015. Mi 10, с. 46—50; ЕГО ЖЕ. Система концентрационных лагерей в Смоленской губернии в период советско-польской войны 1920-1921 гг. В кн.: Studia intcrnationalia: Материалы IV международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях. X—XX вв.» (1-3 июля 2015 г.). Брянск. 2015, с. 191 — 195.
      9. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Привкус горечи: смоленские тюрьмы (1917—1929). Смоленск, 2016, с. 274—295.
      10. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Брянский концентрационный лагерь в 1920—1922 гг. В кн.: Страницы истории города Брянска: материалы историко-краеведческой конференции. Брянск. 1997. с. 113—120; СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в 1919—1923 гг.: организация, эффективность, повседневность: монография. Калуга. 2013.
      11. Данный научный проект реализуется при поддержке РФФИ (М 19—09—00091/19) исследовательским коллективом Смоленского государственного университета под руководством профессора Е.В. Кодина (канд. ист. наук О. В. Корнилова, аспирант И.И. Родионов).
      12. Белые пятна — черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание. / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А.В. Мальгин, М.М. Наринский. М. 2017, с. 31, 33.
      13. Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004, с. 4.
      14. Там же.
      15. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 63, on. 1, д. 107, л. 44.
      16. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 393, оп. 10, д. 32, л. 71; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 4, оп. 3, д. 58, л. 149; Польские военнопленные, с. 22.
      17. Польские военнопленные, JSfe 24, с. 35—36.
      18. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18—18об.
      19. Польские военнопленные, № 63, с. 74.
      20. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 27—27об.
      21. Там же, л. 4.
      22. Государственный архив Брянской области (ГА БО), ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      23. ГА БО, ф. Р-2376, on. 1, д. 66, л. 9—9об.
      24. Государственный архив Орловской области (ГА ОО), ф. Р-1716, оп. 1, д. 35, л. 51.
      25. Государственный архив Смоленской области (ГА СО), ф. Р-183, оп. 1, д. 47.
      26. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 71, л. 3.
      27. Польские военнопленные, с. 15.
      28. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об.
      29. Государственный архив Калужской области (ГА КО), ф. Р-967, оп. 2, д. 173, л. 40.
      30. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 24; Государственный архив Тульской области (ГА ТО), ф. Р-1962, оп. 3, д. 7, л. 1.
      31. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 29; ГА ТО, ф.Р-717, оп. 2, д. 170, л. 39.
      32. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 33.
      33. ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, д. 87, л. 4.
      34. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 97; ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, л. 87, л. 4.
      35. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 8—9.
      36. Там же, л. 20—20об.
      37. Там же, л. 19—19об.
      38. Там же, л. 21—21 об.
      39. Там же, л. 24—24об.
      40. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об
      41. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Ук. соч. с 278
      42. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 3, л. 20. /178/
      43. Там же, оп. 2, д. 173, л. 439.
      44. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101 об.
      45. ГАБО, ф. Р-2376, оп. 1,д.2, л. 1 — 1 об.
      46. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 59, л. 6.
      47. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, Д. 1. Приказы по лагерю. Приказ № 3 от 20 января 1921 г.
      48. ГА ОО, ф. Р-1716, оп. 1, д. 13, л. 21.
      49. Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИ СО), ф. Р-3, оп. 1, д. 1167, л. 5.
      50. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      51. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 45; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 335, л. 106.
      52. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 46.
      53. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      54. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 200, л. 23—27, 28—32.
      55. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18об.
      56. Польские военнопленные, № 66, с. 77.
      57. Там же, № 123, с. 163.
      58. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 59.
      59. Там же, ф. Р-183, оп. 1, д. 47, Л. 14—15об.
      60. ГА СО, ф. Р-183, оп. 1, д.658, л. 1, 6, 12; д.659, л. 3, 10; д. 117, л. 43—43об., 109, 197—197об., 363—363об., 402.
      61. Там же, ф. Р-136, oh. 1, д. 112, л. 183—184; д.336, л. 51—52, 66, 70—71, 72, 77— 78об., 137—138об.; д. 326, л. 158—158об.; д. 319, л. 454—455.
      62. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2. Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      63. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Ук. соч., с. 116.
      64. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 62—63.
      65. ГА РФ, ф, 393, оп. 89, д. 156, л. 19—19об., 20—20об.
      66. Там же, д. 16, л. 25.
      67. Там же, ф. Р-4042, оп. 1а, д. 26, л. 183.
      68. Там же, ф. 393, оп. 89, д. 13, л. 42.
      69. ГА КО, ф. Р-967, оп. 2, д. 7, л. 1.
      70. Там же, д. 7.
      71. Там же, д. 8, л. 1.
      72. Там же, д. 172, л. 133-133об.
      73. Там же, д. 173, л. 585—585об.
      74.СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 25; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д.7, л. 85.
      75. ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 36, л. 53.
      76. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 112, л. 249—264об.; ф. Р-183, оп: 1, д. 656, л. 1—62.
      77. Там же, ф. Р-136, оп. 1, д. 111, 135, 169,319, 337.
      78. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2, Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      79. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 27.
      80. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 1, л. 24об.р-30об.; оп. 2, д. 7, л; 3—60; д. 8, л. 6—37.
      81. Документ был создан во второй половине 1919 г., поступил в Смоленский концлагерь 15 ноября 1920 г., имеется в деле «Декреты, постановления, циркуляры, инструкции ЦИК, В ЦИК и НКВД РСФСР о лагерях принудительных работ» за 1919—1920 гг.; ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 83, л. 80—80об.
      82. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 48.
      83. Там же, л. 55.
      84. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 28.
      85. Польские военнопленные, № 244, с. 322.
      86. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 47.
      87. Польские военнопленные, № 72, с. 89.
      88. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 16, л. 31 об.
      89. Там же, д. 156, л. 1. /43/
      90. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 187, л. 31.
      91. Польские военнопленные, № 211, с. 282.
      92. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 53.
      93. Польские военнопленные, № 211, с. 283.
      94. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 19, л. 1.
      95. Там же, д. 1, л. 56.
      96. Там же, д. 1, л. 37; д. 30, л. 39, 42.
      97. Там же, д. 30, л. 55, 93, 128; д. 319, л. 91—91об.
      98. Там же, л. 31, 89, 111, 142, 144; д.319, л. 104, 136—136об., 149, 223.
      99. Там же, д. 1, л. 64; д. 16, л. 41; д. 30, л. 101.
      100. Там же, д. 1,л. 101, 103, 144, 148; д. 30, л. 76об.
      101. Там же, д. 1, л. 72, 78.
      102. Там же, л. 110.
      103.Там же, л. 119.
      104. Там же, д. 30, л. 38.
      105.Там же, л. 239.
      106. Там же, д. 16, л. 1, 41.
      107. Там же, л. 153—154.
      108. Там же, д. 45, 46, 54.
      109.ГАНИ СО, ф. Р-3, д. 1172, л. 55.
      110. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 169, л. 22—23.
      111. Там же, д. 103, л. 208об.-209об.
      112. Там же, д. 59, л. 53.
      113. Польские военнопленные, с. 311.
      114. ГА ОО, ф. Р-1716. оп. 1, д. 20, л. 15.
      115. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      116. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д, 135, л. 58.
      117. ГА РФ, ф. 3333, оп. 2, д. 223, л. 22; РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 199, л. 9.
      118. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 151, л. 206; ф. Р-3333, оп. 4, д. 85, л. 107.
      119. Польские военнопленные, с. 342—344.
      120. Там же, с. 342. /44/
      Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
    • Хмуркин Г. Статистика жертв среди православного духовенства южнороссийских регионов в 1918-1919 гг. (по материалам «церковных» дел Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков) // Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
      By Военкомуезд
      Георгий Хмуркин
      СТАТИСТИКА ЖЕРТВ СРЕДИ ПРАВОСЛАВНОГО ДУХОВЕНСТВА ЮЖНОРОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ В 1918–1919 гг. (ПО МАТЕРИАЛАМ «ЦЕРКОВНЫХ» ДЕЛ ОСОБОЙ КОМИССИИ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ)
      Из фонда Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоявшей при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России, который хранится в Государственном архиве Российской Федерации, автором статьи были отобраны дела, посвященные положению религии и церкви в регионах, где некоторое время в 1917–1919 гг. до прихода белогвардейцев держалась советская власть. Эти дела были изучены на предмет наличия информации об убийствах представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих, послушников и послушниц. Показано, что, согласно документам Комиссии, насильственной смертью в названных регионах погиб относительно небольшой процент духовных лиц, что не позволяет говорить ни о массовости красного террора в отношении церковных деятелей, ни тем более о «церковном геноциде».
      Ключевые слова: Православная Российская Церковь; духовенство; репрессии; красный террор; статистика; гражданская война в России; Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков /62/
      Введение
      Ни одна работа, посвященная истории Православной Российской Церкви (далее – Церковь) в годы гражданской войны 1918–1921 гг., не обходит тему террора в отношении духовенства. Природа этого явления, его реальные масштабы и последствия еще не стали предметом серьезного, всестороннего исследования. В научных и публицистических работах, а также в исследованиях околоцерковных авторов все еще преобладают упрощенные модели. Советская историография, почти не занимавшаяся этой проблематикой и тем более не интересовавшаяся статистикой жертв, видела в Церкви один из главных «оплотов контрреволюции», вследствие чего гибель духовенства не могла рассматриваться иначе, нежели явление сугубо политического свойства [1]. Другой, более распространенный в настоящее время взгляд состоит в том, что чуть ли не с первых минут после взятия власти большевиками на Церковь и ее служителей повсеместно обрушились жестокие «гонения»; в итоге за короткий срок будто бы многие тысячи духовных лиц стали жертвами кровавых расправ, причинами которых были исключительно религиозные убеждения погибших («за веру») и/или сам факт их принадлежности к Церкви («за то, что поп»). На наш взгляд, обе позиции представляют собою некие «идеальные крайности», далекие от действительного положения вещей – сложного переплетения социально-психологических, военно-политических и экономических процессов, которое еще предстоит аккуратно «распутать» исследователям.
      Описываемые в литературе многочисленные случаи казней духовных лиц, главным образом относящиеся к середине 1918 г. – концу 1919 г., на неподготовленного читателя могут произвести впечатление «массовости» террора против духовенства, его чуть ли не поголовного характера; отдельные авторы даже говорят о «церковном геноциде» [10]. Тем временем, реальное число погибших представителей Церкви до сих пор не установлено. Называемые в литературе цифры слишком разнятся между собой [2], чтобы отдать предпочтение какой-либо одной. К тому же по-прежнему абсолютно неясным остается происхождение (источнико-
      1. См., напр., [12; 22; 31–33].
      2. Это видно уже на примере статистики жертв по наиболее пострадавшей группе духовенства – священнослужителям. Одни авторы говорят о сотнях погибших за период с июня 1918 г. по март 1921 г. (см., напр., [34, c.324]); другие – о сотнях тысяч погибших только за 1918–1919 гг. (см., напр., [18, c.20]). /63/
      вая база, методика подсчета и т. д.) подавляющего большинства таких цифр [3].
      Время для широких и убедительных обобщений в данном вопросе еще не пришло. Не все архивные документы доступны, не по всем регионам проведены соответствующие исследования. В этих условиях одной из важных задач становится тщательная проверка «расхожих» цифр, традиционно связываемых с конкретными историческими эпизодами. Такая проверка порою существенно корректирует сложившиеся представления о размахе террора в отношении духовенства в те или иные периоды, на тех или иных территориях [4].
      В центре внимания настоящей публикации – документы так называемой Особой Комиссии [5] по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР) (далее – Комиссия). Собранные ею материалы, помимо прочего, рассказывают о гибели ряда представителей православного духовенства в южнороссийских регионах в 1918–1919 гг. По утверждению некоторых авторов, эти сведения послужили основанием для обобщающих статистических выкладок.
      Так, с одной стороны, утверждается, что, согласно подсчетам Комиссии, в первые послереволюционные годы жертвами красного террора стали 28 епископов и 1215 (в ряде источников – 1219) священников [6]. Названная статистика циркулирует в печатных источниках, как минимум с конца 1921 г. [7]
      С другой стороны, встречается и другая оценка: якобы в годы гражданской войны были убиты в общей сложности 320000 православных священнослужителей, т. е. архиереев, а также носителей священнического и диаконского санов [16, c.402; 17, c.188; 21; 23, c.308; 40, c.175; 41, c.163; 45, c.22]. С результатами работы Комиссии озвученную статисти-
      3. Обзор существующих цифр см.: [24].
      4. См., напр., [43].
      5. В некоторых публикациях встречается название «Особая следственная комиссия...» (см., напр., [20; 44]). Однако ни в каких документах Комиссии слово «следственная» не зафиксировано.
      6. Об этом сообщают издания самого разного характера – от чисто академических до художественно-публицистических. См., напр., [4, c.89; 5, c.85; 13, c.84; 19, c.192; 27, c.194; 39, c.21; 41, c.163].
      7. Наиболее ранняя из известных нам публикаций с озвученной статисткой была напечатана в ежедневной русскоязычной газете «Общее дело», издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым: [3, c.1] /64/
      ку впервые связал исследователь церковно-государственных отношений М. Ю. Крапивин в работе 1993 г. [18, c.20, 75].
      Как в первом, так и во втором случае авторы не уточняют территориальные рамки статистики и не описывают методику подсчета. Однако именно эти, обычно опускаемые, «детали» имеют принципиальное значение для оценки достоверности декларируемых цифр. Тем более, что последние, как видно из двух приведенных выше примеров, могут отличаться между собою в сотни раз.
      Соответствует ли содержание документов Комиссии озвучиваемым в литературе цифрам? Каким образом могли производиться подобные подсчеты? Были ли убийства представителей православного духовенства на юге России повсеместными и массовыми? Что говорят документы Комиссии о реальных масштабах этого насилия? Таковы общие вопросы, побудившие нас заняться данной темой.
      Историческая справка
      В течение нескольких месяцев после Октябрьского восстания в Петрограде на значительной части территории бывшей Российской империи установилась советская власть. Вскоре в ряде регионов она была свергнута и местами, после многочисленных переходов из рук в руки, на более или менее продолжительное время закрепилась за антибольшевистскими правительствами.
      Значительная часть южных регионов страны, освобожденных от красных, в 1919 г. оказалась под контролем ВСЮР, во главе которых стоял генерал-лейтенант А. И. Деникин. Здесь укрепление белого режима сопровождалось активной пропагандистской работой. Во многом именно с этими целями, «по просьбе англичан» [2, д.1, л. 7], была учреждена упоминавшаяся выше Комиссия. В ее задачи входил сбор сведений о деятельности большевистской власти, которые, по задумке создателей Комиссии, должны были выявить «перед лицом всего культурного мира разрушительную деятельность организованного большевизма» [2, д.1, л. 1] и тем самым обосновать необходимость продолжения «белой» борьбы.
      Члены Комиссии производили эксгумацию казненных большевиками людей с последующим медицинским освидетельствованием; допрашивали местное население – свидетелей расправ, арестов, пыток, обысков, конфискаций и др.; собирали и описывали документы организаций, развернувших свою деятельность с приходом красных властей в регион; /65/ осматривали помещения, в которых располагались советские учреждения, партийные органы и красноармейские части и т.п.
      Работа Комиссии охватила обширные территории, включавшие – с различной степенью полноты – Воронежскую, Екатеринославскую, Киевскую, Курскую, Полтавскую, Саратовскую, Ставропольскую, Таврическую (куда входил Крымский полуостров), Харьковскую, Херсонскую (в том числе г. Одесса) и Черноморскую губ.; а также Донскую, Кубанскую и Терскую обл. [8]. Кроме того, в материалах Комиссии можно встретить отрывочные сведения, проникавшие с неподконтрольных ей территорий – Урала, Петрограда, Московской губернии и др.
      Информация, фиксировавшаяся в документах Комиссии, должна была в дальнейшем послужить основой для печатных изданий, которые предполагалось распространять как внутри страны, так и за ее пределами. Частично эти планы были реализованы в период гражданской войны [9]. Однако доля опубликованного тогда и в последующие годы (вплоть до настоящего времени) материала вряд ли превышает и несколько процентов от всего сохранившегося массива документов Комиссии [10]. Об их систематической публикации речи никто не ведет.
      Образованная в конце 1918 г. Комиссия фактически работала до осени 1919 г. – момента, когда Красная Армия стала теснить ВСЮР. За это время членам Комиссии удалось собрать обширный материал, который в марте 1920 г. был вывезен за границу [6, c.56]. Детали эвакуации, последующего перемещения материалов за границей и их передачи в СССР остаются малоизученными [11]. Сегодня российские исследователи имеют возможность работать со всеми известными документами Комиссии в ГАРФ, фонд Р‑470 «Особая Комиссия при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России по расследованию действий большевиков. Кисловодск. [1918–1920]».
      8. Список составлен по: [2, д.1, л. 11–26; 2, д.229, л. 314–321].
      9. В «Памятной записке» Комиссии, датированной 14 (27) января 1920 г. говорилось, что «всего по этим материалам было опубликовано до 40 расследований» [2, д.1, л. 4].
      10. Наиболее значительной является серия публикаций Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского в журналах «Вопросы истории» за 2001 г., № № 7–10, под общим заголовком «Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии». Эта серия составила основу неоднократно издававшегося в России и за рубежом одноименного сборника.
      11. Скупые сведения об этом см., напр., [37, c.141–142; 44] /66/
      Религия и Церковь в материалах Комиссии
      Одним из важных направлений работы Комиссии было изучение деятельности большевиков в области религии и Церкви, вопросу «широкого освещения» этой темы придавалось «исключительное значение» [2, д.6а, л. 1]. Из 12-ти пунктов «Программы деятельности Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» 4-й пункт был полностью посвящен следующим сюжетам: «Провозглашение принципа свободы совести и наряду с этим гонение против церкви и ее служителей (Поругание храмов, глумление над мощами, иконами, священными предметами, разгон и расстрел крестных ходов, массовое уничтожение духовенства и пр.)» [1, д.6, л. 1; 2, д.1, л. 2].
      Не следует однако думать, что отношение нарождающейся власти к Церкви и ее служителям было повсеместно враждебным. В документах Комиссии, в целом ориентированной на сбор именно такого рода сведений, зафиксировано множество эпизодов вполне благожелательного отношения красноармейцев, советских и партийных служащих к церковной жизни; их непосредственного участия в православных обрядах и таинствах: крещении, венчании, исповеди и причащении; торжественного отпевания большевиков с последующим захоронением их в пределах церковной ограды и т.п. Можно встретить и упоминания о духовных лицах, сочувствующих идеям социалистического строительства, сотрудничающих с большевиками, устраивающих молебны по случаю революционных праздников и т.п.
      Но все же главным содержанием документов были примеры обратного свойства: описание обысков в квартирах священнослужителей, актов глумления над святынями, стихийных грабежей храмов и т.п. – всего того комплекса акций, который был характерен для периода максимального накала гражданского противостояния в России (середина 1918 – конец 1919 гг.)
      Среди прочего, материалы Комиссии рассказывают об убийствах представителей православного духовенства. В условиях гражданской войны и в послевоенный период никакие советские органы, не говоря уже о научно-исследовательских учреждениях, не вели систематического учета человеческих потерь среди православных священно-церковнослужителей и монашествующих. Часть архивов региональных ЧК, в документах которых откладывались сведения о казненном в 1918–1919 гг. духовенстве, была утрачена. По этой причине материалы Комиссии обретают совершенно особый статус. Многочисленные свидетельства самых разных очевидцев /67/ о недавних событиях гражданской войны, участие профессиональных экспертов (медиков, юристов и т.д.) в документообразовании [6], высокая степень сохранности материалов, подчеркнуто антибольшевистская (а значит, не испытавшая влияния по крайней мере советских пропагандистских штампов) направленность основного массива свидетельств – вот что привлекает исследователя церковно-государственных отношений к этой, вероятно, не имеющей аналогов архивной коллекции.
      Научное изучение насильственной смертности среди духовных лиц с использованием материалов Комиссии началось сравнительно недавно. Немногочисленные исследователи, работающие в этом направлении, обычно пересказывают и уточняют конкретные трагические эпизоды, рассуждают о причинах убийств, называют суммарное число жертв в отдельных регионах (порою без уточнения сана, даты смерти и т.п.) [12]. При этом не указывается общая численность духовенства в рассматриваемых регионах, которая позволила бы читателю оценить долю пострадавших, не ставится вопрос о степени «затронутости» террором различных категорий духовенства, не анализируются количественно важные свидетельства (к примеру, обширные комплекты анкет, в которых члены сотен южнороссийских причтов рассказывают о своей недавней жизни при советской власти). Соответственно, ни к каким обобщающим статистическим выкладкам, основанным на комплексном изучении крупных партий документов Комиссии, авторы не прибегают и циркулирующие в различных печатных источниках гипотетические цифры жертв, связываемые с ее работой, не комментируют. В частности, никто из исследователей, опирающихся в своих работах на обсуждаемые архивные материалы, не высказывал в публикациях своего отношения к тезисам о якобы убитых 28 епископах и 1215 священниках, а также о предполагаемой гибели 320000 священнослужителей.
      Таким образом, вопрос о масштабах насильственной смертности православного духовенства, которые могут быть выведены из документов Комиссии, по сей день остается открытым.
      Постановка задачи и план исследования
      Наше внимание было приковано к упоминавшемуся выше фонду ГАРФ за номером Р‑470. Он состоит из двух описей: в описи № 1 собрано 11 дел, в описи № 2 собрано 271 дело [13]. Общий объем этих 282
      12. См., напр., [8; 15; 25; 29].
      13. В ряде публикаций ошибочно указывается число 269. См., напр., [6, c.58; 37, c.143]. /68/
      дел – около 25 тыс. л. Ввиду обширности фонда нами были отобраны и изучены только те дела, в названии которых присутствует церковная тематика, для краткости мы будем называть их «церковными». Таковых оказалось 19 дел; все они относятся к описи 2. Дабы не загромождать текст, мы не приводим названия этих «церковных» дел, однако укажем, к каким регионам они относятся: Донская обл. (д.6, 6а, 45, 75), Екатеринославская губ. (д.5, 114а), Кубанская обл. (д.10, 25, 26), г. Киев (д.202), г. Курск (д. 170), г. Одесса (д. 158), Ставропольская губ. (д. 25), Троице-Сергиева лавра (д.7), Харьковская губ. (д.118, 120, 127, 136), без указания территории (д. 4, 248). Таким образом, «церковные» дела, хранящиеся в ГАРФ, собраны примерно по половине регионов, где разворачивала свою работу Комиссия; нет специальных дел о положении религии и духовенства в Воронежской, Полтавской, Саратовской, Таврической и Черноморской губерниях, а также Терской области. Отчасти это можно объяснить кратковременностью пребывания деникинских войск в некоторых из перечисленных регионов.
      Можно ли надеяться, что выделенные нами «церковные» дела повествуют обо всех случаях расправ над служителями Церкви в соответствующих регионах? Разумеется, нет. Расстроенные почтовое и телеграфное сообщения, нарушения в работе транспорта, оторванность части территорий внутри одного региона линией фронта от «информационного центра» Комиссии и другие обстоятельства военного времени приводили к тому, что до ее членов могла не доходить часть сведений о трагических инцидентах.
      Тем не менее мы уверены, что изучение выделенных «церковных» дел позволит в первом приближении установить объем сведений, которые стали достоянием Комиссии в 1919–1920 гг. (вне зависимости от того, насколько они были полны и достоверны) по соответствующимрегионам.
      В результате сквозного чтения всех 19-ти «церковных» дел (суммарный объем 1763 листа) нами была составлена картотека всех упоминавшихся в материалах погибших представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих и послушников. В настоящей статье систематизирована и обобщена вся информация из «церковных» дел, касающаяся статистики убийств. Эти сведения позволили установить: а) насколько адекватно циркулирующие в литературе оценки числа жертв, связываемые с результатами деятельности Комиссии, отражают реальное содержание ее материалов; б) насколько массовыми были убийства представителей Церкви в регионах, /69/ где работала Комиссия; в) в какой степени красный террор затронул различные слои православного духовенства, т. е. был ли он с разной «силой» направлен на различные группы духовенства.
      Подчеркнем: статья посвящена выяснению количественных характеристик террора и не касается его «содержательной» стороны – причин казней, их социально-психологических предпосылок и т.п. Кроме того, мы сознательно дистанцируемся от вопроса достоверности сведений, содержащихся в материалах Комиссии, нас интересуют цифры, как они есть в документах, а также вопрос их формального соответствия встречающимся в литературе оценкам.
      Итак, приступим.
      Списки погибшего духовенства по епархиям
      Жертвы революционного насилия среди представителей православного духовенства имели место еще при Временном правительстве. «То и дело слышим об ограблениях церквей, монастырей, землевладельцев, а нередко об убийствах служителей Божиих...» – говорилось на заседаниях Поместного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. еще до большевистского восстания в Петрограде [11, c.412].
      После Октябрьских событий в столице, с появлением целого ряда декретов, касающихся положения Церкви в нарождающемся советском государстве, число жертв стало расти. И уже спустя полгода, 5 (18) апреля 1918 г. Поместный Собор выпустил Определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь», согласно которому надлежало «установить возношение в храмах за Богослужением особых прошений о гонимых ныне за Православную Веру и Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках» [38, c.55]. Оно же предписывало «установить во всей России ежегодное молитвенное поминовение <...> всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников» [38, c.55].
      Во исполнение этого Определения в годы гражданской войны по епархиям велся систематический – насколько позволяло военное время – сбор информации о погибших местных священно-церковнослужителях и монашествующих. Этим можно объяснить наличие в «церковных» делах Комиссии списков погибших представителей православного духовенства Донской, Кубанской, Курской, Ставропольской и Херсонской епархий. Оставляя за скобками биографические данные мучеников, приведем здесь только «сухую» статистику. /70/
      Донская епархия. Выявлен 1 список [2, д.6а, л. 370], в котором числятся убитыми: 1 архиепископ, 1 епископ, 1 протоиерей, 24 священника, 1 диакон, 1 псаломщик, 1 монах и 1 духовное лицо неизвестного сана [14]. Дата составления списка – не ранее 5 мая 1919 г.
      Кубанская епархия. Выявлен 1 список [2, д.10, л. 226], в котором числятся убитыми: 14 священников и 2 диакона. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Курская епархия. Выявлено 2 списка.
      В первом из них [2, д. 170, л. 21–21 об.] числятся убитыми: 4 протоиерея, 4 священника, 1 псаломщик, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – 4 (17) октября 1919 г.
      Во втором [2, д. 170, л. 113–113 об.] числятся убитыми: 1 епископ, 6 протоиереев, 8 священников, 3 псаломщика, 1 иеромонах, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – между февралем и октябрем 1919 г. Заметим, что первый список целиком входит во второй.
      Ставропольская епархия. Выявлен 1 список [2, д.25, л. 8–10], в котором числятся убитыми: 30 священников, 4 диакона, 1 диакон-псаломщик, 3 псаломщика и 1 ктитор. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Отметим, что в список по Ставропольской епархии включены все лица, перечисленные в списке по Кубанской епархии. Указанное обстоятельство объясняется тем, что на момент составления списка по Ставропольской епархии (апрель–июнь 1919 г.) в нее в качестве викариатства входила Кубанская область, которая в июне–августе 1919 г. официально и фактически выделилась в отдельную епархию [7, c.81; 14, c.452].
      Херсонская епархия. Выявлен 1 список [2, д.158, л. 2–2 об.], в котором числятся убитыми: 16 священников, 1 диакон-псаломщик и 3 псаломщика [15]. Дата составления списка – 12 сентября 1919 г.
      Разумеется, все выявленные списки нуждаются в тщательной проверке и, местами, в сокращении. Причин этому несколько.
      Во-первых, в список мог попасть живой человек. Так, например, в списке по Донской епархии указан «Преосвященный Гермоген», под этим именем, очевидно, подразумевался епископ Аксайский, викарий Донской и Новочеркасской епархии Ермоген (Максимов), доживший
      14. Из 31 фигуранта списка только у 5-ти указан сан / вид церковного служения. У остальных, за исключением одного – некоего И. И. Кудряшова, их положение в духовенстве удалось восстановить по другим материалам «церковных» дел.
      15. В число этих 3 псаломщиков мы включаем Алексия Рудченко, обозначенного в списке как «исп[олняющий] об[язанности] псаломщика» [2, д. 158, л. 2]. Увы, отобранные нами «церковные» дела больше нигде не упоминают этого человека /71/
      до 1945 г. [35, c.660–663]. В том же списке фигурирует «Архиепископ Митрофан» – очевидно, архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан (Симашкевич), доживший до 1934 г. [36, c.486–487]. Заметим, что речь идет об архиереях – влиятельных публичных фигурах, от которых зависела жизнь целых епархий, деятельность сотен приходов. Если даже в случае с ними могли допускаться подобные неточности, то о надежности сведений, касающихся рядового духовенства, говорить не приходится.
      Во-вторых, в список мог попасть «дубль», т. е. один и тот же человек под разными именами. Так, в списке погибшего духовенства Донской епархии под № 15 числится священник Андрей Казищев, а под № 30 – священник Андрей Казинцев. В действительности это одно и то же лицо, в чем нетрудно убедиться, познакомившись с подробными описаниями
      убийства этих, на первый взгляд, разных людей [16].
      Такого рода фактические неточности были естественным следствием общего социального и военно-политического кризиса 1918–1919 гг. с сопутствующим ему разрушением привычных путей передачи информации, обилием всевозможных слухов и т.п.
      Мы отметили лишь некоторые, бросающиеся в глаза неточности. Выяснение реальной судьбы всех лиц, перечисленных в списках, не входило в наши задачи. В приведенных выше количественных сводках все фигуранты списков, независимо от их подлинной биографии, учтены как «погибшие».
      Опросные листы
      Списки, аналогичные описанным выше, в годы гражданской войны составлялись во многих епархиях. Однако только лишь на их основе получить более или менее точную статистику жертв среди православного духовенства в масштабах всей страны невозможно: исследователям хорошо известно как о недостоверности, так и о неполноте мартирологов военного времени.
      В этой ситуации значительно более ценными оказываются опросные листы (анкеты), которые рассылались Комиссией по сотням причтов освобожденных от большевиков территорий. В них запрашивались сведения о положении религии и жизни духовенства в период советской власти в конкретном приходе, причем первым вопросом в анкетах был
      16. Историю, в которой фигурирует «А.Казищев», см.: [2, д.6а, л. 380]. Историю, в которой фигурирует «А.Казинцев (Казинцов)», см.: [2, д.6, л. 4–4 об., 5 об.] /72/
      вопрос о том, кто из причта пострадал лично, т. е., в частности, касался темы убийства членов приходского духовенства. Заполненные, эти листы возвращались в Комиссию и затем по ним составлялись сводки об отношении большевиков к служителям Церкви, законодательных нововведениях советской власти, касающихся религии, и т.п.
      Не абсолютизируя достоверность сведений из этих опросных листов, тем не менее, следует учитывать, что представленная в них информация записывалась по горячим следам, а ее источником почти всегда выступали участники и очевидцы событий. Кроме того, ответы на вопросы анкеты составлялись в свободной форме, добровольно, без нажима со стороны властей. Думается, анкетируемые в большинстве случаев стремились изложить события максимально достоверно. Это, в частности, видно по тому, что многие анкеты не стесняются в описаниях обысков, арестов, конфискаций, детально перечисляют пострадавшее имущество, рисуют обстоятельства гибели духовных лиц, называют фамилии и т.п.
      В «церковных» делах Комиссии отложились коллекции заполненных опросных листов, рассылавшихся по причтам трех регионов – Донской области [2, д.6а, л. 1–342], Екатеринославской губернии [2, д.114а, л. 1–375] и Кубанской епархии [2, д. 10, л. 147–218 об.]. Вот как выглядят
      количественные итоги опроса о погибших.
      Донская область. Информацию предоставили 243 причта. Только в 14-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного диакона, однако достоверной информацией об этом причт не располагал17. Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства, а именно: 1 протоиерей, 11 священников, не более 1 диакона, 1 диакон-псаломщик и 2 псаломщика.
      Екатеринославская губерния. Информацию предоставили 246 причтов. Только в 15-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного священника, однако достоверной информацией об этом причт не располагал [18].
      Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства: 1 протоиерей, 11 или 12 священников, 1 диакон и 1 псаломщик, а кроме того, в отношении еще 1 убитого неясно, кем он был, – священником или протоиереем.
      17. Речь идет о диаконе (диаконе-псаломщике?) А. Н. Антоньеве (Антонове?). В анкете было написано: «по слухам он убит» [2, д.6а, л. 349 об.].
      18. Речь идет о священнике Ф. Галкине. В анкете было написано: «по слухам убит и брошен в колодец» [2, д.114а, л. 265]. /73/
      Кубанская епархия. Информацию предоставили 192 причта, причем в присланных ими опросных листах есть сведения о трагических инцидентах еще в 4 причтах, от которых анкет не поступало. Только в 11-ти (6%) из этих 196 причтов имели место убийства представителей духовенства; еще в одном причте ходил слух о расстреле 1 священника, однако, судя по всему, в итоге он остался жив [19]. Согласно изученным опросным листам, всего в этих 196 причтах было убито 12 или 13 человек приходского духовенства, а именно: 9 или 10 священников, 2 диакона и 1 псаломщик.
      Оценки числа жертв по стране
      Аналитики Комиссии, готовя к печати пропагандистские материалы, естественно, не могли ограничиться воспроизведением известных им отдельных случаев расправ над православным духовенством или указанием числа служителей Церкви, погибших по отдельным епархиям. Острый дефицит точной информации о событиях в других регионах, желание произвести впечатление на читателя подталкивали к умозрительным обобщениям – попыткам хотя бы приблизительно оценить общее число жертв среди духовных лиц по всей стране. Такие же мысли рождались и у допрашиваемых.
      Оставляя за рамками повествования эмоционально-образные высказывания (вроде того, что «число жертв из среды духовенства безгранично велико» [2, д.4, л. 4]), приведем только те места, в которых дается конкретная количественная оценка. Таковых в «церковных» делах насчитывается лишь несколько.
      Во-первых, говорится о том, что погибших необходимо считать тысячами. Так, в одном из «церковных» дел отложился оттиск доклада М. Кальнева под названием «На Всеукраинском Церковном Соборе», отпечатанный предположительно весной–летом 1919 г. В нем автор утверждал, что «расстрелянных из клира считают уже не сотнями, а тысячами» [2, д.25, л. 30 об.]. Кроме того, в марте 1919 г. протопресвитер Георгий Шавельский в показаниях Комиссии выражал уверенность, что «число замученных Священников не поддается в настоящее время учету, – их надо считать тысячами» [2, д. 4, л. 6]. Это высказывание практически
      19. Речь идет о священнике В. Богданове из с. Горькобалков[...] (окончание неразборчиво). Несмотря на упоминание в опросном листе некоего «рассказа о его расстреле» [2, д.10, л. 212 об.], в самом опросном листе имеется приписка, косвенно свидетельствующая о том, что В. Богданов остался жив, что, между прочим, подтверждается другими источниками [2, д.4, л. 17] /74/
      без изменений вошло в машинописную сводку [2, д. 4, л. 1 об.] и подготовленную на ее основе брошюру 1919 г., не имеющую определенного названия [2, д.4, л. 19]. Заметим, что в приведенных цитатах говорится о двух разных группах – о клире вообще и о священниках. На каком основании получены данные оценки, в соответствующих «церковных» делах не сообщается.
      Во-вторых, несколько высказываний посвящено жертвам среди носителей епископского сана. Отец Г. И. Шавельский в тех же показаниях сообщал: «По имеющимся у меня сведениям, до настоящего времени (22 марта 1919 г. – Г.Х.) убито всего до четырнадцати архиереев...» [2, д. 4, л. 6]. В машинописной сводке источник информации был опущен и сказано более категорично: «Убиты четырнадцать высших представителей духовенства...» [2, д.4, л. 1 об.]. Именно в такой урезанной формулировке слова протопресвитера вошли в упомянутую брошюру 1919 г. [2, д.4, л. 19]
      Нигде в «церковных» делах не приводится полного списка этих 14-ти архиереев; имеются лишь разрозненные сообщения об убийстве 13-ти конкретных архиереев по всей стране, причем, как уже говорилось, минимум два из них ошибочные, а достоверность еще одного – об убийстве епископа Евлампия – ставится под сомнение в самом документе [20]. Сам о. Г. И. Шавельский смог назвать имена лишь 9-ти архиереев-мучеников: «Митрополит Киевский Владимир, Архиепископ Пермский Андроник и бывший Черниговский Василий, епископ Тобольский Гермоген, Макарий, Ефрем, Варсанофий, викарий Новгородский, Амвросий и Исидор – викарии Вятские» [2, д.4, л. 6]. Остальные имена Георгий Иванович при даче показаний вспомнить не сумел.
      Наконец, в делах встречаются оценки для иереев и архиереев, идущие вместе. Все в той же брошюре 1919 г. говорилось: «14 епископов, сотни священников, в особенности из выдававшихся твердостью защиты веры и проповедническим даром, расстреляны, повешены, утоплены, сожжены...» [2, д.4, л. 16]. Дословно это утверждение повторяется в машинописном «Обращении Церкви Екатеринодарской к христианским церквам всего мира», датированном 5 апреля 1919 г. и заверенном Председателем Кубанского Епархиального Совета священником Г. П. Ломако [2, д.25, л. 50]. По-видимому, оно и послужило подготовительным материалом для брошюры.
      20. «По слухам большевики запороли до смерти нагайками преосвященного Евлампия...» [2, д.5, л. 15 об.] /75/
      Никаких других обобщенных оценок в изученных «церковных» делах Комиссии нет.
      Статистика погибших, упоминаемых в «церковных» делах
      Главной задачей исследования было выявление всех упоминаний о случаях насильственной смертности среди православного духовенства безотносительно их соответствия/несоответствия действительности. Сведения о таких случаях заносились в специально созданную картотеку, причем ввиду неоднородности такого рода информации (различной степени полноты, порою неконкретности, противоречивости и т.п.) были сформулированы следующие принципы отбора и фиксирования данных:
      1. В картотеку заносились православные священнослужители (диаконы, протодиаконы, священники, они же иереи, протоиереи, викарные и правящие епископы, архиепископы, митрополиты, патриарх), церковнослужители (псаломщики, диаконы-псаломщики, церковные старосты, ктиторы), монашествующие (иеродиаконы, иеромонахи, архимандриты и др.), послушники и послушницы, погибшие насильственной смертью, т. е. казненные по приговору суда, расстрелянные как заложники, павшие жертвою бессудных расправ, мобилизованные и убитые в боях, погибшие при обстрелах.
      2. Имена, отчества и фамилии фиксировались без изменений. Никаких уточнений мы не производили. Неуверенно читающиеся фамилии помечались звездочкой «*». Неразборчивые фрагменты имен, фамилий, отчеств, названий населенных пунктов и т.п. отмечались знаком “[...]”.
      3. Сан и вид церковного служения в картотеке обозначался так же, как в документе. Никаких уточнений мы не производили.
      4. В некоторых случаях сведения о положении убитого в духовной иерархии противоречивы или неконкретны, а именно:
      а) Один и тот же человек мог быть назван в одном месте священником, а в другом – протоиереем. Для таких случаев в картотеке был заведен раздел «Священники или протоиереи» (хотя очевидно, что, если не во всех, то в большинстве подобных случаев убитый имел чин протоиерея).
      б) Если перед именем человека стоит «о.» («отец») и не сказано, есть ли это священник или протоиерей, то в картотеке он также попадал в раздел «Священники или протоиереи».
      в) В документе может быть сказано об убийстве духовного лица, но не указан ни его сан, ни вид церковного служения. Для таких слу-/76/-чаев в картотеке был заведен раздел «Лица, положение которых в духовенстве не установлено».
      5. В некоторых случаях лица с похожими именами были убиты при одних и тех же обстоятельствах, причем сообщаемые детали не оставляют сомнений в том, что речь идет об одном и том же лице. Каждой группе таких случаев-дублей в картотеке соответствует единственная карточка, в которой приведены различные варианты написания имени убитого. Если же при наличии похожих (или даже совпадающих) имен обстоятельства убийства заставляли усомниться в том, что это один человек, то в картотеке для каждого из таких «похожих» случаев заводилась отдельная карточка.
      6. Особо отметим, что в картотеку вносились случаи, когда:
      а) говорится о том, что духовное лицо умерло от нанесенных ему ран либо сразу, либо по прошествии некоторого времени после их нанесения;
      б) говорится об убийстве духовного лица, которое не названо по имени, но сообщены некоторые подробности (например, сан погибшего, место убийства, обстоятельства убийства и т.п.); такие случаи вносились в картотеку с пометой “[Без имени]”;
      в) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что, несмотря на определенные усилия родственников и др., установить факт насильственной смерти духовного лица не удалось.
      7. В картотеке следующие категории вносились в раздел «Лица, относительно которых неясно, погибли ли они»:
      а) допрашиваемый высказывает неуверенность в точности своих сведений о смерти духовного лица (например, «по слухам он убит»);
      б) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что представитель духовенства выжил;
      в) в одном месте говорится о том, что духовному лицу были нанесены увечья, от которых оно скончалось, а в другом месте имеются показания самого увечного, т. е. несмотря на увечья человек выжил.
      8. В картотеку не вносились случаи, когда:
      а) говорится о драматических событиях в жизни духовного лица, которые могли привести к трагической развязке («пропал без вести», «увезен неизвестно куда», «семье говорили, что по дороге убьют», «был приговорен к расстрелу» и т.п.), однако не проясняется его дальнейшая судьба;
      б) говорится, что духовное лицо, названное по имени, «пострадало лично», но не сказано, как именно пострадало; /77/
      в) смерть духовного лица отмечена в периодическом церковном издании (они тоже откладывались в делах Комиссии) в списке скончавшихся за тот или иной период (обычная практика и в дореволюционное время), но ничего не сказано о насильственном характере смерти;
      г) говорится о том, что духовное лицо умерло не в результате непосредственного насильственного воздействия (применения оружия, избиения и т.п.), а спустя некоторое время под воздействием пережитого (оскорблений, угроз и т.п.);
      д) говорится об убийстве некоего человека, но ничего не сказано о его принадлежности к духовенству.
      (Заметим, что случаи, соответствующие пп. 8 а–д, единичны и не внесли бы существенную поправку в итоговые цифры.)
      9. Содержание одного-единственного листа из выделенных нами «церковных» дел – [2, д. 6, л. 52 об.] – при составлении картотеки не учитывалось. Этот лист удалось прочитать лишь частично, ввиду неразборчивого почерка. Маловероятно, но все же не исключено, что на этом листе тоже имеются сведения об одном–двух убитых духовных лицах.
      В соответствии с изложенными принципами отбора была составлена картотека всех (быть может, за считанными исключениями) представителей православного духовенства, об убийствах которых сообщают «церковные» дела. Публикация этой картотеки, ввиду ограничения на объем статьи, невозможна, но мы приведем здесь ее количественные итоги:
      182 священнослужителя (11 диаконов, 139 священников, 7 священников или протоиереев, 13 протоиереев, 8 епископов, 3 архиепископа, 1 митрополит), 24 церковнослужителя (17 псаломщиков, 3 диаконапсаломщика и 4 церковных старосты или ктитора), 18 монашествующих (7 монахов, 3 иеродиакона, 6 иеромонахов, 2 архимандрита) и 2 послушника. Относительно еще 1 погибшего духовного лица неясно, какое положение оно занимало в духовенстве, и, кроме того, относительно 2 погибших не вполне ясно, принадлежали ли они к духовенству. Также в «церковных» делах упомянуты 8 чел. из православного духовенства, про которых неясно, погибли они или все-таки выжили (1 епископ, 5 священников, 1 диакон или диакон-псаломщик, 1 послушник или монах). /78/
      Заключение
      Итак, Особая Комиссия по расследованию злодеяний большевиков, состоящая при Главнокомандующем ВСЮР, в 1918–1919 гг. развивавшая деятельность в 14 южнороссийских регионах, специальное внимание уделяла фиксации фактов убийства представителей Православной Российской Церкви. Из 282 дел Комиссии [1; 2], в которые укомплектованы материалы Комиссии, церковной тематике посвящены 19 дел, в них собраны сведения примерно по половине регионов, охваченных работой Комиссии.
      Детальное изучение этих 19 дел привело к следующим выводам:
      1. В «церковные» дела Комиссии попадала не только информация по регионам, к которым они имели прямое отношение, но также всевозможные сведения, проникавшие с территорий, неподконтрольных ВСЮР и недоступных для непосредственного обследования Комиссии. В общей сложности «церковные» дела упоминают о гибели 182 священнослужителей, 24 церковнослужителей, 18 монашествующих, 2 послушников и 1 лица неустановленного духовного статуса. Итого – 227 человек. Кроме того, относительно 10 человек информация подана так, что неясно, был ли человек убит / принадлежал ли убитый к духовенству.
      Если не учитывать последних 10-ти человек, сведения о которых неконкретны, получается следующая статистика:
      • Среди духовных лиц, об убийстве которых говорят «церковные» дела, основную массу составляют носители пресвитерского сана – священники и протоиереи. Таковых насчитывается 159 чел., это 87% от числа погибших священнослужителей и 70 % от общего числа погибших духовных лиц.
      • О гибели псаломщиков (если не брать в расчет тех, кто состоял в сане диаконов, т. е. диаконов-псаломщиков) говорится в 9 раз реже, чем о священниках и протоиереях, и в 11 раз реже, чем о священнослужителях вообще. Погибших псаломщиков в «церковных» делах насчитывается 17 чел., это 7,5% от общего числа погибших представителей духовенства.
      • Примерно столько же свидетельств о насильственной смерти монашествующих и послушников – 20 случаев, т. е. в 9 раз меньше, чем священнослужителей, или 9% от общего числа погибших духовных лиц. В каждой группе монашествующих и послушников (иеродиаконы, иеромонахи и т.д.) погибших – единицы, от 2 до 7 чел. /79/
      • Упоминаний об убийствах диаконов (без учета диаконов-псаломщиков) и того меньше: на все «церковные» дела – это 11 чел., которые составляют 6% от числа погибших священнослужителей и 5% от общего числа погибших духовных лиц.
      2. Представленные цифры неточно отражают число предполагаемых жертв, о которых рассказывают «церковные» дела. Небольшая погрешность – возможно, плюс-минус несколько человек – вызвана тем, что один из листов [2, д.6, л. 52 об.], выделенных нами «церковных» дел, оказался слабочитаемым.
      3. Сколько случаев гибели епископов зафиксировано в «церковных» делах Комиссии? Ответ на этот вопрос может быть разным в зависимости от того, что понимать под словом «епископ». Дело в том, что данное наименование как в прошлом, так и в настоящее время используется в двух разных смыслах. В узком смысле – это архиерей первой ступени, т. е. не архиепископ, не митрополит и не патриарх. В широком смысле – это синоним архиерея, т. е. епископ, архиепископ, митрополит или даже патриарх (последний воспринимается как «первый среди епископов»).
      Так вот, если подходить строго, т. е. 1) говорить о епископах в узком смысле слова, и 2) не включать в число убитых епископа Евлампия, о гибели которого документы Комиссии высказываются неуверенно, то получается – 8 погибших епископов. Если же снять оба ограничения, то – 13 погибших епископов. Примечательно, что в документах Комиссии несколько раз называется число – 14 погибших архиереев, однако ни в одном из этих мест не приводится полного перечня имен. Итого получается: от 8 до 13 погибших епископов.
      Таким образом, информация об убийстве 28 епископов не нашла своего подтверждения в «церковных» делах Комиссии.
      4. Примерно так же дело обстоит с числом погибших священников. Этот термин имеет два различных значения: либо это все носители священнического сана, т. е. священники (они же иереи) и протоиереи; либо это только иереи.
      Если подходить строго, т. е. не учитывать: 1) протоиереев, 2) тех носителей священнического сана, о которых неясно, являются ли они иереями или протоиереями, 3) лиц, насильственный характер смерти которых не вырисовывается однозначно из материалов Комиссии, а также 4) лиц, которые лишь гипотетически были священниками, то выходит – 139 священников. Если же снять перечисленные ограничения, то – 165 священников. Итого получается: 152±13 погибших священников. /80/
      Поскольку «церковные» дела касались лишь половины областей, охваченных работой Комиссии, то, будь подобные документы собраны по оставшейся половине регионов, убийств священников было бы зафиксировано больше и, полагаем, составило бы от силы несколько сотен случаев на все южные области, обследовавшиеся Комиссией.
      Таким образом, из исследованных нами материалов Комиссии невозможно почерпнуть информацию о 1215 конкретных случаях убийства священников. Откуда же взялась эта цифра? Позволим себе высказать два предположения.
      Во-первых, она могла стать результатом вычислений, которые каким-то образом учитывали степень неполноты собранных данных, а именно, исходили из предположения, что реальное число убийств священников на юге России было в несколько раз больше, нежели конкретных случаев, ставших известными Комиссии.
      Во-вторых, цифра 1215 священников могла быть результатом пропорциональной экстраполяции данных Комиссии на всю страну, а возможно, также и на более широкий, чем 1918–1919 гг., хронологический отрезок. Ведь гражданская война и убийства духовенства продолжались и позже, после сворачивания деятельности Комиссии во второй половине 1919 г.
      Вторая версия представляется нам вполне правдоподобной. Более того, нетрудно реконструировать конкретные выкладки аналитиков Комиссии, приведшие к таким выводам.
      1-я реконструкция: пусть в ~7 епархиях, оказавшихся хорошо изученными Комиссией, зафиксировано ~135 случаев гибели священников; поскольку ~7 епархий составляют ~1/9 от общего числа православных епархий [21], то по всей стране погибло примерно 135×9, т. е. как раз 1215 священников.
      2-я реконструкция: пусть в ~13 епархиях, оказавшихся в зоне досягаемости Комиссии, зафиксированы ~243 конкретных случая гибели священников; поскольку эти ~13 епархий составляют ~1/5 от общего числа епархий, то по всей стране погибло примерно 243×5, т. е., опять же, в точности 1215 священников.
      Подчеркнем, что это всего лишь наши догадки. Каких-либо прямых или косвенных указаний на подобные вычисления мы не встретили.
      21. Напомним, накануне революции, в 1915 г., в Церкви насчитывалось 63 епархии, плюс одна административно-территориальная единица особого статуса – Грузинский экзархат [30, c.24–25] /81/
      Авторы, связывающие сообщения о гибели 28 епископов и 1215 священников с работой Комиссии, часто помещают эти цифры в длинный числовой ряд предполагаемых жертв красного террора (28 епископов, 1215 священников, 6000 профессоров, 9000 докторов и т.д.), общий итог которого составляет 1,7–1,8 млн чел.22 Несмотря на то, что указанный ряд воспроизводился в бесчисленном множестве печатных изданий уже с начала 1920-х гг. (и, заметим, лишь изредка связывался с работой Комиссии), его первоисточник до сих пор остается загадкой. В частности, нет никаких прямых подтверждений, что это действительно результат анализа материалов Комиссии. Не исключено, что такие подтверждения вскоре будут найдены. Надежду на это дает известная книга С. П. Мельгунова «"Красный террор" в России», в которой сказано: «Деникинская комиссия по расследованию деяний (так в тексте. – Г.Х.) большевиков в период 1918–[19]19 г[г]. <...> в обобщающем очерке о "красном терроре" насчитала 1.700.000 жертв» [26, c.79]. В подстрочном примечании С. П. Мельгунов отметил, что упомянутый очерк «не был напечатан и составлен был в частном порядке» [26, c.79]. Не исключено, что он отложился где-то в материалах Комиссии, хранящихся в ГАРФ. Возможно, именно в этом пока еще не выявленном исследователями «обобщающем очерке» приведены не только итоговые цифры жертв, но и методика вычислений. Впрочем, не все историки Церкви разделяют наш оптимизм, полагая, что числа 28 епископов и 1215 священников подсчитаны «явно не по материалам Комиссии и не за период Гражданской войны» [23].
      5. Тезис о том, что, опираясь на документы Комиссии, можно насчитать 320000 погибших священнослужителей, не нашел подтверждений. Историк М. Ю. Крапивин, вводя указанную цифру в научный оборот, сослался на «д. 25–26, 170 и др.» того же фонда и той же описи (увы, не указав номера листов) [18, c.75, прим.53]. В процессе исследования все три указанные им дела были квалифицированы нами как «церковные» и тщательно изучены. Данных, прямо или хотя бы косвенно свидетельствующих о гибели сотен тысяч священнослужителей на какой бы то ни было территории, в них нет. С сожалением приходится констатировать факт легкомысленной апелляции к малоизученным архивным фондам, а также некритического отношения к цифрам, циркулировавшим в печати в конце 1980-х – начале 1990-х гг.
      22. От автора к автору отдельные слагаемые слегка варьируются (что обусловлено округлением или элементарными опечатками), отсюда и «разброс» в общей сумме.
      23. Письмо Ю. А. Бирюковой – Г. Г. Хмуркину о 4 января 2019 г. // Эл. архив автора статьи. /82/
      6. Среди материалов Комиссии были обнаружены опросные листы, представляющие собою бланки с вопросами о положении Церкви и духовенства при большевиках до прихода ВСЮР. Они рассылались по причтам Донской обл., Екатеринославской губ. и Кубанской епархии после их освобождения от красных. Ввиду независимости ответов, обширности статистики и хорошей сохранности анкет они представляют ценное свидетельство, дающее представление о реальных масштабах красного террора в отношении представителей Церкви на перечисленных территориях в соответствующих хронологических границах.
      В анкетах присутствует информация по 685 причтам. Только в 40–43 из них (6%) имели место убийства представителей приходского духовенства. Общее число погибших – 42–45 чел., среди них: 2 протоиерея, 31–33 священника, 1 священник или протоиерей, 3–4 диакона, 1 диакон-псаломщик и 4 псаломщика.
      Используя церковную статистику за 1915 г. [30, c.24–25], нетрудно восстановить общую численность приходского духовенства, трудившегося в этих 685 причтах накануне гражданской войны: около 35 протоиереев, 650 священников, 210 диаконов и 685 псаломщиков. Всего – около 1600 чел.
      Таким образом, доля убитых в охваченных анкетированием причтах составляет: среди протоиереев – 6%, среди священников – 5%, среди диаконов – 1,5–2 %, среди псаломщиков – 0,7 %. Как видим, убийства духовных лиц в данных регионах в соответствующие периоды, невозможно назвать ни массовыми, ни тем более поголовными. Очевидно, их нельзя квалифицировать и как «геноцид духовенства». Подавляющее большинство (более 97%) представителей приходского духовенства в опрошенных причтах выжило.
      Можно ли выведенные «проценты» распространить на всю Россию? Едва ли. Исследователи, прибегающие к такому методу, упускают из виду, что продолжительность и ожесточенность гражданского противостояния в разных частях страны была очень разной. Если южные области (прежде всего Дон, Кубань, Украина), а также Поволжье, Урал и Сибирь стали ареной затяжных боевых действий и череды стихийных локальных восстаний, местами многократного прохождения фронта туда-обратно через одну территорию, то в ряде центральных губерний (Владимирская, Калужская, Нижегородская, Рязанская, Тверская и др.) политическая ситуация с конца 1917 – начала 1918 г. в целом была относительно стабильной. Даже в самые тяжелые для большевиков времена под их контролем находились территории, на которых проживало свыше /83/ 60 млн чел. [9, c.597] – это 40% населения страны [24]. В этих относительно спокойных регионах (и, полагаем, в среднем по стране) процент погибших служителей Церкви должен быть меньше, чем в районах активных боевых действий – таких как Донская область, Екатеринославская губерния и Кубанская епархия [25]. Однако для уверенных выводов нужны дополнительные исследования.
      7. В «церковных» делах были выявлены 6 мартирологов по 5 регионам. Они представляют ограниченный интерес ввиду обычной неполноты и недостоверности подобных списков. И все же обращает на себя внимание то обстоятельство, что в этих мартирологах среди погибших представителей приходского духовенства наблюдается явное преобладание священников и протоиереев (около 84%), за ними с большим отрывом идут псаломщики (около 9%) и диаконы (около 7%).
      Казалось бы, такой «перекос» можно объяснить различным общественным весом жертв: чем выше положение погибшего в церковной иерархии и чем плотнее он взаимодействует с прихожанами, тем больше производимый его убийством психологический и церковноадминистративный «эффект», а значит, выше вероятность попасть в тот или иной список мучеников. Однако исследование опросных листов показало, что распределение включенных в мартирологи жертв по санам и видам церковного служения довольно точно отражает реальную «избирательность» террора: в опросных листах погибшие священники и протоиереи составляют 83–86 %, псаломщики – 9–10 %, диаконы – 7–10 %.
      Подводя общий итог, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что представленное исследование ставило перед собою конкретную и весьма ограниченную задачу: выяснить, соответствуют ли встречающиеся в литературе цифры той информации, которая содержится в «церковных» делах Комиссии? Изученные данные позволяют дать отрицательный ответ на поставленный вопрос. Вместе с тем вне пределов нашего внимания пока осталась значительная часть материалов, а именно – «нецерковные» дела Комиссии, в которых, вероятно, также могут содержаться сведения о пострадавших от красного террора представителях духовенства. Изучение этого массива документов еще впереди.
      24. По подсчетам демографов, осенью 1917 г. в границах СССР образца 1926 г. проживало 147644,3 тыс. чел. См.: [28, c.94].
      25. Этот вывод подтверждается в исследовании «интенсивности» антицерковного террора в период гражданской войны (1918–1921 гг.) в зависимости от географической зоны [42] /84/
      Библиографический список
      1. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 1.
      2. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 2.
      3. [Без автора]. Кровавая статистика // Общее дело (Париж). 1921. 28 ноября (№ 498). С. 1.
      4. Алиев И. И. Этнические репрессии. М.: РадиСофт, 2008. 471 с.
      5. Бардилева Ю. П. Государственно-церковные отношения на Кольском Севере в первой трети XX века. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Мурманск, 2000. 198 с.
      6. Бирюкова Ю. А. Документы Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России как источник по истории Русской Православной Церкви // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2017. Вып.79. С. 55–67.
      7. Бирюкова Ю. А., Кияшко Н. В. Административно-территориальная реформа южных епархий России в период Гражданской войны // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2018. Вып.85. С. 73–88.
      8. Бирюкова Ю. А. Православное духовенство в условиях «красного террора» на Юге России в период Гражданской войны 1918–1919 гг. // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2019. Вып.87. С. 40–50.
      9. Большая российская энциклопедия. Т. 7. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2007. 767 с.
      10. Георгий (Митрофанов), свящ. Церковный геноцид в большевистской России: его истоки и их христианское осмысление // Богословие после Освенцима и ГУЛага и отношение к евреям и иудаизму в Православной Церкви большевистской России. Материалы международной научной конференции 26–29 января 1997 г. СПб.: Высшая религиознофилософская школа, 1997. С. 114–126.
      11. Документы Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов. Т. 5: Деяния Собора с 1-го по 36-е. Отв. ред. священник А. Колчерин, А. И. Мраморнов. М.: Изд-во Новоспасского монастыря, 2016. 938 с.
      12. Кандидов Б. Религиозная контрреволюция 1918–20 гг. и интервенция. [Очерки и материалы]. М.: Безбожник, 1930. 148 с.
      13. Квакин А. В. Идейно-политическая дифференциация российской интеллигенции в условиях новой экономической политики (1921–1927 годы). Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. Волгоград, 1991. 493 с.
      14. Кияшко Н. В. Епархиальная власть на Кубани и Черноморье в условиях Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Юг России и сопредельные страны в войнах и вооруженных конфликтах. Материалы всероссийской научной конференции с международным участием. Ростов-на-Дону, 22–25 июня 2016 г. Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2016. С. 448–455. /85/
      15. Кияшко Н. В. Красный террор в годы Гражданской войны на Кубани: новые документы и материалы // Наследие веков. 2018. № 2 (14). С. 28–35.
      16. Конституционное право: университетский курс: учебник. Под ред. А. И. Казанника, А. Н. Костюкова. Т. 1. М.: Проспект, 2015. 432 с.
      17. Королев С. И. Мужество познавать правду. Беседу вел И. Дьяков // Молодая гвардия (Москва). 1989. № 6. С. 176–194.
      18. Крапивин М. Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941 гг.). Волгоград: Перемена, 1993. 100 с.
      19. Красная патриархия. Волки в овечьей шкуре. М.: Богородичный центр, 1993. 272 с.
      20. Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии. Вводная статья, публикация документов и комментарии Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 3–34.
      21. Крестный путь Церкви в России. 1917–1987. Frankfurt am Main: Посев, 1988. 28 с.
      22. Крывелев И. А. Русская Православная Церковь в первой четверти ХХ века. М.: Знание, 1982. 64 с.
      23. Лапицкий М. И. Очерк VII. Христианство в ХХ веке (социальный аспект) // Век ХХ – анфас и в профиль: размышления о столетии, ставшем историей. М.: Новый Век, 2001. С. 306–348.
      24. Леонов С. В. Антицерковный террор в период Октябрьской революции сквозь призму историографии // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2014. Вып.2(57). С. 38–55.
      25. Леонов С. В. Начало антицерковного террора в период Октябрьской революции // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2016. Вып.6 (73). С. 69–90.
      26. Мельгунов С. П. «Красный террор» в России. 1918–1923. Берлин: Ватага, 1924. 208 с.
      27. Милюков П. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. Париж: [Б.и.], 1927. 402 с.
      28. Население России в ХХ веке. Исторические очерки. Т. 1 (1900–1939). М.: РОССПЭН, 2000. 459 с.
      29. Небавский А. А., иерей. Репрессии против духовенства в годы Гражданской войны // «Гром победы, раздавайся!». Материалы XI Международных дворянских чтений. Краснодар, 2015. С. 213–224.
      30. Обзор деятельности ведомства православного исповедания за 1915 год. Пг.: Синодальная Типография, 1917. Приложения: Ведомости за 1915 год.145 с.
      31. Олещук Ф. Борьба церкви против народа. [М.:] Госполитиздат, 1939. 140 с.
      32. Персиц М. М. Отделение Церкви от государства и школы от Церкви в СССР (1917–1919 гг.). М.: Изд-во АН СССР, 1958. 200 с.
      33. Плаксин Р. Ю. Крах церковной контрреволюции 1917–1923 гг. М.: Изд-во АН СССР, 1968. 192 с. /86/
      34. Поспеловский Д. Тоталитаризм и вероисповедание. М.: Библейско-богословский институт Св. апостола Андрея, 2003. 655 с.
      35. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XVIII. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2008. 752 с.
      36. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XLV. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2017. 752 с.
      37. Путеводитель. Том 4. Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории белого движения и эмиграции. М.: РОССПЭН, 2004. 798 с.
      38. Собрание определений и постановлений. Вып.3. Приложение к «Деяниям [Священного Собора Православной Российской Церкви]» второе. М.: Издание Соборного Совета, 1918. 72 с.
      39. Соколов Б. Наркомы террора. Они творили историю кровью. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005. 510 с.
      40. Солоухин В. Почему я не подписался под тем письмом // Вече (независимый русский альманах). 1988. Вып.32. Munchen: Российское Национальное Объединение в ФРГ. С. 165–175.
      41. Тюрин Ю. П. Копье и крест. М.: Патриот, 1992. 206 с.
      42. Хмуркин Г. Г. К вопросу о числе репрессированных «за веру»: анализ концепции Н. Е. Емельянова // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2020. № 6. С. 27–39.
      43. Хмуркин Г. Г. Реальное число жертв изъятия церковных ценностей в 1922–1923 гг. // Вопросы истории. 2018. № 10. С. 40–51.
      44. Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков // Белое Дело. 2-й съезд представителей печатных и электронных изданий. Резолюция и материалы научной конференции «Белое дело в гражданской войне в России, 1917–1922 гг.» Отв. ред. и сост. В. Ж. Цветков. М.: [Посев], 2005. С. 143–146.
      45. Шипунов Ф. Я. Истина Великой России. М., 1992. 352 с. /87/
      Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
    • Смолин А.В., Демичева Т.М. Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918) // Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
      By Военкомуезд
      А. В. Смолин, Т. М. Демичева

      Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918)

      Смолин Анатолий Васильевич — доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет. Демичева Таисия Максимовна — кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет.

      Аннотация. Данное исследование преследует цель изучить необоснованность скоропалительных решений советской власти при ликвидации русской военно-морской разведки в 1917—1918 гт. В статье подчеркиваются факты, обосновывавшие ненужность данного ведомства. Одновременно проанализированы причины, согласно которым стоило оставить прежние кадры военно-морской разведки. Показано, что одной из главных задач для Морского Генерального штаба (МГШ) было сохранение разведки в качестве структурной единицы флота. Авторами были проанализированы условия, при которых произошла передача военно-морской агентуры Англии, а также последствия данного решения.

      Ключевые слова: военно-морская разведка, Морской Генеральный штаб, признание СССР, дипломатия, агенмор, история флота, история разведки.

      За победой Октябрьской революции 1917 г. последовала ломка государственного аппарата, затронувшая и морское министерство. Ему на смену пришла Высшая морская коллегия, которая стала реформировать различные флотские институты. Одной из первых стала военно-морская разведка, подчинявшаяся Морскому Генеральному штабу (МГШ). /150/ В качестве источников данного исследования были использованы фонды Российского Государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ): ф. Р-5 «Управление делами народного комиссариата по морским делам г. Москва (1918—1924)», ф. 249 «Приказы по флоту и морскому ведомству (1827—1917 гг.)», ф. Р.-342. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1917—1921)», ф. 418. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1906—1918)», ф. Р-418. «Сибирская военная флотилия г. Иркутск (1919—1921)».

      В исторической литературе эта тема практически не изучалась. Среди работ, затрагивавших данную тематику, следует отметить статьи О. В. Владимирова [1], Ю.Х. Тотрова [2] и монографию К. Б. Назаренко [3], в которой даются сведения о военно-морской разведке, однако вопросы ее ликвидации освещены далеко не в полной мере. Данная работа выполнена в рамках продолжения исследования процессов и явлений, происходивших в советском и европейском обществах в переломные моменты 1917—1918 годов [4].

      Победа Октябрьской революции в России привела к изменению политического и социального строя в стране. Во флоте место морского министерства заняла Высшая морская коллегия (ВМК). В нее входили матрос линкора «Император Павел I» П.Е. Дыбенко (народный комиссар по морским делам), а также прапорщик по морской части С.Е. Сакс, мичман Ф. Ф. Раскольников, машинный унтер-офицер с подводной лодки И. И. Вахрамеев [5]. Это были волевые, энергичные, обладавшие завидным упорством люди, выдвинутые революцией. Однако административного опыта и военно-морских знаний им не хватало. Управляющим морским министерством стал капитан 1-го ранга М.В. Иванов, осознававший, что без специалистов матросам руководить флотом будет не просто. Морской Генеральный штаб (МГШ), которому подчинялась морская разведка, с 16 ноября возглавил первый выборный начальник — капитан 1-го ранга Е.А. Беренс.

      Русские дипломаты за границей не признали советскую власть. В связи с этим их отстранили от должностей по приказу наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 года. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами [6]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, то, чтобы продолжать свою деятельность, им требовались средства, и здесь сразу встал вопрос их выделения. Не признало советскую власть и большинство военных агентов за границей. К тому же русская колония в Лондоне выступила противницей подобного признания [7].

      Следует отметить, что некоторые военно-морские агенты (атташе) заявили о непризнании советской власти еще в декабре 1917г.—до демобилизации флота. Так, например, агент в Дании Б. С. Безкровный за отказ подчиниться советской власти был уволен со службы 12 декабря [8], агент в Христиании (Норвегии) П.П. фон Веймарн — 24 января 1918 года [9].

      Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е.А. Бернс описывал так: «Вскоре после Октябрьской Революции, по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова, и по постановлению Морской коллегии, была упразднена вся вед-/151/-шаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своих задач.

      Что же касается контрразведки, то этот орган Ген мора после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько его личный состав сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке» [10].

      Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

      В связи с негативным отношением ВМК к военно-морской разведке одной из задач, стоявших перед начальником МГШ в это время, стало ее сохранение в качестве структурной единицы флота. Русская военно-морская разведка была создана в 1910 г., ее основателем стал капитан 2-го ранга М. И. Дунин-Барковский. Под его руководством начиналась и деятельность Беренса на военно-дипломатической службе — вначале в Германии в 1911—1914 гг., а затем в Италии в 1915—1917 гг. в качестве военно-морского агента (атташе). Он осознавал на личном опыте, каких сил и средств стоило подготовить высококлассного специалиста в этой области. Об этом в частности говорит «Памятка разведчика», составленная в МГШ в 1912-1913 году [11], возможно с его участием. В 1917 г., находясь на должностях начальника статистического, а затем иностранного отделов и заместителя начальника МГШ, он подготовил «Инструкцию Статистического отделения Иностранного отдела Морского Генерального штаба». Е.А. Беренс значительно переработал содержательную часть инструкции. Если ранее главным являлся сбор военно-морских сведений, то в новом варианте акцент делался на общественно-политическом аспекте, и на это бесспорно повлияла его работа в качестве военно-морского агента в Германии и Италии. В инструкции указывалось на необходимость сбора политической информации, для чего следовало использовать прессу различных направлений. Беренс предлагал также следить за настроениями в правящих кругах, отношением к целям войны и условиям будущего мира, а также общественным мнением.

      Агентам рекомендовалось знакомиться с ведущими политиками, иметь представления о влиятельных политических партиях, анализировать экономическое и финансовое состояние страны пребывания, статистику международной торговли, проекты программ судостроения, дебаты по ним в парламенте и отношения к ним политических партий. Причем во всех случаях требовалось указывать политическое направление партий и газет. Понимая громадный объем работы, который ложился на агента, Беренс рекомендовал присылать в МГШ и необработанный материал прессы [12]. При этом военно-морскими агентами становились морские офицеры, свободно владевшие несколькими иностранными языками и по своим качествам подходившие к этой службе. Поиск, привлечение и воспитание таких офицеров являлось делом не простым. К тому же за время службы за границей военно-морские агенты создавали свою сеть /152/ информаторов, потерять которую являлось крайне неразумным. Поэтому начальник МГШ с таким упорством отстаивал нужность существования военно-морской разведки.

      27 января 1918 г. Е.А. Беренс подал доклад в Верховную морскую коллегию о работе военно-морских агентов за границей в связи с международным положением Советской Республики и о задачах иностранного отдела Генмора. 31 января документ поступил в Коллегию. Уже из его названия видно, что начальник МГШ рассматривал военно-морскую разведку в качестве инструмента в руках советской власти для общения с другими государствами в условиях, пока эта власть не станет общепризнанной. В докладе начальник МГШ показал необходимость существования морских агентов, их связь с дипломатическим корпусом России за границей. Он также высказался против замены старых сотрудников разведки новыми, поскольку последние не смогут быстро войти в курс дела. В связи с этим он писал: «... заменять теперь наших агентов за границей нельзя и не выгодно и надо всячески стараться сохранить их там, пока есть хоть какая-нибудь возможность» [13].

      Е. А. Беренс также предупреждал и о негативных последствиях ликвидации военно-морских агентов: «Мы лишаемся последней связи с заграницей и нашими союзниками, последствиями чего будут затруднения в сношениях, ущерб материальный и, вероятно, полная невозможность рассчитывать на какую бы то ни было поддержку с их стороны, что, конечно, для нас крайне невыгодно» [14]. Как видно из этого рассуждения, несмотря на мирные переговоры с Германией, у него еще сохранялись определенные надежды на сохранение связей с союзниками. По мнению Е.А. Беренса, политические убеждения агентов не должны были отражаться на их работе. В связи с этим он писал: «Политические убеждения служащих Генмора не мешают им продолжать работу для общенародной и общегосударственной цели, так же и политические убеждения агентов для большинства не помешают им работать, несогласные могут об этом заявить, что некоторые уже и сделали» [15].

      Возможно, что в этом рассуждении имелось некоторое преувеличение. Если в МГШ вместе с Беренсом остались работать его ближайшие сотрудники в области морской разведки М. И. Дунин-Барковский и Б. И. Доливо-Добровольский, то это не означало, что военно-морские агенты за границей последуют их примеру. В этом отрывке следует обратить внимание на слова «об общенародной и государственной цели». Именно ей и служил Беренс.

      Ввиду наметившихся разногласий между Е.А. Беренсом и комиссаром МГШ Ф.Ф. Раскольниковым с НКИД, в этот же день (27 января), он пишет дополнение к своему докладу, заявляя, что «ввиду разногласий, происходящих у меня на этот счет (о военно-морских агентах за границей. — А. С, Т.Д.) с комиссаром Генмора, а также теперь и с комиссариатом по иностранным делам, который взял на себя совершенно не присвоенную ему роль разбираться, кто из наших служащих в агентствах подходит или не подходит к должности, я, как технически ответственный за правильность службы Морского Генерального Штаба, не имею больше возможности продолжать нести ответственность в отношении заграничной части службы Штаба, о чем и докладываю» [16] (на полях дополнения /153/ карандашом надпись: «Пока не доложено, прошу хранить»; скорее всего она принадлежит Ф.Ф. Раскольникову).

      Раздражение начальника Генмора вызвало обращение НКИД, требовавшее прекратить всякие сношения с военно-морскими агентами из-за непризнания ими Советской России. По-видимому, это происходило по аналогии с русскими дипломатами, отказавшимися служить новой власти и уволенными за эго со службы. Так, военно-морского агента в Англии контр-адмирала Н.А. Волкова НКИД считал гражданином, «известным своей реакционной деятельностью» [17].

      Отрицательное отношение ВМК к военно-морской разведке отразилось и на ее финансировании. По-видимому, отпуск средств прекратился в первой половине ноября 1917 г. Более точно, сказать сложно, поскольку на сегодняшний день у нас нет документов, запрещавших финансирование военно-морской разведки. Вместе с тем, перед самым приходом большевиков к власти, 23 октября 1917 г., начальник разведочного отдела МГШ М. И. Дунин-Барковский подал прошение в отдел Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, в котором просил перевести военно-морским агентам: контр-адмиралу Н.А. Волкову в Лондон 10000 руб., капитану 1-го ранга В.А. Сташевскому в Стокгольм — 60000, капитану 2-го ранга Б. С. Безкровному — 60000, помощнику военно-морского агента в Христиании П.П. фон Веймарну — 60000 руб. «без упоминания, что эти деньги переведены Морским Генеральным штабом» [18].

      Таким образом, военно-морским агентом переводилось 190 тыс. рублей. С приходом новой власти еще некоторое время финансирование продолжалось. Так, 14 ноября 1917 г. разведывательный отдел МГШ просил валютный отдел Главного управления по заграничному снабжению разрешить перевод по телеграфу военно-морскому агенту в Гааге лейтенанту А. А. Спешневу 50000 руб. и военно-морскому агенту генерал-майору Головань — 22 500 рублей. Здесь также содержалась приписка, о том, чтобы не упоминать о факте перевода денег от МГШ [19].

      Судя по всему, положение с финансированием военно-морских агентов стало обостряться. В связи с этим уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента, контр-адмирала Н.А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности [20]. После 18 декабря 1917 г. Волков и Окерлунд телеграфировали в МГШ, что аванс в 15 тыс. фунтов можно получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом, но этих денег по их расчетам могло хватить только на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь, пользу из ситуации с попавшим в затруднительную ситуацию союзником, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить» в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов [21]. /154/

      21 декабря Р. А. Окерлунд сообщал в МГШ о переводе денег «Барону» (Коскулю) 5 тыс. и «Гого» (А. И. Гойер?) 10 тыс. фунтов. Следовательно, аванс от англичан в счет переданной информации он получил. Здесь же он писал, что финансирование больше получить невозможно, и требовал срочно прислать деньги, предупреждая в противном случае о крахе всей работы. Англичане на простую передачу информации не соглашались, а требовали всю агентурную сеть.

      Таким образом, можно сказать, что до этого времени руководство МГШ не давало санкции на получение средств от англичан. Здесь же Окерлунд информировал, что хочет работать с союзниками, и тут же жаловался на неполучение переведенных денег от МГШ [22]. Все телеграммы из Лондона в декабре 1917 — феврале 1918г. содержат требование денег. При этом пока не ясно, сколько денег МГШ выслал своим агентам за границей, так как у нас нет документов, подтверждающих эти переводы.

      Отвечая на телеграммы из Лондона, М. И. Дунин-Барковский и Е.А. Беренс просили продолжать работу, чтобы сохранить организации для России. В то же время они сообщали о том, что Особое Делопроизводство (ОД) продолжает работу без контроля со стороны комиссара. Вместе с тем, они информировали о своих усилиях по переводу денег. По-видимому, хлопоты увенчались некоторым успехом, поскольку в телеграмме Окерлунда от 1/14 февраля говорилось о том, что деньги, полученные в конце декабря, заканчиваются [23].

      27 декабря в МГШ получили очередную телеграмму от военно-морского агента в Англии, в которой сообщалось о нежелательности перемен в личном составе агентуры. Эта фраза наводит на мысль о том, что в ВМК имелось предложение о замене личного состава военно-морских агентов на преданных новой власти людей. В телеграмме также содержалась жалоба и на недостаточную осведомленность о положении и намерениях Генмора: «... все это вызывает нервность и растерянность. Желательно осведомлять ответственных лиц, проживающих долгое время вне России и из-за этого не имеющих достаточных данных разобраться в положении». Авторы также осведомлялись о возможности пользоваться дипломатической цочтой и посылать осведомительные телеграммы [24].

      2 января 1818 г М. И. Дунин-Барковский отправил Р. А. Окерлунду телеграмму с пометкой «лично», которая не столько разряжала обстановку, сколько ее запутывала. Начальник ОД сообщал, что агенморов (военно-морских агентов) невозможно информировать о положении дел, так как «шифровалки контролируются комиссаром». Не рекомендовалось также посылать материалы ОД вализой (дипломатическая почта), которая осматривалась комиссаром. Вместе с тем сообщалось, что ОД работает почти без контроля благодаря отдельным шифрам [25].

      Понимая, какое значение для новой власти имела лояльность старых служащих, 31 января Е.А. Беренс посылает циркулярную телеграмму военно-морским агентам. В ней он обращает внимание на то, что от них перестали поступать осведомительные телеграммы и донесения. В свою очередь, это привело к тому, что ВМК стала обвинять военно-морских агентов в бездействии и требовать экономии средств. Поэтому отстоять их необходимость, по мнению Беренса, представлялось возможным толь-/155/-ко в том случае, если от них начнут поступать донесения. Неполучение информации он объяснял тем, что многие государства отказы вались при. знавать новую власть в Петрограде. В связи с этим донесения задерживались, как в США, или же, как в Италии, где был наложен запрет на посылку шифрованных телеграмм [26].

      Вполне вероятно, что военные агенты считали, что их сведения попадут в руки немцев, поскольку Советское правительство вело переговоры с Германией, и поэтому воздерживались от посылки информации. В связи с этим Е.А. Беренс писал: «Все военные секреты в полной безопасности, и бояться нечего».

      Понимая полезность их работы, начальник МГШ просил не доводить дело до краха и сохранить агентства [27]. В этот же день, 31 января, он направил телеграмму военно-морскому агенту в Швеции и Норвегии капитану 1-го ранга В. А. Сташевскому. В ней он сообщал, что союзные агенты приходят в МГШ и поддерживают «тесные и откровенные отношения». Вместе с тем Беренс просил посылать донесения хотя бы с иностранными курьерами. В то же время он не рекомендовал доставлять с русскими курьерами частных писем, поскольку они проходят цензуру и «могут быть подозрительными в политическом отношении». Начальник МГШ также просил проявлять максимум выдержки и избегать конфликтов при контактах с представителями советской власти. В заключении он писал: «Могу отстоять лишь тех агенморов, которые продолжат хотя бы чисто техническую агентскую работу, избегая резких политических выступлений» [28].

      1/14 и 10/23 февраля Р. А. Окерлунд снова послал телеграммы в МГШ с просьбой о высылке денег, в противном случае он предупреждал о прекращении разведывательной работы. Чтобы не допустить такого развития событий, он предлагал взять кредит у английского Адмиралтейства и временно работать на англичан. Такую поддержку союзника, по его мнению, было возможно получить только при помощи адмирала Н.А. Волкова, который пользовался доверием у последних. В связи с этим он просил задержать его увольнение. Если судить по этой телеграмме, МГШ не дал согласия на получение кредита от англичан на их условиях. Окерлунда также интересовала возможность мира с Германией и влияния этого события на разведывательную работу [29].

      Однако вскоре проблема финансирования военно-морских агентов отпала. 8/21 февраля вышло , постановление Народного комиссариата по морским делам, в котором говорилось: «Представительство Морского Комиссариата за границей упраздняется. Военно-морские агентства расформировываются. Имущества и архивы военно-морских агентов должны быть приготовлены для отправки в Россию. Окончательная ликвидация агентств поручается комиссии под представительством Модеста Иванова» [30]. Однако поездка комиссии так и не состоялась.

      В связи с этим Е.А. Беренс получил приказание ликвидировать все заграничные организации морской разведки. Сообщая об этом Окерлунду, 15/28 февраля 1918 г. он писал; «По создавшейся обстановке никакие сведения использованы быть нами не могут, а потому и продолжение агентурной работы для России является бесцельным. Вследствие этого приказываю Вам: /156/

      11 По Вашему усмотрению и по соглашению с Адмиралтейством передать им в полное распоряжение все наши организации со всем личным составом.

      2. Собрать и сообщить мне сведения о сумме в фунтах, необходимой для приличной ликвидации, которые не будут взяты адмиралтейством и для уплаты остальным организациям по 1 марта нов[ого] ст[иля].

      3. Сообщить о происшедшей перемене Сташевскому Безкровному Спешневу Яковлеву и Макалинскому и предложить желающим работу на новых условиях, а я их извещаю, что они получат дальнейшие указания от Вас.

      4. Собрать денежные отчеты по 1 марта или по день ликвидации от всех организаций и отчеты сохранить в Лондоне впредь до распоряжения.

      5. Лично Вы свободны поступать по вашему усмотрению, вследствие перевода флота на вольнонаемные начала, увольнение от службы производится беспрепятственно.

      6. Приказ о Волкове постараюсь задержать насколько возможно.

      7. Кредит на ликвидацию обещали дать по выяснению суммы» [31].

      На следующий день М. И. Дунин-Барковский уведомил военно-морских агентов о том, что в дальнейшем указания по разведке они будут получать от Р. А. Окерлунда из Лондона [32].

      Поскольку русская военно-морская разведка работала против Германии и ее союзников, то после заключения Брестского мира деятельность этой структуры теряла смысл. В условиях еще продолжавшейся войны русские разведданные о противнике и агентура могли пригодиться бывшему союзнику. Следовательно, передача военно-морской агентуры Англии произошла не в связи с проанглийской ориентацией Е.А. Беренса или его недоверием к советской власти, а потому; что эта структура ликвидировалась новой властью [33].

      Из телеграммы также явствует, что входить в финансовую зависимость от Англии начальник МГШ не собирался, а деньги на ликвидацию организаций военно-морской разведки собирался получить от советского правительства. Несмотря на всю сложность ситуации, он потребовал собрать все денежные отчеты по 1 марта 1918 г. или по день ликвидации организации и хранить их в Лондоне, что говорит о его бережном отношении к государственным средствам. Самому Р. А. Окерлунду предоставлялась возможность поступать по собственному усмотрению, поскольку флот переводился на вольнонаемные начала [34]. Уволен со службы он был 18 марта 1918 г. приказом по МГШ позже всех военно-морских агентов [35]. Окерлунд выбрал службу Англии, возглавив секретную организацию «ОК», которая начала работать против советской власти.

      Хотя решение о ликвидации военно-морской разведки было принято в феврале 1918 г., процесс этот растянулся по времени. Так, 13 марта Е.А. Беренс издал приказ об уничтожении документов морской разведки. Подобная мера объяснялась им следующим образом: «Вследствие приказа по флоту и морскому Ведомству от И марта 1918 г. № 101 об эвакуации Комиссариата по Морским Делам, сокращению штата Морского Генерального Штаба, ввиду невозможности эвакуировать в цельном составе Разведывательное отделение Морского Генерального Штаба, а так-/157/-же принимая во внимание резолюцию Коллегии морского комиссариата от 13/26 февраля 1918 г. о производстве ликвидации всех организаций морской разведки. Приказываю: в случае действительной невозможности обеспечить сохранение без риска попадания в руки противника всех секретных документов и материалов разведывательного отделения, касающихся морской разведки, все таковые документы и материалы, в том числе подлинные расписки секретных агентов о получении денежных сумм за работу по морской разведке, сжечь в присутствии комиссии в со. ставе: председателя б[ывшего] начальника Разведывательного отделения Дунина-Барковского и моряков военного флота Поггентюля, Шестакова и Чабовского» [36].

      Исполняя приказ начальника МГШ, 15 марта специальная комиссия сожгла следующие документы Разведывательного отделения:

      «1. Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки.

      2. Полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписку по организации морской разведки и с предложениями услуг.

      3. Все те документы, материалы и переписку, которые содержали сведения о местоположении агентов морской разведки, об источниках получения ими сведений и о способах передачи этих сведений по назначению, а равно об условиях агентурной работы.

      4. Все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии таких агентов.

      5. Все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки.

      6. Все имевшиеся в разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных [с] помощью Морской разведки, а равно и от союзников» [37].

      После ликвидации морской разведки ее бывший начальник М. И. Дунин-Барковский возглавил Иностранный одел МГШ. Хотя документы и были уничтожены, но ценность таких людей, как Беренс и Дунин-Барковский, состояла в том, что вся агентурная сеть находилась у них в головах.

      Несмотря на официальную ликвидацию военно-морской разведки, ее деятельность в той или иной степени продолжалась, о чем свидетельствуют телеграммы в МГШ от 22 и 23 марта от военно-морского агента в Швеции В. А. Сташевского. Хотя официально он был уволен со службы 25 февраля 1918 г. приказом по флоту и морскому ведомству, но свою деятельность продолжал [38]. Кстати, Сташевский предупреждал МГШ об опасности передачи организации Барона (Коскуль) англичанам, поскольку их разведкой заведовал «человек неумный и крайне болтливый (возможно, здесь речь шла об английском военно-морском атташе в Христиании капитане 1-го ранга М.В. Консетт. — А.С., Т.Д.). Сейчас англичане сильно расширяют свою организацию, но делают это так неумело, что я уверен в их полном провале в ближайшем будущем».

      Сташевский предлагал «сохранить в неприкосновенности нашу организацию даже при условии ее временной бездеятельности». Он писал: «Ежемесячный расход с агентами 20000 крон, без них — 11000 крон. За /158/ невозможностью перевести деньги прошу прислать русские бумажки старого типа, которые здесь можно довольно хорошо разменять» [39]. В свою очередь, барон докладывал в МГШ о том, что англичане нашли 20000 в месяц, но Сташевский на это не соглашался без распоряжения МГШ [40].

      14 мая 1918 г. на запрос начальника статистического отдела М. М. До-мершик°ва о возможности получения телеграмм из Парижа и Лондона М. И. Дунин-Барковский отвечал, что шифрованных телеграмм из этих городов не получали и не отправляли. Вместе с тем, он писал, что есть возможность посылать шифрованные телеграммы через Стокгольм, и тут же сообщал, что 13 мая получил шифрованную телеграмму от В. А. Сташевского по радио через Царскосельскую радиостанцию и ответил тем же путем [41].

      Добытые сведения Сташевский продолжал посылать в МГШ. Об этом свидетельствует Журнал телеграфных сообщений военно-морского агента в Стокгольме Сташевского 4 июня — 28 октября 1918 года [42]. В них он сообщал о попытках урегулировать финансовые дела со шведскими фирмами по русским военно-морским заказам, но все вопросы упирались в оплату [43]. Он также передавал сведения из шведских военных кругов о подготовке финнов к походу в русскую Карелию [44]. Во время судебного процесса по делу «Генмора» в апреле 1919 г. выяснилось, что после увольнения со службы в феврале 1918 г. В. А. Сташевский не был причислен к врагам советской власти и сношения с ним продолжались с ведома Верховной морской коллегии и начальника МГШ Е.А. Беренса [45].

      Сохранилась также телеграмма В. А. Сташевскому за подписями Е.А Беренса, М. И. Дунина-Барковского и комиссара МГШ С. П. Лукашевича от 27 сентября о выдаче всем служащим разведки полуторамесячного оклада содержания и сумму, достаточную для возвращения в Россию. Давалось обещание при первой возможности перевести деньги на ликвидацию. В этой же телеграмме предлагалось по-прежнему выплачивать денежное содержание Барону.

      По-видимому, его деятельность была настолько важна, что никакие официальные запреты на него не распространялись. Сташевскому следовало также объявить агентам, что на службе теперь они не состоят и с ней ничем не связаны. В то же время МГШ не имеет перед ними никаких обязательств. Желающие могли ехать на Мурман и обратиться там в английское консульство к Васильеву (под этим псевдонимом работал военно-морской агент Б. С. Бескровный) [46] о содействии от имени Рагнара (Р. А. Окерлунд) [47].

      С 1933 г. В. А. Сташевский работал на советскую разведку. В декабре 1944 г. его арестовала шведская контрразведка. На суде он вины не признал, никого не выдал. Своих связей с советской разведкой не раскрыл. Суд приговорил его к 2 годам 10 месяцам тюремного заключения. После освобождения жил в Стокгольме [48]. Хотя как мы видели, с отдельными агентами сношения продолжались. Таким образом, военно-морской флот Советской России остался без агентов и их аппарата, которым в скором времени стала пользоваться английская разведка для борьбы с советской властью [49].

      Однако уже в апреле 1918г. военно-политическое руководство Советской России осознало ошибочность решения об упразднении /159/ военно-морских агентов в странах, с которыми были установлены дипломатические отношения. 8 апреля Е.А. Беренс получил распоряжение председателя РВСР Л.Д. Троцкого, через своего заместителя В. М. Альтфатера, назвать кандидатуру военно-морского агента в Германию. Вое пользовавшись ситуацией, он просил Альтфатера поднять перед Троцкцм вопрос о военно-морских агентах и морской разведке и Иностранном от. деле МГШ, ранее ликвидированных, и разъяснить ему суть службы агенморов.

      По-видимому, аргументы В. М. Альтфатера имели силу. 9 апреля Л.Д. Троцкий отдал распоряжение МГШ предоставить коллегии Народного комиссариата по морским делам (НКМД) доклад об организации агентской службы. В ранее существовавшее положение рекомендовалось внести поправки в связи с изменившимся политическим положением Так, военно-морские агенты могли назначаться в те страны, где были приняты посланники советской власти, и где это вызывалось военно-морской необходимостью. Троцкий снова потребовал как можно скорее назвать кандидатуру для Берлина [50].

      Насколько важна для флота в этот момент была подходящая кандидатура морского агента в Берлине, свидетельствует телеграмма Е.А. Беренса командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву. В ней он писал: «Вполне понимаю, насколько тяжелы, трудны и часто обидны для самолюбия будут условия работы, но тем необходимее проявить гражданское мужество и взять ее на себя, дабы по возможности суметь с достоинством, с тактом и выдержкой себя держать. От такой деятельности теперь может зависеть многое в деле спасения того немногого, что у нас еще остается во флоте. Прошу Вас, если подыщете кандидата, убедить его от имени флота не отказываться, а командировать его ко мне для подробных переговоров» [51].

      Уже 12 апреля появилось «Положение о военно-морских агентах за границей», а 17 апреля доклад МГШ «Об основах организации службы военно-морских агентов за границей» поступил в Комиссариат по морским делам [52]. 19 апреля их утвердил заместитель наркома по морским делам Ф.Ф. Раскольников [53]. 20 апреля коллегия Морского комиссариата заслушала доклад Генмора об организации службы военно-морских агентов за границей с проектом положения и постановила их утвердить. Генмору предлагалось срочно представить проект приказа с положением [54]. Скорость, с которой появился этот документ, объясняется тем, что в его основу было положено дореволюционное Положение, отредактированное для настоящего момента. 30 апреля коллегия НКМД установила и денежное довольствие для военно-морского агента в Германии [55].

      Официально о ликвидации разведки МГШ согласно решению Морской коллегии сообщалось в телеграмме М. И. Дунина-Барковского командующему всеми морскими силами Республики В. М. Альтфатеру от 28 июня 1918 года [56]. Однако несмотря на это решение, в МГШ в конце июля или начале августа проходило совещании по разграничению функций разведки, уже упраздненной, и контрразведки (регистрационной службы). Такой оборот дела вызвал некоторое недоумение у Дунина-Барковского, который направил только представителя регистрационной службы. В ответ на это начальник МГШ послал Дунину-Барковском те-/160/-леграмму, в которой разъяснил, что «Необходим представитель разведки, ибо вопрос идет о принципиальном разграничении, а не о положении 0 текущий момент. Прошу прибыть представителя от разведки» [57]. Как видно из сказанного, начальник МПII исходил не из настоящего, а смотрел в будущее, когда обе структуры будут функционировать самостоятельно и в других условиях.

      Подводя итоги сказанному, на основании взаимоотношений в 1917-1918 гг. ВМК (советской власти) с МГШ и его подразделением военно-морской разведкой — следует сказать, что на этом временном отрезке возобладал классовый подход, не учитывавший того, что победившие рабочие и крестьяне (солдаты и матросы) не обладают знаниями и опытом по руководству государством. Все усилия начальника МГШ по сохранению службы военно-морской разведки результатов не дали, и она была ликвидирована. Только несколько позже, с установлением дипломатических отношений с Германией, в результате заключения Брест-Литовского мира, пришло осознание необходимости создания службы военно-морских агентов (атташе), и началось ее постепенное возрождение.

      Примечания

      1. ВЛАДИМИРОВ О. В. Следить за настроениями правящих кругов: советская военно-морская разведка в 1918 году. — Родина. 2011. № 10, с. 15—17.
      2. ТОТРОВ Ю.Х. Из истории английской разведки в России «Дело Генмора». — Кортик. 2015. № 15, с. 20—36.
      3. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905— 1921. М. 2019.
      4. СМОЛИН А.В. 1917 год: Торнео — дорога в Россию. — Новейшая история России. 2015, №2 (13), с. 19—53; USHAKOV V.A., SOKHOR Т.Е., IL’IN E.V., GONCHAROVA T.N., PETROVA A. A. Russians in Captivity: the Art of Surviving and Winning. — Былые годы. Российский исторический журнал. 2017, № 45 (3), с. 861—870.
      5. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 207— 215.
      6. Чему свидетели мы были... Кн. 2: 1938—1940. М. 1998, с. 389—390.
      7. АЛЕКСЕЕВ М. А., КОЛПАКИДИ А. И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 17—18.
      8. Российский государственный архив Военно-Морского флота (РГА ВМФ), ф. 249, оп. 1, д. 108, л. 417.
      9. Там же, ф. Р.-5, оп. 1, д. 169, л. 90.
      10. Там же, ф. Р-342, оп. 3, д.2, л. 11—11 об.; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921, с. 251—253.
      11. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 22, л. 3—50.
      12. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 650. В деле имеется документ, озаглавленный «Доклад начальника Иностранного отдела Морского Генерального Штаба капитана 1-го ранга Евг. Беренс», подпись-автограф на обоих экземплярах, без даты. Он представляет собой машинописный текст в двух экземплярах (1-й экз.: л. 4—6; 2-й экз.: л. 7—9). Он повторяет инструкцию. Без достаточных на то оснований О. Владимиров в статье «Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г.» (Родина. 2011. № 10, с. 15) относит этот документ к первым месяцам советской власти и выдает его содержание за новые направления ее деятельности. Причем в этом докладе Беренс, обращаясь к военно-морским агентам, требует, чтобы они в своей работе руководствовались «Инструкцией агентам» и «Инструкцией Иностранному отделу Штаба», а эти документы принимались еще при царской власти.
      13. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 650, л. 2. /161/
      14. Там же, л. 2об.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3.
      17. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      18. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 98, л. 125.
      19. Там же, л. 128.
      20. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 24—25.
      21. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 2,3; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25.
      22. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 4. Ю.Х. Тотров в своей статье «Из истории английской разведки в России» на с. 79 пишет, что Гойер являлся агентом российской военно-морской разведки, а на с. 92 — что он работал в морской контрразведке. Что, конечно, не одно и то же.
      23. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 12.
      24. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 6.
      25. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 8.
      26. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      27. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 10.
      28. Там же, л. 11.
      29. Там же, л. 12—13; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26—27.
      30. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 111.
      31. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 14—16; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27.
      32. Там же, л. 17.
      33. ЗДАНОВИЧ А.А. Организация и становление спецслужб Российского флота. В кн.: Исторические чтения на Лубянке 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.-Великий Новгород. 1999, с. 15; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 250, 298.
      34. ЗДАНОВИЧ А. А. Ук. соч., с. 15; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27—28.
      35. РГА ВМФ, ф. Р-342, on. 1, д. 901, л. 42. .
      36. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 53, л. 5.
      37. Там же, л. 4; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905—1921, с. 212.
      38. РГА ВМФ, ф. Р.-5, оп. 1, д. 171, л. 103.
      39. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 19.
      40. Там же, л. 20.
      41. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 658, л. 23.
      42. Там же, д.655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      43. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1. 655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      44. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 655, л. 1—2.
      45. Дело морского генерального штаба. Верховный трибунал. — Известия ВЦИК. 1919. 10, 11 апреля.
      46. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 31.
      47. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1.655, л. 2—4.
      48. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 114; ВЛАДИМИРОВ О.В., МОГИЛЬНИКОВ В.А. «Я — русский, Я — военный, Я — патриот». Деятельность отечественной военной разведки на примере службы российского морского агента в Швеции, Норвегии и Дании капитана 1 ранга В. А. Сташевского. — Военно-исторический журнал. 2004. № 4, с. 35—36.
      49. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с, 27.
      50. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 651, л. 3—4.
      51. Там же, д. 653, л. 7.
      52. Там же, л. 7—8; 5—6.
      53. Там же, д.652, л. 1—2,3—4.
      54. Там же, ф. Р-418, оп. 2—1, д. 101, л. 5.
      55. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 652, л. 5.
      56. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 101, л. 40.
      57. Там же, д. 54, л. 4, 46, 47.

      Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
    • Лосев К.В., Михайлов В.В. Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами // Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.
      By Военкомуезд
      К. В. Лосев, В. В. Михайлов

      Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами

      Лосев Константин Викторович — доктор экономических наук, декан гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения; Михайлов Вадим Викторович — доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения (ГУАП).

      Аннотация. Статья посвящена истории Первой мировой войны и революции в Закавказье. Авторы обратились к материалам английского Военного кабинета и заседаний Палаты общин британского парламента, посвященным ситуации в Закавказье, прежде всего в Баку — мировом центре нефтедобычи и стратегически важном портовом городе на берегу Каспийского моря. Изучение материалов английских архивов и публикаций стенограмм заседаний парламента позволяет ответить на ряд вопросов, которые прежде оставались за рамками советской и английской историографии.

      Ключевые слова: Октябрьский переворот в России, Брестский мир, распад Кавказского фронта Первой мировой войны, Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании, Палата общин парламента Великобритании, Азербайджанская демократическая республика, Бакинская коммуна, генерал Л. Денстервилль, турецкая интервенция в Закавказье.

      События, происходившие в Закавказье в 1918 г., представляют особый интерес для исторической науки, поскольку в них пересекаются /239/ практически все линии противоречий мировых держав, вызванные Первой мировой войной и русской революцией. Военные и политические перемены, связанные с образованием на обломках царской России самопровозглашенных государств, и политику признания и непризнания этих государств Советской Россией и европейскими державами важно анализировать еще и потому, что они могут рассматриваться во взаимосвязи с недавним распадом СССР и соответствующими геополитическими проблемами. Особенно любопытны в этой связи официальные документы английских военных и политических институтов, определявших в 1918 г. общую политику государства, споры и противоречия влиятельных военных и политиков, их компетентность в вынесении оценок и принятии решений, имевших важное стратегическое значения для страны и влияющих на ситуацию в регионах и мире в целом.

      Отпадение Закавказья от России и политика в отношении признания независимости Азербайджана, крупнейшего мирового центра нефтедобычи, на который жадно смотрели и страны Антанты, и страны Центрального блока, и, несомненно, лидеры Советской России, представляет собой любопытнейший вопрос истории, до сих пор не потерявший актуальности. Поскольку отечественная научная общественность до сих пор слабо знакома с документами английских архивов и публикациями парламентских заседаний Палаты общин и Палаты лордов Великобритании, можно сказать, что этот аспект исследован недостаточно, в основном по опубликованным международным договорам, подоплека заключения которых во многом до сих пор остается за рамками имеющихся исследований проблемы политики Великобритании относительно Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР) и Азербайджанской демократической республики.

      Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании и английский парламент в 1917—1918 гг. неоднократно рассматривали события в России и их влияние на военные действия против Османской империи. Первое оптимистичное впечатление от демократизации политической жизни России в результате падения царского режима, которое демонстрировало заседание Имперского военного совета 22 марта 1917 г., быстро рассеялось. Общие выводы, сделанные к лету 1917 г., были неутешительными. Миссия Артура Хендерсона указала на политическую слабость Временного правительства и влияние на военные решения стихийно образованных солдатских советов как на «главную опасность для политического и военного положения России», а также на все более усиливающиеся в обществе требования заключить сепаратный мир [1]. Неспособность России противостоять Турции беспокоила английское командование и политиков, особенно после провала Галлиполийской операции в конце 1915 г. и катастрофической сдачи в плен корпуса генерала Ч. Таунсенда в Кут-эль-Амаре летом 1916 г. [2] «Неудачи английской политики на Востоке продолжило падение проантантовского кабинета в Персии 27 мая 1917 г., который 6 июня заменил кабинет персидских националистов, выступивший с предложением к британскому и российскому Временному правительству вывести из страны свои войска» [3]. Намеченная на лето 1917 г. совместная российско-английская Мосульская операция против турецких сил в Месопотамии провали-/240/-лась [4]. На заседании Иосиного кабинета 10 августа 1917 г., посвяшеи-ного носиной политике в отношении совместных действий с Россией ш турецком направлении, говорилось: «Одними из наиболее разочаровывающих последствий русской рсволюнии стали события на турецком театре. Несмотря на блестящие операции в Месопотамии генерала сэра Стенли Мода, достигшего значительных результатов, неудача русского наступления позволила туркам сдержать нас на границах Сирии и Палестины... Общие выводы комитета, исходя из ситуации в России можно суммировать как следующие:

      a) будет правильным основывать наши планы, исходя из того, что русские не смогут усилить свою военную эффективность в этом году;

      b) нельзя отвергать возможность того, что Россия откажется продолжать войну предстоящей зимой, либо вследствие того, что правительство пойдет на сепаратный мир, либо поскольку солдаты откажутся оставаться в окопах» [5]. Британские военные опасались, что революционные события в России приведут к восстанию мусульман в российской армии на Кавказе, которое может охватить и индийские войска Британии в Месопотамии. Поэтому в октябре 1917 г. генерал Бартер даже просил российское Верховное командование «перевести магометанские части с Кавказского на какой-либо другой фронт» [6].

      Большевистский переворот в Петрограде еще более усугубил негативную для Антанты ситуацию на Кавказском фронте, а публикация Декрета о мире и заявление В. И. Ленина о том, что Советская Россия «не будет признавать договоров, заключенных Россией царской, и опубликует все документы европейской тайной дипломатии» [7], вдохновило турецких политиков и воодушевило турецкое общество на продолжение борьбы с англичанами. Характерно, что начавшаяся летом 1917 г. подготовка к заключению сепаратного мира между Великобританией и Османской империей была прервана военным министром Турции Энвером-пашой в феврале 1918 г. [8] Перемирие, заключенное между командующим Третьей турецкой армией Вехиб-пашой и командиром Кавказской армии генералом М. Пржевальским 5 декабря 1917 г. [9], хотя и не было признано большевистским правительством Советской России, фактически прекращало действия русских вооруженных сил в войне с Турцией. Заключенный большевиками с Центральным блоком Брест-Литовский договор (3 марта 1918 г.) прекращение войны на Кавказском фронте подтвердил и узаконил [10].

      Подписание Брестского мира изменило отношение правительства Великобритании к союзным обязательствам перед Россией, которые были даны царскому правительству. Если 6 февраля 1918 г. в «Кратком отчете о союзных обязательствах Британии перед союзниками» авторы секретного документа признавали российские права на турецкие территории по российско-английским соглашениям о Константинополе (март 1915 г.) и договору Сайкса-Пико (1916 г.), хотя отдельно упоминалось, что российское правительство не ратифицировало решения Парижской экономической конференции 1916 г., что ставило под вопрос участие России в судьбе турецкого государственного долга [11], то уже в начале марта, когда был заключен брестский мир, позиция английских военных и политических лидеров резко изменилась и «все /241/ договоры, заключенные Великобританией с царским правительством, перестали считаться обязательными в отношении правительства большевиков» [12].

      Брестский мир изменил и политическую ситуацию на Кавказе, поскольку возвращение Турции территорий до границ 1914 г. не устраивало народы Армении и Грузни. Созданный в ноябре 1917 г. Закавказский комиссариат, предполагавший, что судьбу Закавказья должно решать Всероссийское учредительное собрание, после разгона последнего большевиками [13] составил в феврале 1918 г. из бывших депутатов Учредительною собрания от трех национальных советов (армянского, грузинского и мусульманского) Закавказский сейм, принявший на себя законодательную власть в регионе до прояснения ситуации в России [14]. Сейм отказался признать Брестский мир, а турецкая интервенция в Закавказье с февраля 1918 г., имевшая целью силой занять территории, отходящие к Турции по условиям Брестского мира, привела к тому, что 22 апреля 1918 г. Закавказье объявило о своем отделении от России и образовании Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР), признавшей, по настоянию Турции, условия Брестского мира [15]. Таким образом, провозглашение независимости не помогло грузинским и армянским политикам сохранить территории [16], более того, Турция ультимативно потребовала от лидеров ЗДФР отвести свои войска за бывшую российско-турецкую границу 1877 г., передав Турции Карс и Батуми [17]. Споры о принятии ультиматума раскололи федерацию [18]. Грузия обратилась к Германии с просьбой взять ее под протекторат, чтобы помешать Турции отторгнуть от нее значительную территорию и важный морской порт, и 27 мая 1918 г. сейм констатировал распад ЗДФР [19]. 28 мая Национальный совет закавказских мусульман объявил об образовании независимой Азербайджанской демократической республики (АДР) [20].

      С первых дней после большевистского переворота и начала распада империи перед британскими политиками встала сложная задача: признавать ли фактическое отторжение Закавказья от России и образование на его территории независимого мусульманского государства или не признавать, поддерживая единство России, как призывали антибольшевистские силы в России, заявлявшие о сохранении союзных отношений с Антантой и непризнании Бреста.

      В меморандуме лорда Р. Сесиля, переданном в Военный кабинет 23 февраля 1918 г., говорилось, что 3 декабря 1917 г., согласно принятому правительством решению, антибольшевистские и проантантовские силы в России получили значительные суммы, однако никаких эффективных результатов это не дало. В результате в конце декабря было принято решение «продолжить неофициальные контакты с большевистским правительством в Петрограде, одновременно делая все возможное для поддержки антибольшевистских движений на Юге и Юго-востоке России и везде, где они еще возникнут». Причем, как писал Сесиль, если по этому поводу возникнут трения с большевиками, следует оставлять их протесты без внимания. Такую позицию Сесиль считал оправданной, и в феврале, например, он полагал, что отторжение Сибири, Кавказа и черноморских портов создаст большевикам «серьезные военные и экономические проблемы» [21]. /242/

      С другой стороны, в те же дни Военный кабинет получил сведения, что на Кавказе активно действуют турецкие агенты. Бюро разведки 27 февраля 1918 г. сообщало, что «тюркистская» пропаганда среди российских мусульман, особенно в Азербайджане, ведется агрессивно, а ее целью является отторжение Закавказья от России и присоединение к Османской империи. Разведка предлагала кабинету обратить внимание на сохраняющее политический вес общероссийское мусульманское движение, лидер которого, осетин Л. Цаликов, продолжает призывать мусульман Поволжья и Кавказа к сохранению «консолидированного Российского государства» [22].

      Таким образом, перед политиками и военными Великобритании на Кавказе ясно вставали образы двух врагов — российских большевиков и турецких «тюркистов» или «пантюрков». После заключения Брестского мира тон британских политиков изменился. Уже 11 марта 1918 г. Военный кабинет рассматривал возможность направления военных сил для оккупации важного черноморского порта Закавказье — Батуми, а также угрозу оккупации турецкими или германскими войсками Баку и возможность и даже необходимость «помощи русским против немцев в Баку» [23]. Еще в январе командование британских сил в Месопотамии наметило сформировать компактные силы, которые предполагалось направить в Северную Персию для предотвращения турецкой оккупации региона. Теперь эта цель была дополнена новой — походом на Баку. Командовать формирующимся отрядом было поручено генералу Л. Денстервиллю, отчего вся экспедиция получила название «Денстерфорс» [24]. 17 февраля 1918 г. Денстервилль прибыл в Энзели, где обнаружил Революционный комитет, объявивший, что Закавказское правительство является его врагом [25].

      В апреле и мае, когда в Закавказье происходили знаменательные события, связанные с самоопределением федерации и отдельных независимых государств, британский Военный кабинет был озабочен «панисламизмом» азербайджанских татар, которые, по сообщению «двух авторитетов, пользующихся доверием» армянской национальности, более фанатичны, нежели даже турки, и собираются «из центра заговора — Баку — организовать масштабные акции против армянского населения Закавказья» [26]. Можно отметить, что в это время в Баку власть находилась в руках большевиков, которых полностью поддерживал Армянский национальный совет как в Баку, так и в Тифлисе, где он составлял фракцию Закавказского сейма, и в конце марта — начале апреля 1918 г. именно армянско-большевистские вооруженные отряды устроили кровавый погром в мусульманских кварталах Баку с десятками тысяч жертв. 25 мая в Военный кабинет был представлен меморандум «О настоящих настроениях в Турции», в котором Департамент разведки утверждал, что турецкие лидеры после заключения Брестского мира полны надежд на расширение территории в Закавказье и уверены в силе Германии противостоять Антанте в Европе и защитить интересы своего союзника. Именно эти ожидания реаннексии территорий, отвоеванных Россией у Османской империи в 1877—78 и 1914—1917 гг., как говорилось в меморандуме, препятствуют попыткам турецкой оппозиции начать переговоры с Антантой [27]. Политическая ситуация в Закавказье английской разведке была /243/ известна до такой степени плохо, что Военный совет в апреле сделал заключение о необходимости налаживания телеграфной связи с Тифлисом и Тебризом в целях получения достоверной и своевременной информации о событиях в Закавказье и Северной Персии [28]. Показательно, что на переданное через Константинополь в столицы европейских держав сообщение о провозглашении Азербайджанским советом независимого государства, как и на переданное через Германию аналогичное грузинское заявление, английское иностранное ведомство не отреагировало.

      Так или иначе, ситуация в Закавказье была столь сложная, а интересы сторон так переплетены, что говорить о единой политике английского правительства в отношении различных закавказских властей не приходится. После распада ЗДФР и объявления о независимости Азербайджана ситуация в регионе еще больше усложнилась. 4 июня 1918г. правительство АДР заключило с Османской империей Договор о дружбе, который по сути поставил АДР в положение подданного Турции образования. Турецкое командование настояло на смене азербайджанского кабинета и роспуске Национального собрания, по условиям договора турецкие военные получили контроль над всеми азербайджанскими железными дорогами и портами [29]. В Гяндже, куда из Тифлиса переехало правительство АДР, начала формироваться Кавказская армия ислама, в которую вошли регулярные турецкие силы в количестве двух дивизий и азербайджанские соединения, формировавшиеся под контролем турецких инструкторов и укомплектованные турецким офицерским составом. Целью операции, ради которой создавалась армия, было отвоевать у большевиков Баку и создать единое Азербайджанское государство.

      6 июня Военный кабинет получил из Генерального штаба документ о возможном экономическом и военном значении Кавказа для стран германской коалиции. В нем указывалось, что кавказские ресурсы как в производстве зерна и мяса, гак и в добыче таких важных стратегических материалов, как грузинский марганец и бакинская нефть, могут заметно усилить экономику противника, а также что контроль над Кавказом «станет очередным шагом в реализации плана германских восточных амбиций. Их Багдадскую схему мы сумели нейтрализовать, но на Кавказе они могут найти альтернативу, а вместе с дунайским регионом владение кавказскими портами обеспечит им контроль над всем Черным морем. Следующим шагом после Кавказа станет выход через Каспий в Среднюю Азию» [30]. Важно отметить, что в самой Британии остро ощущалась нехватка бензина, так что в начале июля был издан специальный билль о нефтепродуктах и создан «Нефтяной фонд», ответственный за пополнение запасов этого стратегического военного сырья [31]. 17 июня было проведено совещание по среднеазиатским проблемам, на котором британские политики и военные приняли решение срочно принять меры к тому, чтобы прервать сообщение по Транс-Кавказской железнодорожной системе (Батум-Александрополь-Джульфа и Тифлис-Гянджа-Баку), находившейся к тому времени под полным контролем Германии и Турции [32].

      Угроза Индии, которая явно прослеживается в выводах и решениях экспертов, несомненно, ускорила решение начать военную операцию по защите Баку от турецкого наступления. Особенность ситуации с предотвращением занятия Баку турками или немцами была в том, что власть /244/ в Баку удерживал Бакинский совет, председатель которого С.Г. Шаумян признал Баку неделимой частью Советской России, следовательно, вести борьбу с врагами по мировой войне англичанам пришлось бы в союзничестве с большевиками. Можно утверждать, что сторонники признания власти большевиков среди английских политиков были. Причем не только среди военных, которых порой не смущали политические противоречия, если просматривалась военная выгода, но и в парламенте. Так, когда 24 июня 1918 г. в Палате общин обсуждался «русский вопрос», любопытное предложение об отношении к большевистскому правительству России высказал полковник Веджвуд, который в обстоятельном докладе сообщил, что президент США В. Вильсон склонен признать большевиков, и это ставит аналогичный вопрос перед британским правительством. «Это жизненно важный вопрос сегодня, поскольку Германия и в особенности Турция распространяют свое влияние через Россию, через Кавказ, через Туркестан до самых границ нашей Индийской империи. Сегодня усиливается их влияние в Персии и восточных провинциях Китая». Веджвуд предложил создать правительственную комиссию, целью которой должны стать мероприятия по улучшению отношений с Россией. Он высказал мнение, что необходимо убедить посланника М. Литвинова в том, что Россия должна обратиться к президенту Вильсону за помощью в борьбе с германской интервенцией, а любую попытку союзной интервенции в Сибири, на Севере или Юге России назвал бесплодной и вредной всему союзному делу. Кавказ в рассуждениях Веджвуда играл главную роль. Он утверждал, что принятие его предложения «особенно важно сегодня, когда англичане вынуждены перебрасывать свои силы с Месопотамского и Палестинского фронтов в Европу, чтобы удержать от германского наступления Западный фронт» [33]. Премьер Д. Ллойд-Джордж не стал комментировать предложение Веджвуда, но высказался по поводу российской проблемы, указав на хаотическую ситуацию с властью в границах бывшей империи [34]. В целом Палата общин оставила «российский вопрос» без каких-либо предложений правительству в отношении Кавказа.

      Военные в это время активно готовились к тому, чтобы не допустить турок и немцев в Баку. Переговоры с большевистскими лидерами Бакинской коммуны было поручено начать командиру английских сил в Персии казачьему атаману Л. Бичерахову, который после развала Кавказского фронта и мира с Турцией перешел на службу к англичанам. История этого «противоестественного» военно-политического союза отечественными исследователями достаточно хорошо изучена, однако что касается ее отражения в документах английских архивов, можно обнаружить, что материалов о решении Военного кабинета об отправке Л. Бичерахова в Баку нет. Оно полностью остается на совести командующего «Денстерфорс» генерала Л. Денстервилля. Денстервилль в своих мемуарах пишет: «Мы пришли к полному соглашению относительно планов наших совместных действий, на которые я возлагал большие надежды и о которых я здесь умолчу. Он (Бичерахов. — В. М.) вызвал большое изумление и ужас среди местных русских, присоединившись к большевикам, но я уверен, что он поступил совершенно правильно: это был единственный путь на Кавказ, а раз он только там утвердился, то и дело будет в шляпе» [35]. Знаменательное «умолчание» английского генерала оставляет историкам большой /245/ простор для фантазии. Примечательно и то, что председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян очень настойчиво убеждал большевистское руководство и самого В. И. Ленина н том, что Бичерахов симпатизирует большевизму и готов защищать Баку от турок [36], несмотря на то, что он являлся к этому времени кадровым английским генералом и получал для своего отряда продовольствие, амуницию, боеприпасы и деньги, что было хорошо известно С. Шаумяну [37].

      Л. Бичерахов был назначен командующим всеми войсками, которые смог мобилизовать совнарком для обороны Баку, хотя после прибытия из Астрахани большевистского отряда Г. Петрова последний был прикомандирован к Бичерахову в качестве комиссара. Этому странному военному тандему не удалось остановить турецко-азербайджанские силы Кавказской армии ислама, а 31 июля 1918 г. в Баку произошла смена власти. Бакинский совнарком был вынужден подчиниться решению Бакинского совета, передавшего власть новоизбранному органу, который первым делом принял решение о приглашении англичан для защиты Баку от турок, для чего в Энзели в тот же день была направлена делегация к генералу Л. Денстервиллю.

      Не случись в Баку политического переворота, в результате которого власть Бакинского совнаркома была свергнута и передана довольно странному учреждению, получившему наименование Диктатура «Центрокаспия», лидерами которого были бывшие члены Бакинской городской думы и главы совета моряков Каспийской военной флотилии, никакой английской экспедиции по спасению Баку проведено бы не было. Поэтому можно предположить, что целью Л. Бичерахова была не только военная помощь коммунарам в отражении турецкого наступления, но и подготовка смены власти в Баку.

      Это подтверждается той активной ролью, которую английский консул в Баку Р. Мак-Донелл играл в неудачной попытке свержения большевиков, разоблаченной 12 июня 1918 г. Существование планов Бичерахова и Денстервилля относительно смены власти в Баку могут доказать, скорее всего, лишь секретные документы британского разведывательного ведомства, пока нам недоступные. Секретность экспедиции Денстервилля подтверждает и то, что Военный кабинет практически ни разу не выносил на открытое обсуждение ее планы и цели, да и результаты неудачной операции по спасению Баку от германо-турок открыто не обсуждались. 15 октября 1918 г. на заседании Палаты общин разбирались вопросы присутствия английских войск в России, но когда либеральный депутат Кинг попросил дать «какую-нибудь информацию относительно сил, которые были направлены в Баку», спикер палаты ответил, что этот вопрос находится вне компетенции собрания [38]. Единственное, что позволили узнать депутатам, это то, что «все войска, бывшие в Баку, несмотря на значительные потери, были успешно выведены после героического сопротивления значительно превосходящим силам противника» [39]. Депутат Кинг 23 октября пытался узнать, была ли экспедиция в Баку санкционирована Генеральным штабом и одобрена советом Антанты. Па это депутат Макферсон заявил: «Ответ на первую часть вопроса утвердительный. Верховный совет Антанты определяет только общую политику, поэтому вторая часть вопроса некорректна» [40]. /246/

      Английская общественность была на удивление слабо знакома с событиями в Закавказье летом-осенью 1918 г., когда в Баку сражались силы «Денстерфорс», и даже депутаты парламента часто были вынуждены черпать информацию в прессе или из неподтвержденных источников. Так, 24 октября депутат Дж. Пиль спрашивал, какую позицию, дружественную или нет, занимали перед падением Баку и эвакуацией Денстерфорс местные армянские вооруженные силы. Р. Сесил ответил, что «в общественном мнении существует некоторое недопонимание относительно переговоров, которые вели с противником армянские лидеры в Баку. Правительство Его Величества было информировано, что эти переговоры были предложены генералом Денстервиллем, когда он увидел неизбежность падения города». На вопрос, почему из Баку пришло сообщение о предательстве армян, Сесиль не ответил, пообещав уточнить информацию [41].

      Можно быть уверенным, что если бы в Англии узнали, что Денстервилль сотрудничает с большевистским совнаркомом в Баку, это привело бы к скандалу и в правительстве, и в парламенте, поэтому падение Коммуны и взятие власти Диктатурой «Центрокаспия» в первую очередь было выгодно англичанам. Но в этой истории есть подоплека, на которую намекает тот факт, что Сесиль явно пытается оправдать действия армянских лидеров в Баку. Хорошо известно, что после распада ЗДФР Грузия приняла протекторат Германии, а Азербайджан практически стал политическим придатком Турции. В этих условиях Армения также пыталась найти для себя сильного иностранного защитника. Известно, что в июне армянская делегация была направлена в Вену с просьбой к австро-венгерскому правительству «взять под свою сильную защиту Армению» [42]. Однако в то же время армянские политики испытывали сильную тягу к Англии, среди лидеров Армении находилось немало англофилов. Поэтому не исключено, что и председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян, который находился в тесном контакте с лидерами Национального армянского совета в Закавказском сейме, а позже с правительством Армянской республики, вполне мог сочувствовать идее приглашения английских вооруженных сил для защиты Баку от турок. Одно письмо С. Шаумяна В.И. Ленину показывает, что председатель Бакинского совнаркома даже путает свои большевистские вооруженные силы с вооруженными силами дашнакской Армении. 23 мая 1918 г. он пишет: «Наши войска, застигнутые врасплох, не могут остановить наступление и 16-го сдают Александрополь. 17-го турки потребовали обеспечить им свободный пропуск войск в Джульфу, обещав не трогать население... Мы принуждены были согласиться на требования турок» [43]. Однако Карс и Александрополь в эти дни защищали вовсе не красные отряды коммуны, а национальные вооруженные силы дашнакского Армянского совета, входящие в состав армии «предательской» и «контрреволюционной» ЗДФР. С другой стороны, в Баку многие свидетели и участники событий называют войска коммуны просто армянскими.

      Хотя после падения коммуны С. Шаумян и печатал воззвания с проклятиями «дашнакам» и «контрреволюционерам», предавшим советскую власть английским империалистам, указанные выше факты, а также странное поведение совнаркома, добровольно сложившего с себя власт-/247/-ные полномочия 30—31 июля, позволяют предположить неискренность Шаумяна. В воззвании «Турецкие войска под городом», опубликованном в газете «Бакинский рабочий» 20 сентября, Шаумян обвиняет в падении коммуны и дашнаков, и командиров армянских вооруженных отрядов, и армянскую буржуазию, и шведского консула, и наемников английского империализма, проникших во флот, и «спасителя» Бичерахова. В этом же воззвании Шаумян, последовательно выступавший за развязывание гражданской войны, даже ценой жертв из «мусульманской бедноты» и угрозы перерастания гражданской войны в национальную резню, неожиданно заявляет, что Совет Народных Комиссаров «предпочел не открывать гражданской войны, а прибегнуть к парламентскому приему отказа от власти» [44]. Это очень непохоже на прежние его заявления, например в 1908 г.: «Мы отвергаем единичный террор во имя массового революционного террора. Лозунг «Долой всякое насилие!» — это отказ от лучших традиций международной социал-демократии» [45]. Не случайно И. В. Сталин, лучше других советских лидеров разбиравшийся в кавказских делах и непосредственно общавшийся с Шаумяном в дни Бакинской коммуны и ее падения, говорил в интервью газете «Правда»: «Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва... Они бросили власть, сдали ее врагу без боя... Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками» [46].

      В свою очередь, английские военные очень критично отозвались о действиях генерала Л. Денстервилля в Азербайджане. Главнокомандующий колониальными южно-африканскими войсками генерал-лейтенант Я. Сматс уже 16 сентября 1918 г., то есть на следующий день после падения Баку, представил в Военный кабинет секретный меморандум «Военное командование на Среднем Востоке», в котором написал: «Я оцениваю военную ситуацию на Среднем Востоке как очень неудовлетворительную... Если противник достигнет Центральной Персии или Афганистана к следующему лету, ситуация станет угрожать индийским границам... С этой точки зрения контроль над железной дорогой Багдад-Хамадан-Энзели и недопущение противника к Каспийскому морю является делом чрезвычайной важности. Баку уже наверняка потерян, но это не означает потерю Каспия... Ошибки наших командующих в этом регионе проистекают либо из некомпетентности, либо из неумения оценить ситуацию. Денстервилля послали в Баку для получения контроля над Каспием, но его усилия были потрачены, в основном, на другие предприятия» [47].

      После вывода английских войск из Баку и падения города под ударами сил Кавказской армии ислама британское правительство и общественность снова обеспокоилась темой «пантуранизма», угрожающего азиатским планам Англии в Закавказье и Средней Азии и, конечно же, алмазу в британской короне — Индии. Летом 1918 г. скорого крушения Турции и ее выхода из войны английские военные и политики не предполагали. Напротив, в августе Военный кабинет рассматривал планы мировой войны на 1919 год, причем некоторые эксперты утверждали, что следует иметь в виду и следующий, 1920 год. На заседании Имперского военного совета 1 августа 1918 г. Ллойд Джордж принял решение о разработке возможности вывода из войны Болгарии и Турции «дипломатическими /248/ мерами» [48]. О том же Я. Сматс говорил на заседании Имперского военного совета 16 августа. Он сказал, что не ожидает ничего хорошего от того, что война продлится в 1919 г., поскольку враг, даже медленно отступая на Западе, сможет сконцентрировать значительные усилия на Востоке, и он боится, что кампания 1919 г. тоже ничего не решит, и это подвергнет позиции Англии на Востоке еще большей опасности. И уж совсем безрадостно Я. Сматс смотрел на перспективы кампании 1920 г.: «Безусловно, Германия потерпит поражение, если война продлится достаточно долго, но не станет ли от этого нам еще хуже? Наша армия будет слабеть, и сами мы можем обнаружить, еще до окончания войны, что оказались в положении второсортной державы, сравнимой с Америкой или Японией». Сматс предлагал «сконцентрироваться на тех театрах, где военные и дипломатические усилия могут быть наиболее эффективны, т.е. против слабейших врагов: Австрии, Болгарии и Турции» [49].

      При этом английские военные и политики рассчитывали на то, что бакинский вопрос расстроит союзные отношения Турции и Германии. Для этого были основания, особенно после заключения 27 августа 1918 г. Германией дополнительного к Брестскому договора с Советской Россией, в котором Германия признавала Баку за Советами в обмен на поставку ей четвертой части бакинской нефти 50. Однако туркам германский МИД также предложил «сладкую пилюлю», пообещав в случае заключения Болгарией сепаратного мира с Антантой восстановить османское господство над этой страной. Об этом в Военный совет 4 октября сообщал политико-разведывательный отдел «Форин-офис» в меморандуме «Германо-турецкие отношения на Кавказе» II Таким образом, рассчитывать на распад германо-турецкого союза англичанам не приходилось, а соглашение немцев с большевиками можно было списать на тактическую дипломатическую уловку.

      Чтобы более компетентно воспрепятствовать протурецкой пропаганде на Востоке, разведывательному ведомству была дана задача подготовить подробное пособие по ознакомлению военных с «туранизмом» и «пантуранизмом», дабы показать все опасности этого движения для английской политики на Востоке. Довольно скоро было отпечатано объемное руководство, в котором были отражены история становления пантуранистской идеологии в Османской империи, обозначены все туранские народы, включая финно-угорские народности, тюркские народы Поволжья, Сибири, Китая, Средней Азии, Кавказа, Крыма [52]. Любопытно, что в число современных, по мнению авторов руководства, туранских народов попали русские летописные мещера и черемисы, а также совершенно былинные тептеры [53].

      Впрочем, новых «антипантуранистских» усилий англичанам прикладывать не пришлось. 30 октября 1918 г. на борту английского линкора «Агамемнон» было заключено перемирие между Османской империей и Великобританией [54], и Турция вышла из Первой мировой войны. Руководство по пантуранизму, напечатанное в ноябре, сразу же оказалось устаревшим. Политика Великобритании на Кавказе теперь имела перед собой другие цели: определиться в своих отношениях с белыми и красными вооруженными силами на Северном Кавказе и с признанием или непризнанием независимости Азербайджана, Грузии и Армении, которые /249/ объявили себя после поражения стран Центрального блока союзниками победившей Антанты. Эти задачи определяли споры и разногласия в Военном кабинете и парламенте Великобритании по «русскому вопросу» на Кавказе в 1919 году.

      Примечания

      1. National (British) Archives. War Cabinet (NA WC). CAB24/4. British Mission to Russia, June and July, 1917. Report by the Rt. Hon. Arthur Henderson, M.R P. 1—15, p. 6,12.
      2. МИХАЙЛОВ В. В. Противостояние России и Британии с Османской империей на Ближнем Востоке в годы Первой мировой войны. СПб. 2005, с. 123, 163.
      3. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов). — Клио. 2017, № 4 (124), с. 166—173.
      4. ЕГО ЖЕ. Российско-британское военное сотрудничество на севере Месопотамии в 1916—1917 гг.: планы и их провал. — Военно-исторический журнал. 2017, № 12, с. 68—73.
      5. NA WC. САВ24/4. Report of Cabinet Committee on War Policy. Part II. The New Factors. Russia, p. 107—108.
      6. ИГНАТЬЕВ А. В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль-октябрь 1917 г.). М. 1966, с. 371.
      7. МИХАИЛОВ В.В. Развал русского Кавказского фронта и начало турецкой интервенции в Закавказье в конце 1917 — начале 1918 гг. — Клио. 2017, № 2 (122), с. 143—152.
      8. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов), с. 171.
      9. ИГНАТЬЕВ А.В. Ук. соч., с. 13.
      10. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1. 7 ноября 1917 г. — 31 декабря 1918 г. М. 1959, с. 121.
      11. National (British) Archives. India Office Record (NA IOR). L/PS/18/D228. Synopsis of our Obligations to our Allies and Others. 6 Feb 1918.
      12. МИХАЙЛОВ B.B. 1918 год в Азербайджане: из предыстории британской оккупации Баку. — Клио. 2011, № 1 (52), с. 27.
      13. Декреты советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М. 1957, с. 335— 336.
      14. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии. Тифлис. 1919, с. 6—7.
      15. Там же, с. 221.
      16. МИХАЙЛОВ В.В. Османская интервенция первой половины 1918 года и отделение Закавказья от России. В кн.: 1918 год в судьбах России и мира: развертывание широкомасштабной Гражданской войны и международной интервенции. Сборник материалов научной конференции. — Тематический сборник международной конференции 28— 29 октября 2008 г. Архангельск. 2008, с. 186.
      17. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии, с. 310.
      18. Протоколы заседаний мусульманских фракций Закавказского сейма и Азербайджанского национального совета. 1918 г. Баку. 2006, с. 78—93.
      19. Документы и материалы по внешней политике..., с. 336—338.
      20. МИХАЙЛОВ В. В. Особенности политической и национальной ситуации в Закавказье после октября 1917 года и позиция мусульманских фракций закавказских правительств (предыстория создания первой независимой Азербайджанской Республики). — Клио. 2009, № 3 (46), с. 62—63.
      21. NA WC. САВ24/43/3725. Memorandum on Russia, by Lord R. Cecil. 18/E/128.
      22. NA WC. САВ24/43/ 3755. Turkey and other Moslem Countries. Weekly report by Department of Information. I8/OC/I6. /250/
      23. NA WC. CAB24/44/3882. British Intervention to Prevent Surrender of Batoum under Russo-GermanPeace Terms. 20/H/l.
      24. МИХАЙЛОВ В. В. Российские и британские вооруженные соединения в сражениях против турок при обороне Баку в 1918 г. — Клио. 2006, № 1 (32), с. 197—198.
      25. NA WC. САВ24/43/3721. Caucasus Situation. Telegram 52925 from D.M.I. to Caucasus Military Agent. 20/H/l.
      26. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Russia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      27. NA WC. CAB24/53/4701. Turkey. Memo by Political Intelligence Department “The Present State of mind in Turkey”. 18/0J/1.
      28. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Ruissia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      29. МИХАЙЛОВ В.В. К вопросу о политической ситуации в Закавказье на заключительном этапе Первой мировой войны. — Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2. Исторические науки. 2006. Вып. 4, с. 132.
      30. NA WC. САВ24/54/4883. Caucasus and its value to Germany. Note by General Staff. 18/E/98.
      31. NA WC. CAB24/56/5049. Draft of a Bill for obtaining Petroleum in the United Kingdom. 29/D/6.
      32. NA WC. CAB24/55/4940. Decision of conference on Middle Eastern Affairs held 17.6.18. at 10, Downing Street. 18/J/38.
      33. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 104. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 8 George V. House of Commons. Fifth Volume of Session 1918. Comprising Period from Monday, 17th June, to Thursday, 4th July, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—1984, col. 754—757.
      34. Ibid., col. 782.
      35. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Британский империализм в Баку и Персии. 1917—1918). Воспоминания. Тифлис. 1925, с. 164.
      36. ШАУМЯН С.Г. Избранные произведения в 2-х тт. Т. 2. М. 1978, с. 323—324.
      37. Там же, с. 343.
      38. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 110. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 9 George V. House of Commons. Eighth Volume of Session 1918. Comprising Period from Tuesday, 15th October, to Thursday, 21st November, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—3475, col. 13.
      39. Ibid., col. 279.
      40. Ibid., col. 765.
      41. Ibid., col. 889.
      42. «Мы обращаемся с покорной просьбой соизволить принять под свою мощную защиту нуждающуюся в этом Армению». Послание уполномоченного Армянской Республики А. Оганджаняна министру иностранных дел Австро-Венгрии И.Б. фон Райежу. 1918 г. (подг. текста, предисловие и примечания В.В. Михайлова). — Исторический архив. 2018, №5, с. 182—188.
      43. ШАУМЯН С. Г. Ук. соч., с. 279.
      44. Там же, с. 402—407.
      45. Там же, с. 259.
      46. ПУЧЕНКОВ А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). М. 2016, с. 153.
      47. NAWC. САВ24/63/5700/. Military Command in the Middle East. Memo by Lt.-Gen Smuts. 16 September, 1918.18/J/38.
      48. National (British) Archives. Imperial War Cabinet (NA IWC). CAB 23/44a. Committee of Prime Minister. Notes of Meetings. June 21 — Aug. 16. Minutes of a Meeting held at 10 Downing Street, S.W. on Thursday, August 1,1918 at 11 a.m.
      49. NAIWC. CAB23/145. Minutes of Meetings Aug. 13 — Dec. 311918. Minutes of a Meeting at 10, Downing St. on Wednesday, 14th August. 1918. /251/
      50. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1, с. 444.
      51. NAWC. САВ24/66/5908. Turco-German Relations over the Caucasus. Memorandum by Political Intelligence Department (4.10.1918. Turkey /006).18/OJ/14.
      52. NA IOR. L/MIL/17/16/25. A Manual on the Turanians and Pan-Turanianism. Nov. 1918. P. 1—258+maps.
      53. Ibid., p. 193—194.
      54. Международная политика в договорах, нотах и декларациях. Часть II. От империалистической войны до снятия блокады с Советской России. М. 1926, с. 188—190.

      Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.