Вяткин В. В. Алексей Иванович Мусин-Пушкин

   (0 отзывов)

Saygo

Вяткин В. В. Алексей Иванович Мусин-Пушкин // Вопросы истории. - 2013. - № 9. - С. 20-32.

В истории отечественной культуры и Русской православной церкви неизгладимо имя Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. Жизнь его уникальна: эффективный и честный труд чиновника он совмещал с культуртрегерством; не только общество, но и церковь остро нуждалась в подобных высоко просвещенных деятелях. Одна лишь находка и публикация им "Слова о полку Игореве" говорит о многом.

Существуют разные взгляды на его труды и личный облик. Уже в 1824 г., спустя семь лет после смерти Мусина-Пушкина, К. Ф. Калайдович подал поводы для его обвинений, заявив, что тот получил Лаврентьевскую летопись из Рождественского монастыря во Владимире, что противоречило объяснению самого Мусина1, которого стали винить в присвоении монастырских рукописей. В советский период в том же смысле выступил Л. А. Дмитриев. В 1964 г. происходила дискуссия о предполагаемой фальсификации "Слова...", причем эта версия А. А. Зимина была отвергнута2. Более сдержанно о "вине" Мусина писал в 1988 г. В. П. Козлов, заявивший об "изъятии" им рукописей из церковных хранилищ, хотя как будто и оправдал, назвав изъятие "традиционным способом собирательства"3. В последнее время вышла наиболее благожелательная работа о Мусине А. И. Аксенова. Но и версии о присвоении рукописей все еще распространяются, Мусина продолжают осуждать: "ловкий царедворец", "предприимчивый вельможа", искавший "максимальной для себя выгоды" и др. Будем считать, что полемика не завершилась. Дальнейшие исследования прольют новый свет на проблему. Важно также изучить деятельность Мусина в Синоде, о чем пока известно мало. Ведь именно в этот период он обрел "Слово о полку Игореве".

Johann-Baptist_Lampi_Musin-Pushkin..thum

Alexei_Ivanovich_Musin-Pushkin_by_Lampi.

Представитель знатного дворянского рода, Мусин родился в Москве 16 марта 1744 года. Не будет преувеличением сказать, что он получил прекрасное для своего времени образование. Сначала - домашнее, а в возрасте 13 лет он поступил в Петербургскую артиллерийскую школу, ставшую в 1758 г. еще и инженерной. В начале 1760-х годов в ней преподавал Я. П. Козельский, энциклопедист и просветитель, увлеченный идеей о справедливом обществе без крепостного права и религиозного мракобесия. Преподавание в школе было поставлено на высоком уровне, воспитанникам выписывали иностранные периодические издания. То было героическое для России время побед над Пруссией, в Семилетней войне. О военной доблести мечтали многие: не избежал этого и юный Мусин. По окончании школы он проходил военную службу. Но время сражений миновало. Вершиной армейского успеха стало адъютантство при влиятельнейшем генерал-аншефе Г. Г. Орлове, фаворите Екатерины II. Казалось, перед Мусиным открывались блестящие перспективы на военном поприще, но в 1772 г. Орлов был отправлен в отставку. Пришлось уволиться и Мусину - уволиться "в чужие края"4.

В 1772 г., освободившись от службы, он отправился в путешествие по Европе, побывал в Германии, Нидерландах, Англии, Франции, Швейцарии и Италии. Хорошее знание языков помогало в общении с зарубежными деятелями культуры. В Европе он начал свой дневник - "Повседневные записки", больше рассуждая о "художествах", но делая заметки также и о сведениях "исторических и политических". Променады по Европе немало значили в формировании мировосприятия русской интеллигенции той поры. Лучшие ее представители, как Мусин, странствуя на чужбине, укреплялись в любви к отечеству, подобно Н. М. Карамзину, который в "Письмах русского путешественника" признался: "Было время, когда я, почти не видав англичан, восхищался ими... Теперь вижу англичан вблизи, отдаю им справедливость, хвалю их - но похвала моя так холодна". И вот Карамзин восторгается: "Берег! Отечество!.." ("Повседневные записки", увы, не дошли до наших дней.)

Вернувшись на родину в 1775 г., Мусин состоял при дворе в звании церемониймейстера; в 1784 г. он дослужился до действительного статского советника и занимал ответственные должности; в 1789 г. он был поставлен управляющим привилегированным учебным заведением - Гимназией (в дальнейшем Корпус) чужестранных единоверцев, открытой первоначально при той Школе, где учился Мусин, но в 1783 г. ставшей самостоятельной. Сюда поступали греческие мальчики, становившиеся по окончании учебы офицерами, подготовленными для участия в решении "Восточного вопроса". При корпусе была своя типография. Благодаря Мусину, попавшему в знакомую ему обстановку, обучение "единоверцев" улучшилось. Прекрасная библиотека пополнялась литературой на разных языках, для занятий естественными науками приобретались физические инструменты. Обстановка интеллектуального подъема требовала таких шагов. Одновременно Мусин старался о духовном воспитании своих подопечных. В 1793 г. он добился, чтобы одна из церквей была передана в ведение Корпуса, и позаботился об утвари для нее5. В 1795 г. в Корпус поступило 40 икон, хранившихся в синодальном архиве6. Педагогическая деятельность Мусина успешно развивалась.

В 1793 г. он получил чин тайного советника. Но на чиновничьей стезе вся широта его натуры не раскрывалась. С наибольшим интересом он посвящал свои усилия археологии, текстологии, нумизматике, публикации памятников старины: "Изучение отечественной истории с самых юных лет было одно из главнейших моих упражнений"7.

Мусин собрал богатую коллекцию монет и старинных рукописей, многие бумаги выдающихся россиян: митрополита Ростовского Димитрия (Туптало), В. Н. Татищева, И. Н. Болтина, И. П. Елагина и др. Летопись патриарха Никона, правленная патриархом, также оказалась в руках Мусина. В 1791 г. он купил "великую кучу" уникальных материалов - архив историка П. Н. Крекшина, включая бесценный "Летописец преподобного Нестора...", известный как Лаврентьевская летопись, а также "Журнал" Петра I (собственноручные его записки) в 27 книгах и многое другое. "Немалыми трудами и великим иждивением"8, как говорил он сам, сформировалась эта коллекция. Потребовалось создать хранилище древностей. Для размещения нумизматических редкостей он завел "мюнцкабинет", где хранилось и "сребро Ярославле". Для своего собрания книг он получал целые библиотеки, как книги профессора Московского университета А. А. Барсова.

О коллекционерстве Мусина знали современники. Поэт Г. Р. Державин подарил ему ряд своих автографов. Коллекция пополнялась и благодаря Екатерине II, передавшей ему, в частности, ряд своих записок для нового Уложения. Порой помогали родственные связи. Супруга Мусина Екатерина Алексеевна приходилась племянницей влиятельному М. Н. Волконскому. Для приобретений в древних русских городах он "учредил комиссионеров", приказав им платить "щедро" за покупки, предназначенные для коллекции9.

В увлечении стариной Мусин не был одинок, сформировав "Кружок любителей отечественной истории", с которым был связан Карамзин. Теоретической базой кружковцев стали взгляды историка Татищева. Участники кружка ставили себе задачей пропаганду знаний о прошлом и считали историю сильным средством воздействия на народ: эпоха Просвещения влияла и на их деятельность. А трудов требовалось много: в XVIII в. российская историческая наука лишь зарождалась.

По свидетельству С. В. Мещерской, он "был любитель всего, достойного замечания", и даже "покровитель всего хорошего"10. Протопоп Архангельского собора Московского кремля Петр Алексеев писал о "достохвальном к редким рукописям любопытстве" "любезно почитаемого ото всех господина обер-прокурора" - Мусина-Пушкина. Одновременно протопоп "порадовался, что из светских людей есть еще особы, занимающиеся не суесловием, а полезными для слышания беседами"11. И действительно, собеседники Мусина, открывая для себя много нового в истории России, проникались гражданственными чувствами. Сын его Владимир стал декабристом.

Обладая тонким эстетическим вкусом, Мусин собрал коллекцию европейской живописи, включая полотна Леонардо да Винчи, Рафаэля, Корреджо, Рубенса, других великих мастеров, обширную портретную галерею. В коллекции были также эстампы и бронза, приобретенные в Европе. В 1785 г. он был избран почетным членом Академии художеств, а в дальнейшем стал ее президентом. На поощрение академических членов - авторов лучших работ он жертвовал собственные средства, поддерживая отечественную художественную школу. В 1797 г. за счет его жалованья премировали скульптора М. И. Козловского, автора группы "Минерва с гением", живописцев А. Е. Мартынова, писавшего виды Италии, и В. Л. Боровиковского, создавшего портреты Бутурлиных. Скульптор получил 500 руб., живописцы - по 200; Боровиковскому Мусин заказал портрет своей жены. В XVIII в. русское светское искусство лишь прорастало, и такая поддержка значила много. Президент-меценат заботился и об академической библиотеке, пополнении ее фондов. Он добился, чтобы профессура Академии была преимущественно русской; в 1796 г. для подкрепления ее средств предложил выдавать ученикам лишь половину выручки от продажи их работ, чтобы остальное шло в казну12. Но не все шло гладко; известно, что не сложились у него отношения с художником Д. Г. Левицким. Но кто сможет избежать конфликтов? Конец президентства был омрачен и кражей вещей, поступивших из Корпуса единоверцев.

В 1789 г. президент Российской Академии наук Е. Р. Дашкова ввела его в Академию действительным членом13. Надежды, возлагаемые на него, он оправдал. Занимаясь российской историей, Мусин написал "Историческое исследование о местоположении Тмутараканского княжения", "Историческое замечание о начале и местоположении... Холопья городка" и др. В этих его опытах А. И. Аксенов усматривает "корни будущего исторического краеведения"14. Особенно много Мусин сделал для изучения истории и топографии Ярославской, Новгородской и Тверской земель. Достигнутые им успехи в науке получали признание, Московский университет избрал его своим почетным членом.

Екатерина II благоволила к нему; по свидетельству княгини Мещерской, императрица "ценила его дарования и даже пользовалась собранием его книг и рукописей"15, ждала от него всего, что ей пригодилось бы при составлении "Записок касательно российской истории"; со своей стороны, она передала ему немало интересных исторических материалов, с тем чтобы важнейшие из них были напечатаны в предоставленной ему типографии Горного корпуса. Черновики к ее "Запискам" тоже попали к Мусину. Порой именно через него она оказывала влияние на деятелей культуры. По ее желанию он поручил Н. Н. Бантыш-Каменскому составить историю униатов, которые в ходе разделов Польши стали во множестве российскими подданными.

Нравственный облик Мусина привлекал многие симпатии; Екатерина II признавала его добродетели; известен случай, когда ей пришлось извиняться перед ним: кланяясь ему, она коснулась рукой земли. О том, что он "носил нарочитое благоволение императрицы"16, писал Державин. И нужно признать, она разбиралась в людях.

Среди тех, кто адресовал ему слова благодарности, были и духовные лица, со многими из которых он имел "короткое знакомство и обращение"17. В феврале 1797 г. митрополит Санкт-Петербургский Гавриил (Петров) просил архимандрита Мелхиседека (Короткова): "Свидетельствуйте мое почтение... его превосходительству Алексею Ивановичу"18; епископ Тамбовский Феофил (Раев) называл Мусина своим "милостивым покровителем"19. Архиепископ Астраханский Никифор (Феотоки) подарил ему редкое греческое Евангелие, архиепископ Екатеринославский Иов (Потемкин) - "многочисленные редкие книги", добытые в Польше. От архиепископа Ростовского Арсения (Верещагина) он получил ростовские и ярославские письменные древности. Еще один иерарх - епископ Архангельский Аполлос (Байбаков), признавая его личные достоиства и ученые заслуги, завещал Мусину ряд книжных раритетов.

Его обер-прокурорские труды в Синоде начались 26 июля 1791 года. Ранее занятые посты за ним сохранялись. Назначая Мусина в церковное ведомство, Екатерина II учитывала в частности и его коллекционерскую практику. 11 августа она приказала собирать в Синоде древние рукописи и старопечатные книги, изымая их в церквях и монастырях. Мусин понимал, момент благоприятный: в богослужении переходили на печатные книги, отчего высвобождались многие рукописи. Дело пошло быстро, провинция не заставила себя долго ждать. Никифор (Феотоки) сообщил в августе 1791 г., что в библиотеке Астраханской духовной семинарии обнаружены две рукописи. В одной из них излагалась история России со времен Алексея Михайловича до Петра III с "предосудительным" высказыванием о последнем20. Поступали и более древние сочинения. Можно представить, как радовался Мусин-историк находкам бесценных сокровищ культуры. Но характерно, что, располагая столь большими возможностями, он помогал материалами и другим историкам. В 1795 г. с санкции Мусина к летописям из библиотеки Московской синодальной конторы был допущен профессор Московского университета Х. А. Чеботарев21. Но будет ошибкой думать, что его поставили обер-прокурором для собирательства.

Об обстоятельствах выдвижения Мусина в Синод свидетельствовал Бантыш-Каменский. По его словам, об этом назначении "неотступно просили" фаворита императрицы Г. А. Потемкина "синодалы"22. Зная о широких светских интересах и запросах Мусина, они рассчитывали на его безразличие к внутрицерковным делам, чтобы держать все в своих руках, что при Екатерине II однажды уже случилось. Но он подошел ответственно и к новым своим обязанностям, во многом оправдывая надежды императрицы на развитие, в интересах государства, обер-прокурорского контроля. Вполне закономерно, что по поводу назначения Мусина в 1794 г. главой Академии художеств иные синодальные члены стали просить императрицу об освобождении его от обер-прокурорской должности. Они жили по своим, корпоративным правилам: талантливый и честный Мусин им оказался не нужен.

Особое мнение имел Гавриил (Петров), писавший тогда же Екатерине II: "Время довольно открыло его (Мусина. - В. В.) благорасположение к наблюдению истины, твердость намерений, удаленную от пристрастия, приверженность к Церкви, порядочное течение дел. Ныне, услышав, что он пожалован президентом Академии художеств, Синод просит Ваше Императорское Величество оставить его и при Синоде обер-прокурором". Это, добавил Петров, "составит и для Синода и для просителей особливое счастье"23. Тем не менее в Синоде обнаружилось недоброжелательство к Мусину.

Учредив в 1722 г. должность синодального обер-прокурора, Петр I рассчитывал на его контролирующую функцию, не ставя целью расширение его полномочий. Индивидуальное начало в лице обер-прокурора добавлялось к коллегиальному (синодальному присутствию), мирское - к иерархическому, причем не для борьбы, а для объединения сил.

Но государство, созданное Петром, наращивая свой потенциал, не было застраховано от бюрократизации во всех его частях, не исключая прокуратуры. К тому же правовая культура архиереев, само их уважение к закону оказались ничтожны, и Синод был обречен на внутренние коллизии, противостояние синодального присутствия и главного церковного чиновника, долгую "борьбу за преобладание". Еще первые обер-прокуроры24 столкнулись с мощным сопротивлением синодальных архиереев. Но стремление к законности, осторожность в действиях позволяла обер-прокурорам играть в церковных делах благотворную, созидательная роль. Мусин, несмотря на выступление против него, остался в Синоде.

Он был детально осведомлен в обстоятлеьствах церковной жизни, о чем знал и Гавриил (Петров), и другие представители духовенства. В 1793 г. он описал ущерб, причиненный пожаром московскому Рождественскому "девичью" монастырю, и составил смету на восстановительные работы. При изучении дела обнаружилось, что настоятельница не доложила по церковным инстанциям о пожаре, и Мусин предложил Синоду обязать все церковные структуры сообщать "с первой почтой" обо всех чрезвычайных происшествиях, что Синод и исполнил25. В 1794 г. через Мусина прошли дела об исправлении ветхостей ставропигиальных Ново-Иерусалимского и Бизюкова монастырей26. В 1795 г. по ходатайству обер-прокурора был воссоздан Симонов монастырь в Москве, закрытый в 1771 г. для превращения в чумной госпиталь27. Почему-то никто из синодального присутствия не проявил такой заинтересованности, хотя страшная эпидемия не возвращалась.

Могло казаться, ничто не ускользает от его взгляда. В 1796 г. прокурор Синодальной конторы Л. И. Сечкарев получил от Мусина предписание исследовать известия о "якобы бываемых" новых чудесах при гробницах митрополитов Киприана и Фотия в Успенском соборе Московского кремля28. Примерно тогда же он предложил Синоду разобраться с чудесами, будто бы происходившими в Успенском соборе Пскова29. В то время множились разглашения ложных чудес. Мусин же хотел лишь проверенной информации, желая вести дела по-настоящему эффективно. Эпоха Просвещения с ее рационализацией мышления налагала отпечаток на его труд.

Повседневно он ставил генерал-прокурора Сената в известность о событиях церковной жизни, о таких фактах, как смерть архиерея, казус в браке высокопоставленного лица и др.30 Неотступное участие государства в церковных делах отвечало условиям эпохи и требовало такого взаимодействия, сближения с генерал-прокурором А. Б. Куракиным. Вместе с ним Мусин делал предложения Синоду; сотрудничество Синода с Сенатом как задачу ставил пред обер-прокурором еще Петр I.

Используя свою власть и влияние, Мусин вникал и в кадровые перестановки. В 1792 г. при его участии архимандрит Иоанникий (Заварицкий) был переведен из Нижнего Новгорода в Донской монастырь, причем по просьбе светского лица. В том же году, продвигая своего протеже на пост архимандрита Ново-Иерусалимского монастыря, Бантыш-Каменский сообщил Куракину: "Сегодня пишу о сем Алексею Ивановичу г. Пушкину и, прося его о доставлении сего места сему, а не другому..."31. В 1792 г. Мусин занимался также определением архимандрита в Толгский монастырь близ Ярославля32, недалеко от которого располагалось его имение.

Влиятельное положение в нескольких учреждениях позволяло Мусину проводить перестановки. В 1795 г. не без его участия коллежский регистратор П. Вохмин был переведен из Академии художеств на канцелярскую работу в Синод, а в 1797 г. сановник проявил трогательную заботу о дьячке Павле Петрове, и его взяли на службу в ту же Академию33. Троих мастеровых из Московской синодальной типографии отдали в типографию Корпуса единоверцев, которую снабдили и церковными литерами34 и медными досками, выгравированными в Академии художеств. При этом не пострадали церковные интересы: в 1795 г. в Корпусе печатали летопись митрополита Димитрия (Туптало), затем - труды епископа Тихона (Соколова), тоже чтимого православными, и проповеди епископа Амвросия (Подобедова)35. Через обер-прокурора Мусина церкви помогала и Академия наук: Дашкова снабдила грузинским типографским шрифтом епископа Моздокского. Уже через два месяца после назначения Мусина обер-прокурором Академия издала по "требованию" Синода "Латинскую грамматику". Когда Академия испытывала трудности с изданием своих книг, их для нее печатала синодальная типография36.

Таким образом, Мусин умел построить отношения сотрудничества между разными ведомствами, руководствуясь отнюдь не личными целями. Возможности обер-прокурора в этом плане были велики, и это понимали в Синоде. Как заметил профессор Казанской духовной академии Ф. В. Благовидов, членам синодального присутствия приходилось "подчиняться влиянию Мусина-Пушкина и исполнять самые разнообразные предложения прокуратуры"37. Прокуратура развивалась и крепла, и Мусин занимал ключевое положение в церковном ведомстве.

Но позиция императрицы, старавшейся не стеснять "синодалов" в чисто церковных вопросах, влияла на деятельность Мусина в Синоде. К тому же она всегда могла связываться с синодальными членами и без посредничества обер-прокурора; такой порядок культивировал и Павел I, при котором Мусин тоже служил (правда, недолго). Приходилось искать свои пути, усиливавшие влияние обер-прокурора на канцелярском поприще, отсюда стремление "забирать в руки делопроизводство Синода" (неслучайно в 1795 г. он выступил с почином напечатать Инструкцию о делопроизводстве)38, что способствовало бюрократизации прокуратуры. Но бюрократизация усиливалась во всем самодержавном государстве.

Замечая изменения во взглядах императрицы, Мусин немедленно на это реагировал. Известен его циркуляр епархиальным архиереям о необходимости цензуровать все намеченные к произнесению проповеди. Требовалось противодействовать распространению "вольнолюбивых" идей в России - из опасений, связанных с Французской революцией XVIII века. Борясь за политическую выдержанность проповедей, он подчеркивал и важность их риторического качества39. Архиереи его понимали. Епископ Старорусский Афанасий (Вольховский) сообщил Мусину о своем распоряжении о том, чтобы проповедники, основываясь на Священном писании, не касались политических тем. Нашлись, однако, и несогласные. Один из архиереев заявил обер-прокурору, что цензура охладит пыл проповедников, но Мусин возразил, что предварительная цензура лишь освободит проповедников от опасностей40. Лучших церковных ораторов он замечал, как протопопа из Харькова Андрея Прокоповича, чьи проповеди благодаря ему были напечатаны в синодальной типографии41. Здесь угадывается влияние просветителя С. Е. Десницкого, писавшего о значении проповедей.

Укрепление дисциплины в Синоде, да и во всем церковном управлении, Мусин также считал своей задачей. Узнав, что митрополит Московский Платон (Левшин) просит оставить вместо себя в Синоде своего викария Серапиона (Александровского), епископа Дмитровского, Мусин предложил объявить Левшину выговор42. Ту же линию он проводил и в отношении других "синодалов". Наводя порядок, он настаивал, чтобы дела подписывали все, кто в них упомянут43, принимая на себя ответственность за принимаемые решения.

Деятельность всех синодальных чиновников оказалась под его пристальным контролем. Прокурору Московской синодальной конторы он напомнил в 1795 г., чтобы по всем делам связывался именно с ним, что вытекало из Инструкции обер-прокурора. Требовал, чтобы без его ведома и руководящих указаний в синодальной канцелярии ничего не делалось, чтобы, "под опасением взыскания", без его санкции "ни под каким видом" никому не выдавались синодальные дела44. Того же требовал и другой обер-прокурор С. В. Акчурин, работавший в Синоде раньше.

И если тем самым Мусин, как пишет Аксенов, "закрывал для широкого пользования... материалы монастырских архивов, поступавшие в Синод... сконцентрировав в своих руках монопольное пользование этими источниками"45, то по сути речь идет об элементарном порядке, наводя который, Мусин ссылался на "Генеральный регламент", узаконивший хранение служебной тайны46.

Строгость строгостью, но Мусин умел и поощрять. В 1793 г. он провел повышение жалованья канцелярским служащим Синода47. Требуя от других, сам обер-прокурор был образцом уважения порядка. В синодальном делопроизводстве есть любопытный документ - прошение супруги Мусина Екатерины Алексеевны об удалении за оформление незаконных браков священника Михаила Дементьева, служившего близ Калуги48. Понятно, почему поднять вопрос следовало именно ей: Мусин мог и сам решить проблему, тем более что ею уже занимался, предложив Синоду в 1792 г. объявить по епархиям о недопустимости незаконных венчаний49, но он предпочел не испытывать свою административную мощь на провинциальном "попе". К тому же, трудясь рядом с блистательными женщинами - Екатериной II и Екатериной Дашковой, он не был ретроградом в женском вопросе. Да и ценности Просвещения, возвышающие личность женщины, не были ему чужды.

Постепенно ширился круг его забот. В 1792 г. он определял место рукоположения в епископы архимандрита Иова (Потемкина), в 1794 г. занимался пересылкой ризниц "в разные места", оказанием денежной помощи палестинскому духовенству, снабжением утварью синодальной церкви, позже - ремонтом синодальных шлюпок и многими другими делами, чаще далекими от собирательских увлечений50. Оторваться от дел было сложно, на каждую отлучку "в свою деревню", в Ярославскую губернию, требовалось "всемилостивейшее" высочайшее разрешение. Поддерживая связь с епархиями, Мусин продолжал курс предместников, старавшихся контролировать положение на местах, осведомляясь о всем значимом в церковной жизни51. В 1795 г. в Синод был вызван для объяснений секретарь Московской духовной консистории. Дело прошло через обер-прокурора52: прокуратуре предстояло развиваться, и Мусин участвовал в определении пути ее развития.

Имущественные дела Синода тоже попали под его контроль. По его приказу синодальные шлюпки перешли в ведение Адмиралтейств-коллегии53, благодаря чему он разгружался: хлопоты о ремонте шлюпок отпадали. Но оставались другие хозяйственные заботы: ремонт печей в синодальном здании, заготовка дров и др. - хозяйственного управления при обер-прокуроре пока не имелось. В его руках находились и синодальные финансы, что позволяло крепить материально обер-прокурорскую институцию. Но ни в каких финансовых нарушениях его не винили - не в пример его предшественнику обер-прокурору П. П. Чебышеву; была бы зацепка - "синодалы" точно воспользовались бы ею, силясь уничтожить прокурорский надзор над собой.

По сути, все расходы шли через Мусина. Деньги, ассигнованные в 1792 г. епископу Иову (Потемкину), доставлялись получателю через обер-прокурора54, мимо не проходили и финансовые мелочи. Когда в 1794 г. Синод решил выписать для себя газеты, то потребовалось распоряжение Мусина об оплате. В распоряжении указывалось, что оплата пойдет из средств, выделяемых на канцелярские расходы55. Он был строгий финансист: расходы Синода поверял по ведомостям56. Строгий надзор вела и его канцелярия, запросившая в 1795 г. сведений, когда и за какое время выдали деньги служащим типографии57.

Контроль над деньгами означал реальную власть, синодальные архиереи же бесконтрльного распоряжения деньгами лишились. Не случайно Платон (Левшин) возмущался: "Митрополит... Гавриил и обер-прокурор Пушкин в Синоде делали, что хотели"58. Здесь, конечно, видно преувеличение, вызванное обидой и неуваженными притязаниями. Все-таки обер-прокурор, имея схожие с "синодалами" взгляды на церковное управление, был дипломатичен и "любезно обходителен"; избегая конфликтов с ними, он порой закрывал глаза на их злоупотребления и служебную неисправность. Дела об архиерейских беззакониях приходилось возбуждать лишь по приказам высшей власти, а не по желанию обер-прокурора.

Более того, Мусин был благодетелем иерархов. Пятеро из них удостоились по его ходатайствам золотой медали по случаю мира со Швецией59. В 1795 г. он добился прибавки жалованья двум провинциальным иерархам, включая грузинского архиепископа Варлаама (Эристова)60. Не забыл Мусин и Гавриила (Петрова), который в 1796 г. по его ходатайству получил синодальное жалованье за время пребывания в епархии. Кроме того, Петрову были возмещены траты на изготовление серебряных окладов к иконам, поднесенным им членам царского дома61. Благодетелем и здесь выступал Мусин. Для богослужений киевского иерарха он изготовил две серебряных рипиды на собственные средства62. Составляя автобиографию, он, естественно, умолчал о своей благотворительности.

И делал он не "что хотел", а исходя из своего понимания интересов страны. О должностных его злоупотреблениях не возникало подозрения.

Архиереи считались с весом обер-прокурора и видели в нем свое непосредственное начальство. В 1795 г. митрополит Киевский Самуил (Миславский) именно к нему обратился за разрешением сделать заказ в типографии Клево-Печерской лавры63.

На "синодалов" влияли и личный пример, собственная инициатива обер-прокурора. Именно ему принадлежала идея в 1796 г., по случаю победы над Персией и взятия Дербента, провести благодарственные богослужения в Казанском соборе, других храмах Петербурга64. Когда в 1792 г. Синод решил подарить ему 25 экземпляров новоизданной книги, он, проявив скромность, согласился лишь на 1565. Можно отметить и проявления его гуманизма, необычные для тех лет. Однажды, отмечая его заслуги, Павел I подарил ему тысячу крепостных крестьян. Но, "отличный хозяин" и "отец своих подданных", как свидетельствовали современники, он все же отказался от дара, - явив этот пример тогда, когда архиереи приняли в штыки секуляризацию церковных имений; это был пример членам синодального присутствия, всем владельцам крепостных. Узнав об отказе, император наградил его графским титулом. Черты действительного благородства запечатлел в его облике художник И.-Б. Лампи Старший, написавший портрет Мусина. Он не был лишен и дара слова, помимо незаурядных способностей имел также импозантную внешность, что было не лишним для должностей, которые он занимал.

Находясь за обер-прокурорским столом, он не замыкался на чисто церковных делах, положив немало трудов на благо двух Академий, руководя Корпусом единоверцев, разными культурными начинаниями, что требовало большого напряжения.

Влиятельный пост в церковном ведомстве помог ему в сборе древних рукописей, в розыске памятников отечественной старины. В апреле 1792 г. от имени императрицы он потребовал от епархиальных архиереев и настоятелей ставропигиальных монастырей известий о кладбищенских и из других мест надписях и записках касательно знатнейших персон, "особливо из государевой фамилии" - по случаю их погребения "или по другим обстоятельствам". Письму придавалось важное значение, и оно содержало указание: "Если же бы и не оказалось их, то и о том меня уведомить"66.

Собирание древних рукописей и старопечатных книг, поиск памятников прошлого стал одним из главных направлений его деятельности. Сотрудничество с просвещенным протопопом П. Алексеевым оказалось при этом отнюдь не лишним.

Уже к 1793 г. Мусин располагал более чем 1700 рукописями, богатейшим собранием книжных раритетов.

Решению исследовательских задач помогала Синодальная библиотека, но он не хозяйничал в ней. В 1796 г. ему подарили "Кормчую книгу" из ее фондов - но с разрешения синодального присутствия67. Кроме того, ему были доступны церковные и монастырские книгохранилища. В 1794 г. прокурор Синодальной конторы получил его ордер, которым предписывалось "справиться о "Великих Четиях-Минеях" Макарьевских, имеющихся в библиотеке... Успенского собора: из коих источников почерпал он... Макарий (митрополит Московский в XVI веке. - В. В.), запасы, составляющие 12 Миней его, и оное отыскивать в двух библиотеках". Инициатива исходила от императрицы: интересуясь историческими вопросами, она хотела обратиться к этим источникам68.

Как собиратель и публикатор, Мусин познакомил мир с великими памятниками: "Русской правдой", "Словом о полку Игореве" и др. Усилиями Мусина открывались все новые грани древнерусской старины, уже забытой к тому времени. В 1792 г. он издал "Историческое разыскание о времени крещения великой княгини российской Ольги" архиепископа Евгения (Булгари), затем "Духовную великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха детям своим". Публикации Мусина укрепляли патриотические чувства в пору известных побед России; эта его деятельность остается немеркнущей заслугой перед мировой культурой.

Честь открытия "Слова о полку Игореве" принадлежит именно Мусину - "известному любителю и собирателю русских древностей"69. В 1795 г. один из его комиссионеров, как заявил Мусин, купил у бывшего архимандрита Спасского монастыря в Ярославле Иоиля (Быковского) сборник рукописей, где и оказался список со "Слова". Копию его Мусин немедленно передал императрице. А сам взялся за исследование драгоценной находки, прибегая к помощи своих ученых друзей - Н. Н. Бантыш-Каменского, А. Ф. Малиновского (к тому времени директора Московского архива Министерства иностранных дел) и др. Рукопись изучал и Н. М. Карамзин, не усомнившийся в ее подлинности. Судьба выделила исследователям рукописи только 17 лет - найденный список сгорел в 1812 году. Будто предчувствуя грядущую утрату, Мусин самостоятельно изготовил новый список, намереваясь напечатать его. Текст, доставшийся ему, был местами неразборчив и содержал искажения, допущенные переписчиками. Не располагая точным текстом, Мусин вынужден был редактировать, и здесь он не был застрахован от ошибок. Но предпринятую сложную работу выполнил целиком. Когда, наконец, "Слово" вышло из печати, это событие вызвало немалый общественный резонанс. Когда мы вспоминаем о "Слове", неизбежно всплывает и имя его публикатора.

8 июля 1797 г., спустя восемь месяцев после смерти Екатерины II, прокурорская карьера Мусина закончилась. Одновременно он лишился президентства в Академии художеств. Связь этих перемен в его судьбе с уходом императрицы очевидна. Новый монарх доверял не всем екатерининским выдвиженцам. "Синодалы", очевидно, тоже поспешили воспользоваться новой конъюнктурой.

А ранее, в декабре 1796 г., он потерял должность управляющего Корпусом единоверцев, который Павлом I был упразднен. Заботами Мусина часть корпусного имущества (книги, инструменты, ризница, разные церковные вещи) поступили в Академию художеств, пока он там был главой70. Таким образом, вещи сохранились. Но президентство он потерял.

За ним оставался пост в Сенате, в VI департамент которого он был назначен 8 июля.

Мусин вышел в отставку в 1799 г. в чине действительного тайного советника и поселился в родной Москве; к возвращению он готовился и раньше. В 1797 г. петербургскому священнику Митрофану Иванову было поручено разобрать престол домовой церкви Мусина для доставки в Москву71.

О возврате на службу при Александре I речи не шло. В 1801 г. Мусину было 57, он принадлежал уже другой эпохе. Его ждали любимые дела: пополнение коллекций, научные труды, осмысление пройденного пути. Им двигала "любовь к Отечеству и просвещению", как говорил он сам. Оставалось еще двадцать лет жизни, и сделано было много.

Он верил в будущее отечественной науки. В статье "О летописи и хронологии российской" Мусин проводил мысль, что историческая истина достижима: для этого надлежит прежде всего собрать воедино древние летописи и другие сочинения, отражающие прошлое России. Свои личные возможности он оценивал трезво, но раритетами его коллекции все так же пользовались и другие исследователи, включая, например, Карамзина.

Да и Синодальная библиотека, где хранились иные древности, в пору его прокурорства не была закрыта для ученых. О доступности библиотеки было известно. В 1795 г. просьба о допуске туда поступила от профессора из Оксфорда72. Мусин заботился о пополнении библиотечных фондов, в 1794 г. в академической книжной лавке для нее купили "Начертание истории..." Г. Ахенвалла73. В бытность его обер-прокурором увлечение стариной способствовало пополнению библиотеки.

Известно письмо Мусина Александру I (не позже 1802 г., когда учредили министерства) с просьбой принять его коллекцию в Московский архив Коллегии иностранных дел74. В силу неизвестных причин передача не состоялась, но к таким пожертвованиям он был предрасположен, не зря СО. Шмидт назвал его меценатом75. Возможно, в данном случае делу повредила его оппозиционность политическому курсу нового монарха.

Собранная им ценная коллекция не сохранилась: московский пожар 1812 г. уничтожил ее почти полностью (сохранились лишь живопись и фамильное серебро, а рукописей - совсем мало: те, что были на руках у других исследователей). Потеря богатейшего собрания, а также гибель сына Александра, проявившего способности в исторической науке, ускорили его конец.

Были и другие обстоятельства, омрачившие последние его годы. Одни, как писал А. С. Пушкин, усомнились в подлинности "Слова о полку Игореве", возбудив "жаркие возражения"76. Другие, как его преемник в должности обер-прокурора В. А. Хованский, винили Мусина в незаконном присвоении монастырских рукописей; при этом обвинения распространялись в обществе, особенно после московского пожара. Можно догадываться, что первоисточником неблагоприятных для него слухов были синодальные иерархи. В истории церковного ведомства немало примеров наветов по адресу обер-прокуроров, из-под контроля которых старались уйти иерархи, стремившиеся и совсем уничтожить прокуратуру в церкви. Для клеветы нашлась питательная почва: огромному успеху Мусина завидовали. Таким образом, действовали большие эмоции, что подтверждает приведенная пушкинская строка, и это лишь отводило от истины.

В 1962 г. версию о "присвоении" поддержал Л. А. Дмитриев77. При этом нередко упускают из виду, что даже если он "присвоил" ту или иную рукопись, то еще вопрос, что лучше для культуры - остаться рукописям в монастырских кладовых, чтобы сгнить безвестно, или быть "присвоенными" тем, кто введет их в научный оборот, сделает доступными для изучения специалистами и, наконец, доведет до опубликования. Многие документы в хранилищах тех лет были обречены на гибель. В XVIII в. архив Переславль-Залесской духовной консистории был устроен "в полатях" под алтарем кафедрального собора, где дела "плесневели и гнили". А в Суздале архив долго хранился сваленным в подвале колокольни, где документы тоже катастрофически портились78, приближаясь к полной гибели. В монастырях было не лучше.

Рукописи Мусин приобретал не лично для себя, не для обогащения, а в интересах науки и всей читающей публики. Несколько рукописей он отдал в Общество истории и древностей российских при Московском университете. Что же касается обвинений в фальсификации "Слова о полку Игореве", то они опровергнуты литературоведами и историками.

Если принять версию Дмитриева, то виновником гибели собрания окажется Мусин. Но такое мнение противоречит благородному образу этого деятеля культуры, тому факту, что собрание было доступно другим исследователям, а значит, незачем было присваивать. К тому же ему, обер-прокурору, никто не мог запретить изучать монастырские рукописи, не лишился он этой возможности и после отставки, ведь со многими иерархами он был накоротке. А продажей вещей из своей коллекции Мусин не занимался. Интерес собственника настолько был ему несвойственен, что, как уже упоминалось, он отказался от крепостных. Более того, большинство вещей из его коллекции вообще не присвоены им самим: ему часто дарили, он многое покупал. Коллекционерская страсть, несомненно, им владела. (Число "изъятых" рукописей В. П. Козлов оценил в "несколько десятков"79.) Но не упустим важный принцип: критикуя умерших, нужно помнить, что они не могут за себя постоять.

Из жизни Мусин ушел 1 февраля 1817 года. Но публикация его трудов продолжилась.

Он был погребен в Ярославской губернии, в своем имении. Утверждают, что крестьяне несли его гроб на руках из самой Москвы (450 верст). Не приходится говорить здесь о принуждении. Выдающиеся заслуги Мусина перед русской культурой обессмертили его имя.

Примечания

1. КАЛАЙДОВИЧ К. Ф. Биографические сведения о жизни и ученых трудах и собрании российских древностей графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. - Записки и труды Общества истории и древностей российских, 1824, ч. 2, с. 13.

2. Обсуждение одной концепции о времени создания "Слова о полку Игореве". - Вопросы истории, 1964, N 9, с. 140.

3. КОЗЛОВ В. П. Кружок А. И. Мусина-Пушкина и "Слово о полку Игореве". М. 1988, с. 114.

4. Записки для биографии графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. - Вестник Европы (BE), 1813, ч. 72, N 21 - 22, с. 76.

5. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796, оп. 74, д. 356.

6. Там же, оп. 76, д. 351.

7. BE, 1813, ч. 72, N 21 - 22, с. 90. Мусин-Пушкин - Александру I, б/д.

8. Там же.

9. Записки для биографии, с. 81.

10. Воспоминания княгини Софьи Васильевны Мещерской. Тверь. 1902, с. 3.

11. Из бумаг протоиерея Петра Алексеева. - Русский архив (РА). 1882, кн. 2, с. 79.

12. РГИА, ф. 789, оп. 1, ч. 1, д. 1288, 1367, 1255.

13. ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 2011, с. 231.

14. АКСЕНОВ А. И. С любовью к Отечеству и просвещению: demetra.yar.ru/oblast/rybinskiy/persons/musin-puslikin_ai/.

15. Воспоминания княгини Софьи Васильевны Мещерской, с. 3.

16. ДЕРЖАВИН Т. Р. Записки. 1743 - 1812. М. 2000, с. 211.

17. Записки для биографии, с. 82.

18. К биографии митрополита Гавриила (Петрова). - Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете (ЧОИДР), 1902, кн. 1, с. 14.

19. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1273, л. 20.

20. Там же, оп. 205, д. 117.

21. Там же, оп. 1, д. 1337.

22. К биографии, с. 14.

23. BE, 1813, ч. 72, N 21 - 22, с. 89 - 90. Прошение митрополита Гавриила (Петрова) Екатерине II, 1794 год.

24. См. Вопросы истории, 2009, N 12, с. 145 - 151.

25. Пермский краевой краеведческий музей, инв. N 35 437. Разные документы Пыскорского Спасо-Преображенского монастыря. 1793 г., л. 11 - 12. Указ Синода о пожаре в Московском Рождественском девичьем монастыре, 23.I.1793.

26. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1284, 1312.

27. Обер-прокурор А. И. Наумов 20 мая 1788 г. рапортовал об упразднении монастыря (там же, д. 933, л. 18).

28. РА, 1910, N 2, с. 313. Из бумаг протоиерея Петра Алексеева.

29. РГИА, ф. 796, оп. 77, д. 51.

30. См., напр.: там же, оп. 1, д. 1294, 1298.

31. РА, 1876, N 11, с. 262. Бантыш-Каменский - Куракину, 6.VIII.1791; с. 272, то же, 24.V.1792.

32. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, ф. 35, д. 9, л. 6об. Гавриил (Петров) - Арсению (Верещагину), 19.VII.1792.

33. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1365; ф. 789, оп. 1, ч. 1, д. 1280.

34. Там же, д. 1285; ф. 796, оп. 74, д. 359.

35. Там же, ф. 797, оп. 1, д. 1456, 1421, 1455.

36. Там же, д. 1249, 1112, ф. 796, оп. 75, д. 58.

37. БЛАГОВИДОВ Ф. В. Обер-прокуроры Св. Синода в XVIII и первой половине XIX столетия. Казань. 1899, с. 275.

38. Д. Х. Из истории отечественной бюрократии. - РА, 1915, N 3, с. 284; РГИА, ф. 796, оп. 76, д. 286.

39. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1273, л. 3об.

40. Там же, л. 6об., 10об., 11.

41. Там же, ф. 796, оп. 76, д. 499.

42. Там же, оп. 205, д. 124.

43. Там же, оп. 73, д. 399.

44. Там же, ф. 797, оп. 1, д. 1382; ф. 796, оп. 76, д. 307, л. 1.

45. АКСЕНОВ А. И. С любовью к Отечеству и просвещению. Рыбинск. 1994, с. 24.

46. РГИА, ф. 796, оп. 72, д. 327. Аксенов, кратко излагая прокурорство Мусина, пересказывает данные из труда Ф. В. Благовидова.

47. РГИА, ф. 796, оп. 74, д. 137.

48. Там же, оп. 76, д. 43.

49. Там же, оп. 73, д. 117.

50. Там же, д. 465, л. 8; ф. 797, оп. 1, д. 1321, л. 4.

51. См., напр., выписку из отношения к нему настоятеля Пыскорского монастыря о переводе монастыря на новое место (Государственный архив Пермского края (ГАПК), ф. 193, оп. 1, д. 6, л. 97 - 97об.).

52. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1363.

53. Там же, ф. 796, оп. 77, д. 651.

54. Там же, оп. 73, д. 465, л. 11.

55. Там же, ф. 797, оп. 1, д. 1320, л. 1, 2.

56. См., напр.: там же, д. 1329.

57. Там же, ф. 796, оп. 76, д. 23.

58. Цит. по: КАЗАНСКИЙ П. С. Отношение митрополита Платона к императрице Екатерине II и императору Павлу I. - ЧОИДР, 1875, кн. 4, отд. V, с. 176.

59. РГИА, ф. 796, оп. 72, д. 310.

60. Там же, оп. 76, д. 375.

61. См.: РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 1229, 1334.

62. Там же, ф. 796, оп. 77, д. 121. Можно предполагать, что при этом было израсходовано не менее двух килограммов серебра.

63. Там же, оп. 76, д. 318.

64. Там же, оп. 77, д. 313.

65. Там же, оп. 73, д. 489.

66. ГАПК, ф. 193, оп. 1, д. 6, л. 125 - 125об. Мусин-Пушкин - архимандриту Пыскорского монастыря Иакинфу (Кашперову), 16.IV.1792.

67. РГИА, ф. 796, оп. 77, д. 71.

68. ИКОННИКОВ В. С. Императрица Екатерина II как историк. - РА, 1911, N 7, с. 308.

69. ПЕТУХОВ Е. В. Русская литература: исторический обзор главнейших литературных явлений древнего и нового периода. - Ученые записки Юрьевского университета, 1912, N 3, с. 87.

70. РГИА, ф. 789, оп. 1, ч. 1, д. 1279, 1312.

71. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга, ф. 19, оп. 2, д. 1512.

72. РГИА, ф. 796, оп. 76, д. 18.

73. Там же, оп. 75, д. 402.

74. BE, 1813, ч. 72, N 21 - 22, с. 90. Мусин-Пушкин - Александру I, б/д.

75. ШМИДТ С. О. Путь историка. Избр. труды по источниковедению и историографии. М. 1997, с. 590.

76. ПУШКИН А. С. "Песнь о полку Игореве". В кн.: ПУШКИН А. С. Собр. соч. Т. 6. М. 1981, с. 311.

77. ДМИТРИЕВ Л. А. История открытия рукописи "Слова о полку Игореве". В кн.: "Слово о полку Игореве" - памятник XII века. М. -Л. 1962, с. 420.

78. МАЛИПКИЙ Н. В. История Переславской епархии (1744 - 1788 гг.). Вып. 1. Владимир. 1912, с. 4.

79. КОЗЛОВ В. П. Ук. соч., с. 113.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Португальцы в Индийском и Тихом океане.
      Автор: hoplit
      Biblioteca Nacional de Portugal
       
      - Gomes Eanes de Zurara (1410-1474). Chronica do descobrimento e conquista de Guiné, escrita por mandado de el Rei D. Affonso V, sob a direcção scientifica, e segundo as instrucções do illustre Infante D. Henrique / pelo chronista Gomes Eannes de Azurara ; fielmente trasladada do manuscrito original contemporaneo, que se conserva na Bibliotheca Real de Pariz, e dada pela primeira vez à luz per diligencia do Visconde da Carreira... ; precedida de uma introducção, e illustrada com algumas notas, pelo Visconde de Santarem... e seguida dªum glossario das palavras e phrases antiquadas e obsoletas. - Pariz : publicada por J. P. Aillaud : na Officina Typographica de Fain e Thunot, 1841. - XXV, 474, [2] p. : il.
      - Fernão Lopes de Castanheda (1500-1559). História do descobrimento & conquista da India pelos portugueses / por Fernão Lopes de Castanheda. - Coimbra, 1552-1561. - 8 vol.
      - João de Barros (1496-1570), Diogo de Couto (1542-1616). Da Asia de João de Barros e de Diogo do Couto . - Nova edição . - Lisboa : Na Regia Officina Typografica, 1777-1788. - 24 vol. : gravura, mapa desdobrável
      - Gaspar Corrêa (1496 - 1563). Lendas da India / por Gaspar Correa ; publicadas de ordem da Classe de Sciencias... da Academia Real das Sciencias de Lisboa ; sob a direcção de Rodrigo José de Lima Felner. - Lisboa : na Typographia da Academia Real das Sciencias, 1858-1866. - 8 v. : il.
      - Manuel de Faria e Sousa (1590-1649). Asia portuguesa. Tomo I [-III]. De Manuel de Faria y Sousa Cavallero de la Orden de Christo, y de la Casa Real. Dedicala [sic] su hijo el Capitan Pedro de Faria y Sousa. Al Rey N.S. Don Alonso VI de Portugal, &c. - Lisboa : en la Officina de Henrique Valente de Oliveira Impressor del Rey N.S., 1666-[1675]. - 3 t. em 3 vol. : il.
      - António Bocarro (1594-1642). Decada 13 da Historia da India / composta por António Bocarro ; Publicada [por] Academia Real das Sciencias de Lisboa ; sob a direcção de Rodrigo José de Lima Felner. - Lisboa : Typografia da Academia Real das Sciencias, 1876. - 2 v.
    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
      Автор hoplit Добавлен 14.02.2017 Категория Япония
    • Письмо Фиески и воскрешение Эдуарда II
      Автор: Saygo
      В XIX веке в бумагах официального реестра 1368 года, принадлежащих Гаусельму де До, епископу Магеллонскому, нашли копию письма генуэзского священника Мануэло де Фиески (? - 1349), бывшего старшим письмоводителем при папе Иоанне ХХII, а позднее ставшим епископом Верчелли (Северная Италия). Письмо адресовано английскому королю Эдуарду III и содержит сведения о спасении Эдуарда II из заключения. 

      Даты на письме нет, но его датируют примерно 1337 г. Хранится документ до сих пор в архиве департамента Эро, Монпелье (GM23, Carte de Maguellonne, Reg. A, fol. 86r (r)). Есть серьезные основания полагать, что документ подлинный. 

      Текст письма (в переводе с латыни).

      «Во имя Господа, аминь.

      Все то, в чем мне признался ваш отец, я записал собственноручно и затем принял меры, чтобы эти сведения дошли до вашего величества. Прежде всего он рассказал, как, ощущая, что Англия настроена против него в связи с угрозой, идущей от вашей матери, оставил своих спутников в замке графа-маршала [Норфолк] на берегу моря, именуемом Чеnстоу, и, гонимый страхом, отплыл на барке с лордом Хьюго Деcnенсером, графом Арунделом и несколькими другими, чтобы по морю добраться до Гламоргана на побережье. Там его схватили вместе с упомянутым лордом Хьюго и господином Робертом Болдоком, и захватил их лорд Генри Ланкастер. И его отвезли в замок Кенилворт, а остальных отправили в разные другие места. И там, поскольку многие люди требовали этого, он лишился короны. Засим вас короновали на праздник Сретения.

      Наконец его отправили в замок Беркли. Прошло совсем немного времени, и слуга, который был к нему приставлен, сказал вашему отцу: "Государь, лорд [sic] Томас Герни и лорд Саймон Барфорд, рыцари, nрибыли сюда с целью убить вас. Ежели вам это будет угодно, я готов отдать вам свою одежду, чтобы вы могли попробовать спастись". Далее, надев указанную одежду, он [Эдуард] в сумерках вышел из тюрьмы. Он беспрепятственно дошел до последней двери, ибо его не узнали, а когда увидел спящего привратника, то быстро убил его и взял ключи. И тогда он открыл дверь и вышел вместе со своим слугой. Упомянутые рыцари, явившиеся убить его, обнаружив его исчезновение и боясь негодования королевы, из страха за свою жизнь, решили уложить в гроб упомянутого nривратника, причем извлекли его сердце и хитроумно преподнесли королеве, как если бы то было сердце и тело вашего отца; и упомянутый привратник был nохоронен в Глостере вместо короля.

      После того как он [Эдуард] бежал из заключения в указанном замке, вместе со спутником, который был прежде его сторожем в тюрьме, его принял в замке Корф лорд Томас, кастелян этого замка, скрыв это от лорда Джона Малтреверса, начальника упомянутого Томаса, и в том месте он прожил скрытно полтора года.

      Впоследствии, прослышав, что граф Кентский [младший сводный брат Эдуарда] обезглавлен за то, что считал его [Эдуарда] живым, он сел на корабль со своим слугой и, по совету и с согласия упомянутого Томаса [Беркли], принявшего их, переправился в Ирландию, где оставался девять месяцев. Потом, опасаясь, как бы его там не узнали, он оделся как отшельник, вернулся в Англию, в том же виде добрался до порта Сандвич и, переплыв море, оказался в Слёйсе. 

      После того он обратил свои стопы к Нормандии, а из Нормандии, по примеру многих других, через Лангедок дошел до Авиньона, где сумел дать золотой флорин одному папскому служащему, и тот передал от него записку папе Иоанну. Папа призвал его к себе и продержал в своем доме тайно, с почетом, более пятнадцати дней. Наконец, после длительных бесед, обсудив все, что нужно было, и получив позволение уехать, он направился в Париж, а из Парижа в Брабант, из Брабанта - в Кёльн, чтобы из благочестия посетить [гробницу] Трех королей. И затем, nокинув Кёльн, он пересек Германию и направился в город Милан в Ломбардии. 

      В Милане он вступил в некую обитель отшельников близ замка Миласки [Мелаццо], в каковой обители оставался два с половиной года; но указанный замок постигла война, и он перебрался в замок Цецима, где также имеется обитель, в диоцезе Павия, в Ломбардии. И в этой последней обители он оставался два года или около того, в затворничестве, предаваясь nокаянию или моля Бога за вас и других грешников. В подтверждение истинности моих слов я приложил к сему свою печать, предоставляя сие на рассмотрение вашему величеству.

      Ваш Мануэло де Фиески, нотарий господина Папы, ваш преданный слуга».

      Э. Уэйр пишет: "Подлинность письма Фиески как такового не вызывает сомнений - но его содержание оспаривалось многими историками, хотя оснований для этого у них было немного. Для нас вопрос о правдивости сообщения Фиески имеет решающее значение: решив его, мы можем установить, была ли Изабелла соучастницей убийства мужа. Если Эдуард II не был убит - значит, потомки были несправедливы к ней, и ее образ представляется в совсем ином свете. Потому нам необходимо изучить сообщение Фиески подробнее.

      Письмо начинается без предисловий, как будто Эдуард III уже был ранее информирован о том, что его отец жив и живет в Ломбардии, и получил доказательства того, что речь не идет о самозванце. Фраза «Во имя Господа, аминь» - обычное приветствие в письмах церковников того времени, и оно подразумевало, что дальнейшее сообщение правдиво. Фиески, видимо, получил эти сведения на исповеди - но он не указывает, дал ли ему Эдуард позволение передать их другим лицам; это либо подразумевалось само собой, либо слово «признался» относится не к таинству исповеди, а к обычному разговору... 

      Весомым аргументом в пользу подлинности текста письма является точность и аутентичность рассказа о действиях короля от бегства из Чепстоу до предполагаемого спасения из Беркли. Он согласуется с известными фактами и содержит подробности, которые могли быть известны очень немногим людям кроме тех, кто находился рядом с Эдуардом при его бегстве в Уэльс. ...этих подробностей не содержит ни одна хроника, написанная до 1343 года (самая поздняя из возможных дат написания письма Фиески), и ни в одной нет упоминаний о том, что Эдуард вышел в море из Чепстоу и высадился на сушу в Гламоргане; данные об этом были зафиксированы только в хозяйственных отчетах, которые Фиески, да и никто другой, видеть не мог.

      Хотя об этом письме говорили много, так и не было выдвинуто удовлетворительное объяснение тому, откуда он мог взять информацию, если не от самого Эдуарда II и не от кого-то из его спутников. Однако Деспенсер, Арундел и Болдок были мертвы. Кто же остался - писцы короля? Солдаты? Насколько вероятно, что Фиески мог при его общественном положении и вдали от Англии получить эти факты от простых людей низкого звания? Откуда он мог воообще узнать, кого расспрашивать и где искать этих людей?

      В письме имеются ошибки - например, именование Томаса Герни «лордом», а не «сэром». Но это вполне объяснимо неосведомленностью Фиески в титуловании англичан. «Саймон Барфорд» - это, вполне вероятно, заместитель Мортимера сэр Саймон Берфорд, которого впоследствии называли сообщником Мортимера «во всех его преступлениях». У нас нет других свидетельств, что он находился в Беркли в те дни, и конкретно в цареубийстве его никогда не обвиняли. Окл не упомянут, но Эдуард мог и не увидеть его, а даже если и видел, откуда ему было знать, кто это такой? На слуг лорды обычно внимания не обращают. А вот Герни и Берфорда он, несомненно, знал, и они, соответственно, упомянуты поименно.

      Имя стражника или слуги, который помог Эдуарду и бежал вместе с ним, нам неизвестно, однако он, очевидно, пользовался доверием у начальства. То, что он знал о планируемом убийстве Эдуарда, означает, что бегство, если оно вообще состоялось, имело место после того, как Окл привез распоряжения Мортимера... весьма мало вероятно, чтобы Эдуард бежал попущением Мортимера, как недавно предположил Айен Мортимер [современный биограф своего дальнего предка Роджера]. У Роджера Мортимера не имелось никаких мотивов, чтобы сохранить жизнь Эдуарду, и были все причины желать ему смерти... оставаясь в живых, бывший король представлял собой постоянную угрозу - и как объект заговоров для его освобождения и восстановления на троне, и как потенциальный глава диссидентов, оппозиционных правлению Изабеллы. Пока Эдуард был жив, Мортимер, чья власть зависела от положения женщины, контролировавшей молодого короля, не мог чувствовать себя в безопасности. А если бы Эдуард вернулся к власти, Мортимера ожидал бы кровавый финал.

      Высказывались мнения, что перемена одежды не помогла бы Эдуарду II скрыться - но горожане и простолюдины того времени часто носили шапки с опущенными полями, капюшоны или шапочки-чепцы, полностью скрывающие волосы, а иногда еще и затеняющие лицо. И потому, если слуга был примерно того же роста, мало кто стал бы присматриваться к проходящему мимо Эдуарду.

      На самом деле трудно поверить, чтобы Эдуард мог пройти через все посты до самого домика привратника, и его никто не остановил; ведь незадолго до того случились две новых попытки его освободить, причем одна даже увенчалась временным успехом, и меры безопасности должны были ужесточиться. Но в таких случаях меры обычно принимаются с учетом уже происшедших событий, а против неожиданностей защиты не предусмотришь. Беглец был переодет, кроме того, его держали взаперти так, что не все обитатели замка видели его и могли бы узнать; да и кому могло прийти в голову, что он просто возьмет и выйдет из тюрьмы? Любой, с кем он сталкивался по пути, принял бы его за коллегу-сторожа. Связка ключей в его руках также никого не удивила бы. Судя по всему, побег состоялся ночью, когда число караульных уменьшалось, при плохом освещении. Видимо, сторож шел впереди, а Эдуард следовал за ним. Переплыть ров для Эдуарда не составляло труда, а как только он выбрался из замка, его спаситель, возможно, местный уроженец, легко провел бы его через окрестные болота и леса.

      Очень знаменательный момент в письме - упоминание о том, как тюремщики боялись реакции Изабеллы, когда она узнает, что Эдуард убежал от убийц. У Эдуарда не было никакой возможности узнать, что приказ убить его исходил только от Мортимера, а не от Изабеллы, которая, будучи далеко, в Ноттингеме, не могла знать о новейшем заговоре - а лицо, снабдившее Фиески этими сведениями, предполагало, что убийство заказала Изабелла. Между тем ко времени написания этого письма всем было известно, что Эдуард III считал ответственным за гибель отца именно Мортимера.

      Если Эдуарду все-таки удалось бежать, почему он не объявился, не заявил о реставрации своей власти? Прежде всего, он знал, что не может рассчитывать на серьезную поддержку, поскольку большинство его сторонников были арестованы или лишены средств. Во-вторых, мало кто поверил бы его рассказу, поскольку большинство населения полагало его умершим и погребенным. В-третьих, он уже хорошо усвоил, каким безжалостным может быть Мортимер: рискни он обнаружить свое местонахождение, Мортимер, не колеблясь, выследил бы его и расправился бы с ним на месте. В-четвертых, как заметил Догерти, Эдуард пережил серьезное потрясение, был сломлен физически и душевно, что проявилось в сцене его отречения в Кенилворте, в январе того же года. К этому добавился год в заключении - тяжелое испытание, даже если обращались с ним хорошо. Он потерял свой трон, жену, детей и свободу, он наверняка еще оплакивал потерю Деспенсера. И наконец, попав в беду, он мог обратиться за утешением к религии, что породило желание отрешиться от всего суетного и удалиться от мира. Такой резкий душевный перелом был не редкостью в средние века.

      В поддержку этой теории можно привести стихотворения, приписываемые Эдуарду, где сквозит озабоченность собственными грехами, желание отрешиться от всего «низменного» и надежда на искупление милостью Христа.

      Письмо Фиески - не первый документ, связывающий имя Эдуарда с замком Корф. И Бейкер, и Мьюримут ошибочно полагают, что короля привезли в Корф по дороге к Беркли, кроме того, считается, что заговорщики Данхевида поместили его там после похищения из Беркли, и еще один заговор, спустя некоторое время, также предполагал его доставку туда...

      Замок Корф представлял собой массивную крепость норманнских времен, которая господствовала - и ныне господствует - над местностью, будучи живописно расположена на высоком гребне с видом на ущелье и долину. Здесь в 979 году был убит саксонский король Эдуард Мученик, но замок, существующий до сих пор, был построен норманнами и на протяжении столетий постепенно разрастался. Эта королевская твердыня формально подчинялась Изабелле и Мортимеру, но у нас есть свидетельства, что в ней был рассадник диссидентов, которые мало беспокоились насчет соблюдения присяги и контактировали с группой Данхевида... 

      Однако упоминание о ~лорде Томасе», кастеляне Беркли, остается загадкой. В документах нет никаких упоминаний о назначении какого-нибудь «лорда Томаса» комендантом Корфа; в 1329 году на этом посту находился некто Джон Деверил, но дата его назначения неизвестна. Потому вероятно, что Фиески спутал его с Томасом Беркли. Малтреверс был действительно назначен комендантом замка Корф, но не ранее 24 сентября 1329 года.

      Как бы ни звался этот кастелян, он должен был принадлежать к кругу заговорщиков и легко мог скрыть присутствие Эдуарда после того, как Малтреверс стал его начальником в 1329 году, поскольку никто уже не искал бывшего короля, считая его умершим; да и вообще, кто обратил бы внимание на нищего отшельника, даже если бы он показывался на людях?

      Если Эдуард сразу же отправился в Корф и оставался там полтора года, получается, что он прибыл туда поздней осенью 1327 года и уехал весной 1329 года. Но, согласно Фиески, он покинул Корф только после того, как услышал о казни Кента, а это произошло в марте 1330 года. Возможно, Эдуард или Фиески ошиблись в исчислении времени или датах, либо Эдуард не сразу попал в Корф, но скрывался в разных местах, пока не убедился в безопасности пути. Если он находился в Корфе в марте 1330 года, тогда объясняется упоминание у Фиески имени Малтреверса как его коменданта.

      Если Эдуард покинул Корф весной 1330 года, а затем провел девять месяцев в Ирландии, то он вернулся в Англию в самом начале 1331 года, убедившись к этому времени, что опасность ему теперь не грозит. И если он прибыл в Слёйс весной того же года и отправился через Нормандию и Лангедок в Авиньон (путь около 650 миль), это заняло бы у него не менее двух месяцев, если считать, что он проделывал по 10 миль в день и нигде не задерживался. Тогда он должен был появиться в Авиньоне летом или ранней осенью 1331 года. Дорога оттуда на север, в Париж - это еще около 380 миль, далее в Кёльн - 250 миль. Учитывая, что путешествовать зимой в средние века было очень трудно, особенно человеку без достаточных средств, будет логично предположить, что до Кёльна он добрался только ранней весной 1332 года. Затем Эдуард проделал путь не менее 375 миль на юг, в Милан, и мог оказаться там в конце лета 1332 года. В первой обители он прожил два с половиной года, до начала 1336 года, во второй - два года, до начала 1338 года.

      Разумеется, приведенный нами расчет времени является полностью условным, мы не учли, что в отдельных местах Эдуард-путник мог задержаться, мог передвигаться с меньшей скоростью. Этот расчет служит лишь для того, чтобы показать: самая ранняя из возможных дата написания письма Фиески - начало 1336 года.

      Это письмо было обнаружено в епископском реестре, в котором самая поздняя дата, проставленная на документах - 1337 год, а среди недатированных часть по содержанию принадлежат к более позднему периоду, потому весьма возможно, что письмо Фиески относится не ранее чем к 1336 году. Фактически оно могло быть написано даже в 1343 году, когда Фиески стал епископом в Берчелли, но мы покажем ниже, что самая вероятная дата - начало 1337 года.

      Кто доставил Эдуарду III это письмо? В 1336 году, когда Эдуард II мог жить в Мелаццо, кардинал Николино де Фиески, родственник Мануэло, привез королю письма из Генуи. Одно из них касалось вопроса о компенсации стоимости товаров, похищенных Деспенсером в период его пиратства. Генуэзцы пытались добиться этого, но безуспешно, еще в 1329 году, и на этот раз их просьба была удовлетворена - в июле 1336 года Эдуард III выплатил 8000 мapoк. Бполне возможно, что кардинал также сообщил королю о местонахождении его отца и пробудил у сына надежду связаться с ним. Тогда становится понятно резкое начало письма Фиески и отсутствие какой-либо объяснительной преамбулы или попытки убедить Эдуарда III, что человек, о котором идет речь - действительно его отец. А в начале следующего года тот же Николино мог привезти второе письмо Мануэло Фиески, который за это время успел навестить Эдуарда II и расспросить его подробнее...

      Зачем Эдуард являлся к папе? Можно вспомнить, как он на протяжении всей жизни обращался к нему во всех затруднительных случаях. Очевидно, и теперь он хотел, чтобы духовный руководитель христианского мира узнал правду, и надеялся получить наставление и совет, как жить дальше.

      Местности в Ломбардии, упомянутые в письме, были идентифицированы: это Мелаццо д'Акви и Чечима-сопра-Богера, а вторая обитель Эдуарда - аббатство Сант-Альберто ди Бутрио. Замок Мелаццо представляет собой маленькую крепость на вершине холма в 45 милях к северу от Генуи, и в наше время там установлены плиты с надписями, упоминающими о бегстве Эдуарда II и письме Фиески. Чечима - это окруженная стенами деревня в Апеннинах, примерно в 50 милях к северо-востоку от Генуи. Романское аббатство Сант-Альберто, построенное около 1065 года, расположено неподалеку, в укромном уголке, и является идеальным убежищем для человека, желающего удалиться от мира и сохранить в тайне свою личность. К сожалению, большинство средневековых документов аббатства было утеряно еще до ХVI века.

      Почему Эдуард II избрал эти места для поселения? Прежде всего, они малолюдны и очень далеки от Англии. Во-вторых, он мог узнать о них от Фиески, когда наведался в Авиньон, вероятно, в 1331 году. И, в-третьих, сам папа мог посоветовать ему отправиться туда.

      Характерно, что Фиески не говорит, жив ли еще Эдуард II, а только указывает, что в той обители он пробыл последние два года. Возможно, он еще находился там, когда было написано письмо, поскольку форма глагола, употребленная в предпоследней фразе, допускает также перевод «оставался и остается поныне». Местные предания настаивают на том, что английский король нашел приют в Чечиме и был похоронен в соседнем аббатстве, но установить бытование этой традиции ранее XIX века не удается. В церкви Сант-Альберто ди Бутрио имеется пустой саркофаг, вырубленный из камня, его считают гробницей Эдуарда. Над ней укреплена табличка современной работы с надписью: «Первая гробница Эдуарда II короля Англии. Кости его были перевезены по указанию Эдуарда III в Англию и nерезахоронены в гробнице в Глостере».

      Атрибуция была сделана на основе резных рельефов, украшающих саркофаг, в которых видели изображения Эдуарда II, Изабеллы и Мортимера, Однако недавно было доказано, что резьба датируется началом ХIII века или даже более ранним временем, а сам саркофаг изготовлен, вероятно, в ХI вeкe. Впрочем, это не мешает допущению, что его использовали для захоронения тела Эдуарда.

      Итак, если Эдуард II был погребен в Италии, кого же тогда похоронили в его гробнице в нынешнем соборе Глостера? Очевидным кандидатом, по словам Фиески, был привратник, которого беглец убил, уходя из замка Беркли. Откуда Эдуард мог узнать о подмене тела? Мог попросту догадаться, ведь он еще достаточно долго пробыл в Англии и в том же замке Корф, например, мог услышать о том, как тело осматривали местные власти и как его похоронили в Глостере. В октябре 1855 года гробницу открыли на два часа. Сразу же под крышкой ящика обнаружили деревянный гроб, "вполне сохранный". Его приоткрыли и увидели, что внутри находится еще один, свинцовый, содержащий останки, но его не трогали, и тело не было обследовано. Никаких признаков более раннего вскрытия гробницы не было замечено, однако при такой конструкции ничто не мешало заменить один свинцовый гроб другим без всяких следов вмешательства. Насколько вероятна эта версия, мы обсудим далее" .
    • Екабсонс, Щербинскис В. Участие латышей в военных формированиях белых во время гражданской войны в России 1917-1920 гг. // Россия и Балтия. М., 2000. С. 79-97.
      Автор: Военкомуезд
      УЧАСТИЕ ЛАТЫШЕЙ В ВОЕННЫХ ФОРМИРОВАНИЯХ БЕЛЫХ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ 1917-1920 гг.
      Э. Екабсонс, В Щербинскис (Рига)
      До сих пор в исторической литературе необоснованно мало внимания уделялось участию латышей в российском белом движении во время Гражданской войны, хотя общеизвестна, к сожалению, весьма односторонне, значительная роль латышских красных стрелков и латышских большевиков в ней. Однако далеко не все латыши желали или могли бороться на стороне советской власти.
      Исследование рассматриваемой темы долгое время было практически невозможно. Небольшое количество свидетельств об участии латышей в белом движении (в основном анкетные данные военных и документация организаций латышских беженцев) находятся в Латвийском государственном историческом архиве. Эти источники существенно дополняют публикации прессы 20-х — 30-х гг., особенно русской белоэмигрантской прессы Латвии. Латышского читателя сравнительно мало интересовал ход событий на фронтах Гражданской войны. Исключением являлись воспоминания генерала Карлиса Гопперса (Гоппер)1, капитана Индрикиса Рейнбергса (Генрих Рейнберг)2 и прапорщика Сергейса Стапранса (Стапран)3. Все эти воспоминания следует рассматривать критически, поскольку для времени Гражданской войны было характерно взаимное недоверие и неясность. Нередко авторам воспоминаний была неясна общая обстановка, они допускали фактические ошибки и неточности, а также проявляли тенденциозность. На официальном уровне в 20-30-х гг. в независимой Латвии участие латышей в белом движении оценивалось уклончиво, поскольку в большинстве случаев политические цели военных белых формирований шли вразрез с правами самоопределения народов, а нередко и вовсе были откровенно реакционными. Ни кадровые офицеры латвийской армии, ни уволенные в запас не желали напоминать о своем участии в борьбе за восстановление Российской империи или за великорусский национализм. Легко понять, почему этот вопрос не рассматривался в советской историографии. Был создан образ латыша — революционного красного стрелка, а появление на сцене историй латышей — офицеров и солдат белых армии — могло внести сомнения в «единодушном выборе» народа в пользу совет-/79/-ского строя. После второй мировой войны, находясь в эмиграции, свои воспоминания опубликовали ряд бывших военнослужащих белых армий, но этот период обычно упоминается вскользь. После восстановления независимости в Латвии вышли в свет написанные в 60-х гг. воспоминания одного бывшего офицера врангелевских войск4. Единственными опубликованными исследованиями историков Латвии, основанными также и на архивных материалах, являются две статьи авторов этой публикации5. Некоторые позитивные тенденции наблюдаются также в российской историографии, в частности речь идет о статье Александра Колпакиди6, в которой даны полностью новые сведения о латышских офицерах, участвовавших в борьбе против большевиков.
      После первой мировой войны
      В составе русской армии во время первой мировой войны находилось большое количество латышей. Изначально это были в основном мобилизованные, но после образования латышских стрелковых батальонов в 1915 году в армию вступило много добровольцев, которыми руководило желание бороться с Германией и немцами. В латышские отряды могли переходить также и латыши из других армейских частей. Хотя все-таки по разным причинам многие латыши (особенно офицеры) оставались в своих прежних полках. Латышские стрелковые батальоны (позже полки) в 1915-1917 гг. на Северном (Рижском) фронте проявили большую самоотверженность и героизм, но, естественно, не были в состоянии изменить общий ход событий. Во время крайне тяжелых боев латышские стрелки сплотились. Эта сплоченность сыграла важную роль также во время Российской революции и распада старой армии. В довольно большой мере стрелки поддались влиянию большевиков и последовали за ними в Россию как верные и дисциплинированные воинские части. Однако часть стрелков и большинство офицеров полки покинули.
      Уже летом 1917 года офицеры латышских стрелковых полков начали антибольшевистскую деятельность. Чтобы уменьшить влияние большевизма в латышских частях, полковник К. Гопперс и подполковник Фридрихе Бриедис (Бреде), исполняя приказ главного командования, пытались создать т.н. «батальоны смерти». Эти батальоны должны были стать частями, сплачивающими распадающуюся армию. Однако этот замысел провалился в результате противодействия большевиков. Следует отметить, что в июле 1917 г. К. Гопперс и Ф. Бриедис вместе с другими офицерами связались с военным отделом русского Республиканского центра, руководимого генералом Лавром Корниловым, и начали военное /80/ противодействие большевикам. После разгрома войск Л. Корнилова в Валке группа офицеров-латышей связалась со знаменитым подпольщиком эсером Борисом Савинковым. Уже в ноябре 1917 года Латышский временный национальный совет (ЛВНС), а согласно А. Колпакиди — группа офицеров-латышей под руководством К. Гопперса и Ф. Бриедиса, при участии члена Учредительного собрания Николая Чайковского, начала организовывать латышских военнослужащих, готовых защитить Учредительное собрание, вступая в русские части. В целом было зарегистрировано 200 офицеров (А. Колпакиди говорит о 120 офицерах на 13 декабря) и 300 стрелков. Но из-за нерешительности эсеров русские полки отказались участвовать в вооруженном восстании, и латыши вернулись в свои части, полные решительности способствовать уклонению от службы в большевистских частях, в случае демобилизации армии7.
      Организация Савинкова
      После неудачной попытки вооруженного восстания в Петрограде часть группы Гопперса и Бриедиса (около 40-60 офицеров) переехала в Москву, где быстро нашла контакт со схожими по взглядам русскими группами, и уже в феврале 1918 года латыши объединили 800 офицеров в антибольшевистскую организацию. Именно латыши обратились с просьбой к прибывшему в Москву Б. Савинкову взять на себя руководство этой организации. Подпольная организация была названа Союзом защиты родины и свободы. Удивительным и в известной степени сенсационным является вывод российского историка А. Колпакиди, согласно которому эту организацию создала группа офицеров-латышей К. Гопперса и Ф. Бриедиса8. По сведениям действующего в России ЛВНС, в марте 1918. года в ее рядах было около 60 (А. Колпакиди упоминает 40-60) офицеров-латышей. В воспоминаниях К. Гопперса подробно говорится о пережитом им самим и другими латышами, а также о деятельности руководства союза. Он очень критически оценивал численный состав антибольшевистских организаций и с удовлетворением отмечал удивительно активное и преданное соучастие латышей в подотделах союза. Первоначально латыши даже составляли «единственную ячейку» организации9. К. Гопперс вспоминал, что Б. Савинков интересовался настроением и целями группы офицеров-латышей и настроением латышских стрелков10. К Гопперс до середины апреля являлся дежурным полковником союза, Ф. Бриедис был начальником отдела разведки и контрразведки, капитан Карлис Рубис - начальником отдела снабжения, а капитан А. Пинка - ответственным за пехотные формирования в союзе. В организации активно действовали многие бывшие офи-/81/-церы 1-го и 2-го латышских стрелковых полков — штабс-капитаны Лудвигс Болштейнс (Болштейн) и Николайс Вилдбергс (Вильдберг), поручик Петерис Лакстигала, подпоручики Константине Матеусс (Матеус), Янис Скуиньш (Скуинь) и многие другие11. Некоторые офицеры одновременно работали в большевистских учреждениях. Сам Ф. Бриедис был сотрудником органов военного контроля. Особенного внимания заслуживает бывший офицер Адаме Эрдманис-Бирзе (Эрдман-Бирзе), занимающий высокие посты в ЧК и одновременно активно сотрудничавший с группой Гопперса-Бриедиса. Деятельность А. Эрдманиса довольно подробно описана в воспоминаниях. В исторической литературе его личность оценивается неоднозначно. И. Рейнбергс характеризовал Эрдманиса как авантюриста, ищущего славу и деньги, и в то же время как антибольшевистски и национально настроенного бывшего офицера латышских стрелков12. Другой активный деятель того времени — Дугановс-Смилгайнис, считал его чекистом — провокатором13, а бывший офицер Янис Фрейманис подчеркивал элемент таинственности и авантюризма в его действиях14. Подробно рассматривать личность и похождения А. Эрдманиса не является целью этой статьи. Всё же надо отметить, что он, имея широкие связи, стал снабженцем и посредником в денежных делах союза. Очевидно, что в результате его активной деятельности многие латыши, участвовавшие в подпольной борьбе против большевиков, стали членами нелегальных анархистских организаций. То, что А.Эрдманис не был предателем, подтверждал в своих воспоминаниях еще один бывший подпольщик — С. Cтaпpaнc15.
      Исчерпывающие свидетельства о деятельности руководимой Ф. Бриедисом разведгруппы даёт в своих воспоминаниях И. Рейнбергс. С зимы 1918 г. он действовал в союзе в группе, состоявшей из пяти офицеров-латышей под прямым руководством Ф. Бриедиса. И. Рейнбергс, как и многие другие члены тайного союза, одновременно работал в железнодорожной конторе, куда ему удалось устроиться благодаря знакомому большевику — латышу. Вместе со своим товарищем, тоже бывшим офицером С. Стапрансом, И.Рейнбергс многократно исполнял задания Ф. Бриедиса, организуя связь с руководимым Михаилом Алексеевым белым движением на юге России.
      С. Стапранс и еще некоторые офицеры-латыши также оставили воспоминания о деятельности в союзе под руководством Ф. Бриедиса. В целом из их рассказов следует, во-первых, что офицеры-латыши в Москве организовывали антибольшевистские боевые отряды и вербовали для них членов, в основном, из знакомых офицеров латышской национальности. Во-вторых, была проделана /82/ важная работа по организации нелегальной отправки большого количества боеприпасов в не занятую большевиками Сибирь. «Я беру на себя смелость утверждать, что атака чехословаков могла произойти лишь благодаря этим запасам боеприпасов», писал С.Стапранс16. В-третьих, члены союза старались поощрять демобилизацию латышских стрелков из полков с большевистской ориентацией и отправлять их в Сибирь. И в-четвертых, под руководством Ф. Бриедиса, латыши проводили большую разведывательную деятельность, как в советских учреждениях в Москве, где они работали, так и устанавливая связи с другими антибольшевистскими силами.
      Многие офицеры-латыши участвовали также и в организации подполья и вооруженных восстаний, например, в Рыбинске, Казани, Самаре, Симбирске и в других местах. В Ярославле одним из руководителей неудачного восстания был К. Гопперс. Во время уличных боев латыши составили даже отдельное подразделение. Начальником команды связи был Кронбергс (Кронберг) — латыш из московской группы. Бежал из большевистского заключения и участвовал в мятеже подпоручик Янис Эзериньш (Эзеринь). Сам К. Гопперс во время перестрелок принял руководство одним боевым районом после того, как от этого отказались генерал артиллерии и один полковник17. В Рыбинском отделении нелегального Всероссийского воинского союза по борьбе с большевизмом действовал знаменитый штабс-капитан стрелков, позже командир бригады красных стрелков и полковник-лейтенант Латвийской армии Янис Штейне (Штейн)18.
      В июле-августе 1918 года Союз защиты родины и свободы с его разветвлённой сетью отделений был разгромлен. Среди арестованных был и начальник разведки Ф. Бриедис. Московские латыши всячески старались спасти знаменитого полковника, но неудачно. Карлис Кевешанс (Кевешан) — тоже участник союза, позже утверждал, что начальник особого отдела ЧК Александре Эйдукс (Александр Эйдук) говорил: «Если бы Бриедис был только офицером, то тогда мы (т.е. ЧК — авт.) его, как латыша не расстреляли бы, а как вождь белогвардейцев — он был очень опасен»19. Несомненно, что нахождение на важных постах соотечественников и на одной, и на другой стороне, способствовало возможности проникновения во вражескую среду. Этому помогало также и определённое взаимодоверие и солидарность между соотечественниками. Нередко случалось, что встречались даже выходцы из одной волости или знакомые. Сказанное А. Эйдуксом, очевидно, было весьма достоверным и подтверждает то, что офи-/83/-церы-латыши, на которых опирался Ф. Бриедис, являлись в Москве значительной силой.
      В целом надо признать, что антибольшевистская деятельность латышей в подполье во время Гражданской войны фактически далеко превосходит то, что мы знали до сих пор. В одной из крупнейших и влиятельнейших организаций подпольного сопротивления — в союзе Савинкова — значительную роль играли именно латыши. Поскольку им были доступны неформальные связи с соотечественниками — большевиками, и они были отлично организованы и тверды в своих убеждениях, в борьбе против большевиков в Москве они стали важной силой. Причины, почему это движение не добилось успехов, следует искать во взаимосвязи общих событий России.
      Целью латышей, вступивших в Союз, в первую очередь, являлась ликвидация большевистской диктатуры и возобновление действий на германском фронте, что совпадало с устремлениями западных союзников России. Поэтому и в 20-х — 30-х гг. бывшие савинковцы объясняли участие в российских событиях желанием способствовать победе союзников. Так как большинство офицеров-латышей были выходцами из крестьянства, в их среде, в отличие от взглядов большевиков, преобладали ярко выраженные антинемецкие настроения, которые в целом совпадали с настроениями русского офицерства военного времени. Ясно и то, что эти офицеры-латыши в это время Латвию видели в составе России, в лучшем случае, как автономную единицу. Иначе сотрудничество с русским офицерством под знаменами единой России было бы невозможным. Необходимо помнить и о том, что, особенно в 1918 г., кадровые армейские офицеры себя считали русскими офицерами и не отделяли свои интересы от судьбы России.
      На Юге России
      После того, как стало ясно, что методы борьбы с советской властью через подпольные организации обречены на неудачу, наиболее активные антибольшевистски настроенные офицеры-латыши отправились на Юг России и на Урал. На Дону, на Кубани и в близлежащих областях еще ранее нашли убежище как гражданские беженцы из Латвии, так и отдельные военнослужащие, бежавшие от красного террора. Многие из последних уже долгое время находились на Южном и Юго-западном фронтах. Хотя руководство белых развернуло широкую пропаганду, чтобы способствовать дезертирству из Красной армии, перебежчиков среди латышей было немного. Бывший красноармеец, поручик Адолфс Граузе после возвращения в Латвию в 1921 году на допросе в по-/84/-литической полиции свидетельствовал, что отношение «так называемых граждан» к латышам было очень плохим. По его словам, многие считали, что латыши помогли распространить в России большевизм и «за это им придется страдать»20. Другой латыш — корнет 10-го гусарского Ингерманландского полка Янис Акментыньш — наоборот, утверждал, что отношение к латышам было очень хорошим21. Различия в настроениях несомненно зависели от благорасположения командного состава. Но все же надо признать, что преобладало недоброжелательное отношение к латышам.
      Изначально в организации белых войск на Юге России были большие трудности, но в зажиточных казачьих краях антибольшевистские силы получали поддержку. Политика Деникина и позже, Врангеля, по национальному вопросу была однозначной: никакого суверенитета национальным меньшинствам империи, поскольку эти народы считались россиянами, а их земли — древней и законной собственностью России. Настроение в руководстве белых движений в некоторой степени изменилось под давлением союзников. Со временем и Деникин был вынужден считаться с существованием Балтийских государств и признать их независимость де-факто.
      Как в Добровольческой армии Юга России, так и в казачьих войсках Дона и Кубани, а также и в малых воинских формированиях, служило значительное количество латышей. Если немногие вступили в них добровольно, руководимые идеями антибольшевизма, то большая их часть искала в армии возможность выжить в условиях голода и разрухи. Абсолютное большинство (особенно среди рядового состава) мобилизованных в белые воинские соединения считались российскими подданными. До сих пор удалось обобщить только очень приблизительные данные о количестве среди них латышей. Но с полной уверенностью можно говорить о том, что число их было значительным. К тому же многие латыши занимали высокие командные посты. Например, одним из организаторов кубанских казачьих отрядов являлся Карлис Петрусс (Петрус), в организации добровольческих отрядов на Северном Кавказе участвовал Александре Ошиньш (Ошинь), позже служивший в 3 корниловском полку; в штабе казачьих войск Кубани служил капитан Карлис Раматс (Рамат). Латыши были представлены также в авиации и на флоте. Капитан казачьих войск Вилхелмс Земитис (Земит) уже в январе 1918 года вступил в 1-й Терский добровольческий полк, после ликвидации Терско-Дагестанского антибольшевистского правительства активно участвовал в казачьем восстании. После разгрома восстания он скрывался в станицах, но всё же был арестован большевиками. Ему удалось бежать и /85/ продолжать борьбу в рядах Добровольческой армии22. В этой армии до звания генерал-майора дослужился бывший подполковник латышских стрелковых частей Теодоре Биернис, который командовал Якутским полком, позднее — дивизией, с которой он отступил до линии Днестра. Там же служили генерал-майор Янис Ушакс (Ушак) и Янис Буйвидс (Буйвид)23. Звание полковника в сентябре 1919 года получил летчик Эйженс Краулис. В армии Деникина он возглавлял Общий отдел управления начальника авиацией, а позже стал секретарем комиссии по расследованию деятельности офицеров, прибывших из Советской России. В боях в Таврической губернии он был ранен и эвакуирован в Грецию24. Свою кровь пролили многие латыши. Например, в боях за Царицын был ранен подполковник 39 Сибирского стрелкового полка Эдгаре Берзиньш (Берзинь). В боях на Кубани пал бывший командир Латышского резервного стрелкового полка подполковник Каряис Цинате (Цинат) и был ранен штабс-капитан Янис Звирбулис (Звирбул). Во время нападения на Киев 15 августа 1919 года получил ранение подпоручик Александре Ивиньш (Ивинь)25. В 1919 году около Одессы был тяжело ранен поручик 133 Симферопольского полка Теодоре Хартманис (Гартман), и т.д.26
      Интересное свидетельство о белом движении на Юге России в октябре 1920 года оставил тогдашний военный представитель Латвии в Польше Мартыньш Хартманис (Гартман). Согласно оценке военпреда, отношение Врангеля к независимости Латвии являлось более доброжелательным, чем его предшественника — Деникина, но в целом это существенно не меняло реакционного характера его армии. М. Хартманис свидетельствовал, что некоторые прибывшие в Варшаву с Юга России латышские офицеры (например, генерал-майор Т. Биернис27) размышляли о возвращении туда28.
      Некоторые офицеры, будучи уверены в обреченности Временного правительства Латвии в чрезвычайно сложной военно-политической обстановке конца 1918 — начала 1919 г., вернулись из Латвии в Южную Россию. Например, с разрешения министра обороны в начале 1919 года в армию Деникина отправился его помощник капитан Густаве Гринбергс (Грюнберг), который в армии Деникина достиг звания подполковника). В январе 1919 года выехал из Латвии и в марте вступил в армию Деникина офицер для особых поручений Янис Приеде (Преде)29, и. т. д.
      Общее число латышей в белых формированиях на Юге России неизвестно, но в латвийской прессе упомянуты подсчеты некоторых военных, возвратившихся оттуда. Капитан К. Раматс считал, что в январе 1919 года в Добровольческой армии было около 1000 латышеq30. Согласно подсчётам другого очевидца, в 1920 году в /86/ армии Врангеля были около 4700 латышей, из которых только 3-4% было добровольцами31.
      После того как латыши на Юге России получили первые сведения о создании независимой Латвии, многие начали искать пути возвращения домой. Но информация получаемая солдатами была очень односторонней, нередко искаженной и устаревшей. Например, кинооператор, солдат Добровольческой армии Янис Доредс (Доред) узнал об образовании независимой Латвии только в госпитале для интернированных в Польше в апреле 1920 года32.
      В январе 1920 года в Новороссийске под давлением союзников Деникин признал независимость Латвии де-факто и разрешил демобилизовать ее граждан, однако трудности сохранились. Когда Деникин объявил мобилизацию в Кубанской области, латыши отказались ей подчинится. Тогда белые власти организовали против латышей, а также против эстонцев, настоящие карательные экспедиции. Согласно воспоминаниям беженцев, латыши были так напуганы преследованиями со стороны правительства Деникина, что они нигде не могли «открыто выступать как латыши». Более хорошие отношения у латышей «складывались с кавказскими народностями»33. Даже после формального признания Деникиным Латвии де-факто, латышским колонистом было трудно избежать мобилизации. Часто в латвийской прессе публиковались жалобы о повторной мобилизации уже демобилизованных латышей. Приказ о демобилизации просто игнорировался или замалчивался. Нехватка живой силы, а также нежелание признать независимость бывших окраин империи создавали военнослужащим латышской национальности большие сложности во время возвращения на родину. Полномочиями образовывать латышские военные подразделения и организовывать возвращение демобилизованных латышей были наделены не только представители Латвии в Южной России и на Украине Кристапс Бахманис (Бахман) и Алфредс Каценс (Кацен), но и поручик Николайс Фогелманис (Фогельман), командированный с таким заданием из Латвии в марте 1919 г. К. Бахманису удалось достичь некоторого понимания со стороны руководства казачьих властей и он обратился с просьбой к атаману Войска Донского Африкану Богаевскому повлиять на Деникина в вопросе демобилизации латышей34.
      Весной и летом 1920 г. на родину в Латвию время от времени возвращались группы военных. Например, 3 июня в Ригу прибыла группа бывших солдат деникинской армии в количестве 21 человек35, а 11 июля — ещё 94 офицера и 115 солдат. Среди них был также командир полка полковник Карлис Шабертс (Шаберт), которого упоминает в своих мемуарах как одного из осво-/87/-бодителей Армавира36. В июле 1920 г. капитан Миллерс (Мюллер) телеграфировал с Юга России о том, что от армии Врангеля отделилось еще 500 латышей, желающих возвратится на родину37.
      В октябре 1920 года, когда судьба белых в Крыму уже была решена, властями там был раскрыт заговор против Врангеля. Среди 47 офицеров, обвиненных в предательстве и расстрелянных, было шестеро латышей: штабс-капитан Янис Гриезе, поручик Ансис Смилга-Смильгис и др.38 После демобилизации многие солдаты-латыши по пути домой попали в Сербию. Там еще в июле 1920 года, их, вместе с эстонцами, старались повторно мобилизовать в армию, несмотря на протесты белградского латышского и эстонского комитета39. После разгрома армии Врангеля часть ее остатков была интернирована в Галиополе. Согласно некоторым сведениям, там находилось 42 офицера и «много» солдат-латышей. Армия в Греции была расформирована, а бывшим солдатам пришлось жить в нужде — без денег, что означало — без возможности вернутся на родину40. Похожие обстоятельства были и в Турции, где после большой эвакуации из Крыма находилось около 200 латышских солдат41. Следует также заметить, что среди офицеров-латышей были и такие, кто не спешил вернуться в Латвию, оставаясь жить среди русских белоэмигрантов. Например, подполковник Б. Розенталс (Розенталь), прибывший в Сербию вместе с кубанскими казаками, в Латвию вернулся только в конце 1923 г.42
      В Сибири и на Урале
      В 1918 году Латышский Временный народный совет, с целью консолидации латышских военных, организовал, с одобрения западных союзников, две воинские части, переданные в оперативное подчинение союзных сил. Образование 1-го латвийского стрелкового батальона и полка «Иманта», способствовало переходу латышей из смешанных по национальному составу частей в латышские. Из некоторых отрядов белых соединений латыши перешли в новообразованные части без препятствий. В других же подразделениях этому всячески старались мешать или даже вовсе запретить. Так, например, в мае 1919 г. прапорщик Дамбергс (Дамберг) сообщал военному отделу Национального совета латышей Сибири и Урала, что есть только два пути перехода из белых русских частей в латышские. Первый — официальный, но в этом случае командование войск постоянно создавало легальные и нелегальные препятствия. Второй — неофициальный, что означало — перевестись в русскую часть в Яицке, поскольку эту военную часть формировал полковник К. Гопперс43 . Еще одной преградой, мешавшей перехо-/88/-ду офицеров, являлось ограниченное количество вакантных офицерских должностей во вновь формируемых латышских частях.
      Уже с самого начала некоторое число латышей было задействовано в Народной армии Комитета членов Учредительного собрания. После разгрома восстания в Ярославле сюда прибыл и полковник К. Гопперс. После переворота в ноябре 1918 г. в вооруженных силах Колчака продолжали служить многие латыши и еще большее количество было мобилизовано, как из беженцев, так и из местных колонистов. В январе 1919 г., согласно сведениям Национального совета латышей, в антибольшевистской Сибирской армии служило 3000-4000 латышей, значительная часть которых являлась добровольцами44.
      Проживающий в Омске латыш К. Андрейсонс (Андрейсон) 25 сентября 1918 года сообщал Комитету организации латышских стрелков в Самаре, что в Омске «всех латышей считают большевиками и никакая общественная жизнь невозможна. На латышей здесь смотрят так, как при царском режиме на жидoв»45. В свою очередь стрелок Рейнхолдс Бочкинс (Бочкин) из нелатышской воинской части писал: «У русских невозможно служить, это вы сами знаете»46. Латыши из русских частей сообщали, что в первую очередь посылаются в ударные батальоны латыши и эстонцы. Отношение к латышам в русских частях ярко характеризировали материалы расследования. Оно было начато после многочисленных жалоб из-за дискриминации. Солдат-латышей обзывали большевиками, избивали, постоянно посылали во внеочередные наряды. Это происходило потому, что в войсках не только сквозь пальцы смотрели на неуставные отношения, но и из-за нежелания (или неумения) многих военнослужащих понять, что все латыши, так же, как и все русские или евреи, не виноваты в содеянном некоторыми своими соотечественниками. Некий поручик латышской национальности во время мобилизации обратился с просьбой направить его в 1 латвийский стрелковый батальон к начальнику гарнизона города Перми генерал-майору Шарову. Последний ответил, что все латыши без исключения являются большевиками и именно латыши довели Россию до распада47. Однако следует признать, что были и свидетельства иного характера. Например, в 1924 г. начальник Забайкальского военного округа генерал-майор Петерис Межакс (Межак) утверждал, что при атамане Семёнове многие латыши занимали важные должности, и «никогда не подвергались гонениям и многие пользовались доверием самого атамана»48. Но не исключено, что П. Межакс оценивал ситуацию с позиций почти полностью обрусевшего и, по крайней мере в начале, не верившего в независимость Латвии, латыша. /89/
      Одним из высших офицеров-латышей в колчаковской армии был генерал-лейтенант Рудолфс Бангерскис (Бангерский). Он командовал дивизией, позже руководил войсковой группой Читинского района и был также начальником Читинской области. Позже он вспоминал, что во время службы у атамана Семёнова ему пришлось быть посредником в споре атамана с командиром войска Лохвицким49. Местная русская пресса отзывалась о нём очень положительно. В газете «Забайкальская новь» Р.Бангерскис характеризовался как порядочный офицер50. Военные начальники на местах имели большую власть. Например, начальник Барнаульского района — выходец из Видземе (Лифляндии) генерал-майор Рейнис Бисениекс (Бисенек) издал приказ о том, что латыши не обязаны идти по мобилизации в белую армию51. Позже, он был взят в плен и расстрелян красными в марте 1920 года52. Командира группы Сибирской армии генерал-майора Петериса Гривиньша (Гривинь), якобы за невыполнения приказа, расстрелял русский генерал.
      В целом в вооруженных соединениях Сибири и Дальнего Востока находились многие латыши, которые принимали активное действие в борьбе против большевиков53. Кроме офицеров, среди мобилизованных было много и рядовых солдат, как из среды беженцев, так и из жителей местных латышских колоний.
      На Севере России
      Уже в октябре 1918 г. на оккупированной немцами территории — в Пскове и в Режицком уезде Витебской губернии — при помощи германских военных властей было начато формирование так называемого Российского Северного корпуса. Поскольку в занятых немцами областях оставалось сравнительно немного латышей — военных, то и в новообразованных отрядах Северного корпуса их было мало. Правда, в Риге также было открыто бюро для вербовки добровольцев, которых позже отсылали в Псков54. В целом несколько десятков латышей — младших офицеров вступили в части, находящиеся в Пскове. К тому же командование корпуса пыталось сформировать 3-й Режицкий добровольческий полк в Режице (Резекне в Латгалии), командиром которого был назначен капитан Николайс Кикулис (Кикуль)55. В этот полк записались многие латыши. Но всё-же их было недостаточно для того, чтобы сформировать полк полностью. Больший успех имело формирование в Режице конного отряда полковника Михаила Афанасьева В него также вошли несколько латышей, а начальником отдела снабжения был капитан Язепс Саминьш (Самин)56. Однако в ноябре, когда после аннулирования Брестского мира началось наступление Красной армии и деморализованной германской армий /90/ пришлось отступить, то плохо организованный Северный корпус поспешно вышел из Пскова и распался. В свою очередь, переформированный в отдел самообороны Латгалии отряд Афанасьева направился в Ригу, где предложил свои услуги Временному правительству Латвии. Остатки отряда в январе 1919 г. прибыли из Лиепаи (Либавы) в Эстонию, где присоединились к формировавшемуся там Северному корпусу. Последний в июне был переименован в Северную (несколько позже — в Северо-западную) армию. Часть военных-латышей из распавшегося в ноябре корпуса осталась в Латвии или вернулась на родину во время существования там советской власти в конце 1918 — в начале 1919 г. Однако многие оказались в Эстонии и в мае участвовали в нападении на Петроград. Весной и летом 1919 г. особым героизмом отличилась в боях воинская часть под командованием Станислава Булак-Балаховича, в которой служило много латышей57. Именно из этого отряда в латвийскую армию 1 апреля организованно перешли 29 латышей, а 10 мая — еще 30 кавалеристов во главе с подпоручиком Артурсом Апарниексом (Апарниек). Позже Апарниекс, находясь уже в рядах латвийской армии, использовал приобретённые им в боях навыки партизанской борьбы58.
      Кроме того, летом и осенью 1919 года многие латыши продолжали борьбу против большевиков в рядах Северо-западной армии Юденича. Летом в составе отряда (позже — дивизии) князя Ливена сюда прибыло еще несколько латышей. В отряды Ливена и П.Бермонта-Авалова латыши могли попасть в то время, когда генерал Борис Малявин вербовал бойцов для армии Колчака, и позже для армии Юденича59.
      Близость Латвии и возможность остаться в стране, которая летом 1919 г. фактически уже укрепила свою независимость, всё же не повлияли на многих офицеров Северо-западной армии. Неверие в возможность добиться полной независимости переняло часть военных в 1918, а также в 1919 г. Только в 1920 г. отпали последние сомнения в будущем Латвии.
      В целом отношение Северо-западной армии и лично Юденича к Латвийской Республике заметно отличалось от позиции других группировок белых формирований. Это определялось несколькими факторами, прежде всего сравнительной слабостью Северо-западной армии и связанной с этим необходимостью считаться с мнением Антанты. Юденич был вынужден поддерживать постоянную связь с правительством Эстонии, а с августа 1919 года, также с правительством Латвии. В октябре, когда Бермондт не подчинился приказу командования Северо-западной армии прибыть со своими войсками в распоряжение Юденича и вместо этого начал /91/ военные действия против латвийской армии, Юденич провозгласил его предателем родины и в качестве дара для латвийской армии отослал в Ригу несколько артиллерийских орудии60.
      В армию Юденича латыши также попадали, дезертируя из Красной армии, переходя линию фронта около Петрограда, а, кроме того, повинуясь распространяемому среди русских военнопленных в Германии призыву записываться в ряды антибольшеви-, стских сил. Однако в армии Юденича латышей было значительно меньше, чем в армиях на Юге и Востоке России, где находилось большинство беженцев из Латвии и откуда на родину путь был очень сложен из-за политических и географических обстоятельств. В Северо-западной армии служил полковник Екабс Густаве (Густав) — военный начальник Лужского уезда, поручик Владимире Сваре — командир полка, подпоручик Арвидс Миезис (Мезис) — командир дивизиона воздухоплавания, подполковник Мартьшьш Бернхардс (Бернгард), Теодоре Андерсоне (Андерсон), недолгое время — также полковник Кришс Кюкис и др.
      Большая часть из них вернулась в Латвию сразу после распада Северо-западной армии в конце 1919 — начале 1920 г. Например, в декабре 1919 г. из Нарвы прибыло около 700 солдат-латышей61. В Риге до июня 1920 г. работало бюро ликвидации этой армии, которое выплачивало заработную плату и выполняло другие ликвидационные работы. Большинство солдат-латышей было зачислено в латвийскую армию еще до конца войны за независимость (в августе 1920 г.)62
      На Севере России в 1918-1919 гг. действовала сформированная при поддержке англичан Северная армия под командованием генерала Евгения Мюллера. Известно, что в её ряды были мобилизованы переводчики английского языка и среди них было около 40 латышей. Согласно подсчетам Латышского национального комитета, в мае 1919 г. в Архангельске, в армии Мюллера было около 300 военных-латышей. В 1919 г. многие латыши старались освободиться от службы и с помощью англичан выехать на родину63.
      Бывший командир объединенной латышской стрелковой дивизии на Северном фронте (в конце 1916 г. — в боях под Ригой) генерал-майор Аугустс Мисиньш (Мисинь) в 1918 г. был офицером связи британских войск. После неудачной попытки создать в Архангельске латышский легион, он в марте 1919 г. вернулся через Лондон в Латвию. Из высших офицеров в Северной армии следует упомянуть подполковника Яниса Екабса Балодиса (Балод), который в 1919 г. являлся начальником отдела топографии штаба Мурманского фронта, и штабс-капитана Яниса Страупманиса (Страупман) — командира боевой группы правого берега Север-/92/-ной Двины. Для тех, кто хотел вернуться в Латвию, нередко создавались препятствия командирами. В марте 1919 г. министр обороны Латвии обратился с просьбой к командующему британским флотом о помощи в возвращении на родину солдат-латышей с Архангельского фронта. Согласно его сведениям, там находилось более 200 латышей64. По другим источникам, осенью 1919 г. в отрядах белых было около 400 латышей, а в 1920 г., после эвакуации большей части беженцев, в Архангельске находилось еще около 300 солдат и офицеров-латышей. Общее нежелание латышей служить в чуждой им армии подтверждалось свидетельствами очевидцев, согласно которым они мобилизовывались с помощью вооруженного конвоя65.
      Заключение
      В результате революционных событий и распада Российской империи началась Гражданская война, в которой на обеих сторонах воевали представители самых разных национальностей. Миф о том, что латыши находились лишь в красных частях, является явным умолчанием истории. И этому способствовали разные политические обстоятельства. В независимой Латвии в целом не были популярны реакционные и монархические движения белых, поскольку их цели противоречили целям самоопределения народов. Миф о латышах-большевиках широко использовался и в самих белых движениях, таким образом разъясняя распад империи. Сторонники же единой России, если и знали о латышах в своих рядах, считали их русскими.
      Поскольку сам факт службы латышей в армиях белых не вызывает сомнений — по очень приблизительным подсчетам авторов в общей сложности их там насчитывалось не менее 8.000-10.000 человек, — ещё несколько слов следует сказать о том, как они туда, попадали. Большинство, особенно из рядового состава, были мобилизованы из среды беженцев или колонистов Сибири. После: развала армий Российской империи, из воинских частей ушло большинство офицеров, очень многие из которых поселились в незанятых большевиками областях. Среди этих латышей добровольцев было уже значительно больше. Некоторые, например, такие, как К. Гопперс и Ф. Бриедис, руководствовалась идейными соображениями, а другие (и думается, что среди младших офицеров таких было большинство) вступали в армию из-за невыносимых бытовых условий и чрезвычайных обстоятельств времен Гражданской войны вообще. Источники свидетельствуют о том, что очень мало было таких, кто вступил в борьбу, руководствуясь общероссийским патриотизмом. /93/
      Об основании независимого Латвийского государства служившие в белых армиях латыши по военным и географическим причинам узнавали с большим опозданием. Мысль о независимом государстве представлялась многим слишком дерзкой. Среди общей массы латышей, ориентировавшихся на единую Россию, сторонников независимости было немного. Естественно, что в такой ситуации последним было трудно и даже невозможно пропагандировать идеи национального и независимого государства — такого государства, о котором их родители даже и не мечтали. Многие кадровые офицеры старой армии большую часть своей жизни провели вне Латвии и в значительной мере были ассимилированы в русской среде. Поэтому для них являлось само собой разумеющимся присоединение к общим стараниям русского офицерства. В статье о служившем в Сибири полковнике Янисе Курелисе (Курел), опубликованной в 1919 г. в газете «Яунакас Зиняс», отмечалось, что таких уверенных и горячих борцов за латвийскую государственность среди офицеров «старого режима» осталось немного66. Признаки неверия в независимость можно усмотреть и в том, что некоторые офицеры — уже латвийской армии, после решающего наступления большевиков на Ригу вернулись 1919 г. в белые воинские соединения.
      После возвращения в Латвию многие из бывших белых офицеров продолжали службу в латвийской армии, нередко, наряду с бывшими военнослужащими Красной армии. Ни полученные после октября 1917 года звания, ни награды не признавались.
      1.Goppers К. Četri sabrukumi. Rīga, 1920. Имена собственные латышей даны согласно настоящим нормам правописания этих имен на русском языке. В кавычках дано предполагаемое написание этих имен в документах того времени.
      2. Reinbergs 1. Trīs šāvieni. 1. ѕēј. Rīga, 1992. (переиздано)
      3. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules. Rīga, 1928.
      4. Kursītis S. Atmiņu сеļоѕ. Rīga, 1994.
      5. Jēkabsons Е., Šcerbinskis V. Latvieši krievu pretlielinieciskājā kustībā.
      1917-1920 // Latvijas Vēstures Institūta Žurnā1s. 1997. Nr. 1. 90. 105. lрр.;
      Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      6. Колпакиди А. Белые латышские стрелки. Неизвестные страницы деятельности «Союза защиты родины и свободы» // Родина. 1996. Nsl. С.
      77-80.
      7. Latvijas Valsts vēstures arhīvs (далее - LVVA; Латвийский Государственный исторический архив), 5965. f. (фонд) 1. арr. (опись) 19. 1. (дело), 375. lр. (лист).
      8. Колпакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      9. Goppers К. Četri sabrukumi... 15. lрр.
      10. Смирновъ Н. Генерал Гопперъ, поли. Бриедисъ и Б. Савинковъ // Сегодня вечером. 1926. 7 мая.; Колиакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      11. Здесь и далее использованы материалы фонда (ф. 5601) личных дел штаба Латвийской армии.
      12. Reinbergs 1. Trīs Šāvieni. 1. ѕёј. Rīga, 1992.
      13. Duganovs-Smilgainis. Рulkv. Frīdriha Brieža nobēndēašnаs aizkulises. Čekista - provokatora Ādаmа Еrdmaņa gaitas // Zemgales Balss. 1934. 20., 27. маіјѕ, 5. jūn.
      14. Я.Фрейманис описывал кал как А. Эрдманис зимой 1919 года пытался его уговорить взять большую сумму денег для нужд Временного правительства Латвии. Freimanis J. Ādama Еrdmaņa nos1ēpumainā lоmа 1919. gada Liepājā // Pēdējā Вrīdī. 1934. 28. jūn.
      15. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules... 75. lрр.
      16. Там же, 46. lрр.
      17. Goppers К. Četri sabrukumi..57. 1рр.
      18. LVVA, 3318. f., 1. арг., 2932. 1., [b. р.].
      19. Kevešāns К. Pulkveža Brieža traģēdija // Latviešu Strēlnieks. 1931. Nr. 9. 15. lрр.
      20. LVVA, 6281. f., 1. арr., 13. 1., [b. р.].
      21. Там же, 1. 1., 61. lр.
      22. Там же, 3318. f., 1. арr., 2032. 1., [b. р.].
      23. Там же, 2574. f., 2. арr., 5. 1., 99. 1р.
      24. Там же, 3407. f., 1. а т. 82. 1., [b. р.]. Кроме упомянутых, в Южнороссийской Добровольческой армии служили полковники латышской национальности: кассир Главного управления снабжения Карлис Балтиньш, начальник севастопольских складов артиллерии Рейинс Стучка, командир дивизиона конной артиллерии Павилс Лескиновичс, начальник Уманского военного округа Екабс Вейшс, начальник отдела военных строителей Петерис Ирбе, интендант Петерис Мозертс, начальник Киевского военного округа Карлис Тобис, командир полка и бригады Яинс Звайгзне, командиры полков Эдуардс Яуинтс и Мартыньш Еске, комендант Петровска (Махачкалы) Карлис Зоммерс, начальник штаба генерал-губернатора Новороссийской области Эдуардс Айре-Веслов, помощник интенданта Черноморского военного флота Александрс Апситис, расстрелянный в большевистском плену Эдуардс Пуксис; подполковники: летчик Эдвинс Бите, Яинс Эйхенбаумс, Борис Розенталс, Александрс Вилюмс, Фридрихс Екабсонс, начальник Новороссийского военного округа Марцис Камолс, интендант армии Петерис Скрапце и мн. др.
      25. Jaunākās Ziņas. 1920. 8. арr.
      26. LVVA, 3318. f., 1. арr., 1378. 1., [b. р.].
      27. В конце концов Т. Биернис вернулся в Латвию, где умер в 1930 году.
      28. Там же, 6033. f., 1. арr., 24. 1., 59. 1р.
      29. Там же, 5601. f., 1. арr., 2154., 5067. 1.
      30. Jaunākās Ziņas. 1920. 22. јūl.
      31. Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      32. Doreda Е. Zeme ir араја. Riga, 1993. 54. 62. Ірр.
      33. Jaunākās Ziņas. 1920. 20. janv.
      34. Jaunākās Ziņas. 1920. 26. арr.
      35. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. jūn.
      36. Деникин А. Белое движение и борьба Добровольческой армии // Белое дело. 1992. С. 290.
      37. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. јūl.
      38. Jaunākās Zinas. 1920. 29. okt.
      39. Вrīvā Zeme. 1920. 30. јūl.
      40. Latvijas Kareivis. 1921. 23. арr.
      41. Latviešu virsnieku atgriešanās no Konstantinopoles// Kurzemes Vārds. 1921. 11. febr.
      42. LVVA, 5601. f., 1. арr., 5448. 1., 4. lр.
      43. Там же, 5965. f., 1. арr., 47. 1., 24. lр.
      44. Там же, 19. 1., 376. 1р.
      45. Там же, 3.1.
      46. Там же, 47. 1., 344. lр.
      47. Там же, 1313. f., 1. арr., 21.1., 33. lр.
      48. Там же, 2570. f., 14. арr., 996. 1., [b. р.]
      49. Оречкин Б. Ген. Бангерский о6 атамане Семенове// Сегодня. 1931. 8 ОКТ.
      50. Jaunākās Zinas. 1920. 9. okt.
      51. LVVA, 1313. f., 1. арr., 21. 1., 34. 1р.
      52. Latvijas Valsts arhīvs (LVA, Государственный архив Латвии), 1986. f., 1. арr., 41005. 1.
      53. Известны несколько полковников-латышей в войсках Колчака: командир полка Александрс Каупиньш, начальник отделения оперативного отдела штаба главнокомандующего Петерис Даукшс, помощник командира дивизиона Эрнестс Долмаинс; подполковники: Теодорс Бредже, помощник начальника Иркутского военного училища Петерис Лиепиньш, военный судья Петерис Блукис (позже, в 1921-1922 году он был директором департамента полиции министерства внутренних дел Приамурского временного правительства братьев Меркуловых, а в 1922 - министром внутренних дел Сибирской демократической республики), военный инженер Фридрихс Упе и др. Генерал-майор запаса П. Межакс во время Гражданской войны являлся генерал-губернатором Читы. (LVA, 1986. f., 2. арr., 9660. 1.)
      54 LVVA, 5601. f., 1. арr., 5855. 1., [h. р.].
      55 Там же, 3431. 1., [b. р.].
      56. См.: Jēkabsons Е. Latgale vācu okupācijas laikā un pulkveža М. Afanasjeva partizānu nodaļas darbība Latvijā 1918. gadā// Latvijas Vēstures Institūta Žurnāls. 1996. Nr. 1. 49.-56. lрр. /96/
      57. Jēkabsons Е. Ģenerā1is S. Bu1ak-Balahovics un Latvija. // Latvijas Arhīvs. 1995. Nr. 1. 16., 17. lрр.
      58. LVVA, 1526. f., 1. а т. 1. l., [b. p.]; 5601. f., 1. apr. 192. 1. 5. lp.
      59. LVVA, 3601. f., 5. арr., 2. 1., 21. lр.
      60. Там же, 2574. f., 2. apr. 2. 1. 27. lp.; 3601. f., 1. apr. 4. l. 102. lp. 
      61. Отдельные латыши служили также и в Западной армии Бермонта. Например в ее резервном корпусе служил подполковник Берзиньш. В свою очередь штабс-капитан Теодорс Берзиньш, в декабре 1919 года перешедший на сторону Временного правительства Латвии, был из- за службы в неприятельских войсках разжалован в рядовые солдаты латвийской армии.
      62 LVVA, 2570. f., 14. арr., 1209. 1., [b.p.].
      63 Armijas virspavēlnieka pavēles 1920. gadam. 22. maijs, 18. jūnijs. 6з LVVA, 2575. f., 1. арr., 79. 1., 33. lр.
      64. Там же, 1468. f., 1. арr., 130. 1., 91. lр.
      65. Jaunākās Ziņas. 1920. 7. janv.; Šcerbinskis V. Latvieši «balto» armijās// Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      66. Jaunākās Zinas. 1919. 26. nov. /97/
      Россия и Балтия. Народы и страны. Вторая половина XIX - 30-е гг. XX в. М., 2000. С. 79-97.