Зотова З. М. Петр Бернгардович Струве

   (0 отзывов)

Saygo

Зотова З. М. Петр Бернгардович Струве // Вопросы истории. - 1993. - № 8. - С. 55-72.

Что мог еще недавно сказать отечественный читатель о П. Б. Струве? Что это был лидер "легального марксизма", перешедший в дальнейшем в лагерь кадетской контрреволюции. При столь прямолинейной характеристике политической направленности его деятельности утрачивается облик ученого, яркого представителя русской общественной мысли, журналиста и писателя, редактора крупнейших журналов, наконец, человека, прожившего сложную и противоречивую жизнь.

Петр Бернгардович Струве родился 26 января (7 февраля) 1870 г. в Перми, в семье губернатора. Его отец, немец по происхождению, был уроженцем Прибалтики, где начиная с 1827 г. провел первые 12 лет своей жизни. По приезде в Санкт-Петербург он учился в Царскосельском лицее, окончил его в 1847 г. и некоторое время работал в одной из столичных канцелярий. Воспитанный на идеалах французского Просвещения и немецкого романтического идеализма, он вскоре стал, однако, русским патриотом, живо откликнулся на предложение генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева, назначенного для проведения там реформ, и пять лет работал под его руководством. Будучи человеком сильным, умным и волевым, в дальнейшем занимал ряд высоких постов на государственной службе. Мать Петра баронесса Розен тоже была обрусевшей немкой из Прибалтийского края. Натура нервная, легко возбудимая, властная, она не пользовалась любовью и привязанностью сына. После смерти отца Петр практически не поддерживал связи с матерью, и ее кончина в 1905 г. не произвела на него заметного впечатления1.

В 1879 - 1882 гг. семья Струве временно находилась в Штутгарте. Затем 12- летний Петр поступил в одну из петербургских гимназий. Он стремился "узнать жизнь человеческую, поглубже заглянуть в нее"2, много читал, изучал русскую и западноевропейскую литературу, особенно увлекался сочинениями Флобера, Золя, Аксакова, Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского. Их книги привлекли его страстной защитой человеческих прав и осуждением социального неравенства. Уже в отрочестве он пришел к пониманию того, что свобода - высший дар человечества и что на ней основано истинное христианство: "Свобода есть как нравственная, так и физическая полноправность в пределах здравого смысла и нормальной этики. Поэтому истинная свобода права другого не только признает, но даже уважает"3.

Юношу отличали пытливость ума и интерес к политическим вопросам. В его дневнике сохранилась такая запись от 30 - 31 августа 1884 г.: "За лето я постарел, но мне всего 14 лет, зеленая молодость - отрочество. Несмотря на это, я имею сложившиеся политические убеждения, я последователь Аксакова, Юрия Самарина и всей блестящей фаланги славянофилов. Я - национал-либерал, либерал почвы и либерал земли. Лозунг мой - самодержавие. Когда погибнет на Руси самодержавие, погибнет Русь. Но у меня есть еще лозунг: долой бюрократию и да здравствует народное представительство с правом совещания (право решения принадлежит самодержцу). К несчастью, надеждам на такую народную политику не суждено осуществиться, потому что на Руси царит теперь гр. Толстой, тупой консерватор и насильник"4.

В феврале 1889 г. умер Бернгард Струве. Вскоре после его похорон, закончив гимназию, Петр уезжает из родного дома от матери к однокласснику, сыну сенатора А. Д. Калмыкова, для подготовки к экзаменам и поступления в университет. Мать его друга, А. М. Калмыкова, сразу взяла Петра на попечение, стала его опорой в решении практических вопросов и дала ему то, что не смогла дать родная мать. Несчастливая в замужестве, эта как бы приемная мать Петра целиком посвятила себя общественной работе. Ее квартира на Литейном, д. 60, в которой Петр провел семь Лет, была тогда центром литературного Петербурга. Калмыкова являлась вдохновителем Комитета грамотности Вольного экономического общества (ВЭО) и работала учительницей в воскресных и вечерних школах для рабочих, организованных просвещенным петербургским промышленником В. П. Варгуниным5. Молодой Струве стал в ее доме свидетелем и участником дискуссий прогрессивно настроенной столичной интеллигенции.

Осенью 1889 г. он поступил на факультет естественных наук Петербургского университета. Занимался очень серьезно, много читал. Самым драгоценным даром, возвышающим университет над другими учебными заведениями, считал научное самоуправление. Через год перевелся на юридический факультет. Круг его интересов был весьма широк: он занимался политикой, социологией, литературой, философией, экономикой, историей. В 1891 - 1892 гг. провел академический семестр студентом права и экономики в Грацском университете (Австро-Венгрия). В апреле - сентябре 1892 г. один, а затем вместе с Калмыковой посетил Венецию, Вену, Берлин. Много думал об исторических судьбах России и стал сторонником марксистской теории. Напряженная работа мысли привела его от юношеской приверженности самодержавию к пониманию пороков царизма и необходимости изменения политического строя России, от славянофильства - к западничеству.

В 1891 г. Петр Бернгардович начал общественную деятельность среди литературных (иначе - легальных) марксистов публикацией статей, популяризировавших отдельные выводы К. Маркса, и выступлениями с экономическими рефератами на кафедре столичного ВЭО. Вскоре он снискал себе известность как один из вождей легального марксизма. В апреле 1894 г. был задержан полицией за связь с народовольцами. От имени разочаровавшихся земцев Струве написал "Открытое письмо" Николаю II, взяв на себя инициативу выражения либерально-конституционного мнения. В том же 1894 г. вышла в свет его книга "Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России", в которой Струве выступал с социал-демократических позиций. Эта работа фактически явилась тогда первым манифестом марксизма в отечественной легальной литературе. Однако некоторые российские ортодоксальные марксисты "раскусили укрытый в ней зародыш разложения"6. Струве впоследствии подтверждал, что в то время он был как философ критическим позитивистом, а как социолог и политэконом - решительным, но отнюдь не правоверным марксистом, ибо "не считал себя связанным буквой и кодексом какой-нибудь доктрины"7.

Главной задачей "Критических заметок" являлась полемика с народническим пониманием экономического и общественного развития России.

Струве утверждал, что Россия пойдет по пути капиталистического развития. Признавая огромное экономическое и общекультурное значение капитализма, он призывал признать нашу, российскую некультурность и пойти на выучку к капиталистическому Западу. С развитием и торжеством капитализма он связывал и прогресс России, исходя из того, что капитализм, создавая обобществленное производство, не станет мириться с индивидуалистическим распределением и потреблением продукции, и приходил к выводу, что капитализм независимо от жизненной практики объективно выдвигает народнохозяйственные принципы, отрицающие в конечном итоге ту частнособственническую основу, на которой он зиждется. С другой стороны, капитализм развивает в трудящихся активность, сплоченность, способность к коллективным действиям и тем самым готовит их к той будущей роли, которую им суждено сыграть в ходе эволюции капиталистического строя8.

Струве полагал, что социализм возникнет в недрах капитализма через осуществление реформ, постепенный прогресс экономической и правовой нормировки капиталистического общества. Уже в этой книге чувствовалось несоответствие взглядов автора основным положениям ортодоксальной марксистской теории. Свое миросозерцание Струве обосновывал не на диалектическом материализме, а на неокантианском критицизме, выступив одним из первых его пропагандистов в России. Он развивал взгляды, заключавшие в себе отрицание классовой борьбы, идей растущего разорения крестьянства и обнищания пролетариата, и считал правильным учение Мальтуса о перенаселенности как источнике обнищания. "Основной пафос самого его марксизма, - писал С. Л. Франк, - заключался в западническом либерализме, в вере в прогрессивное значение западноевропейского буржуазного строя и соответствующих ему либеральных политических учреждений и порядков"9.

Впоследствии Струве отмечал, что его неортодоксальность многим из ортодоксальных марксистов казалась "не легким облачком, а скорее зловредной еретической тучей, весьма выразительным доказательством "буржуазности моего образа мыслей"10. Г. В. Плеханов, усмотрев эти черты в книге Струве, не выступил, однако, против него, так как будущий лидер российского либерализма боролся тогда против общего врага социал-демократии - либерального народничества. Призыв Струве: "Нет, признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму" Плеханов рассматривал как "неосторожное выражение" и сопоставлял это высказывание с мыслью В. Г. Белинского, что культурное будущее России обеспечит только буржуазия, а потому объяснял это "благородным усечением западника".

В. Ильин (В. И. Ульянов) осенью 1894 г., выступив в кружке петербургских марксистов с рефератом "Отражение марксизма в буржуазной литературе", подверг резкой критике взгляды Струве. Развернутое изложение своего мнения он поместил в работе "Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве", которая была опубликована затем под псевдонимом К. Тулин в сборнике "Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития". Сборник по указанию цензуры был конфискован, сожжен, и до читателя дошли случайно спасенные 100 экземпляров. А на квартире инженера Р. Э. Классона на масленицу 1895 г. состоялась первая встреча Ульянова со Струве и А. Н. Потресовым.

Ульянов горячо и убежденно говорил им о необходимости интенсивной революционной борьбы. Уже после победы Октябрьской революции 1917 г. Струве при встрече с Н. Валентиновым (Вольским) вспоминал "зарю легального марксизма", выход в свет своей книги "Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России", знакомство с Потресовым и Ульяновым-Лениным, говорил и об их столкновении во время подготовки сборника "Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития": "При первом же знакомстве со мною Ленин дал мне понять, что два заявления, сделанные в моей книге, кладут барьер между нами первое - я "не заражен ортодоксией", т. е. не все принимаю в учении Маркса и второе - мой афоризм: "признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму""11.

В ту пору Ульянов хотел сохранить общую работу со Струве и говорил, что уход последнего "будет, конечно, громадной потерей для всех Genossen". Главным пунктом разногласий стало отношение к капитализму. По мнению Струве, Россия вступила в полосу капитализма, но он еще не был здесь зрелым. Ульянов, оценивая степень зрелости капитализма, учитывал не только развитие производительных сил, но и характер социальных различий и классовой борьбы, обвиняя Струве в буржуазном объективизме, характеризующем исторический процесс "вообще", а не те антагонистические классы, из борьбы которых он складывается реально.

Несмотря на разногласия и резкую критику Ульяновым заявлений Струве, последний писал о своем огромном желании иметь в сборнике статью Тулина: "Мы видели в нем человека далеко не обычного ранга, "премьера" в среде, в которой он вращался, фигуру сильную, выкованную из железа, властную, фанатически убежденную, умеющую за собой вести и заставлять других ей подчиняться"12. Струве сделал тогда шаг навстречу Бельтову (Плеханову) и Тулину. Об этом свидетельствует помещенная в том же сборнике статья Струве "Моим критикам". Возникает вопрос: почему Тулин, разоблачая взгляды легальных марксистов, сближался со Струве? То было временное соглашение для совместной борьбы с народничеством. М. А. Сильвин, работавший в ту пору рядом с Ульяновым в петербургском рабочем кружке, писал, что в лице Струве, Потресова, Классона, Калмыковой, Туган-Барановского, Булгакова и др. Ульянов обрел людей с большими знаниями, высоко развитыми общественными интересами, навыками научного мышления: "Дебаты у Калмыковой (Струве по-прежнему жил у нее. - З. З.) давали ему сладкую для всякого мыслящего человека возможность "скрестить шпаги" с противниками, теоретически почти столь же сильными, - удовольствие, которого он не мог испытывать в нашем кружке "практиков"13.

Справедливость требует отметить, что под влиянием тулинской критики, Струве подвинулся влево и не только выступал в литературе как легальный марксист, но и стал принимать участие в практической работе, сблизился со многими социал-демократическими деятелями, переписывался и наезжал за границу к Плеханову, получал ответственные поручения от отечественных социал-демократов. В конце июля - начале августа 1896 е. он вместе с Плехановым, П. Б. Аксельродом, В. И. Засулич и А. Н. Потресовым участвовал в Международном рабочем социалистическом конгрессе (Лондон), став автором доклада по аграрному вопросу и социальной демократии в России, который был представлен русской делегацией. В условиях, когда все видные революционные социал-демократы России находились под арестом, к составлению "Манифеста Российской социал-демократической партии" в 1898 г. был привлечен по решению I съезда РСДРП именно Струве. (Между прочим, этот факт позднее интенсивно замалчивался в большинстве работ по истории РСДРП.)

Однако даже тогда его мировоззрение уже не базировалось всецело на марксистской теории. Он вырабатывал в себе иной строй идей. Эта дальнейшая эволюция его взглядов не осталась незамеченной. Потресов, с которым Струве вообще многое связывало ранее (идейные увлечения, общие житейские и иные воспоминания), с горечью писал ему: "Мне думается - мы перестали друг друга понимать, начали говорить на разных языках"14. Не разделяя отход Струве от марксистской теории, Потресов часто говорил, что новые заявления "критиков марксизма" оставляют у него впечатление неосновательности, скороспелости и непродуманности. А Ленин теперь и позднее именовал Струве "теленком", "иудой", "великим мастером ренегатства" и т. п. Добавим, впрочем, что одно время Ленин называл "иудой" и Л. Д. Троцкого, а "теленком" - М. Горького.

Струве по-прежнему много трудится, занимается в библиотеках Берлина, Лондона и Парижа, активно пишет, является корреспондентом, а затем и редактором ряда журналов ("Новое слово" в 1894 - 1897 гг.; "Начало" - 1899 г.; "Жизнь" в 1897 - 1901 гг.). В 1897 г. он публикует ряд статей в, "Новом слове". Решительный шаг в критике ортодоксального марксизма он сделал в статье "Свобода и историческая необходимость", написанной в форме заметки по поводу книги Р. Штаммлера "Хозяйство и право". В ней Струве восстал против марксистского понимания соотношения между свободой и необходимостью. В том же году в статье о Цюрихском конгрессе он в категорической форме отверг теорию краха капитализма, классовой борьбы и социалистической революции. Ульянов в письмах к Потресову интересовался, почему Плеханов как признанный социал-демократами знаток марксизма не высказывается по поводу статей Струве и Булгакова, направленных против Ф. Энгельса?15.

Ульянов подчеркивал необходимость коренного" размежевания с "критиками марксизма". Впоследствии Струве заметил, что на "крайнюю нетерпимость" Ленина он отвечал максимальной терпимостью и даже помогал ему в период его тюремного заключения и ссылки, снабжая книгами из, своей библиотеки, а став редактором "Нового слова", печатал его статьи, устроил ему для заработка перевод книги С. и Б. Веббов, помог при издании сборника статей "Экономические этюды". И Ленин охотно использовал тогда это содействие.

Вторая половина 90-х годов XIX в. стала насыщенным периодом в жизни Струве. Он вел активный поиск собственного видения проблем общественного развития и выработки нового мировоззрения. В 1895 г. он познакомился с Н. А. Герд, учительницей рабочей воскресно-вечерней школы, дочерью видного педагога, одного из основоположников методики преподавания естествознания. Струве импонировали самостоятельность мышления Нины Александровны, развитое в ней высокое чувство нравственности. Он писал своей избраннице: "Чувство мое к Вам очень сильно, мы единомышленники и, я думаю, во многом вполне солидарные люди"16. В 1896 г. она стала его женой. А в 1900 г. у него было уже трое сыновей: Глеб, Леля и Котя.

Весной 1900 г. в радикальном журнале "Жизнь" стали появляться статьи Струве по методологии политической экономики и теории ценности. В них наметилось его учение о капиталистическом хозяйстве как системе взаимодействия свободно хозяйствующих субъектов. В конце марта - начале апреля 1900 г. легальные марксисты Струве и М. И. Туган-Барановский, стоявшие тогда в центре российского общедемократического оппозиционного движения, приняли участие в Псковском совещании с социал-демократами Лениным, Потресовым, Ю. О. Мартовым, С. И. Радченко. Там обсуждался проект заявления редакции газеты "Искра" и научно-политического журнала "Заря" о программе и задачах этих изданий.

Идя на совещание, каждая сторона преследовала свои цели. Струве и Туган-Барановский, соглашаясь принять участие в создании революционных органов печати, предполагали использовать их для высказывания идей либерализма. Ленин и его сторонники стремились привлечь к делу легальных марксистов ради получения от них материальной помощи, а также печатных материалов, так как Струве имел большие общественные связи. Однако во время последовавших затем переговоров Ленина с группой "Освобождение труда" Плеханов оспорил соглашение с легальными марксистами. И в конце концов между членами будущей редакции "Искры" было достигнуто соглашение, в основе которого лежало признание группы Струве не социал-демократическим течением, а частью внепартийной демократической оппозиции.

Для продолжения переговоров и уточнения соглашения Струве вместе с женой в конце декабря 1900 г. приехал в Мюнхен. Она была помощницей мужа во всех делах и вела его обширную переписку. (Ее гимназические подруги Л. К. Давыдова, жена Туган-Барановского, и Н. К. Крупская тоже помогали таким образом своим мужьям.) Она сама удивлялась насыщенности своей жизни: "То я мать твоих мальчуганов, то я учительница, то я корректор, то я делаю всякие петербургские дела, то я говорю о философии, то об экономике, то я страстный политик и т. д.17.

Деловые переговоры начались 29 декабря 1900 года. В них приняли участие Ленин, Засулич, Потресов с одной стороны, супруги Струве - с другой. Струве потребовал участия в редакции на равных правах, затем начал настаивать на основании еще и третьего печатного органа, причем на его обложке не должно быть ничего социал-демократического и указывающего на "искровскую" фирму. Ленин выступил против, остальные высказались за соглашение со Струве путем совместного издания нового журнала. В дальнейших переговорах участвовали приехавшие в Мюнхен Аксельрод и Плеханов, а на помощь Струве прибыл В. Я. Яковлев-Богучарский. Была предпринята попытка заключения договора о совместном издании за границей журнала, часть которого будет посвящена свободной дискуссии по вопросам политической борьбы с царизмом. Назвать его решено было "Современное обозрение". Предполагалось, что он, открыто не связанный с социал-демократией, станет выходить параллельно с "Искрой" и "Зарей".

Редакция "Искры" и "Зари" согласилась участвовать в этом издании, рассчитывая на получение через Струве материалов для "Искры", но поставила условие" чтобы новый орган выходил не чаще "Зари" и как приложение к ней. В состав редакции "Современного обозрения" должны были войти на основах равноправия редакция "Искры" и представители демократической оппозиции в лице Струве и Туган-Барановского. Однако в ходе переговоров выяснилось, что Струве намеревался использовать редакцию "Искры" и "Зари" для обслуживания "Современного обозрения", чтобы превратить его в орган, конкурирующий с "Зарей" по объему, содержанию и периодичности. Тогда Ленин начал настаивать на разрыве переговоров. Плеханов не поддержал его, считая, что "разрыв теперь погубит нас, а после мы посмотрим"18.

В результате был выработав договор между обеими группами о совместном издании "Современного обозрения" как общеполитического приложения к "Заре". В объявлении об этом издании содержались декларации редакции "Зари", составленные Плехановым, и группы демократической оппозиции, написанные Струве. Объявление было сдано в печать, но не появилось в свет, так как немецкий социал-демократ И. Дитц, в типографии которого печаталась "Заря", отказался его опубликовать как не соответствующее требованиям цензуры, ибо в нем говорилось об объединении двух тайных групп. Повлиял и тот факт, что предполагаемая материальная поддержка оказалась ненадежной. Соглашение о совместном издании не было осуществлено. Именно те январь и февраль 1901 г. стали для Струве моментом окончательного, уже формального, разрыва с социал-демократами и осознания себя участником либерального движения.

Тем не менее две статьи Струве под заголовком "Самодержавие и земство" были помещены в N 2 и N 4 "Искры". В них автор обращался к земцам еще с социал-демократических позиций. Он предоставил также, возможность "Заре" издать записку министра финансов С. Ю. Витте о земстве со своим предисловием, в котором убеждал самодержавие узаконить либерально-помещичью земскую оппозицию, ибо связывал российский прогресс с мирной и постепенной реформистской легальной деятельностью, считая, что коренное политическое преобразование России возможно лишь на фундаменте, одним из важнейших камней которого будет земство. Тогда же Струве первым заметил начинающего, никому еще не известного писателя Н. А. Бердяева и помог ему издать рукопись "Субъективизм и индивидуализм в общественной философии", написав предисловие к этой: книге, в котором пошел гораздо дальше Бердяева в критике позитивизма и в провозглашении метафизики.

В марте 1901 г. он уехал в Россию для устройства личных дел, рассчитывая вскоре вернуться, чтобы вплотную заняться "Современным обозрением". Но его захватили события на родине. Он принял участие в антиправительственной демонстрации 3(16) марта 1901 г, на Казанской площади в Петербурге, был арестован, сначала находился " Литовском замке, затем был переведен в дом предварительного заключения. Антисанитарные условия содержания вызывали в нем чувство омерзения, тем не менее он пытался работать и там: строил литературные планы, просил жену передать ему книги Рикардо, Родбертуса, Визера, Беркли и пр. 12 марта состояние его здоровья резко ухудшилось, и он пишет жене письмо с просьбой похлопотать либо об освобождении, либо о переводе в больницу19. Решением суда Струве был выслан под гласный надзор полиции в Тверь.

Сначала он устроился там скверно, позднее - чуть лучше, появилась возможность творческой деятельности. Он просил жену присылать ему журналы "Мир божий", "Русское богатство", сочинения известного экономиста Э. Бём-Баверка, ряд других книг, написал статьи "Легенда о русском марксизме 40-х годов", "Михайловский и его оппоненты" и пр., ознакомился с докторской диссертацией философа П. И. Новгородцева "Кант и Гегель в их учении о праве и государстве". Летом Струве отдыхал с детьми Глебом и Лелей в доме А. С. Юрлова (Нина Александровна задержалась в Петербурге, чтобы подлечиться). Работалось ему плохо. Глеб часто капризничал, Леля вел себя лучше, но болел. Тем не менее каждодневное общение с детьми, с которыми раньше жизнь часто разлучала его, доставляло ему радость.

28 ноября 1901 г. "вся Тверь" собралась послушать знаменитого певца Ф. И. Шаляпина. Он потряс Струве. "Это - изумительный певец"20, - писал он жене. В декабре Струве покинул губернскую столицу, получив разрешение выехать за границу для лечения, и в начале 1902 г. уехал. В те месяцы его поворот к буржуазному либерализму обнаружился уже настолько ясно, что о сотрудничестве с социал-демократами теперь не могло быть и речи. Они в "Заре" опубликовали ряд статей: Г. В. Плеханов - "Критика наших критиков" и "Кант против Канта или духовное завещание г. Бернштейна", Л. И. Аксельрод "Почему не хотим назад?" и "О некоторых философских упражнениях некоторых критиков", В. И. Ленин - "Гонители земства и аннибалы либерализма", Ю. О. Мартов - "Всегда в меньшинстве. О современных задачах русской социалистической интеллигенции", В. И. Засулич - "Элементы идеализма в социализме (несколько критических замечаний по адресу некоторых прекрасных душ)". Эти острополитические статьи свидетельствовали о стремлении их авторов отстоять ортодоксальное марксистское учение. "С "Искрой" полемизировать бесполезно и безнадежно"21, - писал Струве известному либералу Д. И. Шаховскому.

Политическая линия "Искры" прямо противоречила его новым взглядам. Правда, и в "Искре" не было единодушия. Засулич дольше, чем остальные редакторы, видела в Струве союзника, считала критику его взглядов слишком придирчивой и предлагала привлечь его к совместной работе. Она была человеком с тонкой интуицией, и не случайно именно к ней обращались с просьбой о посредничестве, если в эмигрантской среде возникали ссоры и разногласия. А Струве всегда отзывался о ней почти с благоговением.

Весной 1902 г. в Штутгарте у Струве родился сын Лев. Судьба его оказалась трагичной. В 26 лет, уже подавая немалые надежды как экономист, он умер от чахотки. Семья очень тяжело пережила эту утрату. В 1902 г. в Петербурге был опубликован сборник статей П. Б. Струве "На разные темы", в котором автор, перестраивая свое мировоззрение как бы на глазах читателей, вел борьбу с самим собой. Он выступил против ортодоксальной нетерпимости марксизма, который "мнит себя обладающим безошибочным" знанием единственно действительных и потому правильных средств для достижения данной практической цели - общественной справедливости"22. Рассматривая право на критику как одно из драгоценнейших прав, мыслящей личности, Струве считал, что ни одно учение не может претендовать на знание абсолютной истины. Вопрос о соотношении между целью, и средствами ее достижения сложен, не укладывается в заранее заданную, формулу и зависит прежде всего от правильного познания сложных общественных отношений.

18 июня 1902 г. в Штутгарте под редакцией Струве вышел N 1 журнала "Освобождение", который ставил своей целью объединение всей российский оппозиции на программе конституционного преобразования России. Редактор журнала напоминал об "аннибаловой клятве" - необходимости борьбы за политическое освобождение родины, а роль нового органа видел в том, чтобы требовать великого переворота русской жизни: от произвола самодержавной бюрократии - к полному соблюдению права личности и общества. Редакция журнала в предместье Гайсбург (в том же доме жила семья Струве) стала одним из центров объединения отечественной и зарубежной либеральной интеллигенции, а Струве - одним из ведущих теоретиков нелегальной политической организации "Союз освобождения", сложившейся из старожилов журнала.

Выступая против самодержавия и требуя замены его конституционным строем, Струве был уверен, что люди его направления в ближайшем будущем должны будут принять на себя бремя власти; "поэтому мы должны иметь программу нашей политики, и заграничное общественное мнение должно в общих чертах знать эту программу и, кроме того, знать, что русская демократическая оппозиция вполне квалифицирована быть правительством"23.

В 1902 - 1903 гг. он работал над проектом программы конституционно-демократической Партии народной свободы. Важнейшим ее положением являлось требование конституционного строя, разделения власти между наследственным монархом и народными представителями. Конституция должна быть выработана представителями народа по соглашению с монархом. Для этого предполагался созыв Учредительного собрания, свободно избранного на основе всеобщей, равной, прямой и тайной подачи голосов. Рядом с выбранной прямым народным голосованием нижней палатой намечалась также верхняя палата, выбранная земствами и местными думами. В программе провозглашались равенство всех граждан перед законом, свобода совести, вероисповедания, слова, печати, собраний и союзов, передвижения, неприкосновенность личности и жилища. Признавая право свободного самоопределения наций, Струве понимал, что претворение его в жизнь станет одним из труднейших вопросов. Поэтому для территориального и юридического разграничения наций и соглашения по этому вопросу он предполагал проведение местных совещаний с привлечением всех лиц, живущих в данном месте, и всех действующих там партий.

Программой намечались судебная реформа, отмена института земских начальников, восстановление выборных мировых судей, гласность судопроизводства при соблюдении независимости, несменяемости и ненаграждаемости судей, всеобщее обязательное начальное обучение. В сфере промышленности: широкое развитие всех видов государственного страхования рабочих, отмена наказуемости стачек, полная свобода образования профессиональных рабочих союзов, развитие фабричного законодательства и распространение его на все виды промышленного труда. В аграрном вопросе: обеспечение землей трудящегося земледельческого населения, введение демократического арендного права. Осуществление земельных реформ возлагалось на органы местного самоуправления.

В 1903 г. группа "Освобождение" попыталась сорганизоваться и расширить сферу своего воздействия, для чего были созваны ее июльское и сентябрьское совещания. В январе 1904 г. состоялся учредительный съезд "Союза Освобождения". Под конституционным знаменем освобожденцы стремились сгруппировать передовых представителей буржуазии и дворянства, разнообразные элементы буржуазной демократии, разночинной интеллигенции и крестьянства. В их политической программе содержались довольно популярные в народе требования. Летом 1904 г. Петр Бернгардович с женой провели несколько недель в Шварцвальде, в деревенском санатории, но и там он продолжал работать. Уже тогда журнал "Освобождение" играл роль центрального органа русского либерализма, лавируя "между более правыми и более левыми. Приспособляясь к настроению правых, Струве в начале русско- японской войны рекомендовал принимать участие в патриотических манифестациях под лозунгом "Да здравствует армия!". И напротив, в ноябре 1904 г. заграничные освобожденцы решили участвовать в Парижской конференции всех оппозиционных и революционных партий.

II съезд "Союза Освобождения", состоявшийся 20 октября 1904 г., в своих решениях призвал объединить земских и городских деятелей под флагом конституционализма и рекомендовал провести кампанию политических банкетов. В ноябре в Петербурге состоялся съезд земских деятелей, а вслед за опубликованием его резолюций, началась "банкетная кампания" - серия выступлений либералов в земских и городских печатных органах и на различных собраниях интеллигенции. В. Я. Богучарский 3 декабря 1904 г. в письме Струве от имени друзей "Освобождения" высказал предложения о задачах и содержании этого органа в изменившихся условиях. Либеральное движение, по его мнению, стало сильным, активным и завоевало себе гегемонию в рядах оппозиции. Поэтому особое значение приобретал вопрос о тактических приемах либералов: "Необходимо давать критику поведения молодежи и революционных партий и их отношения к либеральному движению, указывать на возможные формы сближения и призывать к солидарности"24.

К концу года, когда "банкетная кампания" исчерпала себя, на повестку дня встал вопрос о всероссийской кампании в пользу созыва Земского собора. Правительственная декларация 14 декабря 1904 г., выражавшая "высочайшее неудовольствие" либералам, приостановила их консолидацию. Со страниц "Освобождения" зазвучали пессимистические нотки и сетования на отсутствие "революционного народа" в России. Тем не менее, анализируя сложившуюся в стране ситуацию, Струве приходит к выводу, что русско-японская война, обнажив все противоречия, поколебала суеверие и "пробила самые тупые головы и окаменелые сердца". Поражение в этой войне вскрыло язвы самодержавно-бюрократического строя. Абсолютизм вкупе с господством бюрократии изжили себя, как и подавление свободы во всех областях жизни.

В открытом письме "Ответ Самарину" в декабре 1904 Т. Струве писал: "Единственным выходом я считаю создание народного правительства. Оно даст нравственные основы монархии, разрубит узел бюрократической петли, даст единое, сильное цельное правительство с действительной ответственностью, при которой только и возможна сила власти, а не произвол, создаст цельное и организованное общественное мнение. Оно даст наконец ту свободу, без которой Россия задыхается в предсмертных судорогах, как человек, захваченный удавом"25.

Глубоко взволновали Струве события 9 января 1905 года. Он откликнулся на "Кровавое воскресенье" серией публикаций: отмечал стихийный, чисто народный характер движения, которое тем не менее давало царю шанс найти мирный способ разрешений противоречий. Царь утопил эту возможность в потоках крови: "9 января он разорвал связь не только с народом, но и с армией"; дальнейшее развитие событий убедило Струве в том, что "в России происходит не бунт, а революция"26. Той весной редакция журнала "Освобождение" находилась в Париже. Издательские дела всецело поглощали Струве, накапливалась усталость, дети часто болели, Нина Александровна ждала пятого ребенка. В августе 1905 г. Струве с семьей выбрался отдохнуть в Бретань, где на берегу океана поселился в рыбацкой деревне. Жизнь там была подешевле, а морской воздух оказался живительным.

Узнав из газет о царском Манифесте 11 октября 1905 г., Струве "стал рваться в Россию, Выехал он в качестве зарубежного журналиста в тот же день, когда родился сын Аркадий. В Петербурге, на его взгляд, царило" полное непонимание того, что свершилось, ибо революционные партии ответили на Манифест проповедью восстания. Даже лидер только что основанной конституционно-демократической партии П. Н. Милюков считал, что одержанная обществом победа по существу ничего не меняет, в связи с чем и линия борьбы, и ее политический курс остаются прежним". Струве же расценивал акт 17 октября как "незыблемый краеугольный камень нового государственного строя"27, Теперь, по его мнению, должны радикально измениться методы политической работы, ибо открывалась, возможность положительного сотрудничества либеральных слоев общества с правительством в деле реформ. Струве выступил противником всякой диктатуры, как справа, так и слева, считая, что страна нуждается прежде всего в утверждении права, свободы и в хозяйственном возрождении.

Первая российская революция кардинально изменила взгляды Струве. Его либерализм становится консервативным. Приехавшая в конце 1905 г. с детьми из Парижа Нина Александровна не была готова к такому повороту в мировоззрении супруга и долго упорствовала в прежнем интеллигентском радикализме, переживая поправение мужа, который стал теперь в оппозицию к русскому революционному движению, подчеркивал опасность и гибельность политического максимализма, накала революционных страстей. Идея классовой борьбы, по его мнению, была творчески бесплодна в России, ибо разъединяла нацию вместо того" чтобы сплачивать ее. Свобода личности, свободное развитие культуры и государственности, на его взгляд, требуют уважения к правовому порядку. Стране нужны равные политические права для всех, нормальное течение хозяйственной жизни, основательные реформы. Особенно опасен хаос хозяйственной дезорганизации, ибо он будет питательной почвой для реакции застоя.

Обновление России Струве связывал с возрождением общественности и государственности. Его критика восходила к здоровому индивидуализму, призывающему к личной ответственности и личной пригодности. Правовая идея исключает всякий абсолютизм власти, чем бы он ни прикрывался и как бы ни оправдывался. Возрождение России связано с развитием свободной и объективной мысли28.

Вообще требование "рассуждать по существу" было любимым лозунгом Струве. Это означало для него оценку явлений жизни и отдельных людей по их внутреннему содержанию, их объективной ценности. Так, в статье (1915 г.) "Граф С. Ю. Витте (Опыт характеристики)" он отмечал сложность и противоречивость фигуры Витте: высоко оценивая его исключительную государственную одаренность, способность поднимать трудные государственные вопросы, находить разумные решения в запутанных областях управления и выбирать нужных людей, в то же время подчеркивал, что в нравственном отношении Витте был беспринципен и безыдеен, лишен чувства права и не мог вести борьбу за то правовое государство, которого ждала Россия на рубеже XIX и XX вв.; понимая необходимость коренных преобразований государственного строя России, он как человек старого порядка в новых условиях не мог полностью разобраться, отсюда - его растерянность и пассивность. Вместо того чтобы упреждать события, как это делал в свое время М. М. Сперанский, Витте, по мнению Струве, только открывал шлюзы для чуждого ему потока "нового правосознания".

В октябре 1905 г. сформировалась конституционно-демократическая партия, "Союз освобождения" прекратил свою деятельность. Струве вошел в состав ЦК новой партии, однако по многим вопросам его взгляды не совпадали с позицией ее руководящего ядра. После роспуска I Государственной думы он поехал вместе с депутатами-кадетами в Выборг, где присутствовал при составлении так называемого Выборгского воззвания к стране. Но в нем он увидел попытку пропаганды идей государственного переворота и предвидел неизбежность его провала. Разочаровавшись к тому времени не только в революционных кругах, но и в либеральных земцах, Струве начал возлагать надежды на одаренных и серьезных представителей бюрократии. Настоящим государственным умом он считал теперь П. А. Столыпина и решительно защищал его аграрную реформу, веруя в ценность экономической свободы. Столыпин дебютировал в большой политике как бы конституционалистом, однако его конституционализм оказался мнимым: этот монархист конституцию признавал просто как необходимость и старался совместить ее с самодержавием, оставаясь помещиком и государственным чиновником.

Политическими друзьями Струве в то время были ученик Ф. Н. Плевако - крупный адвокат В. А. Маклаков, который особенно, стал известен после выступления в защиту невинно обвиненных на судебных процессах в 1905 г. (с 1906 г. он был членом ЦК партии кадетов, избирался депутатом II, III и IV Государственных дум), а также более умеренные земцы, например Н. Н. Львов, один из основателей "Союза освобождения", участник земских съездов 1904 - 1905 гг., с 1906 г. член ЦК партии кадетов. Разойдясь с другими кадетами по вопросам о гражданском равноправии и по аграрному, Львов вышел из партии и эволюционировал вправо. Особенно близко Струве сошелся с философом С. Л. Франком, который осенью 1906 г. поселился в его квартире и прожил там два года. Эта дружба не прерывалась 46 лет, хотя временами омрачалась идейными расхождениями.

Струве развернул активную политическую деятельность. Весной 1906 г. он принял участие во II съезде конституционно-демократической партии, которая выдвинула его кандидатом от Петербурга в члены II Государственной думы. Избранный депутатом, Струве всецело отдался этой деятельности, видя в ней путь к обновлению России. Однако его надежды вскоре оказались развеянными. "Тонкий обруч" новых государственных учреждений не смог скрепить, окаменевшую старую власть и народные массы. Когда правительство разогнало I и II Думы, многие еще надеялись, что страна придет к какой-то новой, лучшей гавани. Но после Третьеиюньского государственного переворота 1907 г. и наступления реакции Струве посчитал, что "теперь "остается не гавань, а кладбище".

В партии кадетов он занимал правый фланг, и его взгляды разошлись с курсом Милюкова. Поэтому Струве не участвовал в работе органа партии - газеты "Речь", основанной Милюковым и И. В. Гессеном, и стремился создать орган, соответствующий его политической направленности. Сначала он задумал издавать большую серьезную вечернюю газету "Дума". Однако это начинание закончилось неудачей, газета просуществовала всего несколько недель, так как Струве не умел, да и не хотел приспособляться к массовому читателю. С декабря 1905 по июнь 1906 г. он сотрудничал в политическом еженедельнике "Полярная звезда", в 1907 - 1918 гг. редактировал журнал "Русская мысль". Современники Струве отмечали у него незаурядный редакторский дар. Он умел находить интересных, оригинально мыслящих людей, удачно заказывал статьи, да и сам был автором ряда заметных публикаций.

Характерной для позиции Струве того периода была опубликованная в "Русской мысли" статья "Великая Россия". Главная ее идея - укрепление государственного могущества на основе хозяйственного подъема, который, по его мнению, возможен лишь с осуществлением "национальной идеи": она "есть примирение между властью и проснувшимся к самосознанию и самодеятельности народом, который становится нацией"29. Струве поддерживал идею исторического "призвания России объединить многие народности в едином государственном организме, дав обоснование патриотизма как веры в Российскую империю. На страницах "Русской мысли" он, рассматривая и "украинский вопрос", подчеркивал нецелесообразность стремления украинской интеллигенции к культурному обособлению от России. Струве воспринимал украинцев как неотъемлемую ветвь общерусского государственно-культурного организма, считая необходимым иметь в империи общегосударственный язык и единую духовную культуру, отражавшую и местные, народные особенности.

Струве был энциклопедически, образованным человеком, чему способствовала и его удивительная память, унаследованная, видимо, от деда, знаменитого астронома В. В. Струве, первого директора Пулковской обсерватории. Круг научных интересов Петра Бернгардовича был необычайно широк, охватывая практически все области гуманитарных знаний. Он профессионально занимался политической экономикой, статистикой, социологией. Его магистерская диссертация "Хозяйство и цена" явилась плодом многолетних исследований по теории политэкономии и истории хозяйства. Уже на закате лет Петр Бернгардович сосредоточил внимание на русской истории: начав с экономической истории, он задумал большое исследование истории русской культуры и государственности. В 1906 - 1917 гг. он преподавал политэкономию в петербургском Политехническом институте, сначала на правах штатного доцента, а после защиты магистерской диссертации в 1913 г. - экстраординарного профессора. В 1910 г. читал курс лекций по истории народного хозяйства на петербургских Высших женских курсах. Но чтение лекций перед большой и малоподготовленной аудиторией не было его призванием. Среди слушателей ходили анекдоты о его рассеянности при чтении лекции. Более сильные стороны Струве как педагога раскрывались в индивидуальной работе со слушателями, при руководстве научным семинаром.

С осени 1908 г. семья Струве поселилась в Сосновке под Петербургом, где помещался тогда Политехнический институт. Петр Бернгардович всецело отдался преподавательской работе и отошел от активной политической деятельности. В институте со многими из коллег он завязал дружеские отношения, хотя его беспокойный характер и вечное "искание правды" зачастую противоречили коллегиально-бюрократическим факультетским порядкам. Осмысление революционных событий 1905 - 1907 гг. и последовавшего затем периода реакции привело его к решению выпустить сборник статей о русской интеллигенции, ибо именно с ней Струве связывал обновление России. В 1909 г. такой сборник статей - "Вехи" - увидел свет.

В нем приняли участие Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Гершензон, А. С. Изгоев, Б. А. Кистяковский, П. Б. Струве и С. Л. Франк.

Не все идеи соавторов разделялись Струве. Он дал резкий отзыв о статье Гершензона "Творческое самосознание", который в своей боязни народа призывал благословлять власть, ограждающую порядочных людей штыками и тюрьмами от ярости народной. Струве считал такую позицию морально и политически неверной, а исторически - несообразной. Сам он выступил со статьей "Интеллигенция и революция", в которой просматриваются две основные идеи: в противовес позитивизму и материализму утверждалась необходимость религиозно-метафизических основ мировоззрения; содержалась резкая критика революционно-максималистских стремлений радикальной интеллигенции. "В безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции - ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции"30, - считал Струве. "Вехи" за короткий срок имели пять изданий, а критиковали их, яростно и бескомпромиссно, и справа (Д. С. Мережковский), и слева (Ленин).

В душе Струве оставался романтиком. Любви в широком понимании - любви к женщине, к природе, к познанию - он придавал религиозный смысл. В беседе с Франком он как-то сказал, что "любовь к женщине и любовь к истине есть, собственно, одно и то же чувство". С благоговением относился он к женской красоте. Уже на пятом десятке лет увлекся образом знаменитой в прошлом красавицы леди Гамильтон, покупал и дарил ее портреты, поместил в "Русской мысли" переводный роман о ее жизни31. Любовь в его жизни вообще играла огромную роль. Он прожил счастливую жизнь с Ниной Александровной, матерью пятерых его сыновей и хорошей хозяйкой дома, его подругой и соратницей, разделявшей его идейные интересы и волнения, личным секретарем и техническим сотрудником во всех его начинаниях. Когда она в преклонном возрасте ослепла, Струве по-прежнему советовался с нею, обсуждал свои планы, читал ей книги и получаемые им письма.

В 1911 г. в Петербурге вышел в свет сборник его статей за 1905 - 1910 гг. под названием "Patriotica: политика, культура, религия, социализм". Общую их направленность можно выразить понятием "патриотическая тревога". Струве выступил горячим патриотом, в центре интересов которого стояли Россия и ее судьба. Отсюда - и горячая поддержка им военного участия Родины в борьбе с германским блоком в годы первой мировой войны. В 1915 г. Струве вышел из ЦК конституционно-демократической партии и возглавил Комитет по ограничению торговли с неприятелем. В 1916 г, как председатель этого комитета он выезжал в Англию и Францию, интересовался положением дел на фронте, посещал передовую линию. Как ученый он получил международное признание, будучи избран почетным доктором Кембриджского университета. В те годы Струве сближается с более правыми кругами: лидером октябристов и председателем Центрального военно-промышленного комитета А. И. Гучковым, с монархистом В. В. Шульгиным.

Февральскую революцию он встретил с надеждой. Приветствуя крушение монархии, думал, что теперь Россия пойдет вперед семимильными шагами. Он вновь возвращается к практической политической деятельности. В феврале 1917 г. Милюков назначал его директором экономического департамента Министерства иностранных дел. Но когда в апреле 1917 г. Милюков ушел в отставку, Струве 3 мая тоже покинул свой пост. Тогда же он был избран действительным членом Российской Академии наук и к сентябрю 1917 г. подготовил свой первый академический доклад, прочтенный им в ноябре. Позднее советская АН молчаливо не засчитывала это членство. Только в эмиграции его звали академиком.

Развитие событий летом и осенью 1917 г. остудило его первоначальный оптимизм. Он остро ощутил опасность, которая грозила прежней России. И решил издавать при "Русской мысли" политический еженедельник "Русская свобода", посвященный обличению "разлагающих тенденций" революции. Он вынашивал мысль о создании идейного центра, объединяющего все общественные слои, дорожащие традициями русской духовной культуры, чтобы стать оплотом национального возрождения. Свои идеи он изложил в манифесте "Лиги русской культуры". Однако им не суждено было реализоваться в конкретные дела, В тот период особенно ярко проявлялся его традиционный патриотизм. На этих же идеях он воспитывал и своих сыновей. Не случайно поэтому оба его старших сына ушли добровольцами на войну.

Октябрьскую революцию Струве встретил враждебно, победу большевиков объяснял незрелостью масс, культурной отсталостью страны и тем, что общество не было в должной степени привлечено к активному и ответственному участию в управлении государством. Бытовой основой большевизма, подчеркивал Струве, является "комбинация двух массовых тенденций: стремления каждого отдельного индивида из трудящихся масс работать возможно меньше и получать возможно больше; стремления коллективным действием осуществить этот результат и в то же время избавить каждого индивида от пагубных последствий такого поведения32. В речи "Итоги и существо коммунистического хозяйства" Струве дал сопоставление того, что есть, с тем, что было, и с тем, что хотели бы осуществить большевики. Он считал, что те, руководствуясь марксистской теорией, ведущим положением которой является идея развития производительных сил, не поняли ее, ибо согласно марксистскому учению социализм явится плодом внутреннего развития капиталистических производительных сил, которые перерастут сковывающие их рамки и постепенно сами приведут к социализму.

Положение дел в новом хозяйстве России после Октября, по мнению Струве, не означало победу более совершенной экономической формации; наоборот, он повлек за собой неслыханный экономический регресс. Отмена частной собственности и обобществление хозяйственного процесса осуществляются большевиками ради повышения индивидуальной доли каждого члена общества. Эта распределительная тенденция порождает пагубную уравниловку33. Напротив, право собственности и экономическая свобода индивида есть главные критерии свободы личности. "Полное удушение как экономической свободы, так и личной и имущественной безопасности городского населения есть одно из основных условий экономического упадка и регресса советской России. Но в то же время именно это удушение есть безусловно необходимое условие политического господства коммунистической партии"34. Обновление общества он связывал с ценностной переориентацией россиян: не озлобленность и бунтарство, насаждавшиеся в массовом сознании, спасут Россию, а личная ответственность каждого.

Струве отрицал наличие общеисторических причин успеха Октябрьской революции, а победу большевизма связывал со случайными тактическими ошибками вождей белого движения. На этой почве он временно разошелся и с Франком, который дольше, чем Струве, оставался в России и воочию наблюдал стихийную народную подоплеку революции. Встреча друзей в Гейдельберге в ноябре 1922 г. выявила принципиальные различия в понимании ими сути революции и победы большевизма в России. Франк, стремясь теоретически осмыслить случившееся, сосредоточил свое внимание на анализе общеисторических условий и внутренней духовной сущности тех сил, которые проявили себя в революции. Струве же исходил из фактического анализа текущей политики и конкретных событий. Их примирение произошло уже на склоне лет обоих друзей. Серьезные разногласия возникли у Струве с Бердяевым, который отвергал надежды сторонников белого движения на насильственное ниспровержение большевизма, полагая, что его преодоление возможно только медленным внутренним процессом религиозного покаяния и духовного возрождения народа. В дальнейшем Струве вообще отошел от него, так как Бердяев вернулся к юношескому увлечению идеями социализма, хотя и с религиозным их обоснованием. Только незадолго до кончины Струве между ними восстановились дружеские отношения.

Отвержение большевизма и сознание необходимости активной борьбы с ним стали определяющими в дальнейшей жизни Струве. Он, по образному выражению Франка, как "революционер контрреволюции" выступал за использование всех доступных средств в борьбе против советской власти, в том числе вооруженным путем. "В декабре 1917 г. Струве участвовал в генеральских собраниях в Новочеркасске и был избран членом Совета Добровольческой армии. По решению этого Совета работал в Новочеркасске, Ростове-на-Дону, Царицыне, а в марте 1918 г. на лошадях по бездорожью вернулся в Москву. Издание "Русской мысли" прекратилось, и Струве сосредоточился на подготовке сборника "Из глубины", ведущей идеей которого являлось отрицание большевизма. Сборник был отпечатан, но до читателей не дошел. Струве писал в нем, что "русская революция оказалась национальным банкротством и мировым позором".

Он вел тогда жизнь скитальца. Сначала нелегально жил в Москве; сбрив бороду, гулял по улицам. Его библиотека в Петрограде была конфискована. В августе 1918 г. он уехал через Новгородскую область и Петроград к Вологде, скрывался там в деревне Альятино. В декабре нелегально перешел финляндскую границу, потом в Хельсинки встретился с генералом Н. Н. Юденичем и консультировал его. В январе 1919 г. Струве, покинув Хельсинки, переехал в Лондон, а в марте направился - в Париж, где проходила конференция Русского дипломатического представительства. 5 марта было опубликовано программное заявление конференции, в котором содержалось обязательство провести в свободной от большевиков России демократические выборы, соблюдать равенство граждан перед законом, осуществить административную децентрализацию с автономным статусом для меньшинства, защиту прав трудящихся, признание результатов аграрной революции с переделом земли. Участники конференции попытались установить контакты с некоммунистическими партиями в России, но эти попытки не увенчались успехом35.

По прибытии в Париж Струве появился на конференции в качестве представителя Национального центра. Наиболее острые разногласия вызвал там вопрос об объединении раздробленных белых армий под единым командованием. Приемлемыми кандидатурами на такой пост считались А. И. Деникин и А. В. Колчак. Но необходимо было убедить Деникина и его сторонников во имя общих интересов белого движения подчиниться адмиралу. По этому поводу велась активная переписка между Парижем и Екатерине даром. 10 мая 1919 г. Струве направил два письма: председателю Национального центра в Екатеринодаре М. М. Федорову и лидеру тамошнего отдела кадетской партии П. И. Новгородцеву. Конференция отдала предпочтение Колчаку. По провозглашении последнего Верховным правителем России Струве стал членом Политического совещания и в сентябре выехал в Россию. В Ростове-на-Дону вступил в штаб "Великая Россия", читал лекции "Размышления о русской революций", потом был членом Особого совещания при Деникине, затем министром иностранных дел в правительстве П. Н. Врангеля. В 1920 г. Струве окончательно покинул Россию и в октябре, после двух лет разлуки, встретился за рубежом с женою и детьми. Его очень заботило положение семьи. Жизнь была страшно дорога. Он пытался заняться наукой, затем литературной деятельностью ради заработка, не оставляя в то же время прежней борьбы за общее дело. Обговаривал со своим сыном Глебом неисполненный проект книги "Рост и крушение Российской империи", а в дальнейшем отправил сына в Берлин, где должен был издаваться журнал "Русская мысль". Глеб вообще был; ближайшим сотрудником отца в его издательских делах. Историк литературы, поэт, критик, он прожил яркую, насыщенную жизнь. Будучи уже нашим современником, Глеб скончался в 1985 году.

В эмиграции Струве играл роль ведущего теоретика и организатора ее консервативного крыла. В мае 1921 г. он участвовал в съезде представителей русской промышленности и торговли в Париже, где выступил с речью "Итоги и существо коммунистического хозяйстве". Летом 1921 г. докладывал в Париже на съезде Русского национального объединения о путях сохранения белой армии. В зависимости от того, признавали или не признавали эмигранты эту армию, Струве делил их на патриотов и непатриотов. Он активно доставал средства на нужды Российского общевоинского союза; был вдохновителем и идейным руководителем Союза галлиподийцев, объединявшего молодежь белой армии; состоял членом множества эмигрантских союзов и обществ. В мае 1922 г. Струве поселился в Праге. Сначала он там был один, так как жизнь в Чехословакии оставалась еще дорогой, быт был не устроен. Трудно решался и квартирный вопрос. Потом он перевез к себе семью. Осенью 1922 г. на открытии Русского юридического факультета Струве произнес речь, в которой выдвинул труднейшую, хотя и ответственную задачу: блюсти отечественную науку в обстановке изгнания и рассеяния. На этом факультете, основанном П. И. Новгородцевым, Струве состоял профессором политэкономии. В сентябре 1923 г. он наконец-то, после стольких лет борьбы и напряженнейшей работы, смог отдохнуть вместе с семьею в Гёрбердорфе. Туда съехались все сыновья: Лева, Котя и Адя, вслед за ними - Леля и Глеб. С сыновьями у Струве всегда было полное взаимопонимание, сохранялись добрые и теплые отношения, и он испытывал большую радость от общения с ними.

В Праге Струве издал несколько номеров "Русской мысли". В апреле 1925 г. он вернулся в Париж, где возглавил газету "Возрождение", основанную на деньги бывшего нефтепромышленника А. О. Гукасова. По мнению учредителей, она должна была объединить эмиграцию без различия партийных направлений для идейной борьбы с большевизмом. В 1926 г. Струве стал председателем организационного комитета Зарубежного съезда, также поставившего целью объединение сил белой эмиграции. "Бороться всячески и во всех направлениях"36, - заявил Струве при открытии съезда. Однако объединение не удалось: более левые, возглавленные Милюковым, отказались в нем участвовать. Не пришли к соглашению и собравшиеся участники съезда. После его окончания выделились два направления: Центральное объединение во главе с Гукасовым и Патриотическое объединение во главе с И. П. Алексинским. Струве поддержал второе. Между ним и Гукасовым наметился затем конфликт, и Струве ушел из "Возрождения". Он попытался издавать свой еженедельник "Россия", но издание в мае 1928 г. прекратилось, так как у Струве не было денег.

Постепенно он все более сближался с правыми и торжествовал по тому поводу, что зарубежное объединение возглавил вел. кн. Николай Николаевич. В 1927 г. Гучков в доверительном письме к Струве советовался с ним насчет создания "новых русских активных групп" и спрашивал, как сконструировать террористическую группу. В 1928 г. Струве призывал западные державы к осуществлению не военной, а экономической интервенции против Советского Союза: "Никаких кредитов, никаких длительных связей - вот формула этой негативной, или отрицательной, интервенции". Участие в белом движении не было для него эпизодом, это была целенаправленная деятельность. Когда он "в своем кругу" как-то заговорил о главном в собственной жизни, о том, что хотел бы завещать сыновьям, это оказалось гордостью "за работу в белом движении"37. Однако, когда в 1928 г. Струве возвратился в Прагу, он оказался в духовной изоляции, ибо там уже преобладали более левые круги.

Осенью 1928 г. он переселился в Белград как член основанного там Русского научного института и сосредоточился на научной работе. В 1932 г. коммунисты Югославии учинили ему обструкцию. Главное дело последних 15 лет его жизни - изучение русской истории. Его замысел создать "новый синтез русской истории" требовал кропотливой исследовательской деятельности. Петр Бернгардович, будучи чрезвычайно требовательным к себе в этом отношении, имел главным принципом работы сочетание широчайших обобщений с детальным исследованием. Но и тогда не мог ограничить себя одной только областью знаний: он пишет не только "Русскую историю", но и "Систему критической философии", и "Историю экономического мышления", отдает дань пушкиноведению. Его статья "Дух и слово Пушкина" была высоко оценена специалистами. Он занимается лингвистическим исследованием "О происхождении слов "оттого что" и "потому что" в русском языке". В научном плане он все же разбрасывался. Поэтому работы его последних лет не имеют законченного характера, зачастую это очерки или наброски. Полузабытый, в 1938 г. он писал: "Жалею, что не разбит параличом, не сошел с ума, - может быть, тогда русская эмиграция вспомнила бы обо мне"38.

В эмиграции он особенно оценил непринужденное русское общение, любил поужинать с рюмочкой водки, порою вспоминал свою юношескую страсть к картам. Живя в Белграде, наезжал в Париж и Лондон, главным образом для того, чтобы позаниматься в библиотеках. В мае 1939 г. был избран почетным доктором Софийского университета. Между тем надвигалась вторая мировая война. В письме Франку 9 октября 1939 г. Струве писал: "Если я оказался прав в моем предвидении событий, то потому, что я с самого начала понял, что со стороны немцев это не есть политика, а чистое безумие, индивидуальное и коллективное... Исцеление от безумия - дело не легкое: оно будет стоить много человеческих жизней и разбитых существований"39.

26 января (7 февраля) 1940 г. Струве исполнилось 70 лет. Юбилей прошел неотмеченным, русская эмиграция забыла о нем. Материальные условия его жизни были крайне тяжелы, старик запутался в долгах. Почти забытый обществом, он оставался духовно устойчивым и сильным и писал, "что давно не ощущал такой ясности мысли и твердости воли, как сейчас, в это трудное время"40. Не отрывая глаз от того, что происходило тогда на родине, он писал: "Россию страшно понизили и принизили ложью и дурманом - от этого придется лечиться целыми десятилетиями"41.

Весною 1941 г., когда военный смерч обрушился на Белград, живший с родителями сын, Аркадий, в качестве французского подданного был выслан во Францию. Петр Бернгардович сначала был арестован и увезен в Грац, потом освобожден и вернулся в Белград. Квартира их была разрушена, ему с ослепшей женой пришлось ютиться в неотопляемом чулане. Наконец, в 1942 г. они получили разрешение переехать в Париж к детям. Но здоровье родителей было подорвано. 26 мая 1943 г. умирает Нина Александровна. Струве еще вынашивал множество творческих планов, но физических сил ему уже явно не хватало. Жизнь этого мятежного человека шла к закату, хотя он по-прежнему оставался верен четырем идеалам: либерализм, государственность, национализм, западничество. Он ненавидел гитлеровскую Германию и страстно желал победы своей родины над захватчиками.

Летом 1943 г. он провел последний отпуск в доме своего друга В. Б. Ильяшева, осенью вернулся в Париж. Наступившая зима была сурова, и Струве страдал от холода42. Сноха (жена Аркадия) пыталась облегчить его страдания и еженощно помещала в его постель бутыль с горячей водой, чтобы он мог заснуть. Но однажды ночью комната так промерзла, что бутыль от соприкосновения с ледяными простынями просто лопнула. 25 февраля 1944 г. он отправился в Национальную библиотеку, проработал в ней весь день, на ночь читал, а утром 26 февраля умер. Петр Бернгардович был похоронен на православном кладбище Парижа, рядом с женою. Его последний труд - "Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего в связи с развитием русской культуры и ростом российской государственности" был посмертно опубликован в 1952 г. в Париже.

Из потомков Петра Бернгардовича сегодня проживает во Франции и поддерживает тесную связь с Россией его внук Никита - историк и известный общественный деятель, участник фонда "Культурная инициатива", инициатор издания сборников "Минувшее" и "Память".

Личность и деятельность П. Б. Струве вызывают ныне большой интерес на его родине. В частности, группа общественных деятелей, близких к конституционно-демократической партии, учредила Историко-просветительский фонд имени П. Б. Струве, ставящий целью способствовать восстановлению и лучшему использованию творческого наследия основоположников конституционной демократии, распространению опыта внедрения современной экономики, развитию политического плюрализма и либерализма.

Примечания

1. PIPES R. Struve: Liberal on the Left, 1870 - 1905. Cambridge (Mass.). 1970, pp. 5, 25.

2. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), ф. 279, оп. 1, д. 1, л. 7 об.

3. Там же; л. 9 об.

4. Там же, лл. 3 - 4. .

5. PIPES R. Op. cit., pp. 25 - 26.

6. РЦХИДНИ, ф. 92, оп. 1, д. 27, л. 12.

7. СТРУВЕ П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. СПб. 1894, с. IX.

8. Там же, с. 283.

9. ФРАНК С. Л. Биография П. Б. Струве. Нью-Йорк. 1956, с. 16.

10. СТРУВЕ П. Б. На разные темы (1893 - 1901). СПб. 1902, с. 301.

11. Социалистический вестник, 1954, NN 8 - 9, с. 170.

12. Там же, с. 171.

13. РЦХИДНИ, ф. 563, оп. 1, д. 5, л. 123.

14. Там же, ф. 265, оп. 1, д. 14, л. 41.

15. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 46, с. 15, 31.

16. РЦХИДНИ, ф. 279, оп. 1, д. 60, л. 39.

17. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 102, ДП ОО, оп. 1901 г., д. 134, л. 1.

18. Ленинский сборник III, с. 133.

19. РЦХИДНИ, ф. 279, оп. 1, д. 61, л. 41.

20. Там же, л. 141 об.

21. Там же, д. 78, л. 8.

22. СТРУВЕ П. Б. На разные темы, с. 294.

23. РЦХИДНИ, ф. 279, оп. 1, д. 28, л. 13.

24. Там же, д. 65, л. 13.

25. Там же, д. 43, л. 3 об.

26. Там же, д. 52; лл. 82, 83.

27. СТРУВЕ П. Patriotica: политика, культура, религия, социализм. СПб. 1911, с. 5.

28. Там же, с. 146.

29. Там же, с. 93.

30. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М. 1909, с. 164.

31. ФРАНК С. Л. Ук. соч., с. 204.

32. СТРУВЕ П. Размышления о русской революции. София. 1921, с. 11.

33. СТРУВЕ П. Итоги и сущность коммунистического хозяйства. Берлин. 1921, с. 20.

34. Там же, с. 29.

35. PIPES R. Op. cit., p. 275.

36. Возрождение, Париж, 5.IV.1926.

37. Коллекция ГАРФ, Гучков к Струве, 15.IV. 1927; СТРУВЕ П. Дневник политика. - Россия, Париж, 7.IV.1928; Коллекция ГАРФ, дневник фон Лампе, 15.I.1923.

38. СТРУВЕ П. Скорее за дело! М. 1991, с. 5.

39. ФРАНК С. Л. Ук. соч., с. 171.

40. Там же, с. 175.

41. СТРУВЕ П. Скорее за дело! сб.

42. PIPES R. Op. cit., pp. 444, 447 - 448.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Я сторонник самого косвенного отношения Торгоутсвой орды к ойратскому союзу.  И ничего не "натягиваю", торгоуты есть наиболее близкие братья джунгарам с монголоязычной стороны. А джунгары, в свою очередь выросли на дербетском субстрате. Часть дербетов влились в Торгоутскую орду, но во второстепенной роли. Логичнее использовать словарь "родных братьев джунгар" торгоутов, чем "двоюродных или троюродных" халхасцев.
    • Китайцы в Красной Армии и у белых
      В истории с этими именами, как мне кажется, совершенно нельзя полагаться на близость и похожесть. Вот, например, известного Шэн Чэнхо звали на самом деле Шань Цинхэ. И даже близко к этому его никто не называет. На доубань у меня давно был аккаунт, в Китае регистрировался. Но сейчас попробовал войти - имя не узнает. Потом китайский телефон вспомню, попробую еще зайти. 
    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Пармен Смирнов, русский миссионер в Калмыкии в конце XIX в., составил первый русско-калмыцкий словарь. Калмыки с киргизами не соседи. Не стоит путать джунгар и калмыков, что очень любят делать и в Калмыкии в наши дни. Один  уважаемый человек в Калмыкии из Лаганских дойда-багудов на часто повторяемые в калмыцкой публицистике слова "ойрат-монголы" или "наши калмыки в Синьцзяне" говорит в таком духе - мол, все хорошо, они нам ближайшие родственники, но не мы... Я считаю, что он абсолютно прав. Родство не подразумевает тождественности. Причем синьцзяньские торгуды - это действительно, мигранты с Волги, но это было, пардон, в 1771 г. и уже связь потеряна - откочевавшая группа развивалась по своим законам. Буддийские погребения такие, какие есть. Просто предписание относительно конкретного человека могло меняться. Не могу найти книгу по буддизму за авторством Поздеева.  На чем сжигали бы? Аргалу не хватит.
    • Тактика и вооружение самураев
      740 год - мятеж Фудзивара-но Хироцугу. На сторону правительства переходят 来帰官軍 большие 大領 и малые 少領 уездные начальники севера Кюсю, в провинциях Будзэн 豊前国 и Тойо豊国. Уезды - 築城郡, 下毛郡, 仲津郡. Они приводят с собой воинов -  "сильных воинов 500 всадников" 将兵五百騎, "воинов 80 человек" 兵八十人, "воинов 70 человек" 兵七十人. Люди убивают мятежников 殺逆賊. Обезглавлены четверо мятежников 共謀斬賊徒首四級.
    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Погребальные традиции даже у ойратов и монголов могли различаться, но иметь общий тренд.  У калмыков уже в 19 веке они отличались от халха под давлением России имевший свой взгляд. Однако если действительно на "Калмык-кырылган" был факт гибели ойратов, то логичнее предположить сожжение "не свежих тел", а не ингумацию.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем // Сибирские чтения в РГГУ. - Выпуск 3. - 2008. - С. 91-107.
      Николай Михайлович Пржевальский (31.3/12.4.1839, Кимборово Ельнинского уезда Смоленской губ. — 20.10/1.11.1888, Каракол Иссык-Кульского уезда Семиреченской обл.) — замечательный русский путешественник и ученый — происходил из обрусевшего дворянского рода украинско-польского происхождения (родители — штабс-капитан Михаил Кузьмич Пржевальский и Елена Алексеевна Каретникова; брат Владимир Михайлович (1840—1900) — известный судебный деятель). Окончив смоленскую гимназию, Пржевальский поступил на военную службу унтер-офицером в Рязанский пехотный полк, в 1856 г. получил офицерское звание прапорщика и перевёлся в Полоцкий пехотный полк. В 1863 г. окончил Николаевскую Академию Генерального штаба (по второму разряду). Его выпускной экзаменационной работой было «Военно-статистическое обозрение Приамурского края», за которое в 1864 г. Пржевальский был принят в действительные члены Императорского Русского Географического общества (далее — РГО). В 1863 г. поручик Полоцкого пехотного полка, он принимал участие в Польской кампании (подавление Польского восстания). В 1864—1866 гг. отбывал обязательные три года [службы, будучи преподавателем географии и истории и библиотекарем в Варшавском юнкерском училище, где, в частности, составил учебник географии. В 1866 г. Николай Михайлович был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в распоряжение штаба Восточно-Сибирского военного округа. В 1867 г. он приехал в Петербург, где встретился с П. П. Семёновым (впоследствии Семёнов-Тян-Шанский), тогда председателем Отделения физической гео­графии РГО, которому изложил свои планы исследования Центральной Азии. В 1867—1869 гг. состоялось первое путешествие Пржевальского — по Уссурийскому краю, в ходе которого он изучил верхнее течение реки Уссури, бассейн озера Ханка, восточный склон хребта Сихотэ-Алинь. Результатом стала книга «Путешествие в Уссурийском крае 1867—1869 гг.», изданная на средства автора в 1870 г. (с посвящением «дорогой матери») и получившая заслуженное признание в учёных кругах. Находясь на Дальнем Востоке, в 1868 г. Пржевальский был произведён в капитаны и назначен старшим адъютантом штаба войск Приамурской области.


      В 1870 г. Николай Михайлович при поддержке РГО и Военного министерства организовал первую центрально-азиатскую экспедицию (официально она называлась трехлетней «командировкой» в Северный Тибет и Монголию). Это, Первое (Монгольское), путешествие Пржевальского продолжалось до 1873 г. и ознаменовалось выдающимися открытиями и научными достижениями. «По пустыням и горам Монголии и Китая Пржевальский прошел более 11 800 км и при этом снял глазомерно около 5 700 км. Научные результаты этой экспедиции поразили современников. Пржевальский дал подробные описания пустыни Гоби, Ордоса и Алашани, высокогорных районов Северного Тибета и котловины Цайдама (открытой им), впервые нанес на карту Центральной Азии более 20 хребтов, семь крупных и ряд мелких озер» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Результатом путешествия стал двухтомный труд «Монголия и страна тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии», изданный в 1875—1876 гг. Он был переведен на ряд европейских языков и принес автору всемирную славу. В январе 1874 г. РГО наградило путешественника своей высшей наградой — Большой Константиновской медалью, Парижское Географическое общество — Золотой медалью, Берлинское Географическое общество избрало его своим членом, Международный Географический Конгресс в Париже прислал почетную грамоту, французское Министерство народного просвещения присудило «Пальму Академии». Пржевальскому был присвоен чин подполковника и назначена Александром II пожизненная пенсия (впоследствии несколько раз увеличивавшаяся). Император, осмотрев коллекции, привезенные из экспедиции, признал необходимым купить их для Академии наук за 10 000 руб.

      В 1876—1877 гг. состоялось Второе (Лобнорское и Джунгарское) путешествие Пржевальского по Центральной Азии, важнейшими событиями которого стали открытия хребта Алтынтаг и бассейна озера Лобнор. В области биологии важным достижением было обнаружение дикого двугорбого верблюда. Второе путешествие Пржевальский описал в книге «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор» (издана под наблюдением секретаря РГО В. И. Срезневского. СПб., 1878). Помощником путешественника в этой и следующей экспедиции был прапорщик Федор Леонтьевич Эклон. По возвращении Николай Михайлович в 1877 г. получил чин полковника. В 1878 г. он был избран почетным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук.
      В 1879—1880 гг. Пржевальский совершил Третье (Первое Тибетское) путешествие в Центральную Азию, впервые исследовав верхнее течение Хуанхэ и не дойдя (несмотря на активное противодействие китайских властей) всего 300 км до заветной цели экспедиции — Лхасы. «Во время этого путешествия он прошел около 8 тыс. км и произвел съемку более 4 тыс. км пути через совершенно не исследованные европейцами районы Центральной Азии» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Помощником Пржевальского и этом и следующем путешествии был Всеволод Иванович Роборовский (1856—1910), собравший огромную ботаническую коллекцию. В Третьем путешествии также были открыты новые виды животных — дикая лошадь и медведь пищухоед. Итоги экспедиции Пржевальский подвел в книге «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» (СПб., 1883). Возвращение Пржевальского было поистине триумфальным (экспедицию некоторое время считали погибшей). Он был избран почетным членом РГО, Петербургского Общества естествоиспытателей, Венского, Итальянского, Дрезденского Географических обществ, Северокитайского отделения Королевского Азиатского общества в Шанхае. Лондонское Географическое общество присудило ему Золотую медаль. Петербургская Дума избрала отважного путешественника почетным гражданином Петербурга и ассигновала 1500 руб. на установку его портрета в Думской зале, но Пржевальский, «отклонив последнее, просил употребить эти деньги на благотворительные цели». Московский Университет избрал Пржевальского почетным доктором зоологии, г. Смоленск - почетным гражданином. Зоологическую коллекцию ученый подарил Академии наук, а ботаническую — петербургскому Ботаническому саду. В 1882 г. Николай Михайлович был назначен сверхштатным членом Военно-ученого комитета Главного штаба.
      Четвертое (Второе Тибетское) путешествие Пржевальский осуществил с В. И. Роборовским и Петром Кузьмичом Козловым (1863—1935) в 1883—1885 гг. Эта экспедиция открыла новые горные хребты на северной границе Тибета (в том числе хребет Загадочный в системе Куньлуня) и обнаружила истоки р. Хуанхэ. Описание путешествия вышло в свет в 1888 г. под названием «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима» (с посвящением Наследнику Цесаревичу, т. е. будущему императору Николаю II). В 1886 г. Пржевальский получил чин генерал-майора.
      3 мая 1886 г. по постановлению Совета РГО хребет Загадочный, открытый путешественником, был переименован в хребет Пржевальского (еще при жизни ученого; местное название — Аркатаг). В конце 1886 г. Академия наук преподнесла Пржевальскому выбитую в его честь большую золотую медаль с его портретом и надписью «Первому исследователю природы Центральной Азии» (именно так впоследствии назывались книги о Пржевальском: П. К. Козлова (СПб., 1913; к 25-летию со дня смерти) и Н. М. Каратаева (М.; Л., 1948; к 60-летию со дня смерти).

      Осенью 1888 г. Пржевальский вместе с Роборовским и Козловым отправился в свое Пятое путешествие, которому под его руководством не суждено было осуществиться. Николай Михайлович скончался в пос. Каракол у восточного берега Иссык-Куля (по медицинскому заключению того времени от брюшного тифа). Пржевальский просил похоронить его «непременно на берегу Иссык-Куля в походной экспедиционной форме», что и было исполнено. Во главе экспедиции встал Михаил Васильевич Певцов (1843— 1902), который вместе с В. И. Роборовским, П. К. Козловым и К. И. Богдановичем смог осуществить широкомасштабные географические исследования.
      Неизменным спутником Пржевальского во всех его путешествиях, начиная с Первого (Монгольского) и за исключением неосуществившегося последнего, был забайкальский казак бурят Дондок Иринчинов.
      Такова в самых общих чертах канва жизни И. М. Пржевальского. В 2008 г. исполнилось 125 лет началу его Четвертого путешествия и 120 лет со дня его смерти.
      В общей сложности Пржевальский провел в путешествиях по Центральной Азии 9 лет и 3 месяца. Общая протяженность маршрутов его центральноазиатских экспедиций (несмотря на колоссальные трудности пути) составляет 33 268 км. Особенно важно, что эти путешествия носили комплексный исследовательский характер. Экспедиции имели решающее значение для исследования рельефа, климата и гидрографической сети Центральной Азии. Было установлено преимущественно широтное направление основных хребтов Центральной Азии, уточнены границы Тибетского нагорья, открыт и описан ряд новых географических объектов, нанесена на карту огромная территория. Собран гербарий из 16 тыс. экземпляров растений 1700 видов, из которых 218 видов и 7 родов ранее науке были неизвестны. Коллекции позвоночных составили около 7,6 тыс. экземпляров, среди которых насчитывалось несколько десятков новых видов. Были собраны также богатые энтомологические и минералогические коллекции, значительный этнографический материал. Опубликованы описания всех путешествий, написанные превосходным литературным языком. Материалы экспедиций были обработаны и увидели свет в многотомном издании «Научные результаты путешествий Пржевальского по Центральной Азии». Ботанический отдел подготовил К. И. Максимович ( Г. 1—2. СПб., 1889). Зоологический — Е. А. Бихнер, В. В. Заленский, Ф. Д. Плеске, В. Л. Бианки, Я. В. Бедряга, С. М. Герценштейн (Т. 1—3. СПб., 1888—1912). Метеорологический - А. И. Воейков (СПб., 1895). Путешествия Пржевальского открыли дорогу русским исследователям в Центральную Азию, недаром сам Николай Михайлович называл их научными рекогносцировками.
      В ходе четвертой экспедиции Пржевальский, вообще не стремившийся давать открытым объектам новых названий, «оставил» на географической карте такие наименования, как хребет Загадочный (затем хребет Пржевальского, ныне на картах обозначается как Аркатаг) с вершиной «Шапка Мономаха» (7720 м.; ныне Чонг-Карлыктаг), xpeбет Русский, озера Русское и Экспедиции. Таким образом он хотел отметить выдающийся вклад русских путешественни ков в исследование Центральной Азии.
      Память великого ученого была достойно увековечена и мировой наукой, и русским правительсгвом. 11 марта 1889 г. г. Каракол (основанный в 1869 г.) был переименован в г. Пржевальск. К числу географических объектов, носящих имя путешественника, относятся также ледник на Алтае, мыс на о-ве Итуруп (Курильские острова), мыс оз. Беннетт на Аляске. В честь Пржевальского было названо более десяти видов животных, в том числе Лошадь Пржевальского (Equus przewalskii Poljakov, 1881), Песчанка Пржевальского (Brachiones przewalskii Buchner, 1889), Ящурка Пржевальского (Eremias przewalskii Strauch, 1876), Геккон Пржевальского (Teratoscincus przewalskii Strauch, 1887), Аполлон Пржевальского (Pamassius przewalskii Alpheraky, 1887), и 54 (!) вида растений, в том числе Рододендрон Пржевальского (Rhododendron przewalskii Maxim., 1877), Тимьян Пржевальского (Thymus przewalskii (Korn.) Nakai, 1921), Бузульник Пржевальского (Ligularia przewalskii Diels) и мн. др.
      В 1891 г. в память Пржевальского РГО учредило Серебряную медаль и премию его имени.
      Двадцать четыре научных учреждения России и Европы избрали Николая Михайловича своим почетным членом. Он удостоился высших наград всех географических обществ Европы. Председатель Берлинского Географического общества барон Ф. Рихтгофен (научный оппонент Пржевальского в дискуссии о Лобноре), по представлению которого Пржевальскому была присуждена Большая золотая медаль им. А. Гумбольдта (это было первое награждение после ее учреждения), назвал русского исследователя «гениальным путешественником, обладающим необыкновенной наблюдательностью». При награждении Пржевальского высшей наградой Шведского географического общества — медалью «Веги» (так назывался пароход, на котором шведские исследователи совершили в Арктике первое сквозное плавание Северо-Восточным проходом), его имя было названо в первом ряду выдающихся путешественников современности, наряду с именами А.-Э. Норденшёльда, А. Паландера и Г. Стэнли.
      По просьбе Пржевальского на его могиле была выбита скромная надпись «Путешественник Н. М. Пржевальский». В дореволюционной России были установлены два памятника ученому. Первый памятник недалеко от его могилы, на берегу Иссык-Куля, был создан по проекту друга Пржевальского генерал-лейтенанта барона Александра Александровича Бильдерлинга (1846-1912). Скульптурные части памятника исполнил Иван Николаевич Шрёдер (1835—1908; автор памятников Крузенштерну в Петербурге, Петру Великому в Петрозаводске и др.). Модель памятника была утверждена 9 августа 1889 г. Памятник представляет собой скалу, высеченную из местного (кескеленского) мрамора, на передней стороне которой помещено бронзовое изображение именной медали Пржевальского, поднесенной ему Академией наук, с профилем путешественника. Над медалью находится бронзовый восьмиконечный крест, а увенчивает памятник фигура бронзового орла с раскрытыми крыльями. В когтях орел держит карту Азии, а в клюве — оливковую ветвь, символизирующую мирные завоевания науки. Второй памятник был установлен по инициативе РГО в Александровском саду Петербурга. Средства на него собирали по всероссийской подписке. Открытие монумента, созданного теми же авторами, состоялось 20 октября 1892 г. На скале серого гранита с надписью «Пржевальскому, первому исследователю природы Центральной Азии» установлен бюст Николая Михайловича в военной форме, а внизу примостился двугорбый верблюд с поклажей, главное средство передвижения в экспедициях. Оба памятника, к счастью, сохранились. Однако в последние годы одичавшие граждане Российской Федерации варварски относятся к памяти великого ученого, всячески поганя его монумент, забираясь на верблюда, стирая покрытие металла и т. п. Эти массы скудоумных и разнузданных дикарей глумятся над прошлым нашего Отечества, над наукой и культурой, над памятью великих героев, которые никому теперь не нужны. Все это показатель полной моральной и человеческой деградации современного российского общества, утратившего все нравственные нормы и ориентиры.
      Совсем по-другому относились к памяти Пржевальского в старой России. А. П. Чехов посвятил Пржевальскому глубоко прочувствованные слова: «Такие люди во все века и во всех обществах, помимо ученых и государственных заслуг, имели еще громадное воспитательное значение. Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг. Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу... В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают... Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее. Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание — продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
      До революции в России было издано немало книг о Пржевальском, в том числе лучшая его биография (см.: Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890) и изложения его путешествий для детского чтения.
      После 1917 г. ситуация изменилась. На волне борьбы с «проклятым прошлым» имя Пржевальского как царского генерала оказалось не в чести, и в 1921 г. Пржевальск был вновь переименован в Каракол.
      Но память о Николае Михайловиче хранили его ученики. В 1929 г., к 90-летию со дня рождения Пржевальского, в Ленинграде вышла в свет книга П. К. Козлова «Великий русский путешественник Н. М. Пржевальский». Полноценное же «возвращение» Пржевальского в отечественную культуру началось в 1939 г. В общем контексте это было связано с наметившимся с конца 1930-х годов поворотом от «пролетарского интернационализма» к «национальному патриотизму», а поводом в случае с Пржевальским послужило 100-летие со дня его рождения. В 1939 г. Каракол был снова переименован в Пржевальск. Научно-исследовательский институт географии МГУ издал сборник под названием «Великий русский географ Н. М. Пржевальский». Тогда же, кстати, в зарубежной прессе появились и фантастические сообщения о том, что интерес к Пржевальскому был обусловлен версией о его отцовстве по отношению к Сталину. Эта газетная «утка» оказалась удивительно живучей, и только в наши дни в результате генетических исследований она была окончательно опровергнута (подтвердилось осетинское происхождение Сталина, на что указывала и его настоящая фамилия).
      Настоящего триумфа имя Пржевальского достигло после Великой Отечественной войны. В 1948 г. отмечалось 60 лет со дня смерти путешественника, а в 1949 г. — 110 лет со дня его рождения. В 1946 г. Географическое общество СССР учредило Золотую медаль им. Пржевальского. С 1946 по 1948 г., впервые после 1870—1880-х годов, были переизданы все описания его путешествий (лишь книга о путешествии в Уссурийском крае издавалась ранее, в 1937 г.). Огромную роль в изучении и пропаганде наследия Пржевальского сыграл выдающийся географ и историк профессор Эдуард Макарович Мурзаев (1908—1998). Ему принадлежит несколько книг о Пржевальском, и именно под его редакцией было осуществлено переиздание вышеназванных трудов.
      В январе 1947 г. были выпущены две почтовые марки СССР, посвященные 100-летию Географического общества (основанного в 1845 г.). На одной из них помещался портрет «знаменитого русского мореплавателя» Ф. П. Литке и изображение парусного корабля, на другой — портрет «великого русского путешественника» Н. М. Пржевальского и изображение диких лошадей. Рисунки марок исполнил художник А. А. Толоконников, известный также как мастер экслибриса (именно он проиллюстрировал в 1944 г. «Эмблематический гербовник» В. К. Лукомского).
      В феврале 1952 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Пржевальский», снятый на «Мосфильме» знаменитым кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Юткевичем. Сценарий написали Алексей Спешнев и Владимир Швейцер (по традиции тех лет киносценарий был издан в 1952 г. отдельной книжечкой), замечательную музыку к фильму — Георгий (в титрах он значится как Юрий) Свиридов. Научным консультантом являлся Э. М. Мурзаев. Заглавную роль убедительно сыграл актер Воронежского театра Сергей Иванович Папов, роль Никифора Егорова - известный артист Борис Тенин, роль Роборовского великолепно исполнил молодой тогда Всеволод Ларионов (одна из первых его ролей в кино). Натурные съемки проводились в Приморском крае, Средней Азии, на Тянь-Шане, в Памире и в Китае. Юткевич стремился с максимальной достоверностью передать фактурную сторону путешествий ученого. Фильм наполнен красивыми пейзажными сценами, прекрасно показана природа Уссурийского края и азиатских пустынь. В результате получилась масштабная киноэпопея, которая органично вошла в число других киношедевров того времени, посвященных великим именам русской науки и культуры. Рассказ о съемках фильма нашел отражение на страницах отдельной брошюры «“Пржевальский”. Заметки о фильме» (М., 1952).
      Конечно, в фильме не могло не сказаться влияние идеологии тех лет. Особенно ярко оно прослеживается в нескольких сюжетных линиях, часть из которых вообще характерна для историко-биографических лент той эпохи. Во-первых, показано полное равнодушие официальных кругов России к деятельности ученого-путешественника. Пржевальскому как бы приходится преодолевать препятствия со стороны властей, представленных в образе Великого князя Константина Николаевича (именно он возглавлял РГО). Бывший в реальности человеком высокой образованности и широких взглядов, Великий князь показан в фильме ограниченным солдафоном, разговаривающим со своим заместителем П. П. Семеновым в фехтовальном зале (!), а на заседании РГО объявляющим о покушении Засулич на Трепова и требующим не научных экспедиций, а карательных.
      Галерея таких же пустых и никчемных образов членов Императорской фамилии прошла перед зрителями историко-биографических фильмов 1940—50-х годов (к слову сказать, это были первые появления на советском (!) экране, пусть и в отрицательном виде, представителей династии Романовых, что, вероятно, впоследствии позволило критикам этих фильмов характеризовать их, как фильмы «о царях»). Понятно, что ничего общего с реальным отношением официальных кругов к Пржевальскому эти сцены не имеют, но нужно было показать, что «слава национальной науки» считалась в старой России «пустяками», а власть ни ученых, ни деятелей культуры не поддерживала.
      Вторая актуальная тема того времени — «борьба с космополитизмом». Пржевальскому и поддерживающим его «прогрессивным» ученым (Семенову, Северцову, Тимиря­зеву) в фильме противостоят интриганы от науки, пытающиеся всячески опорочить открытия Николая Михайловича и принизить его достижения. Главный антипод — профессор А. И. Шатило, роль которого сыграл хорошо подходивший на образы «врагов» Сергей Мартинсон. Шатило является казначеем РГО, т. е. занят самой «презренной» в научном мире деятельностью. Он высокомерно относится к дерзкому «провинциалу» и ориентируется на зарубежных ученых, — иными словами, преклоняется перед западными авторитетами. В одном лагере с Шатило представители церкви: на заседании РГО какой-то священник заявляет, что ученого должен «вести Бог», на что Пржевальский отвечает, что его «ведет Разум». Правда, эта дань атеистической пропаганде в фильме представлена менее выпукло, чем в сценарии. То же относится и к теме дарвинизма, олицетворяемой образом Тимирязева. В сценарии Тимирязеву отведена гораздо большая роль, чем единственный коротенький эпизод в фильме.
      Другие враги — англичане и американцы. Фильм создавался в годы, когда уже давно началось жесткое противостояние с бывшими союзниками. Американцы в фильме не показаны: говорится лишь, что они вместе с японцами напали на мирных корейских жителей и вместе с англичанами помогли подавить восстание тайпинов в Китае. Зато англичане продемонстрированы во всей красе. Впервые на советском экране появляется образ премьер-министра Великобритании Дизраэли, которого блестяще сыграл совершенно ныне, к сожалению, забытый ленинградский актер Владимир Таскин. Сидя у камина, этот похожий на тролля человек задумывает интригу с целью погубить Пржевальского. «Ведь только Гималаи отделяют Тибет от Британской Индии», а в Тибет стремится Пржевальский. В киносценарии негативный образ Дизраэли усилен даже внешне: «это старый человек с нарумяненными щеками и единственным локоном на лысом лбу». К чести Таскина, его Дизраэли получился абсолютно цельным и невероятно органичным персонажем, лишенным какой бы то ни было карикатурности. Таскину довелось сыграть этого британского премьера в кино еще раз — в фильме «Герои Шипки» (1954 г.) и столь же блестяще. Сделать эпизодическую роль столь запоминающейся — для этого, без сомнения, нужен немалый талант.
      Англичане в лице некоего «ботаника» Гарольда Саймона опережают Пржевальского и с помощью китайских чиновников (показанных, разумеется, исключительно отрицательными героями) чинят ему всевозможные препятствия, но им все же не удается погубить Тибетскую экспедицию. Заключительной сценой фильма по замыслу сценаристов должна была стать беседа Пржевальского с Роборовским и Козловым. Во время чествования путешественника Семенов объявляет о том, что приветственный адрес Лондонского Географического общества зачитает проф. Шатило. Таким образом две сюжетные линии «врагов» в финале как бы объединяются в одну. Пржевальский выходит из зала и обсуждает с Роборовским и Козловым планы новой экспедиции. В фильме же этой сцены нет, и Козлов на экране так и не появляется. Впрочем, и Лондонское Географическое общество при перечислении в фильме тех обществ, почетным членом которых был Пржевальский, не упоминается. Наглядной иллюстрацией того, ради чего англичанам нужен Тибет, является картина Верещагина, изображающая казнь сипаев в Индии, которую рассматривают на художественной выставке Семенов и Северцов. Пржевальский, естественно, исследует Азию ради науки и ради ее жителей.
      Враги в Монголии, мешающие Пржевальскому и его спутникам, — это ламы, уничтожающие экспедиционных лошадей. «Буддистская пассивность и феодальное рабство» - вот, что по словам героя С. Папова, сковывает силы народов внутренней Азии. Зато везде на помощь Пржевальскому приходят «простые люди». Они живут в тяжелых условиях, часто в нужде, испытывают притеснения от своих и чужих «хозяев». Тяжелая доля русского народа воплощена в образе Егорова, рассказывающего Пржевальскому о бедствиях сибирских переселенцев. Жители корейской деревни при появлении чужаков берутся за оружие. Китайский крестьянин рассказывает русским казакам о восстании тайпинов... Но, как говорится, «настанет пора»... А пока Пржевальскому помогают и монгольские пастухи, и корейские крестьяне. Егоров же совершает настоящий научный подвиг — во время смерча в пустыне добывает для экспедиции дикого двугорбого верблюда. Конечно, нельзя видеть во всем этом лишь дань идеологии. Спутники Пржевальского действительно были настоящими героями, а человеческий уровень в отношениях с местными жителями у русских путешественников был всегда необычайно высок. Но в том-то и заключался талант Сергея Юткевича, чтобы сделать эту идеологию как можно более естественной в обшей сюжетной канве фильма. Единственным, пожалуй, откровенно идеологизированным штампом в этом ряду выглядит сцена с китайскими крестьянами, когда происходит своего рода культурное братание русских с китайцами, вплоть до исполнения какой-то казачьей песни одним из участников экспедиции.
      Дружба народов - еще одна тема, ясно представленная в фильме. В данном случае это дружба русского народа с народами Азии — монголами, корейцами и особенно китайцами. Напомню, что в 1949 г. была образована КНР и начался недолгий период советско-китайского «братства». В фильме Пржевальский с восхищением отзывается о китайском народе («талантливый народ», «все славно делает труженик китайский») и предсказывает будущее единение русских и китайцев. Особенно показательна сцена в горах Тибета, когда «простой» русский человек Егоров и «простой» китаец, отказавшийся участвовать в уничтожении русской экспедиции, вместе смотрят на заснеженные вершины, и китаец говорит: «Китай и Россия — братья». Здесь же (и ранее) в фильме звучит и еще одна тема — якобы исконных прав Китая на Тибет. Как известно, в 1950 г. коммунистический Китай оккупировал Тибет, и с тех пор «тибетская проблема» сохраняет свою остроту. Достигнув Тибета, кинематографический Пржевальский называет этот заоблачный край «колыбелью великих китайских рек Хуанхэ и Янцзы» и «исконной китайской землей», а Егоров обращается к своему китайскому спутнику: «Смотри, твоя земля». Англичане естественно стремятся сделать Тибет зоной своих интересов. Так что даже чисто политические мотивы конкретной ситуации начала 1950-х годов нашли отражение в фильме. А когда дружба СССР с КНР расстроилась, то и фильм, видимо, оказался «неактуальным». О нем, по сути, забыли, и он, насколько мне известно, вообще ни разу не был показан по телевидению.
      Но все же, несмотря на все очевидные идеологические влияния, фильм получился замечательным. С. Юткевичу удалось сгладить некоторые острые углы сценария и несколько притушить слишком очевидный идеологический заказ; режиссер не смог изменить своему таланту. Хотя кое-чем пришлось пожертвовать: в первоначальном варианте фильма присутствовала сцена приезда Пржевальского в свое имение и его встречи с матерью — сцена, которую по распоряжению Сталина, не любившего сантиментов, режиссер вынужден был убрать. Главное, что осталось в фильме, — это настоящий гимн природе и подвиг во славу науки, гордость за то, что «русский ученый исправляет карту мира» и совершает выдающиеся открытия. Пржевальский везде и всегда, во всех обстоятельствах остается в фильме прежде всего ученым-исследователем, подчас неожиданно приходящим к важным научным выводам (так, пресная вода из фляги найденного в пустыне полумертвого Егорова наводит его на мысль о причинах пресноводности оз. Лобнор). И каким подлинным триумфом науки звучат начальные слова фильма («Это повесть о великом русском ученом-путешественнике...») и финальная сцена чествования Пржевальского и его спутников Русским Географическим обществом и учеными всего мира!
      Подробная статья о «выдающемся русском путешественнике и географе» Пржевальском появилась в 1955 г. во втором издании «Большой Советской энциклопедии» (Т. 34). В третьем издании энциклопедии (1975. Т. 20) статья о «русском географе, исследователе Центральной Азии» уже выглядела значительно скромнее (это издание вообще во многом уступало предшествующему).
      29 апреля 1957 г. недалеко от могилы Пржевальского был открыт его Мемориальный музей, пятидесятилетие которого отмечалось в 2007 г. Его организация была, пожалуй, последней акцией в кампании прославления путешественника, начатой в сталинский период (прославления, замечу, заслуженного).
      В последующие десятилетия о Пржевальском вспоминали в основном в годы юбилеев. В 1964 г. в честь 125-летия со дня рождения ученого с. Слобода Смоленской области, где находилось имение Пржевальского, было переименовано в Пржевальское. Дом путешественника, сожженный фашистами, отстроили заново, и в 1977 г. в нем открылся Мемориальный музей. Перед домом установлен гранитный бюст Пржевальского работы скульптора Г. А. Огнева.
      В том же 1964 г. калужским объединением «Гигант» был выпущен набор спичечных этикеток, посвященных юбилейной дате, в количестве шести штук. Это — портрет Пржевальского, изображения двух памятников (в Петербурге и на берегу Иссык-Куля), медали Пржевальского (награда Всесоюзного Географического общества) с профилем путешественника и две композиции — Пржевальский в Уссурийском путешествии и во время Лобнорской экспедиции.
      Имя Николая Михайловича прочно вошло в первый ряд имен русских путешественников. Популяризация географических открытий и достижений отечественной науки в этой области проводилась в СССР и на школьном уровне. Приведу только два примера, показывающих, каким образом имя Пржевальского становилось знакомым тем советским школьникам, которые тянулись к знаниям (вообще это официально поощрялось). В 1977 г. издательство «Изобразительное искусство» опубликовало набор открыток (была когда-то такая замечательная форма популяризации знаний и приобщения к культуре) «Географические открытия», выпуск 1 — «Русские путешественники и мореплаватели». Художником и автором-составителем этого красивого и информативного набора был Петр Павлович Павлинов. Из 16 открыток, посвященных наиболее знаменитым путешественникам России, одна рассказывала о Пржевальском, а соответствующая иллюстрация изображала вглядывающегося в даль ученого, сидящего на коне, на фоне горного пейзажа во время одного из центральноазиатских путешествий. Не был забыт и караван верблюдов, основной способ передвижения экспедиции в пустыне. В 1978 г. ленинградское производственное объединение «Игрушка» выпустило интересное географическое лото «Вокруг света» (автор — известный ленинградский педагог Ольга Николаевна Мамаева, художники Н. Н. Васильев и А. К. Крутцова; игра для детей среднего и старшего школьного возраста). На каждой из 16 карт лото в числе других картинок имелось место и для небольшого портрета выдающегося путешественника (всего было представлено 12 русских имен и 4 зарубежных). Среди двенадцати русских первооткрывателей имеется и портрет Пржевальского в военной форме на фоне невысоких гор. В соответствующем «определении» он назван скромно: «Русский исследователь Центральной Азии, Монголии, Северного Китая». Такие издания, безусловно, были призваны приобщать школьников не только к географическим знаниям, но и к прошлому своего Отечества.
      150-летний юбилей Пржевальского в 1989 г. был отмечен рядом научных изданий и конференций. А на «массово-визуальном» уровне — выпуском конверта с оригинальной маркой (художник Б. Илюхин). На конверте представлена карта путешествий Пржевальского, сам путешественник на коне и караван верблюдов, напоминающих почему-то одногорбых. Из-за этого вся сцена приобретает скорее арабский, нежели центральноазиатский вид. В 1999 г., к 160-летию со дня рождения Пржевальского, на Петербургском монетном дворе были выпущены памятные монеты Банка России (художник А. В. Бакланов). Три серебряные монеты посвящены двум Тибетским экспедициям и, вероятно, Монгольской, которая почему-то названа «исследованием Монголии, Китая, Тибета»; две золотые — самому Пржевальскому (его портрет) и Лобнорской экспедиции. Несмотря на то что сами изображения выполнены с большим мастерством и удачно стилизованы, они чрезвычайно перегружены деталями. Такое впечатление, что художник пытался вместить в небольшие площади рисунков как можно больше информации. Поэтому, например, портрет Пржевальского сопровожден забавным изображением горного козла, то ли падающего, то ли карабкающегося по отвесному склону.
      Распад СССР и обретение Киргизией независимости привели к исчезновению (!) имени Пржевальского с карты. В 1992 г. город Пржевальск вновь стал Караколом. Так было продемонстрировано отношение к памяти великого человека со стороны политических временщиков. К счастью, музей и мемориальный комплекс сохранились.
      В России память Пржевальского особенно почитают в Смоленске. Гимназия, в которой учился будущий путешественник, носит его имя. Правда, и здесь не обошлось без изобразительных казусов. В 1998 г. у гимназии появился свой герб, в нашлемниках которого помещены изображения лошадей Пржевальского. Решение оригинальное, но не слишком удачное.
      В целом же, к сожалению, истинное значение «трудов и дней» Пржевальского остается малопонятным современным россиянам. Для большинства он — первооткрыватель лошади (которая, кстати, благодаря активному истреблению, полностью исчезла из дикой природы), а то, что этот человек в буквальном смысле слова принес свою жизнь на алтарь науки, им неведомо. Таково отношение к прошлому России у ее современного населения...
      Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский в своей речи в чрезвычайном собрании РГО 9 ноября 1888 г. сказал удивительно глубокие и верные слова: «Вот и глубоко осмысленное, легендарное, поэтическое значение одинокой могилы Пржевальского на пустынном прибрежьи Иссык-Куля, у подножия самой величественной грани Русской земли, при входе в те неведомые страны, завесы которых только приподнял перед нами своею смелою, богатырскою рукою Н. М. Пржевальский. Туда манит многих из вас, Милостивые Государи, тень усопшего. Зайдите на его могилу, поклонитесь этой дорогой тени, и она охотно передаст вам весь нехитрый запас своего оружия, который слагается из чистоты душевной, отваги богатырской, из живой любви к природе и высшему проявлению человеческого гения — науке, и из пламенной и беспредельной преданности своему отечеству и олицетворяющему его в нашем русском народном понятии русскому Царю. Берите же смело это оружие с изголовья могилы усопшего, из-под его лаврового венка, идите с ним отважно вперед на любом пути истины и знания на славу дорогой России, и Вы создадите нерукотворный памятник Н. М. Пржевальскому». Этими словами мне и хотелось бы завершить эти заметки.
    • Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". - 1994. - 67-73.
      Ни один из представителей российской истории конца XVIII—начала XIX в. не пользовался такой дурной посмертной, да и прижизненной славой, как генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Отрицательное отношение к его деятельности сложилось среди историков еще в прошлом веке, начиная с работ М. И. Богдановича, и стало, по сути, официальной точкой зрения российской историографии. Лишь П. М. Майков пытался беспристрастно рассмотреть роль Беннигсена в событиях александровской эпохи, опубликовав часть его мемуаров о войнах 1806—1807, 1812 и походах 1813—1814 гг. В советское время отношение историков к Бениигсену сначала оставалось также негативным, его обвиняли в интригах, карьеризме, выставляя чуть ли не негодяем, пытавшимся всячески противодействовать Кутузову и тем самым помочь Наполеону. Позже имя Беннигсена было почти вычеркнуто из истории 1812 г., хотя он занимал фактически второе, после Кутузова, место в военной иерархии 1812 г.
      Попытки некоторых исследователей (Н. Я. Эйдельман) осветить те или иные стороны жизни Беннигсена никак не повлияли на устоявшуюся точку зрения. Лишь в последнее время, во многом благодаря пробудившемуся интересу к личности Павла I и его гибели, о Беннигсене начали говорить и писать, в основном рассматривая его участие в деле 11 марта. Отечественная война опять осталась за кадром, а тем не менее пришло время попытаться объективно оценить роль генерала Беннигсена в драматических событиях 1812 г. Однако этого нельзя сделать, если не принять во внимание все превратности судьбы Беннигсена, ибо только на этом условии можно понять его. взаимоотношения с Кутузовым, его действия на посту начальника штаба.

      Левин-Август-Теофил Беннигсен (таким было его имя до перехода на русскую службу) принадлежал к старинному нижнесаксонскому роду, в начале XVII в. разделившемуся на две ветви. Старшая ветвь рода владела поместьем Бантельн, младшая — имением Беннигсен в каленбергском округе прусской провинции Ганновер. Таким образом, Беннигсен был родом из Ганновера и принадлежал к старшей ветви. Родился он в феврале 1745 г. в г. Целле, в Брауншвейге. Службу начал очень рано, еще мальчиком став пажом английского короля Георга II, принадлежавшего, как известно, к владетельному дому Ганновера. Служба английской короне была недолгой: в 14 лет Беннигсен поступает в ганноверскую гвардию и спустя четыре года получает чин капитана. Юношей ему удается принять участие в последних кампаниях Семилетней войны, однако вскоре после Губбертсбургского мира он выходит в отставку, во многом вызванную разгульным образом жизни, что сильно возмутило Фридриха Великого, поборника строгой дисциплины как для себя, так и для своих подданных.
      Несколько лет Беннигсен оставался не у дел, и, вероятно поняв, что на родине продвинуться по службе ему не удастся, в 1773 г. приехал в Россию, где поступил на русскую службу, не приняв, однако, российского подданства, как поступали в то время многие иностранцы. В армии он стал вначале премьер-майором Вятского мушкетерского полка, потом перешел в Нарвский мушкетерский полк, в составе которого принял участие в боевых действиях армии Румянцева в Валахии и под Рущуком (1774). В 1776—1777 гг. Беннигсен по семейным делам отлучился в Ганновер, но вскоре вернулся, получив назначение в Киевский легко-конный полк в чине подполковника, а в 1787 г. — в Изюмский легко-конный полк. Во врмя последовавшей затем русско-турецкой войны Беннигсен зарекомендовал себя с наилучшей стороны: отличался храбростью и прекрасно проявил себя во время взятия Очакова (где. по-видимому, и сошелся близко с Кутузовым) и под Бендерами. Беннигсен также считался другом Потемкина в последние годы его жизни. Через несколько лет Беннигсен принял активное участие в польской кампании: в 1792 г. сражался под Миром и Слонимом (награжден Владимиром 3-й ст.), с генералом Ферзеном взял Несвиж, а в 1794 г., будучи уже генерал-майором, участвовал в деле под Солами, занял Ковно и одержал победу у Олиты (Золотая шпага «За храбрость», 1794). Наконец, в бою под Вильно в том же 1794 г. Беннигсену удалось захватить семь польских пушек, за что ему был пожалован орд. св. Георгия 3-й ст.
      Уже после очередного раздела Польши, в октябре того же года Беннигсен за успехи в действиях против конфедератов был награжден Владимиром 2-й ст., а в следующем году вместе с Валерьяном Зубовым отправился в Персидский поход, где состоял начальником русской артиллерии. Русская армия овладела Дербентом, но, получив известие о смерти императрицы, войска вынуждены были вернуться на родину.
      И тут блестящая военная карьера Беннигсена неожиданно оборвалась. Поначалу за успешные действия на Кавказе он стал кавалером орд. св. Анны 1-й ст., затем Александра Невского и получил чин генерал-лейтенанта. Однако вскоре после этого он впал в немилость и уехал в свое имение, в Минскую губернию, в течение нескольких лет оставаясь не у дел. Случай привел его в Петербург, и Зубовы привлекли энергичного генерала к участию в заговоре против государя. Исследователи единодушно отмечают, что Беннигсен в своих записках сознательно приуменьшает свою роль в убийстве Павла. Он действительно непосредственно в убийстве не участвовал (выйдя в соседнюю комнату и с удивительным хладнокровием рассматривая коллекцию картин), но неоднократно, когда заговорщики пытались вернуться, подбадривая их, говоря, что необходимо дело довести до конца и пути отступления нет. Впоследствии за участие в цареубийстве Гёте назовет генерала «длинным Кассиусом».
      Здесь есть смысл остановиться и попытаться определить основные качества характера Беннигсена, что даст возможность глубже понять его поведение в 1812 г. Есть все основания предполагать, что в Беннигсене сосуществовали две противоречивые натуры. С одной стороны, это был человек безудержной храбрости и решительности, с-другой — чрезвычайно осторожный, привыкший просчитывать свои ходы наперед, стараясь учесть все тонкости сложившейся ситуации. Беннигсен был исполнительным и, думается, небесталанным полководцем, однако он так и не смог выдвинуться на первое место. Вследствие этого им иногда двигало честолюбие в сочетании с предусмотрительностью, а интересы дела отходили на второй план. Тем не менее, как станет ясно из дальнейшего изложения, Беннигсен старался служить своей второй родине не за страх, а за совесть.
      Беннигсен способствовал восшествию на престол Александра и, хотя принимал непосредственное участие в событиях 111 —12 марта, не подвергся каким-либо гонениям. Впрочем, у нового императора отношение к нему оставалось двойственным. Получив в июне 1802 г. чин генерала от кавалерии (со старшинством с 1799 г.), Беннигсен, назначенный военным губернатором Литовских провинций, уехал из столицы. В войне 1805 г. генерал не смог принять активного участия: когда он дошел с корпусом до Преславля, был заключен Пресбургский мир.
      Подлинно звездным часом Беннигсена стала кампания 1806—1807 гг. В конце декабря 1806 г. он отличился при Пултуске и уже в начале следующего года стал главнокомандующим русскими армиями вместо гр. Каменского. В конце января 1807 г. Беннигсену удалось остановить французские войска под Прёйсиш-Эйлау; по сути, это было первое крупное поражение Великой армии. Впрочем, о победе русского оружия можно говорить тоже лишь с определенной долей условности. По-видимому, вполне осознавая это, Беннигсен сразу же подал прошение об отставке, которое не было удовлетворено. Напротив, 8 февраля Беннигсен был пожалован орд. Андрея Первозванного и пенсией 12 тыс. руб. Затем русские войска разбили Нея у Гутштадта и самого Наполеона у Гейльсберга. Но фортуна вновь изменила Беннигсену. В июне 1807 г. поражение при Фридланде поставило точку в очередном периоде его военной деятельности. Как это всегда бывает, после серии удач одна ошибка свела на нет все преды­дущие заслуги. Репутация Беннигсена была подорвана, пошли в ход пасквили и ругательные брошюры. А между тем талант Беннигсена оценил сам Наполеон, сказав ему при заключении Тильзитского мира: «Я всегда любовался вашим дарованием, но еще более вашей осторожностью». В итоге генерал вышел в отставку и поселился в своем имении, где писал мемуары не для собственного оправдания, а «для славы русского оружия». Он дал оценку и своим действиям в 1807 г.: конечно, Францию ему завоевать не удалось, но своей главной заслугой он считал то, что шесть месяцев удерживал французские войска от вторжения в Россию.
      Новый виток в жизни Беннигсена начался в 1812 г. В июне Александр I приехал в Вильно и был на балу в имении опального генерала (бал описан в «Войне и мире»), где и узнал о начале войны. Тут же государь попросил Беннигсена вступить в службу, и первоначально генерал находился при императоре, не получив никакого специального назначения. Беннигсен упрекал Барклая в нерешительности и позднее писал, что если бы воспользовались именно его советами, то враг не зашел бы так далеко. Одновременно с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова Беннигсен стал при нем исполнять обязанности начальника Главного штаба, хотя такая должность специально не была предусмотрена. Беннигсен пользовался полным доверием Кутузова и писал, что не может нахвалиться главнокомандующим за его прекрасное обхождение, внимание и доверие. В противовес распространенному мифу о вражде полководцев следует заметить, что в начале их совместной деятельности никаких столкновений между ними не было. Более того, в личной переписке Беннигсен всегда и неизменно называл Кутузова своим старым, добрым другом. В Бородинском сражении Беннигсен проявил немало личного усердия, участвуя в самых опасных местах, что было потом отмечено Кутузовым в представлении к награде его и Барклая де Толли. Кутузов писал, что Беннигсен во всем был ему усерднейшим помощником, а при вручении наград Кутузов на ухо шепнул ему со слезами на глазах: «Я вам много обязан. Леонтий Леонтьевич». В Бородинском сражении Беннигсен (за что его впоследствии ругали) самовольно изменил расположение 3-го пехотного корпуса Н. А. Тучкова на левом фланге, хотя корпус должен был, по замыслу Кутузова, выполнять роль «засадного полка» и в решающий момент ударить в тыл и во фланги противнику. Беннигсен же выдвинул корпус вперед и расположил его восточнее Утиц. Вероятно, он предполагал отвлечь силы противника именно на левый фланг, укрепив его войсками под командованием Храповицкого. Во многом это ему удалось. Русские войска сумели остановить Понятовского и не позволили неприятелю прорваться в тыл своих частей. Так что оценка самовольного поступка Беннигсена нуждается в определенном пересмотре.
      В конце сентября Беннигсен был награжден за Бородино орд. св. Владимира 1-й ст. На совете в Филях позиции Кутузова и Беннигсена разошлись. Как известно, Беннигсен и Дохтуров требовали дать еще одно сражение французам под Москвой. Эта точка зрения не нашла поддержки у главнокомандующего. 8 сент. в ставку прибыл гр. Чернышев с новым военным планом Александра I, который противоречил планам Кутузова. Главнокомандующий заявил, что не может решиться его одобрить без совета с Беннигсеиом, но тот не поддержал Кутузова, чго и послужило первым поводом к неприязни в их отношениях. Беннигсен выступил против Кутузова по той причине, что был очень осторожным человеком, не желая идти против монаршей воли, а также потому, что разошелся с ним на Филевском совете. Кроме того, днем раньше Кутузов назначил Коновницына дежурным генералом. что значительно сузило полномочия самого Беннигсена, сделав его роль чисто номинальной
      Вновь выдвинулся Беннигсен в связи с Тарутинским сражением 6 окт., которое было проведено по его настоянию и более напоминало «учебный маневр с рачением приготовленный». Сражение оказалось удачным для русских частей, а сам Беннигсен получил контузию. 8 окт. под Дмитровкой генерал вновь потеснил неприятеля, и казалось бы, ничто не мешало ему продолжать службу. Но 9 окт. последовал высочайший рескрипт Кутузову с разрешением отправить Беннигсена из действующей армии во Владимир до особого распоряжения. Государь сообщал, что ему стали известны разногласия между полководцами, на самом же деле он был раздражен тем, что Беннигсен после Тарутинского сражения без «всякой побудительной причины» встречался с Мюратом.
      Важно подчеркнуть то, что Кутузов не сразу воспользовался этим предложением и продолжал удерживать Беннигсена при себе вплоть до середины ноября, т. е. почти до момента переправы Наполеона через Березину, когда исход войны был полностью предрешен. Но тут Беннигсену изменила его обычная осторожность. После Тарутина он считал необходимым окружить и разгромить Наполеона тотчас, немедленно, чтобы не дать ему уйти. Через Р. Вильсона он пытался воздействовать на императора и, наконец, направил ему письмо, которое почему-то в историографии называли «доносом». Беннигсен высказал в письме недовольство выжидательной тактикой Кутузова, но своим посланием вызвал только раздражение Александра. Желание быстрее окончить войну, ибо «наш добрый старик не окончит ее никогда», привело к разрыву отношений с Кутузовым. Кроме того, в начале ноября Беннигсен посмел сделать представление о кн. Голицыне для назначения его адъютантом Александра; в ответ император просил Кутузова напомнить генералу, что адъютантов может назначать себе только сам государь. К этому же времени относятся и неодобрительные высказывания о Беннигсене самого Кутузова. Но лишь в середине ноября главнокомандующий направил Беннигсену сухое предписание отправиться из армии в Калугу. Официальной причиной отставки были припадки, которые действительно случались из-за полученной Беннигсеном контузии. Он не поехал в Калугу, а дождался императора в Литве, после чего временно оставался не у дел.
      Только в 1813 г. Беннигсен стал главнокомандующим резервной армией в Литве и Польше, участвовал в сражениях при Доне, Глогау, Дрездене, Гамбурге, в осаде Торгау, Витенберга, Магдебурга, в «Битве народов» при Лейпциге, за что получил графский титул Российской Империи, австрийский орд. Марии-Терезии, шведский — Меча 1-й ст., а после Парижского мира — Георгия 1-й ст. и датский орд. Слона. После войны Бенншсеи командовал южной армией у турецких границ и только в 1818 г. со смертью матери вышел в отставку и уехал в Ганновер, где и скончался восемь лет спустя. Сын Беннигсена был известным политическим деятелем в Ганновере, а племянник — обер-президентом этой провинции (в 1907 г. ему был поставлен там памятник). Представители рода Беннигсенов здравствуют за рубежом до сих пор.
      Конечно, можно по-разному оценивать деятельность этого человека. Но то, что он внес большой вклад в развитие русского военного искусства и оставил заметный след в русской военной истории — этот факт не вызывает сомнений.
    • Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов
      Автор: Saygo
      Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов // Вопросы истории. - 2006. - № 9. - С. 49-66.
      Известный государственный деятель России Александр Романович Воронцов происходил из древнего боярского рода. По семейному преданию, поддерживаемому не всеми исследователями, род Воронцовых брал свое начало от варяжского князя (ярла) Шимона (Симона) Африкановича (Афрек-Шимона) (? - после 1073 г.), выехавшего из Германии и перешедшего вместе с дружиной (около 300 воинов) на службу к великому князю киевскому Ярославу Мудрому в 1027 году1. Приняв православие, он стал именоваться Симоном Африкановичем (то есть как сын Афрека (Афрена) - африканца). Симон Африканович вместе со своим сыном Георгием Симоновичем (? - после 1157 г.) пользовался особенными милостями великих князей киевских - Ярослава Владимировича и Всеволода Ярославовича2.
      Один из потомков Симона Африкановича Федор Васильевич (? - до 1371 г.) по прозвищу Воронец, происходившему, по всей видимости, от старинного слова "воронец", то есть брус в избе, на котором помещались полати, стал в XIV в. родоначальником русской фамилии Воронцовых. Один из древнейших русских родов - Воронцовы состоял в тесном родстве с Аксаковыми, Башмаковыми, Вельяминовыми, Воронцовыми-Вельяминовыми, Исленевыми, Исленьевыми, Шадриными.

      А. Р. Воронцов родился 4 сентября 1741 г.3 в Санкт-Петербурге в семье Романа Илларионовича (Ларионовича) Воронцова (1717 - 1783 гг.) и Марфы Ивановны Сурминой (в первом браке Долгорукой) (1718 - 1745 гг.). Александр стал третьим ребенком в семье, после сестер Марии (1738 - 1779 гг.) и Елизаветы (1739 - 1792 гг.) и долгожданным первенцем мужского пола. В 1743 г. в семье родилась третья дочь - Екатерина (1743 - 1810 гг.) и в 1744 г. второй сын Семен (1741 - 1832 гг.).
      Рождение Александра Воронцова пришлось на год дворцового переворота, возведшего на престол императрицу Елизавету I Петровну и обеспечившего взлет служебной карьеры его дяди М. И. Воронцова (1714 - 1767 гг.) и отца. Роман Илларионович Воронцов будучи в 1741 г. только подпоручиком лейб-гвардии Измайловского полка, в 1742 г. получает придворный чин камер-юнкера и уже через четыре года становится действительным камергером императорского двора. В дальнейшем, успешное развитие карьеры Романа Илларионовича будет отмечено множеством чинов и наград, в том числе производством в генерал-аншефы (полные генералы) в 1761 г., итогом ее стала должность наместника, генерал-губернатора Владимирской, Тамбовской, Пензенской и (с 1782 г.) Костромской губерний, которую Р. И. Воронцов занимал в 1778 - 1783 годы.
      Семейное счастье родителей А. Р. Воронцова продлилось недолго - 19 апреля 1745 г. его мать Марфа Ивановна скончалась. В 28 лет Роман Илларионович остался вдовцом с пятью детьми на руках. В связи с душевным потрясением Р. И. Воронцова все дети были взяты в дом его знаменитого старшего брата, Михаила Илларионовича Воронцова - вице-канцлера, активного участника дворцового переворота 1741 г., особо приближенного к императрице Елизавете I. При содействии М. И. Воронцова, дочери Р. И. Воронцова, Мария и Елизавета были определены ко двору. Мария стала фрейлиной императрицы Елизаветы I, а Елизавета - фрейлиной великой княгини Екатерины Алексеевны, супруги великого князя Петра Федоровича. Младшая дочь Екатерина стала жить в семье бабушки по материнской линии Федосьи Ивановны Сурминой (? - после 1747 г.) и по достижении 4-х лет была взята М. И. Воронцовым на воспитание в свою семью. Младший сын Семен первые годы своей жизни прожил у деда Иллариона (Лариона) Гавриловича Воронцова (1674 - 1750 гг.) и только потом вернулся в отчий дом. С отцом остался старший сын Александр.
      Несмотря на молодость ставшего вдовцом Романа Илларионовича, его рассеянную жизнь при дворе и в высшем столичном обществе, он позаботился о хорошем воспитании своих сыновей. Первыми учителями-гувернерами Александра Романовича стали - присланная из Берлина дядей француженка Рюино (Ruinau), потом госпожа Берже и далее несколько гувернеров-французов. Быстро освоив французский язык, Александр Воронцов уже к 5 - 6 годам обнаружил склонность к учению, и особенно к чтению книг, чему во многом способствовала выписанная его отцом из Голландии хорошая библиотека, состоявшая из книг лучших французских писателей и поэтов, а также сочинений исторического содержания. Александр имел доступ к домашним библиотекам дяди М. И. Воронцова и фаворита императрицы Елизаветы I И. И. Шувалова. К 12-летнему возрасту Александр был хорошо знаком с произведениями Ф. Вольтера, Ж. Расина, П. Корнеля, Н. Буало и других французских классиков. Особенно внимательно он изучал журнал "Clef des Cabinets des Princes de l'Europe" ("Ключ к знакомству с кабинетами европейских государей"), издававшегося с 1700 года. "Это издание, - писал позднее А. Р. Воронцов в своих воспоминаниях, - имело великое влияние на мою наклонность к истории и политике; оно возбудило во мне желание знать все, что касается этих предметов и в особенности по отношению их к России."4.
      Домашнее образование включало в себя изучение русского языка и других элементарных знаний, обучение правилам этикета, а также участие в специальных "детских" балах при дворе Елизаветы I и в лучших домах петербургской знати, просмотр спектаклей французской комедии, дававшихся два раза в неделю в придворном театре. С юных лет А. Р. Воронцов привык к придворному обществу и столичной знати. Как и его сестра, Екатерина, он с ранних лет занимается литературной деятельностью. Он первый в России перевел некоторые произведения Ф. Вольтера, в дальнейшем опубликованные в журнале5.
      В детские годы Александр был особенно близок к своей младшей сестре Екатерине, будущей княгине Дашковой, воспитывавшейся в доме М. И. Воронцова. Эта привязанность с годами превратилась в неослабное взаимное доверие и верную дружбу на всю оставшуюся жизнь. Бывали в этом доме и императрица Елизавета I и великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II, с которыми Александр Воронцов имел возможность общаться в частном порядке. В доме М. И. Воронцова и в других великосветских домах, вспоминал А. Р. Воронцов, "я не только свыкся с обычаями и правилами общества, но также привык слушать разговоры о государственных делах и, признаюсь, что уже тогда я чувствовал пылкое влечение к деловым занятиям"6.
      По обычаю того времени, Александр Воронцов с малых лет (с 1745 г.) был записан на военную службу капралом в лейб-гвардии Измайловский полк и вскоре был произведен в сержанты. В 1754 г. Александр и его брат Семен были отданы отцом на обучение в состоявший под ведением графа П. И. Шувалова пансион профессора юриспруденции Г. Штрубе в Санкт-Петербурге. Обучение Александра в этом учебном заведении не было продолжительным. В 1755 г. он производится в прапорщики лейб-гвардии Измайловского полка и с 1756 г. приступает к отправлению своих служебных обязанностей7. Юный гвардейский офицер вновь окунулся в самую гущу высшего света Санкт-Петербурга, но уже как взрослый человек. Гостеприимные для него семейства князей Трубецких, графов Бутурлиных, Нарышкиных, Разумовских, Чернышевых, Шереметевых, Шуваловых и многих других способствовали А. Р. Воронцову упрочить свое положение в придворном обществе и в среде знати.
      Следующий 1757 г. во многом изменил судьбу А. Р. Воронцова. В июле в Санкт-Петербург прибыло французское посольство во главе с маркизом Лопиталем. Благожелательно принятый императрицей последний, дружески сошелся с вице-канцлером М. И. Воронцовым и его племянником. Лопиталь сообщил Александру о недавнем открытии в Версале военного учебного заведения, состоявшего под особым покровительством короля Людовика XV - Школы легких кавалеристов, в которой воспитывались дети французской знати и дворянства. Посол исходатайствовал разрешение короля на вступление в нее А. Р. Воронцова. Было получено уведомление французского министра иностранных дел, аббата де Берни о данном королем Людовиком XV повелении принять в эту Школу племянника русского вице-канцлера. В том же году состоялось повеление Елизаветы I об отправлении во Францию для продолжения обучения прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка А. Р. Воронцова.
      Впрочем отъезд Александра пришлось отложить из-за назначенных на середину февраля 1758 г. свадеб его сестры Марии, старшей дочери Р. И. Воронцова, и единственной дочери М. И. Воронцова - Анны. Кроме того, 14 февраля 1758 г., впав в опалу, получил отставку государственный канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, которого заменил в управлении иностранными делами М. И. Воронцов, но и на него легла тень подозрения императрицы8.
      После аудиенции у Елизаветы I, А. Р. Воронцов получил особый рескрипт, адресованный русскому послу в Париже графу М. П. Бестужеву-Рюмину (брату бывшего государственного канцлера), которому поручалось обеспечить устройство А. Р. Воронцова в Школу легких кавалеристов и опекать его во время учебы. 28 февраля 1758 г. семнадцатилетний Александр выехал из Санкт-Петербурга в сопровождении двух слуг - крепостного Тимофея Орлова и вольного человека Ягана Рейха. Дорога от Санкт-Петербурга до Парижа заняла около 5 месяцев. Воронцов везде представлялся царственным особам (королям, герцогам, курфюстам и т. д.) и посещал дома местной знати. На обеде у мангеймского курфюрста он встретился с обожаемым им Вольтером. "Я, - писал Александр отцу, - с крайним удовольствием увидел ... за столом знатного господина Вольтера, который весьма ко мне ласкался. После обеда ... я имел удовольствие один с ним долго сидеть. Говорил мне, что он весьма жалеет, что я не могу с ним долго быть и что он надеется, что я сие время не потерял"9. На несколько дней задержавшись в Мангейме, он по нескольку часов в день проводил в беседах с Вольтером и посещал в местном театре его трагедии10. На пути от Страсбурга до Парижа Александр останавливался во всех сколько-нибудь интересных городах и посещал музеи, библиотеки и книжные магазины.
      Прибыв в июле 1758 г. в Париж, он поселился в доме посла М. П. Бестужева-Рюмина, а спустя две недели, был официально представлен королю Людовику XV. До зачисления в Школу он ходил в театры, покупал в книжных лавках и читал философские, политические, исторические и иные сочинения. Его удивил Париж: "Меня натурально очень поразили и громадность Парижа, и многочисленность его населения, и предприимчивая деятельность жителей, - писал он, - в нем есть очень красивые кварталы или, по меньшей мере, целые улицы, где нет других зданий кроме больших отелей". Наконец было получено уведомление, что "г-жа Помпадур писала по приказанию короля директору Школы ... герцогу Шольнесу, что все готово для моего поступления туда и что я смогу поступить когда захочу"11.
      Роман Илларионович предоставил сыну возможность учиться во Франции там, где пожелает: "Я, - писал он ему, - даю тебе волю: в Версалии будешь учиться, или в другом месте, только б не в Париже, а то тут одно гулянье и мотовство; а я ожидаю и дядя твой от твоей езды в чужие края пользы и надеюсь, что ты слово свое сдержишь". Александр ответил отцу, что хочет осведомиться об "Ecole des chevaux legers" - "учат ли там по-латыни и читают ли философию и натуральное право. Естли ети все науки учат, то не только в едакую строгость, но хотя бы еще строже было, с охотою отдамся, зная, что мне из этого польза будет"12. В конечном итоге он остановил выбор на этой школе и через 8 - 9 дней Бестужев-Рюмин отвез Александра в Версаль.
      За год обучения следовало заплатить 4000 ливров. Александр имел две комнаты, небольшую прихожую и антресоли для прислуги, освещение, новый мундир, сюртук и стирку белья. Питание, по его словам, было приличным, по пятницам и субботам ели постное. Общительный россиянин быстро освоился в Школе. "Я должен отдать справедливость любезности всей этой французской знатной молодежи, которая была так предупредительна ко мне, что через два дня, я уже был там как дома, точно будто я прожил там несколько месяцев... По прошествии одной недели моего пребывания в этой Школе, я уже понял, что она хороша и может быть полезна для меня, а потому стал заниматься очень усердно. Я сошелся с некоторыми из моих товарищей, общество которых мне всего более нравилось, и нисколько не тяготился моим пребыванием в Школе"13. Во время жизни в Версале он сблизился со многими придворными, стал известен королевской семье. Людовик XV не раз и подолгу беседовал с ним. В ноябре 1758 г. он получил радостную весть о назначении дяди государственным канцлером.
      Александр не ограничился дисциплинами, изучаемыми в Школе (математика, фортификация, инженерное искусство, рисование и др.). Он договорился о дополнительных занятиях с Арну, преподававшим словесность. Беседы о словесности и литературе нередко прерывались рассказами о Вольтере, секретарем которого Арну был в недавнем прошлом. Занимались с ним дополнительно и преподаватели истории, каллиграфии, фехтования и танцев. Военные и физические упражнения Александр посчитал лишними для себя. Лишним он посчитал и обучение верховой езде14.
      С началом нового 1759 г. А. Воронцов был произведен в подпоручики. Учеба в военной школе не изменила планов юноши - он не хотел быть военным. "Вы знаете, - делится он своими мыслями с отцом, - к чему я имею склонность, и думаю, что могу быть и свободен, то есть к министерству. Я перед поездом (в Париж. - М. П., В. У.) имел честь с вами в том открыться, и мне показалось, что вам мое желание не противно было". "Отчего, - спрашивает он, - в Англии и в других местах столько находится людей полезных. Все делает вольность, то есть - употреблену быть в том, к чему склонность"15. Он также хотел быть "вольным" в выборе будущей профессии.
      Роман Илларионович продолжал опасаться, что жизнь во Франции повлияет на нравственный облик сына. "Теперь, - пишет он ему, - осталось мне видеть, что ты доказал о своем поведении. Живешь в Версали с молодыми людьми, по своей воле, деньги имеешь; употреблять можешь порядочно и непорядочно, только та разница, что невоздержаньем понудишь меня вскоре отозвать тебя, да в отечестве своим фигуры не сделаешь, для того, что все будут знать, что за мотовство возвратился. Берегися, мой сын, дурных людей и не имей с мотами знакомства, а паче всего советую: никому не будь должен
      и чтоб и тебе должны не были господа, с которыми ты в товариществе. На те оригиналы, с которых копии сюда к нам выезжают, надежды мало. Что можно получить с ними в обращении, как не одно о театрах знание и героинях театральных". Михаил Илларионович также просил племянника "содержать себя разумно и честно", чтобы он и его брат, слыша о нем, могли только радоваться. "Надобно вам, - пишет он, - сохранять честь российского дворянства и фамилии вашей, которая того от вас требовать право имеет". Александр, отвечая на советы отца и дяди, пишет: "Шлюсь на всех бескорыстных людей, кои меня знали в этом городе, что знание девок, балов и прочих публичных мест, что столь других веселило, мне ни мало удовольствия не делало, и без пристрастия скажу, хотя ето покажется и странно, что мало находится людей в мои лета, кто б толь мало в дебошах наслаждался, как я"16.
      С завершением учебы в Школе легкой кавалерии17 Александр хотел задержаться в Париже. "Вот план, - пишет он отцу, - который я себе сделал о моей жизни в чужих краях, ежели его опробуете... Я надеюсь, оконча прежде писанные науки, поехать жить в Париж, где буду прележаться к физике экспериментальной, механике; утро, понеже при сем всегда в 6 часов вставать, - чтобы ездить смотреть, что есть куриозного в Париже, также во всех мануфактурах, и делать знакомства с знатными артистами, что впредь мне будет к пользе служить, а вечер - чтобы видеть, как те дома, которые уже знаю, и новые знакомства делать". Он отмечает, что для выполнения плана ему потребуется 24285 ливров. Сумма, говорит он, немалая, "только, ей-ей, лишнего нету". Однако Роман Илларионович не одобрил намерение сына задержаться в Париже, опасаясь соблазнов парижской жизни. Он посчитал, что лучшим продолжением образования Александра станет путешествие по европейским странам (Испании, Португалии, Италии и Швейцарии). Александр вынужден был подчиниться воле отца. Роман Илларионович пишет сыну накануне его путешествия: "Старайся, чтоб твое пребывание в чужих краях принесло пользу и, чтоб ты годен был для услуги своего отечества. Знать должно силы и правление тех государств, в которых был, в чем они изобильны и чего не достает, откуда недостаточное получают, а излишнее куда отпускают, нравы и склонности народов. А прежде всего себя исправить наукою и сделаться способным понимать и рассуждать правильно... Все, что случится достопамятного, записывай, чтобы вояж твой служил тебе в пользу". Михаил Илларионович снабжает Александра рекомендательным письмом к испанскому королю, чтобы пребывание в Испании было для него "не токмо приятным, но и полезным". Дядя верил, что племянник оправдает его рекомендацию "похвальными поступками при таком дворе, где уже чрез толь долгое время ни одного нашего земляка не видали".
      В новую поездку Александр Воронцов отправился уже в сопровождении целой свиты - француза Фавье и троих слуг: Тимофея Орлова, французов - повара и парикмахера. Ехал Александр в собственной карете, купленной в Париже. "Земным раем", посчитал он, была провинция Валенсия. Знакомство с Испанией и Португалией Александр завершил подробным описанием дворов этих государств. Он послал свое сочинение Михаилу Илларионовичу. Дядя преподнес труд племянника Елизавете Петровне, и императрица одобрила его. Далее путь лежал в Италию. Александр Романович был в восхищении от Рима. "Чем более мое бытие в Риме продолжается, - пишет он, - тем менее насытиться могу виденным оново, особливо церковью святого Петра, которую, видев всякий день с тех пор как в Риме, все новое что-нибудь нахожу"18. Денег у него оставалось все меньше и меньше, но он не удерживается и покупает в Италии восемь картин, в том числе одну из школы Рафаэля, а также "ящик" рисунков лучших зданий и статуй Италии.
      В Швейцарии его поразили не красоты природы, а местные обычаи. "Здесь нравы, - отмечает он, - для умеренности роскоши весьма похвальны. Народ трудолюбив. Веселие, написанное на лице, что всегда видно на гражданах республики: не завися ни от кого, как только от прав, следовательно, ляжет спокойно и встанет спокойно". В Женеве он снова увиделся с Вольтером. Они встречались и беседовали во все дни его пребывания в Женеве. После этой встречи Александр отправляет Вольтеру письмо, которое стало первым в их длительной переписке. Вольтер не замедлил с ответом. И с этих пор между прославленным мыслителем, возраст которое приближался к семидесяти годам, и Александром, которому не было и двадцати, завязывается дружеская переписка, продолжавшаяся более десяти лет19.
      Путешествие по Европе расширило кругозор Александра. "Как не выезжал еще из отечества, - пишет он, - то думал, что мы уже во всем можем иметь преимущество перед другими. Только я весьма обманулся и через вояжи увидел, что еще много не достает". Он замечает, что "много покупаем на стороне, а русского купца почти не увидишь". В Испании, пишет он Михаилу Илларионовичу, большой спрос на русский хлеб и другие товары, но прибыль от продажи их попадает в карман англичан. "Все то, что англичане у нас берут и привозят в Гишпанию и отдают им с великим барышом, в оборот берут золото и серебро, из которого некоторую часть с великой прибылью нам привозят". А поэтому "аглицкая нация, которая лучше всех на свете знает силу и порядок коммерции, старалась во все время нас в слепоте об оном держать". Интерес к коммерции, к торговле возрастал у Александра с каждым днем. Он убедился, что процветание государства невозможно без развития торговли. Большая часть покупаемых им книг посвящалась торговле. Наиболее интересные из них он посылает Михаилу Илларионовичу. Знакомство с разными странами показало Александру, какое большое значение имеет в жизни людей просвещение. "Государство, - замечает он, - какое б ни было, будучи один раз просвещено, само собою пойдет, только бы помешать больше не делали". В этом отношении России пока далеко до развитых европейских стран. "Дай Бог, чтобы мы когда-нибудь могли сие увидеть". Путешествие Александра обходилось Роману Илларионовичу в копеечку, и он пишет ему: "Вояж твой мне уж скучен становится как для долговременного твоего отсутствия, так и для того, что ты чрезмерную сумму издерживаешь"20.
      После упреков в расточительстве и угроз возвратить его домой, Роман Илларионович поспешил объясниться с сыном. Желание, чтобы Александр получил наилучшее образование, победило в нем расчетливость. "В то самое время, - пишет он сыну, - когда я от много расточения желал суровым письмом удержать тебя, едва мог стерпеть, чтобы утаить от тебя то, что происходило в моем сердце. Но когда я тем письмом нанес тебе беспокойство, то, по крайней мере, ты примирись со мной, хотя за то, что я ни одной из моих угроз не привел в действие. Я писал к тебе, что запрещу банкиру давать тебе деньги, но вместо того писал к нему с просьбою, чтобы он давал тебе, сколько потребует твои нужды и обстоятельства"21.
      Еще во время пребывания сына в Париже Роман Илларионович писал ему: "Знай, что по приезде твоем я во всем потребую отчета, а для этого должен иметь верную книгу для записи своих расходов". "Верную книгу" Александр завел и мог отчитаться перед отцом за каждый истраченный рубль. К тому же он и сам был довольно расчетлив в тратах. Транжирить деньги Александр не собирался. У него, "благодаря Бога, такой склонности нет", и он надеялся, "что впредь ее не будет"22. Действительно, до конца жизни Александр Романович жил по средствам и в трате денег был весьма разборчив.
      В январе 1760 г. Александр получает очередной чин поручика, а в феврале узнает о возведении его отца Романа Илларионовича и младшего брата Ивана Илларионовича Воронцова (1719 - 1789) в графское достоинство Священной Римской империи, которое исходотайствовал М. И. Воронцов у германского императора Франца I, по случаю отсутствия у него потомства мужского пола. Тем самым и Александр Воронцов с этого времени стал именоваться графом Священной Римской империи.
      Переезжая из одной страны в другую, восхищаясь достигнутыми там успехами в развитии экономики и культуры, любуясь красотами природы, Александр ни на минуту не забывал о родине. Он с нетерпением ожидал возвращения в Россию, чтобы, используя накопленные знания, начать службу на общее благо.
      В январе 1761 г., спустя почти 3 года, А. Воронцов возвратился в Санкт-Петербург23. А уже в мае девятнадцати лет от роду Александр начал дипломатическую службу. По воле императрицы он был назначен поверенным в делах (то есть министром 2-го класса) при венском дворе и руководил делами российского посольства до приезда нового посла князя Д. М. Голицына. В октябре того же года Воронцов был пожалован в канцелярии советники, а в декабре назначен чрезвычайным посланником в Голландию, о чем и было объявлено письмом государственного канцлера, так как императрица Елизавета I подписать указы и грамоты не успела из-за своей болезни и кончины, последовавшей 25 декабря 1761 года. При Петре III положение Воронцовых еще более упрочилось. М. И. Воронцов остался государственным канцлером и продолжал руководить внешней политикой страны. Роман Илларионович был произведен в генерал-аншефы, пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного и получил в подарок несколько имений. Александр Воронцов получил придворное звание действительного камергера, кроме того, было подтверждено его назначение чрезвычайным посланником в Голландию.
      Причины щедрот государя для многих были совершенно очевидны: средняя дочь Романа Илларионовича Елизавета уже несколько лет был фавориткой великого князя Петра Федоровича, ставшего императором Петром III. Оказавшись после смерти матери фрейлиной при дворе великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II), Елизавета Воронцова, не будучи красавицей, настолько пленила наследника престола, что великий князь всерьез намеревался развестись с супругой и жениться на "Романовне", как он любовно называл Елизавету. Эти отношения были известны при дворе и даже вызвали просьбу великой княгини Екатерины Алексеевны к императрице Елизавете I отпустить ее домой. После того, как великий князь Петр Федорович стал императором Петром III его отношения с супругой сократились до минимума. Чаще всего император вместе с фрейлиной Е. Р. Воронцовой и свитой покидал Санкт-Петербург и уединялся в своей загородной резиденции Ораниенбауме, где и проводил свой досуг в окружении преданных ему солдат-голштинцев и придворных, в числе которых нередко присутствовали государственный канцлер М. И. Воронцов с семейством и Р. И. Воронцов.
      Начало царствования императора Петра III внесло коррективы в служебную карьеру А. Воронцова - вместо Голландии ему пришлось ехать в Англию. 3 февраля 1762 г. он был уволен от должности чрезвычайного посланника в Голландии и 8 марта назначен полномочным министром в Англию. Александр Романович в двадцать с небольшим лет получил назначение на важнейшую дипломатическую должность. Случай редчайший, так как ни в России, ни в других странах не направлялись на важные дипломатические посты люди без солидного жизненного опыта. Конечно, в этом назначении немалую роль сыграло то, что Александр был племянником канцлера, но, без сомнения, учитывались и его личные качества. Перед отъездом в Лондон Александр Романович побывал у дяди. Михаил Илларионович не преминул дать племяннику несколько советов. В его напутственном письме говорилось, чтобы при проезде через Пруссию Александр Романович засвидетельствовал прусскому королю глубочайшее почтение и обо всем увиденном и услышанном его, Михаила Илларионовича, обстоятельно уведомил. В Голландии Александру Романовичу необходимо будет познакомиться с тамошним министром иностранных дел и дипломатическим корпусом, а в особенности с английским посланником, "стараясь притом поведением своим приобрести их любовь, и чтобы они могли к своим дворам хорошее мнение отписать". В Англии он должен позаботиться, чтобы приобрести у короля и его семьи милость и доверие, а у английских министров любовь и откровенность. Необходимо также избегать лишних расходов, не делать долгов, а своих и канцелярских служителей содержать "в почтении и страхе, не имея с ними никакой фамилите, но чтобы всякой из них в должности своей был исправен, а вы им также всякую справедливость отдать имеете". Михаил Илларионович посоветовал также Александру Романовичу с прилежанием прочесть находившиеся в архиве дела, а в особенности реляции князя А. Д. Кантемира, которые "к руководству дел много способствовать будут"24.
      Петр III считал, что во внешней политике важнейшим для России является упрочение дружеских отношений с Англией. Он собственноручно пишет инструкцию для Александра Романовича, в которой предлагает сделать упор при переговорах с английским правительством на выгоде, которую получит Англия от дальнейшего развития торговли с Россией25.
      Живость характера, широкая образованность и неподдельный интерес ко всему новому, прекрасные манеры и отзывчивость способствовали быстрому росту популярности Александра Романовича в высших кругах Лондона. Он был представлен английскому королю Георгу III26. С ним по-дружески общались У. Питт Старший лорд Чаттам, лорд А. Сидней, граф В. Шельберн - будущий маркиз Лансдаун и другие видные политические деятели. Александр Романович первым из россиян был удостоен Оксфордским университетом звания почетного доктора классической литературы.
      Между тем, в Российской империи царствование императора Петра III было прервано дворцовым переворотом, подготовленным группой гвардейских офицеров, с целью возведения на трон супруги императора. В день переворота 28 июня 1762 г. Петр III находился в Ораниенбауме. Михаил и Роман Илларионовичи также были здесь. Император и его свита готовились отметить в Петергофе 29 июня - День святых апостолов Петра и Павла. Михаил Илларионович, услышав о перевороте, решил незамедлительно отправиться в столицу. Он надеялся, что сумеет уговорить Екатерину Алексеевну подчиниться законному главе государства, то есть ее супругу. Уговорить ее не удалось. Однако и присягнуть новой самодержице Михаил Илларионович отказался. Присягу он и другие Воронцовы принесли позже - после смерти Петра III. А молодой Семен Воронцов в день переворота даже обнажил шпагу в защиту законного императора, но тут же был обезоружен и посажен под арест на 11 суток27.
      Во время переворота из всего семейства Воронцовых на стороне заговорщиков оказалась только княгиня Е. Р. Дашкова, младшая сестра А. Р. Воронцова, которая приняла самое активное участие в нем. (Княгиней Дашковой Е. Р. Воронцова стала в феврале 1759 г., когда вышла замуж за князя П. М. Дашкова.) В первые месяцы царствования Екатерина II, чувствуя шаткость своего положения на российском престоле, была заинтересована в поддержке Воронцовых, поэтому постаралась "забыть" об их отказе присягнуть ей до смерти Петра III. В ее коронации в Москве 22 сентября 1762 г. участвовали и Михаил Илларионович, и Роман Илларионович, и другие Воронцовы. Правда, вскоре у Романа Илларионовича было отобрано несколько имений, а Михаил Илларионович, оставаясь государственным канцлером, должен был уступить первенствующую роль в Коллегии иностранных дел Н. И. Панину.
      Императрица Екатерина II, которая помнила о своих встречах с юным Воронцовым, вскоре после своего воцарения ставит перед ним новую ответственную задачу: добиться, чтобы подготавливаемый оборонительный союз с Англией обеспечил России британскую поддержку в ее отношениях с Польшей, Швецией и Турцией28. С этим непростым заданием Александр Романович не справился, так как интересы Российской империи и Англии объективно противоречили друг другу. Англия не была заинтересована в усилении позиций Российской империи и оказании ей серьезной поддержки. Чтобы оправдаться, А. Р. Воронцову даже пришлось сослаться на нежелание Англии вообще вмешиваться в европейские дела.
      На русских послах и посланниках лежала обязанность заботиться о коммерческих интересах России в странах, где они были аккредитованы. С развитием торговых отношений исполнение этой обязанности становилось все более затруднительным. Александр Романович стал добиваться и добился назначения в Англию особого торгового агента. В дальнейшем такие агенты появились и в других государствах, с которыми Российская империя имела торговые и дипломатические отношения. Другое предложение Александра Романовича по улучшению деятельности послов касалось их осведомленности о намерениях российского правительства. Необходимо, пишет он в Петербург; чтобы "каждый из русских министров при европейских дворах заблаговременно уведомлен был о намерениях или об ответе, который предполагалось сообщить тому двору, при котором он состоял, ибо министерства размеряют доверенность свою по той, какая оказывается от своего двора"29. Он также просил разрешения в случае необходимости адресовать свои донесения прямо на имя императрицы.
      Английские моряки считались в то время лучшими в мире, Александр Романович оказывал всяческую поддержку русским офицерам, приезжавшим в Англию поучиться у своих британских коллег. В дальнейшем Екатерина II решила пополнить русский флот самими английскими моряками. Для приглашения в Россию опытных моряков в Англию был послан генерал-поручик Фуллертон. Александр Романович обязан был содействовать его миссии.
      Александр Романович был возмущен тем, что в Коллегии иностранных дел не торопились рассматривать его депеши и подолгу не отвечали на них. О конфликте Александра Романовича с Коллегией стало известно Екатерине II. В связи с этим Михаил Илларионович пишет племяннику: "От надежных персон известие имею, что ее императорское величество по поводу писем и жалоб ваших соизволила в Коллегию записку прислала с выговором... Ее величеству в оправдание надлежащие изъяснения представлены. Я знаю ревность вашу и усердие к службе, также и сколь неприятно министру не получать часто от двора своего наставления". Но, поясняет Михаил Илларионович, надо учитывать, что по получении от него реляций нельзя сразу посылать ответ. Реляции поступают не только от него. "К тому же, не на все реляции можно резолюциями снабжать, которые по большей части только к сведению служат". А для подготовки ответа на важные сообщения, необходимо доложить императрице и получить от нее соответствующее решение30.
      В 1763 г. в Санкт-Петербурге высказали очередное пожелание, чтобы Англия содействовала планам России по усилению ее позиции в Польше. (Екатерина II, ожидая скорой кончины польского короля Августа III, планировала избрание новым королем своего бывшего фаворита Станислава Понятовского.) Англия же не стремилась вмешиваться в польские дела. Таким образом, перед Александром Романовичем снова была поставлена трудновыполнимая задача. Н. И. Панин, фактический руководитель Коллегии иностранных дел, интриговавший против А. Р. Воронцова, представил перед императрицей Екатериной II факт пробуксовки усилий в этом вопросе российского посланника как доказательство ненадлежащего выполнения им своих обязанностей. Дядя же М. И. Воронцов уже не мог содействовать племяннику, так как с середины 1763 г. пребывал в заграничном отпуске.
      Не только в Санкт-Петербурге росло недовольство Александром Романовичем. При английском дворе возмущались его близостью к оппозиции, неумением быть беспристрастным. Действительно, по молодости лет и в силу своего темперамента Александр Романович еще не научился "дипломатничать", скрывать свои мысли и чувства. В связи с этим в послании, от секретаря Северного департамента, графа Д. Сандвича, полученным английским послом графом Д. Букингемширом в Санкт-Петербурге, говорилось: "В последнее время поведение графа Воронцова сильно изменилось; он не только принимает участие во всех интригах и нашего государства, но даже в официальной речи министра сносится с людьми, наиболее восстановленными против мер его величества и употребляющими все усилия к тому, чтобы верным подданным короля помешать в исполнении их обязанностей. Судя по этому, можно весьма опасаться, что то, что он сообщает своему двору; не может способствовать установлению согласия и союза между Англией и Россией. Поэтому остерегайтесь всяких его действий и передаваемых им сведений и, не прибегая к форменной жалобе, постарайтесь найти удобное время для того, чтобы осторожно извлечь пользу из того, что я передаю вам"31. Недовольство Лондона сыграло на руку Н. И. Панину, и по его настоянию 9 декабря 1764 г. Александр Воронцов был отозван из Лондона и переведен на должность полномочного министра в Гаагу, резиденцию правительства Республики Генеральных Штатов Соединенных Нидерландов.
      Михаил Илларионович, желая подбодрить племянника, написал ему: "Довольно для вас утешения, что вы не зазорно и с честью исполняли должность свою и приобрели себе похвалу при английском дворе и сожаление о отъезде вашем". В связи с началом службы Александра Романовича в Голландии последовали советы Михаила Илларионовича: "В Голландии весь народ сребролюбив, и генерально все весьма скупы. В сем случае вы можете им подражать. Я вам советую нанять небольшой апартамент, содержать одну пару лошадей с простою каретою, весьма малый стол иметь, и никому обедов не давать, и к другим на обеды не ездить. Служителей, кроме камердинера, повара и двух лакеев, кучера и работника более не иметь". Кроме того, добавил Михаил Илларионович, треть жалованья необходимо иметь в запасе, чтоб не было нужды у купцов в долг занимать32. В 1765 г. дядя Михаил Илларионович был уволен со службы и теперь мог помогать племяннику только советами. Он поселился в Москве в имении Коньково и спустя 2 года скончался в феврале 1767 года.
      Александр Романович, вкусивший в Лондоне от настоящей дипломатической службы, в Гааге томился от безделья. Голландия этого времени находилась, так сказать, на политических задворках Европы и ее влияние на международные процессы было невелико, что нашло выражение в реляциях полномочного министра. За неимением важных событий в них отражены самые мелкие вопросы: изменения в семье штатгальтера Соединенных провинций, сообщения о собраниях Генеральных штатов, о работе Амстердамского банка и т. д.33. В начале 1768 г. он пишет Н. И. Панину, что остался бы полномочным министром в Гааге, "хоть и без всякой видимой пользы", но его сложение "не сходно со здешним климатом". Доктора советуют ему переехать в другое место. Кроме того, замечает Александр Романович, четырехлетнее пребывание в Голландии не принесло ему никакой пользы. И добавляет: "Что же можно ожидать и от дальнейшего моего здесь недействия, кроме того, чтобы совсем от дел отвыкнуть"34. Еще раньше он соглашался на свой перевод в Варшаву, Копенгаген, Стокгольм, или на назначение членом Коллегии иностранных дел в Санкт-Петербурге. Перевод Александра Романовича в другой европейский город не состоялся. Императрица согласилась отозвать его и вернуть на родину.
      По приезде в 1768 г. в Санкт-Петербург Александр Воронцов исполняет обязанности действительного камергера при дворе императрицы Екатерины II и фактически остается не у дел около 5 лет. В связи с этим у него появилось время для участия в управлении имениями отца. Наиболее деятельное участие он принял в управлении и благоустройстве села Андреевского Покровского уезда Владимирской губернии, села Воронцово Павловского уезда Воронежской губернии, села Мурино Петербургского уезда Санкт-Петербургской губернии, а также некоторых других имений и домовладений.
      В 1773 г. заботы хозяйственные сменились государственными. А. Р. Воронцов получает чин тайного советника и вскоре назначается президентом Коммерц-коллегии. Императрица Екатерина II недолюбливала Воронцовых за их самостоятельность и несговорчивость, за их критическое отношение к ней и ее фаворитам. Но к ее достоинствам относилось то, что она нередко поступалась своими чувствами и симпатиями ради интересов дела. Примером ее благоразумия стало назначение Александра Романовича президентом Коммерц-коллегии. Он возглавил центральное государственное учреждение, занимавшееся управлением внутренней и внешней торговлей Российской империи, сбором таможенных пошлин и казенными промыслами.
      Как показывает анализ дел Коммерц-коллегии35, общие направления ее деятельности включали в себя целый спектр самых различных вопросов: руководство городскими магистратами, организация купеческих гильдий и разрешение вопросов, связанных с купечеством, ссудных и спорных коммерческих дел и дел, связанных с вексельным правом, сбор сведений о ценах, пошлинах, трактатах и регламентах по торговле и мореходству иностранных государств, составление торговых договоров с иностранными государствами; разработку и составление торговых уставов; разбор ссудных дел между российскими и иностранными купцами, выдачу паспортов иностранным купцам, руководство торговым судоходством, охрану привилегий мореплавания, разрешение спорных пошлинных вопросов, вопросы снижения пошлин с купеческих судов, составление паспортов для кораблей, руководство таможенными конторами. Всеми этими вопросами, в той или иной степени, пришлось заниматься А. Р. Воронцову. Кроме того, в 1774 г. А. Р. Воронцов был введен в состав Комиссии о коммерции - законосовещательного учреждения, состоявшего в непосредственном ведении императрицы.
      Нелегкая государственная деятельность поглотит практически все силы и все внимание А. Р. Воронцова на целых 20 лет, когда он был президентом Коммерц-коллегии. При этом, начавшаяся в середине 70-х годов XVIII в. административная реформа в Российской империи, целью которой была децентрализация - передача властных полномочий от коллегий к губернским органам управления и постепенное распространение "Учреждения для управления губерний Всероссийской империи" от 7 ноября 1775 г.36 на всю территорию империи, еще более усилили ответственность А. Р. Воронцова за развитие российской внутренней и внешней торговли, деятельность таможенных органов и сбор таможенных сборов и развитие промыслов.
      Издание "Учреждения для управления губерний" непосредственно затронуло Коммерц-коллегию, поскольку в соответствии с этим правовым актом таможни были подчинены Казенным палатам - губернским финансовым учреждениям. Тем самым компетенция Коммерц-коллегии существенным образом сужалась, но переходный период в структуре управления таможнями, вместе с губернской реформой продолжался несколько лет, и А. Р. Воронцов не допустил существенных сбоев в таможенном деле и управлении коммерцией. Более того, именно пребывание А. Р. Воронцова - деятельного, независимого, авторитетного сановника - на посту президента коллегии, во многом предопределило продолжение функционирования после 1775 г. самой Коммерц-коллегии, как центрального государственного учреждения37, в отличие от упраздненных в это время Берг-, Камер-, Мануфактур- и Юстиц-коллегий.
      К достижениям А. Р. Воронцова, как президента этой коллегии можно отнести: ликвидацию Главной над таможенными сборами канцелярии (1764-1780 гг.) в 1780 г., составление нового Таможенного тарифа 1782 г., участие в Комиссии составления всеподданнейшего доклада о мерах к увеличению государственных доходов в 1783 г., заключение русско-французского договора о дружбе, торговле и мореплавании в 1786 г., участие в разработке, совместно с А. А. Вяземским, А. А. Безбородко и П. В. Завадовским, предложений относительно правильного устройства банков и приведения их в лучшее состояние в 1789 г., участие в заключении Верельского мирного договора со Швецией в 1790 г. и Ясского мирного договора с Османской империей в 1791 году.
      Кроме того, назначение А. Р. Воронцова сенатором в 1779 г., наложило на него новые обязанности, наиболее ярко проявившиеся в активном его участии в сенаторских ревизиях - с 1784 по 1787 гг. он участвовал в ревизии 30 губерний империи. При всем этом, в 1780 г. при открытии Санкт-Петербургского наместничества он был избран совестным судьей, а в 1787 г. назначен членом Совета при ее императорском величестве.
      Чрезвычайно насыщенная административная деятельность Воронцова способствовала окончательному формированию его как государственного деятеля. По своим политическим убеждениям он был консерватором - сторонником монархии и существующего государственного строя, первенствующего (после императрицы) положения Правительствующего Сената в системе государственной власти и коллежской системы государственного управления. Консервативность проявлялась даже в личностных чертах Александра Романовича. Ранняя потеря матери, детские годы, проведенные за чтением серьезных книг, юность, прошедшая за границей, предопределили формирование его как личности замкнутой, не отличавшейся открытым характером, неподатливой, независимой, суровой, методичной. "Неуживчивость", "своеобычность", "душесильность" и другие подобные эпитеты употребляются его современниками при его характеристике. К этому нужно добавить честность, благородство и бескорыстие графа Воронцова, обладавшего редкой работоспособностью, настойчивого и смелого, даже несколько горячего в защите своих убеждений. Его отличали здравый смысл, справедливость, полное отсутствие раболепия перед модными веяними, господствовавшими при российском дворе. Он резко осуждал нечистоплотность, карьеризм, корысть, безнравственность, царившие при дворе и в государственном аппарате. Его критических выступлений и реплик боялись в Сенате и в Совете при высочайшем дворе, чем он существенно осложнял свои отношения с всесильными фаворитами и с самой императрицей, нередко встречавшей в нем строгого критика своих воззрений. Но за внешностью и обликом "медведя", как Воронцова называли при дворе, скрывались доброжелательность, деликатность, сердечность в обращении с редкими друзьями (А. А. Безбородко, П. В. Завадовский, А. Н. Радищев, Ф. Лафермьер) и родственниками. Хорошо знавшие графа люди не колеблясь, называли его лучшим из своих друзей.
      Успехи в служебной деятельности Александра Романовича были отмечены большим количеством наград и отличий: орден св. Александра Невского в 1781 г.; золотая, усыпанная бриллиантами табакерка с вензелем е.и.в., 20000 руб. ассигнациями и орден св. Владимира 1-й степени в 1782 г.; столовые деньги 3600 руб. серебром в год в 1783 г.; производство в чин действительного тайного советника в 1784 г.; единовременная выдача 4000 руб. серебром в 1785 г.; алмазные знаки к ордену св. Александра Невского и алмазный портрет Людовика XVI с 40000 франков от французского короля (за заключение русско-французского договора) в 1786 г.; 12000 десятин земли в Саратовской губернии; табакерка с алмазами и портретом е.и.в. в 1790 г.; бриллиантовый перстень в 1791 году.
      В это же время произошли важные изменения в личной и семейной жизни А. Р. Воронцова: знакомство, переросшее в дружбу с А. Н. Радищевым в 1778 г., женитьба брата С. Р. Воронцова в 1781 г., возобновление близкого общения с сестрой Е. Р. Дашковой, вернувшейся из заграницы и рождение племянника М. С. Воронцова в 1782 г., появление на свет племянницы Е. С. Воронцовой и кончина отца Р. И. Воронцова в 1783 году, тяжелое горе брата С. Р. Воронцова в связи с кончиной его жены Е. А. Воронцовой (в девичестве Сенявиной) в 1784 году.
      Дружба Воронцова и Радищева оказала определенное влияние и на служебную деятельность А. Р. Воронцова, став одной из косвенных причин существенного охлаждения отношений с императрицей и отставки. С момента назначения Александра Николаевича Радищева на должность младшего члена Коммерц-коллегии в 1778 г., началось сближение двух Александров. Александру Романовичу пришлись по душе прямота, презрительное отношение к лести и подобострастию, бескорыстие и трудолюбие Радищева, который стал часто бывать в гостях у Воронцова в его доме в Санкт-Петербурге и в имении Мурино. В последующем их объединила работа над составлением Таможенного тарифа 1782 г., автором проекта которого был Радищев. По рекомендации Воронцова Радищев стал сначала помощником (в 1780 г.), а потом (в 1790 г.) и управляющим Санкт-Петербугской таможней (советником таможенных дел Санкт-Петербургской Казенной палаты)38.
      Публикация "Путешествия из Петербурга в Москву" в 1790 г. круто изменила жизнь А. Н. Радищева. 30 июня 1790 г. он был арестован, 13 июля Палатой уголовного суда Санкт-Петербургской губернии приговорен к лишению чинов, дворянства и к смертной казни. По Указу от 4 сентября 1790 г. смертная казнь была заменена ссылкой в Сибирь на 10 лет. А. Р. Воронцов не оставил в беде друга и оказывал ему помощь всем своим влиянием, связями и денежным пособием (сначала по 500 руб., потом 800 руб. и 1000 руб. в год). Александр Романович воспринял осуждение А. Н. Радищева как личное оскорбление. Сославшись на свое действительно болезненное состояние он объявил двору императрицы своеобразный бойкот, длившийся несколько месяцев. Он не являлся ко двору и не участвовал в заседаниях Совета при высочайшем дворе. Впрочем, подписание русско-шведского Верельского мирного договора в августе 1790 г., в заключении которого участвовал А. Р. Воронцов, вернуло его ко двору. Но, трагический случай с Радищевым стал одной из причин, побудившей Воронцова задуматься об отставке. Возрастающая натянутость отношений с императрицей Екатериной II и ее фаворитами, предчувствие еще больших неприятностей побудили А. Р. Воронцова спустя два года в 1792 г. подать прошение о годичном отпуске по состоянию здоровья, а в 1793 г. просить императрицу о полной отставке. Екатерина II не особенно задерживала графа, сказав о нем: "Не спорю, что он ... таланты имеет. Всегда знала, а теперь наипаче ведаю, что его таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Сердце принудить нельзя; права не имею принудить быть усердным ко мне. Заставить же и меня нельзя почитать усердным ко мне кого ни на есть. Разведены и развязаны на век будем. Черт его побери! По подписании указа я его освобождаю от приезда сюда, ибо он болен. За справедливость, коя требована с гордостью и отдана по убеждению, поклон всякой неуместен"39.
      Получив отставку40 9 января 1794 г., А. Р. Воронцов уехал сначала в Москву (в Лефортово), а с весны в свою любимую усадьбу Андреевское. Большую часть времени года он проводит в Андреевском, а зимние месяцы в Москве, поделив по старинной барской традиции жизненный распорядок на две половины - зимнюю городскую и летнюю деревенскую. Оставив государственные заботы, он смог предаться размеренной жизни, ведению хозяйства, уделяя главное внимание усовершенствованию усадьбы, оранжереи и парка в Андреевском, а также летнего театра, портретной галереи и библиотеки. В первые годы отставки в 1793 - 1796 гг. компанию А. Р. Воронцову составил его друг француз (по другим сведениям - швейцарец) Франсуа-Жермен Лафермьер, талантливый музыкальный и театральный деятель. В дальнейшем уединение графа Воронцова в Андреевском прерывалось редкими визитами сестры Е. Р. Дашковой, архитектора Н. А. Львова и некоторых других лиц.
      Взойдя на престол в 1796 г., император Павел I решил отблагодарить всех, кто был верен его отцу, императору Петру III и наказать участников дворцового переворота 1762 года. Поэтому в 1797 г. А. Р. и С. Р. Воронцовы были пожалованы графским достоинством, а княгиня Е. Р. Дашкова была выслана в свою деревню Крюково под Череповцом. Тревоги и волнения экстраординарного правления Павла I не затронули размеренный ход жизни А. Р. Воронцова. Длительная отставка стала благом для его здоровья, так как уже в это время начались обострения его болезней42, ставших следствием малоподвижного образа жизни, большого умственного труда и каждодневной многочасовой работы с документами. Деревенская жизнь во многом продлила годы жизни уже перешагнувшего 55-летний рубеж графа.
      Вернулся А. Р. Воронцов на государственную службу при императоре Александре I в 1801 г. - 28 апреля он был назначен сенатором, а 29 апреля членом Непременного совета, высшего законосовещательного органа, пришедшего на смену Совету при высочайшем дворе. По воспоминаниям князя А. Чарторыйского, одного из друзей юности Александра I, граф Воронцов "снова появился в Петербурге, окруженный той же славой, какой пользовался при Екатерине и которая еще увеличилась, благодаря его разумному поведению и продолжительному отстранению от дел"43. 2 мая 1801 г. граф был пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного, а 15 сентября 1801 г. получил чин действительного тайного советника 1-го класса.
      В борьбе основных политических группировок начала царствования Александра I - "павловцев", "екатерининских служивцев" и "молодых реформаторов" - А. Р. Воронцов примкнул к "екатерининским служивцам", близким ему по возрасту, и занял позицию защиты Правительствующего Сената. Позднее, при подготовке сенатской реформы 1802 г. братья А. Р. и С. Р. Воронцовы, а также П. В. Завадовский, Г. Р. Державин, Д. П. Трощинский и др. образуют группу сторонников Сената или "сенатскую партию". При этом Воронцов близко сошелся с молодыми друзьями Александра I - Н. Н. Новосильцевым, В. П. Кочубеем, П. А. Строгановым и А. Чарторыйским, которые убедили молодого монарха привлечь Александра Романовича и его брата Семена, в мае-августе 1802 г. проводившего в Санкт-Петербурге свой отпуск, к обсуждению предстоящих реформ. Причем, Александр I лично весьма скептически относился к А. Р. Воронцову, к которому "он питал непреодолимое отвращение. Все было ему антипатично в старике: устарелые приемы, звук голоса, протяжный и гнусливый, привычные телодвижения"44. С июня 1801 г. встречи императора Александра I с друзьями его юности приобрели регулярный характер. Так образовался Негласный комитет - неофициальный законосовещательный орган по обсуждению наиболее важных вопросов государственной политики Российской империи в 1801 - 1803 годы.
      Общие взгляды А. Р. Воронцова на систему государственного управления Российской империи и место в ней Правительствующего Сената отражены в записках 1800 - 1802 гг., поданных императору: "Примечание о правах и преимуществах Сената графа А. Р. Воронцова"45, "Записка графа А. Р. Воронцова о милостивом манифесте на коронацию императора Александра Первого"46, "Примечания на некоторые статьи, касающиеся до России, графа А. Р. Воронцова, императору Александру 1-му представленные"47. Вместе с другими проектами реформы Сената они способствовали проведению сенатской реформы 1802 года.
      Шесть записок А. Р. Воронцова: 1) Замечания на самый указ; 2) Примечания на разные статьи проекта указа; 3) О Лесном департаменте; 4) О кратких денежных ведомостях, которые управляющий финансами обязан ежемесячно подавать императору; 5) Об отчете и ревизии по денежным делам; 6) Особая записка о разных предлогах, имеющих связи с учреждаемой администрацией, затронувшие различные аспекты предстоящего учреждения российских министерств, были подробно рассмотрены на заседании Негласного комитета 12 мая 1802 г. и оказали влияние на процесс подготовки и разработки российской министерской реформы48.
      Кроме того, в августе 1802 г. Воронцов возглавил Комитет для образования флота (1802 - 1805 гг.), деятельность и доклады которого заложили основы организационного устройства будущего Министерства военных морских сил49. 8 сентября 1802 г. были учреждены первые восемь министерств. А. Р. Воронцов был назначен министром иностранных дел и государственным канцлером50. Александр Романович стал государственным канцлером, так же как и его дядя М. И. Воронцов. Но, теперь перед ним встала гораздо более трудная организационная задача - построения структуры Министерства иностранных дел и включения в нее Коллегии иностранных дел. Вступив в должность, А. Р. Воронцов попал в сложную ситуацию, поскольку кроме его заместителя - товарища министра иностранных дел А. Чарторыйского, аппарата Министерства иностранных дел как такового, в сентябре 1802 г. не существовало. Более того, министр иностранных дел и его товарищ включались в состав Коллегии иностранных дел (КИД), заняв место бывших президента и вице-президента этой Коллегии и образовав, вместе с третьим членом, новый состав Присутствия КИД51. Структура же Коллегии иностранных дел определялась штатом, утвержденным императором Павлом I 6 января 1800 г.52, по которому Коллегия иностранных дел состояла из двух экспедиций - Публичной (из 3-х департаментов) и Секретной. Кроме того, в структуру Коллегия иностранных дел входили 2 архива - Санкт-Петербургский архив Коллегии иностранных дел и Московский архив Коллегии иностранных дел (МАКИД)53. Эта структура КИД была практически не затронута Манифестом "Об учреждении министерства" от 8 сентября 1802 г., а новые руководители - министр иностранных дел и его товарищ помимо МИДа возглавили еще и КИД. Фактическое строительство Министерства иностранных дел началось в 1803 г. с учреждения временной Канцелярии при министре, сформированной из чиновников Коллегии иностранных дел в составе 4 экспедиций: 1) по азиатским делам; 2) по переписке с миссией в Константинополе и российскими министерствами коммерции и внутренних дел; 3) по переписке с российскими министрами "в чужих краях" и внутри государства, а также по выдаче заграничных паспортов; 4) по приему нот и записок, получаемых от иностранных министров и к ним доставляемым. Экспедиции возглавлялись управляющими. Управление Канцелярией министра иностранных дел осуществлял правитель54. Затем, А. Р. Воронцовым была проведена реорганизация секретной Цифирной (шифровальной) службы КИД (МИД), в виде образования одной или нескольких55 Цифирных (шифровальных) экспедиций в составе Канцелярии министра. Тем самым было обеспечено переподчинение этой службы (экспедиции или экспедиций) непосредственно министру, включение ее в состав Канцелярии министра и выделение структурных подразделений внутри этой службы, проведенных под руководством А. Р. Воронцова. В это же время56 в Министерстве иностранных дел была предпринята попытка разработки нового, единого учредительного документа - "Постановление для Государственной Коллегии иностранных дел"57. Этот объемный документ содержал положения о целях и задачах Коллегии иностранных дел - Министерства иностранных дел, руководящие начала, регулирующие деятельность структурных подразделений и должностных лиц, а также структуру Министерства иностранных дел. К сожалению, в фондах АВПРИ сохранился только черновик этого документа, что не позволяет делать ссылку на этот источник как на официальный документ, но важен уже сам по себе факт создания этого документа. Разработка "Постановления для Государственной Коллегии иностранных дел" показывает последовательную работу А. Р. Воронцова как министра иностранных дел, стремившегося заложить единые юридические основы организации и деятельности Министерства иностранных дел.
      Кроме этого А. Р. Воронцов в должности министра иностранных дел осуществил подбор квалифицированного персонала чиновников МИД; начал подготовительную работу по приведению в порядок Санкт-Петербургского архива КИД, составление поименной росписи чиновников, управлявших Посольским приказом и Коллегией иностранных дел, был автором многочисленных записок, отчетов, депеш и в том числе отчетов МИД за 1802 и 1803 годы.
      К началу 1804 г. структуру Министерства иностранных дел образовывали Коллегия иностранных дел и подчиненные непосредственно министру иностранных дел Канцелярия при министре и Церемониальный департамент. Именно в Канцелярии при министре с 1803 г. начинает сосредотачиваться основная часть переписки с дипломатическим корпусом и российскими представителями за границей, что способствует постепенному перераспределению потоков делопроизводственной документации между Канцелярией министра и Коллегией иностранных дел, в ущерб последней. Канцелярия министра превращается в важнейшее структурное подразделение МИД - основной исполнительно-распорядительный орган при министре.
      Помимо организационно-структурного аспекта в деятельности А. Р. Воронцова большое значение имел и функциональный аспект, связанный с обеспечением основных направлений развития внешней политики Российской империи - сохранение и укрепление позиций в Прибалтике, на Черноморском побережье и на Балканах, обеспечение безопасности западных и южных границ. Разработанная в начале царствования Александра I внешнеполитическая доктрина носила промежуточный, компромиссный характер и предусматривала установление таких отношений Российской империи с державами Европы, которые не содержали бы обременительных условий и не позволяли бы втянуть ее в конфликты или военные союзы. Доктрина эта получила название "свободы рук". Казалось, что осуществление ее имеет радужные перспективы, тем более, что Амьенский мир заключенный между Англией и Францией 27 марта 1802 г., восстановил мир в Европе. Но, продолжение агрессивной политики Франции, стремившейся подчинить себе все государства Западной и Центральной Европы, предопределило кратковременность Амьенского мира, а заодно и российской доктрины "свободы рук". Внешнеполитические реалии 1803 - 1804 г. (разрыв дипломатических отношений между Англией и Францией и последующее объявление Англией войны Франции) заставили вновь вернуться к политике военных союзов против Франции и способствовали началу складывания 3-й антифранцузской коалиции.
      Основной заботой А. Р. Воронцова как министра иностранных дел и государственного канцлера стал прямой контакт с иностранными дипломатическими представителями и государственными деятелями на официальных приемах в столице и обширная дипломатическая переписка - циркуляры, депеши, секретные сообщения с российскими посольствами и миссиями за границей. А. Р. Воронцов считал, что необходимо повсеместно противодействовать Франции58 и выступал за создание системы союзных договоров, которые обеспечили бы Российской империи подобающую ей роль в европейской политике59.
      К сожалению, Александр Романович занимал должность министра иностранных дел ограниченный промежуток времени - с 8 сентября 1802 г. по 16 января 1804 г.60, то есть всего 16 месяцев и 8 дней. Застарелая болезнь все чаще напоминала о себе и не дала ему работать в полную силу. Дошло до того, что французского посла Г. Эдувиля Воронцов принимал лежа в постели. Александр Романович был вынужден подать прошение об отпуске, который он и получил 16 января 1804 г.61, сохранив за собой номинально должность министра и денежное содержание 62.
      Сначала Москва, а потом любимое Андреевское вновь встретили больного графа. Он еще надеялся возвратиться в столицу. Его сопровождали специально назначенные чиновники - секретарь, 2 переводчика, актуариус, а также ездовой63. В этом году А. Р. Воронцов даже составил подробный доклад о политической ситуации в Европе64. Но, не прошло и года, как силы стали быстро покидать Александра Романовича. Стараниями брата С. Р. Воронцова к нему из Англии приехал доктор Кир, который постоянно находился при больном. С молодых лет граф был закоренелым холостяком, а умирал он в одиночестве. Старшие сестры - Мария и Елизавета - к этому времени уже ушли из жизни, а любимая младшая сестра Е. Р. Дашкова пребывала в своем имении Троицкое под Серпуховым. (Последний раз они виделись в Москве в начале 1805 г.) Младший брат С. Р. Воронцов продолжал свою службу послом в Лондоне. Редко вставая с постели, летом 1805 г. А. Р. Воронцов приступил к написанию воспоминаний. Но, смерть прервала работу над ними в самом начале65. Александр Романович Воронцов скончался в своем усадебном доме в Андреевском 3 декабря 1805 г.66 и был погребен в местной церкви св. Андрея Первозванного 6 декабря 1805 года. А. Р. Воронцов остался верен девизу герба рода Воронцовых "Никогда непоколебимая верность", честно исполнив свой долг перед Отечеством.
      Примечания
      1. ДОЛГОВА С. Р. Неизвестный очерк о графе Александре Романовиче Воронцове. - Воронцовы - два века в истории России. Труды Воронцовского общества. Вып. 9. Петушки. 2004, с. 19 - 20.
      2. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи, начатый в 1797 г. Ч. 1. СПб. 1797, N 28.
      3. Датировка фактов и событий везде по старому стилю.
      4. Записки графа Александра Романовича Воронцова. - Русский архив. 1883. Кн. 1. Вып. 2, с. 222 - 290; 233.
      5. Ежемесячные сочинения, к пользе и уважению служащие. 1756. Январь, с. 34 - 61; апрель, с. 330 - 338.
      6. ДАШКОВА Е. Р. Записки, 1743 - 1810. Калининград. 2001, с. 7, 234.
      7. Там же, с. 225, 234.
      8. М. И. Воронцову удалось вернуть себе расположение императрицы Елизаветы I и в октябре 1758 г. стать государственным канцлером.
      9. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Александр Романович Воронцов. К истории быта и нравов XVIII в. - Исторические записки. Т. 23. М. 1947, с. 105 - 136.
      10. Записки, с. 271.
      11. Там же, с. 284, 286.
      12. Архив князя Воронцова (АКБ). Кн. 1 - 40. М. 1870 - 1895. Кн. 31, с. 27, 115.
      13. Там же, с. 287.
      14. Там же, с. 115.
      15. Там же, с. 115, 119.
      16. Там же, с. 22, 28, 94.
      17. Курс наук был закончен, но в дополнительных предметах имелись пробелы - трудно давался латинский язык, преподавателей физики и натурального права долго не могли найти. Кроме того, А. Р. Воронцову так и не удалось исправить свой плохой, трудночитаемый почерк. (ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 108, 116).
      18. АКВ. Кн. 31, с. 29, 40, 41, 44, 51.
      19. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123; АКВ. Кн. 9, с. 445 - 457.
      20. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123. 124. 118.
      21. АКВ. Кн. 31, с. 44.
      22. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 128, 130 - 131.
      23. ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи 1802 - 1917. СПб. 2002, с. 153.
      24. АКВ. Кн. 31, с. 154 - 157.
      25. СОЛОВЬЕВ С. М.. История России с древнейших времен. Кн. 13. М. 1994, с. 49.
      26. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Н. Н. Обзор внешних сношений России. Ч. 1. М. 1894, с. 152.
      27. Автобиография графа Семена Романовича Воронцова. - Русский архив. 1876. Кн. 1, с. 33- 59; 37 - 38.
      28. КРОСС Э. Г. У Темзенских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. СПб. 1996, с. 30.
      29. АЛЕКСАНДРЕНКО В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Т. 1. Варшава. 1897, с. 47.
      30. АКВ. Кн. 5, с. 129.
      31. Сборник Русского исторического общества. Т. 12. СПб. 1873, с. 149 - 150.
      32. АКВ. Кн. 5, с. 130, 131.
      33. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Известные дипломаты России: Министры иностранных дел Российской империи. М. 2002, с. 76.
      34. АКВ. Кн. 31, с. 490.
      35. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 276, оп. 2, д. 1 - 190, 525 - 794, 826 - 868.
      36. Полное собрание законов-1 (ПСЗ-1). Т. 20. N 14392, с. 229 - 304.
      37. РГАДА, ф. 276, on. 1, ч. 2, д. 3061 - 3077, 3085 - 3099; оп. 2, д. 147 - 190, 757 - 794, 866 - 868.
      38. Трудно подозревать какие-либо корыстные мотивы Воронцова в продвижении им по службе Радищева. Еще более нелепыми, зная их моральный облик, выглядят обвинения в казнокрадстве, выдвинутые в статье О. И. Елисеевой (ЕЛИСЕЕВА О. И. Путешествие из Петербурга в Сибирь. Читая Радищева заново. - Родина. 2004. N 3, с. 44 - 49) и никак не подкрепленные документально.
      39. Записки, с. 224 - 225.
      40. Еще одной возможной причиной отставки могла быть принадлежность А. Р. Воронцова к масонству в краткий период времени - 1773 - 1775 гг.; он являлся посетителем Санкт-Петербургской ложи (Уединенных муз) Урании.
      42. См.: АЛЕКСЕЕВ В. Н. Графы Воронцовы и Воронцовы-Дашковы в истории России. М. 2002, с. 97, 99.
      43. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. М. 1912, с. 265.
      44. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. 2-е издание. Т. 2. СПб. 1904, с. 29.
      45. Чтения в Обществе истории и древностей Российских (ЧОИДР). 1864. Кн. 1, с. 108 - 111.
      46. Русский архив. 1908. N 8, с. 4 - 18.
      47. ЧОИДР. 1859. Кн. 1, с. 89 - 90.
      48. РГАДА, ф. 1278, оп. 1, д. 9, л. 18 - 37, д. 12, л. 48 - 65; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 1000, оп. 1, д. 497, л. 1 - 29 об. Можно даже сделать вывод о косвенном участии А. Р. Воронцова в подготовке этой реформы. В частности, они повлияли на учреждение самостоятельного Министерства коммерции, введение в оборот термина "товарищ министра", постановку вопроса о преобразовании Герольдии и т. д.
      49. Российский государственный архив военно-морского флота, ф. 148, оп. 1, д. 1 - 3, 12, 18.
      50. ПСЗ-1. Т. 27. N 20406, с. 243 - 248; N 20409, с. 249.
      51. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ГКИД, оп. 506, д. 3, л. 154; оп. 724, д. 10, л. 5об.
      52. Там же, оп. 506, д. 3, л. 66 - 71.
      53. Архив внешней политики Российской империи: Путеводитель. М. 1995, с. 3.
      54. АВПРИ, ф. АД- IV-53. 1806, д. 1, л. 4.
      55. Современная неразработанность данной темы и отсутствие архивных документов пока не позволяют определить точное количество экспедиций.
      56. Обложка архивного дела содержит дату 1802 г. (АВПРИ, Ф. ГКИД, оп. 724, д. 10).
      57. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 10, л. 1 - 120.
      58. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Ук. соч., с. 94.
      59. Очерки истории Министерства иностранных дел России. Т. 1. М. 2002, с. 245.
      60. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 6, л. 1.
      61. Там же, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 3.
      62. Наряду с плохим состоянием здоровья, одной из причин отхода от дел А. Р. Воронцова стало активное личное участие императора Александра I во внешнеполитической деятельности.
      63. АВПРИ, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 1об.
      64. Рассуждения и примечания государственного канцлера графа А. Р. Воронцова о настоящих обстоятельствах Европы и поколику они России касаться могут от 23 июля 1804 г. - АКВ. Кн. 11, с. 472 - 480.
      65. Воспоминания доведены только до 1758 г.
      66. В большинстве источников приводится ошибочная дата 2 декабря.
    • Изместьева Г. П. Дмитрий Андреевич Толстой
      Автор: Saygo
      Изместьева Г. П. Дмитрий Андреевич Толстой // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 70-87.
      Граф Дмитрий Андреевич Толстой, выдающийся государственный деятель пореформенной России, родился 1 марта 1823 г. и умер в возрасте шестидесяти шести лет 25 апреля 1889 года. При отпевании сановника, почти четверть века занимавшего ведущие государственные посты, удостоенного за службу всех высших российских орденов, до ордена Св. апостола Андрея Первозванного включительно, присутствовали Александр III и императорская фамилия. Толстой как обер-прокурор Святейшего Синода в 1865 - 1880 гг., совмещавший этот пост с должностью министра народного просвещения (1866 - 1880 гг.), назначенный, будучи президентом Академии наук, в мае 1882 г. министром внутренних дел, придал эпохе колорит собственной личности.

      Д. А. Толстой происходил из старинного дворянского рода, который, по родословной росписи, поданной представителями его в разряд в 1686 г., ведется от выходца "из немец, из Цесарские земли" Индроса, выехавшего с двумя сыновьями и трехтысячной дружиной в Чернигов в 1353 году1. Исследователь дворянских родословий В. В. Руммель заключил, что Индрос был литовского происхождения, выехал из литовских областей Пруссии, покоренных тевтонскими рыцарями и находившихся в зависимости от германского императора. Руммель принял во внимание языческие имена Индроса и сыновей его Литвиноса и Зимонтена, а также то, что в Черниговской области правил тогда князь Дмитрий Ольгердович, сын литовского великого князя. Родоначальником Толстых считается Андрей Харитонович, правнук Индроса, который переселился из Чернигова в Москву и получил от великого князя Василия Темного прозвище Толстой.
      В 1682 г. вся Москва знала "... двух братеев родных... из стольников, видом и делом великих, Ивана и Петра Толстых"2. 15 мая 1682 г. в день стрелецкого бунта они действовали заодно с Милославскими и поднимали стрельцов, крича, что "Нарышкины задушили царевича Иоанна." Вскоре братья перешли на сторону Петра I, который долгое время относился к ним очень сдержанно. Петр Андреевич Толстой, прадед Дмитрия Андреевича, заслужил доверие государя дипломатической деятельностью, особенно исполненным в 1717 г. важным поручением: он склонил царевича Алексея, скрывавшегося в Неаполе, к возвращению в Россию. За долгую службу Петр Андреевич был награжден поместьями и графским титулом. В дальнейшем вместе с Меншиковым он содействовал воцарению Екатерины I, являлся одним из шести членов Верховного тайного совета, но разошелся со "светлейшим" по вопросу о преемнике императрицы, ратуя за возведение на престол одной из дочерей Петра I. Последовала ссылка в Соловецкий монастырь, где он и умер, лишенный графского титула. В 1760 г. титул возвращен был его сыновьям Петру и Ивану, от которого началась та ветвь толстовского рода, к коей принадлежал Дмитрий Андреевич.
      Он родился в семье штабс-капитана Андрея Степановича Толстого и Прасковьи Дмитриевны (урожденной Павловой) в родовом имении Михайловского уезда Рязанской губернии. Андрея Степановича не стало в 1830 году. После смерти мужа Прасковья Дмитриевна руководила имением и безвыездно жила в деревне; она умерла в 1849 году. С семи лет сын их находился на попечении дяди Дмитрия Николаевича, который оказал решающее влияние на формирование его личности. Помещик Д. Н. Толстой отличался образованностью, эрудицией, умом, имел репутацию человека верующего и благопристойного. Его любили как внимательного, добродушного, веселого собеседника. Он увлекался литературой, археологией, историей, помещал в журналах исторические материалы и очерки.
      Высокой была деловая репутация дядюшки. Он был губернатором в Рязани, Калуге, Воронеже. С его последней должности в департаменте МВД ему предложил выйти в отставку министр П. А. Валуев. Как сказано в "Записках" Дмитрия Николаевича, опубликованных в "Русском Архиве", причиной тому стали его нелицеприятные отзывы о реформаторах и содержании реформ. Верный монархист, он считал, что "лига чиновников" подчинилась влиянию второстепенных деятелей, которые "питали конституционные мечты", и рассчитывали "на возбуждение страсти в массах"3.
      Дмитрий Николаевич питал к воспитаннику отцовские чувства, а в письмах к М. П. Погодину называл будущего министра не иначе, как "возлюбленный мой племянник"4. Он передал молодому графу собственное увлечение литературой, науками, а также трудолюбие и высокую работоспособность, воспитал его в уважении к Вере, в традиционном понимании дворянской чести, достоинства, ответственности и долга перед Отечеством, верности престолу, что всегда было свойственно толстовскому роду. Дмитрий Андреевич не обманул дядюшкиных надежд, и, завершив обучение в Московском пансионе, поступил в Александровский Царскосельский лицей, который закончил с отличием и большой золотой медалью в 1842 году5.
      Служебную карьеру он начал в девятнадцатилетнем возрасте сразу же по выходе из лицея чиновником VIII класса в Канцелярии государыни императрицы по управлению учебными и благотворительными учреждениями. Через пять лет перешел в департамент духовных дел иностранных исповеданий чиновником особых поручений VI класса и вскоре стал вице-директором. В те годы началась его научная деятельность. В 1848 г. он занялся составлением истории иностранных исповеданий в России, а также опубликовал книгу "История финансовых учреждений России со времени основания государства до кончины императрицы Екатерины II". Труд, представлявший собой первую попытку изложения истории русских финансов, Академия наук отметила присуждением Демидовской премии. Это и последующие многочисленные исторические исследования графа составили ему имя в науке. Часто поводом для исследований становилось назначение на новую должность и желание досконально изучить отрасль, которой управлял. Толстой-исследователь демонстрировал исторический объективизм, бережное отношение к источникам, осторожность выводов и ясность изложения. Отношение его к исторической науке было весьма своеобразным: "Историю, милостивые государи, творим не мы: мы только ее принимаем. Не нам также направлять и исправлять пути Провидения: мы только должны им следовать..."6.
      Сегодня широкую известность получил фрагмент воспоминаний Е. М. Феоктистова с утверждением о том, что Толстой был близок петрашевцам, поскольку другом его являлся участник кружка поэт А. Н. Плещеев7. По всей вероятности эти строки не следует воспринимать как абсолютно достоверное свидетельство. Названная "дружба" не упоминается в воспоминаниях о Толстом других авторов. Феоктистов же, следом за указанным фрагментом, на нескольких страницах рассказывает об излишней неуемной навязчивой общительности Плещеева, старавшегося под видом разговора о литературных новинках вовлечь в обсуждение взглядов кружка не подозревавших о том людей. Вряд ли что-либо, кроме любезной внимательности и любопытства к людям, присущих Толстому, могло подтолкнуть его, занятого службой и научными бдениями, имевшего собственный приятельский круг, к сколько-нибудь продолжительному необязательному общению с "нигде не служившим дворянином Плещеевым"8. Существенное значение имеет тот факт, что после четырехлетнего отбывания наказания Плещеев никогда не встречался с Толстым, который, в свою очередь, не предпринимал усилий к возобновлению знакомства.
      В 1854 г. Толстой по совету дядюшки женился на Софье Дмитриевне Бибиковой, дочери Дмитрия Гавриловича Бибикова, в 1830 - 1850-х годах генерал-губернатора Киевского, Подольского и Волынского, затем - министра внутренних дел. Софья Дмитриевна, фрейлина, а впоследствии статс-дама государыни императрицы, не блистала красотой, зато отличалась благодушием, добротой и нежным, почти материнским, отношением к супругу. К тому же она принесла ему значительное состояние. Дочь их Софья вышла замуж за графа С. А. Толля, будущего петербургского градоначальника. Сын Глеб, "завидный вечный жених", умер холостяком. При жизни Толстого сын являлся ему другом, самым дорогим собеседником, поверенным его переживаний и размышлений. Оба заядлые книголюбы, они радовались возведению в любимом имении Маково отдельного здания для собственной библиотеки. Дмитрий Андреевич был счастливым отцом и мужем, образцовым семьянином. В семье он всегда находил понимание, утешение, отдохновение.
      В 1853 г. Толстой занял должность директора Канцелярии Морского министерства по предложению А. В. Головнина, когда-то знакомого ему лицеиста, теперь - личного секретаря главы ведомства, генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Дмитрий Андреевич принимал участие в составлении хозяйственного устава министерства, нового положения об управлении ведомством. В "Морском сборнике" (N 5 за 1855 г.) появилась его статья "О первоначальном учреждении и последовавших изменениях в устройстве Адмиралтейств-Коллегий". В 1861 г., когда Головнин начал службу управляющим министерством народного просвещения, Толстой некоторое время исполнял при нем обязанности директора департамента.
      С середины 1850-х годов морское ведомство было средоточием разнообразной общественной деятельности. "Морской Сборник" издавался усилиями Головнина, который фактически был его редактором. В журнале обосновывалась необходимость организации земств, реформ в судопроизводстве, сфере образования. Различные издания того времени отводили множество страниц перепечаткам из этого журнала. К сотрудничеству в нем Головнин привлек многих талантливых людей. Вокруг генерал-адмирала сложился блестящий кружок, в который входили М. Х. Рейтерн, барон В. Е. Врангель, князья Д. А. Оболенский и Н. М. Голицын, братья Д. А. и Н. А. Милютины, а также В. А. Татаринов, А. П. Николаи, П. Н. Глебов, К. С. Варрант, К. К. Грот и другие. Среди них был и Д. А. Толстой, однако, убежденный "охранитель", он разглядел в умонастроениях кружка чуждые ему устремления. Масштаб травли Толстого в либеральной печати общеизвестен, но никто не знает ни единого нелестного отзыва о либералах самого Толстого.
      Толстой искренне считал, что Россию сохраняют исходящие из одного источника силы - церковь и самодержавие, причем такого их единства, как в его Отечестве, не знает история ни одной европейской страны. В качестве аксиомы он воспринимал мысль о незыблемости этого сочетания, составлявшего российскую самобытность, как необходимого условия движения вперед. Будучи поборником сильной государственной власти, он был уверен в том, что правительство может совершить для страны больше, чем общественная самодеятельность, недостаточно подготовленная предшествующей историей страны. Приветствуя усвоение европейских достижений под лидерством монарха, он говорил: "Прежде всего я русский, и пламенно желаю величия России в европейском смысле ... Примем же и мы всемирную цивилизацию всецело, и перестанем быть ея обезьянами, ея мишурными подражателями"9.
      Служение Толстого на высших государственных постах началось 9 июня 1865 г., когда он был назначен обер-прокурором Св. Синода. Он занял эту должность, будучи сложившейся личностью, внушавшей уважение к себе обширностью познаний, сознательно усвоенной политической философией и крепким умом, постоянно стремившимся к точности, логичности, дисциплине. Его пятнадцатилетнее обер-прокурорство отмечено деловитостью и настойчивостью в достижении поставленных целей. Церковные постановления и правила он согласовывал с новым порядком социальных отношений, сложившимся после освобождения крестьян и других реформ Александра II. Устройство церковно-административных учреждений было приведено в соответствие с новыми принципами, обновившими в 1860 - 1870-е годы все государственные учреждения. В 1867 г. состоялось утверждение новых штатов центрального аппарата Св. Синода, контроль отделен от хозяйственного управления. Духовно-учебное ведомство, имевшее до того функции административно-бюрократические, подверглось преобразованию в учебный комитет с задачами ревизионными и разрешения учебно-воспитательных вопросов.
      С начала 1860-х годов Св. Синод занимался подготовкой реформы духовного образования, однако ее проект вызвал критику в обществе и не был утвержден монархом. Прежде, чем возобновить работу в данном направлении, Толстой заявил о существенном препятствии к совершенствованию преподавания в учебных заведениях его ведомства - о недостаточном их финансировании. По совместному докладу обер-прокурора и министра финансов 14 марта 1866 г. состоялось Высочайшее повеление о казенном пособии на нужды духовно-учебной деятельности в сумме полтора миллиона руб. ежегодно. Вслед за тем Дмитрий Андреевич создал новый комитет для подготовки проекта под председательством киевского митрополита Арсения. В 1867 - 1869 гг. были приняты новые уставы духовных академий, семинарий, училищ. Училища предназначались для начального образования и подготовки к семинариям детей духовенства, семинарии и академии стали общесословными, как и епархиальные училища для девиц духовного звания. По новому уставу этих женских учебных заведений в них могли поступать девушки всех состояний при условии внесения платы, назначаемой местным духовенством.
      Реформа предполагала введение выборного начала, в частности, духовенство призывалось к избранию своих представителей в советы духовных училищ и правления семинарий. Ректоры семинарий получили значительную независимость от епархиальной власти, так же, как и семинарские правления. В ходе реформы улучшилось материальное положение преподавателей и возрос уровень преподавания. В программах по общим (не специально богословским) предметам ведущая роль отводилась древним языкам и математике.
      Обер-прокурор провел через государственный совет закон, утвержденный в 1869 г., который дал возможность детям духовенства избирать любую профессию. Раньше, состоя на духовной службе или только причисляясь к ней, они пользовались правами свободного сословия (сыновья священников и дьяконов принадлежали даже к личным дворянам). Отказываясь от службы, к которой как бы прикреплялись своим рождением, они теряли права и преимущества прежнего звания и переходили в одно из податных состояний. Согласно новому установлению дети священно-церковно-служителей уже по праву рождения принадлежали к потомственным почетным гражданам. Дети причетников, не имеющих ученых степеней и званий, по окончании полного курса в семинарии и академии, приобретали права личного почетного гражданства.
      Улучшению материального быта священнослужитетелей способствовала реализация Положения 1869 г. Главного присутствия по делам православного духовенства. Тогда же были созданы приходские попечительства и сеть церковных домов для городского и сельского духовенства. Кроме того, Толстой активно пользовался правом, данным обер-прокурору в 1865 г., собственной волей разрешать дела о пенсиях. В 1866 г. получило утверждение обсужденное госсоветом представление Толстого о назначении пенсий священникам, прослужившим 35 лет, по 70 р. в год, а вдовам их - от 35 до 45 рублей. В следующем 1867 г. пенсии священникам повысились до 90 р., а вдовам - до 55 - 65 рублей10. Деятельность Толстого сопровождалась множеством новаций: разработка проектов духовно-судебной реформы; новые штаты духовных консисторий и привлечение на службу в них лиц с высшим образованием; узаконение гражданских раскольничьих браков; основание обществ любителей духовного просвещения и поддержка их Св. Синодом; активизация миссионерской работы, улучшение ее финансирования и др.
      Дмитрий Андреевич принимал участие в жизни русской церкви. Много сил отдал он делу Холмских униатов в 1875 году. Оппозиционная пресса встретила воссоединение Холмских униатов с православной церковью крайне недоброжелательно, по мнению "охранителей", по причине "почти всеобщего помрачения национального смысла и притупления национального чувства" ". Единомышленники Толстого и сам он расценили данное событие как крупный национальный успех. В связи с этим в обер-прокурорском отчете сказано: "Русская церковь имела утешение воспринять в свое лоно, на западной окраине Отечества, в губерниях Седлецкой, Люблинской и отчасти Сувалкской, до 250000 душ искони русского и православного населения, насилием и коварством некогда отторгнутого от прародительского православия в унию с Римом и составлявшего Холмскую греко-униатскую епархию"11. Глубокий смысл этого события разъясняло двухтомное исследование Толстого "Римский католицизм в России", первоначально опубликованное в Париже в 1863 - 1864 гг., а на русском языке в Петербурге в 1876 году12. За этот труд Лейпцигский университет присвоил автору звание доктора философии.
      Назначение графа на должность министра народного просвещения вместо Головнина состоялось после покушения на Александра II 4 апреля 1866 г., когда специально созданная Следственная комиссия установила неудовлетворительное состояние большей части учебных заведений. Ориентиры его деятельности определялись рескриптом Александра II на имя председателя комитета министров князя Гагарина от 13 мая 1866 г.: семье и школе следует сосредоточить внимание на воспитании юношества в духе христианского благочестия и верноподданнических обязанностей13. Министр предписал попечителям учебных округов принять выраженную в рескрипте монаршью волю как руководство в деле управления учебными округами. Оставаясь обер-прокурором Св. Синода, Дмитрий Андреевич состоял министром просвещения с 14 апреля 1866 г. до 24 апреля 1880 года.
      Сбылось предвидение Уварова, сказавшего однажды молодому графу Дмитрию, что видит в нем себе преемника14. Эпоха Толстого в истории образования стала не менее выдающейся, чем уваровская. Бюджет Министерства народного просвещения (МНП) за это время удвоился. Открылся Варшавский университет. Министр исходатайствовал основание Сибирского университета в Томске. Ввиду судебной реформы и возросшей потребности в специалистах правовой сферы на базе Демидовского лицея в Ярославле было создано высшее юридическое училище. Осуществилось преобразование Лазаревского института восточных языков. Усовершенствовались программы преподавания земледельческо-лесных и политехнических учебных заведений, а также ветеринарных училищ. Еще до начала гимназической реформы по инициативе Толстого были учреждены вузы, призванные выпускать учителей для готовящейся к обновлению школы: в 1867 г. - Санкт-Петербургский филологический и Славянский учительский институты, в 1868 г. - Русский филологический институт при Лейпцигском университете, в 1875 г. - Нежинский институт.
      За время управления Толстого министерством были созданы 25 новых гимназий и 63 прогимназии, в том числе 20 шестиклассных, а также 57 реальных училищ. В дополнение к ранее существовавшим появились 308 двухклассных и около 1000 одноклассных сельских училищ ведомства МНП. Большинство имевшихся к началу XX в. женских учебных заведений начали свою деятельность в "толстовские" времена - 76 гимназий и более 150 прогимназий. При поддержке министра открылись высшие женские курсы в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве, им выдавались субсидии от министерства. Граф учредил Петровскую премию для поощрения авторов учебной литературы и оказывал помощь ученым обществам, регулярным ученым съездам, ходатайствуя о высочайших разрешениях на их открытие и выделении для них пособий из государственной казны. "Толстовские" реформы охватили все сферы образования. Новые уставы учебных заведений неоднократно позднее "подправлялись", но сложившаяся тогда система обучения просуществовала до 1918 года.
      Ко времени вступления нового министра в должность развитие начальной школы вполне определилось на основе Положения 14 июля 1864 года. Новое преобразование по Положению о начальных народных училищах от 25 мая 1874 г. касалось управления школами. Сельские училища и учителя были поставлены в непосредственное заведование министерства народного просвещения. В земских губерниях и Бессарабии учреждались новые должности инспекторов народных училищ, соединенные со званием членов губернских училищных комитетов, подчиненных попечителям учебных округов. Заботясь о качестве образования, министр издал 25 мая 1869 г. закон о создании образцовых сельских училищ, призванных давать элементарное образование в наиболее полном и законченном виде сравнительно с другими типами начальной школы. Во всеподданнейших отчетах за 1874 и 1875 гг. он говорил о необходимости введения обязательного обучения как важнейшем средстве побороть косность крестьян в их отношении к образованию15.
      Слова Толстого о том, что народу нужна только разумная грамотность, долго воспринимались с обратным смыслом, тогда как министр с сожалением констатировал общеизвестное, бытовавшее тогда в крестьянской среде, убеждение. Уклад деревенской жизни диктовал юноше жениться и становиться хозяином в 17 лет, а то и раньше, длительное учение выглядело при этом обременительным. Даже в 1894 г., по сведениям уездных инспекторов и губернских директоров народных училищ, более всего в стране было не городских и уездных, а начальных училищ низшей ступени. А. Острогорский, обобщивший эти сведения по поручению МНП, заметил, что население глубинки не осознало еще потребности в более законченном начальном образовании. Кроме того, как докладывал один из директоров начальных училищ, имело место предубеждение крестьян "не в пользу заводимых от правительства школ", что диктовало выбор церковноприходского учения. В связи с этим Н. В. Чехов в начале XX в. назвал церковно-приходскую школу не соперницей, а победительницей школы светской16. В 70-е годы XIX в. для повышения авторитета государственной школы в учительские семинарии принимали преимущественно выходцев из села, поскольку министр считал, что деревенские люди с большим доверием относятся к своему "брату-крестьянину". 60 учительских семинарий, открытых тогда за счет казны и земств, устраивались в селах или небольших уездных городках с целью не отрывать от деревенского быта людей, которым предстояло работать в сельской местности.
      При Толстом состоялось устроение по новым учебным планам и программам начального образования инородцев на русском языке, и были учреждены учительские семинарии для подготовки учителей из этой среды. В связи с развитием сети начальных школ появились новые постановления и правила об учительских съездах, педагогических курсах, испытаниях на право преподавания. Тогда же народные учителя были освобождены от рекрутской и других натуральных повинностей.
      "Доставшаяся" министру средняя школа потребовала приложения больших усилий. Гимназический устав 1864 г. значительно расширил штаты учебных заведений, повысилась зарплата учителей, более широкими стали права педсоветов, однако, вместе с новациями он привнес в школьную жизнь множество противоречий. Появление гимназий трех типов (классические, реальные, полуклассические - с одним древним языком, латинским) было продиктовано желанием учесть потребности жизни, но, в результате, породило путаницу подходов к образованию. Большинство гимназий оказалось полуклассическими. С новой силой выявилась прежняя, еще с XVIII в., тенденция к многопредметности обучения. Основной принцип новогуманистической педагогики "учить немногому, но основательно и завершенно" в учебных программах не прослеживался.
      Распространенными явлениями стали "крайняя дерзость гимназистов", массовые пропуски уроков. Министерство усматривало причину подобных явлений в излишней снисходительности педсоветов, допускавших в гимназии слабых учеников и позволявших оставаться в ней ленивым и отличавшимся дурным поведением. В приложении к циркулярному письму от 28 октября 1864 г. приводится пример такой снисходительности. Речь идет об итогах вступительных экзаменов в одной из гимназий. Из 140 претендентов с начальным образованием вступительные испытания выдержали 60. Оставшиеся были приняты с условием, что через два месяца они пройдут дополнительные экзамены и тогда будут приняты окончательно. Через два месяца испытания состоялись, экзаменующиеся их не выдержали, но все равно были приняты. Мерой против нарушений дисциплины педсовет избрал следующее: за пропуск ста уроков ученики не будут допускаться к экзаменам. "После такого решения кто не захочет пропустить 99 уроков?"17.
      Таким образом, оборотной стороной либерализации гимназической жизни стали недисциплинированность учеников и самоуправство педсоветов, принимавших решения, практически санкционирующие работу учителей в полсилы. Это в значительной степени отражало происходившее в стране - время либеральных веяний резко качнуло маятник общественного настроения в сторону скептического отношения к установлениям власти. Еще при Головнине факты нарушения положений гимназического устава, "дух непокорства и своеволия" в гимназиях стали аргументами к необходимости дальнейшего совершенствования учебного дела.
      Толстовский проект изменений и дополнений к Уставу 1864 г. был подготовлен ученым комитетом министерства и обсуждался в госсовете. Проект не публиковался. Не запрашивалось мнение педсоветов о нем. По сравнению с той долей гласности, которая была допущена при подготовке Устава 1864 г., такой подход выглядел менее демократичным. Однако, новая педагогическая дискуссия была признана нецелесообразной, поскольку многотомное собрание предложений, высказанных в обсуждении в 1850 - 1860-х годах18, уже имелось в распоряжении министерства. Разнообразие всех оттенков мнений было известно, как и то, что большинство высказавшихся в принципе не отвергали устройства классических гимназий наряду с организацией реальных училищ. Все документы о проведении реформ крестьянской, земской, судебной, при обсуждении которых допускалась известная доля гласности, вносились в государственный совет в виде подготовленных проектов, но сами эти проекты не обнародовались. В этом смысле ход подготовки новых школьных установлений не отличался от принятого тогда порядка в данном вопросе.
      Гимназический устав 1871 г. и устав реальных училищ 1872 г.19 были приняты в ходе школьной реформы, осуществлявшейся с 1864 года. Они способствовали дальнейшему развитию тенденций классического и реального образования, намеченных предыдущим уставом. Гимназиями назывались теперь "классические" учебные заведения, дающие "научную доуниверситетскую подготовку" на основе двух древних языков и математики. Выпускники освобождались от вступительных экзаменов в университеты и историко-филологические институты. Гимназическое обучение было рассчитано на восемь лет, а курс прогимназий приравнивался к первым четырем классам. Позднее были открыты еще и шестиклассные прогимназии. Польза этой новации объяснялась тем, что родители приобретают возможность дольше воспитывать детей под собственным руководством (прогимназии открывались в тех городах и населенных пунктах, где гимназий не было). Выпускники прогимназий имели льготы по службе и отбыванию воинской повинности.
      Устав семиклассных реальных училищ определил их целью предоставление среднего образования, приспособленного к практическим потребностям и приобретению технических познаний. Прикладные знания следовало преподносить с учетом профиля экономики в регионе, учитывая потребности различных отраслей промышленности и торговли. "Реалистов" ориентировали на практическое поприще. Желающие продолжить образование принимались в высшие технические училища вне конкурса. Одновременно развивались обновленные средние технические училища, военные гимназии, духовные семинарии, российская средняя школа окончательно сформировалась как многотипная. Законом были оговорены условия перехода на определенных ступенях учения в школы иного типа.
      Толстой оказался смелым и решительным преобразователем в сфере российского просвещения, успешно реализовавшим реформу, которую Александр II счел необходимой и целесообразной. Курс на организацию классических гимназий и реальных училищ был принят монаршьей волей вопреки мнению оппозиционного большинства в госсовете. Оппозицию составили государственные деятели, принимавшие участие в подготовке гимназического устава 1864 г., единомышленники в вопросах общественного переустройства, сформировавшие взгляд на реформы в середине 1850-х годов и проводившие его в "Морском сборнике", затем в прессе либерального направления. Накануне принятия новых уставов газетная полемика вновь сосредоточилась на вопросах, обсуждавшихся десятилетие назад в общероссийской педагогической дискуссии. "Санкт-Петербургские Ведомости", "Голос", "Вестник Европы" в противовес изданиям М. Н. Каткова, создававшего учебной реформе пропагандистское обеспечение, повторили те же аргументы о несоответствии "классицизма" российским условиям. Они настаивали на придании реальным училищам общеобразовательного характера и постановке их в ту же, что и у гимназий, связь с университетами. Половину имевшихся гимназий предлагалось преобразовать в реальные училища.
      Либеральная печать старательно создавала министру просвещения самую отвратительную репутацию, встречала в штыки практически все его инициативы и мероприятия. М. М. Стасюлевич, долгое время возглавлявший "Вестник Европы", оставил одну из самых отрицательных характеристик Д. А. Толстого: "Он - ума мелкого, самых поверхностных идей, характера ничтожного, доступного влиянию всякой просвирни"20. На других современников Дмитрий Андреевич производил иное впечатление. Французский автор В. Лафорет, написавший книгу о России времен Александра II, писал: "Это человек обширной учености, ума серьезного и глубокого, характера твердого, не поддающегося никакому влиянию, не принадлежащий ни к какой партии, идущий прямо к своей цели"21. В воспоминаниях П. Д. Шестакова, изданных после смерти автора, долгое время являвшегося попечителем Казанского учебного округа, отмечены дальновидный ум, образованность Толстого, преданность его своим взглядам и твердость позиций, когда, приняв взвешенное решение, он неуклонно проводил его в жизнь22.
      В свое время Ш. И. Ганелин, автор нескольких работ по истории гимназий, выделил именно эти черты личности Толстого. Не обошел он весьма симпатичной подробности: смолоду отлично знавший латынь, в период осуществления гимназической реформы граф брал уроки греческого языка23.
      Впрочем, есть указания на то, что это только легенда, но если и легенда, то очень показательная. Она подтверждает, что Дмитрий Андреевич производил на современников впечатление человека, свершающего дело, в правоте которого не сомневался. Он действительно считал, что классическое образование является серьезным, здравым, развивает ум, силу духа и воли, воспитывает молодых на духовных ценностях. По поводу "обременения детских голов мертвечиной", то есть языками, на которых давно не говорят, граф растолковывал, что подобным образом легко можно доказать бесполезность всех предметов образования в пользу одного только ремесла24.
      Репутацию "классициста" Толстого в либеральной исторической литературе передает один из фрагментов книги Гр. Джаншиева "Эпоха великих реформ", в котором оценивается следующий факт: при обсуждении в госсовете проекта военной реформы Дмитрий Андреевич предложил уравнять срок военной службы для окончивших шестиклассную прогимназию и вуз, дабы военные льготы не сделались единственным мотивом к дальнейшему обучению у тех, кто не имеет пристрастия к занятиям научного характера. Джаншиев подал этот факт в таком осмыслении: "Едва ли не самый интересный эпизод в истории военной реформы, это - характерная ожесточенная полемика, развязавшаяся между представителями двух противоположных политических миросозерцании, между Д. А. Милютиным ... и министром народного просвещения графом Д. А. Толстым, мрачным носителем узко-дворянских интересов, бюрократом до мозга костей, стремившимся сделать величайшее из благ земных высшее образование, исключительным достоянием знатных и богатых ... Усердие гр. Толстого клонилось к тому, чтобы доказать, во-первых, что нет просвещения вне введенного им, по вдохновению Каткова и Леонтьева, мрачного схоластического классицизма и гр. Толстой его пророк, во-вторых, дать выход жертвам нового гимназического строя, ... недоношенным плодам ложного классицизма, ... и, в-третьих, по возможности затруднить путь к высшему образованию вообще и в частности для людей с недостаточными средствами ...". Столкнулись, продолжал автор, "два противоположных мировоззрения: одно - бессословное, демократическое, признающее образование высшим благом и наибольшее его распространение безусловно желательным, и другое - аристократическое или бюрократическое, дворянско-чиновничье, смотрящее на образование как на ненужную роскошь или даже как на неизбежное зло, распространение коего должно быть удерживаемо всеми силами в кругу привилегированного меньшинства. Последнего обскурантского мнения держался министр народного просвещения гр. Толстой"25.
      Популистская направленность приведенного многословия, а также содержащиеся в нем некорректные выпады очевидны и говорят сами за себя, а декларативное заявление о двух противоположных политических миросозерцаниях в приложении к вопросу из истории образования свидетельствует о стремлении политизировать эту историю, сделать ее предметом политической борьбы. Кроме того, увлеченный эмоционально-негативной характеристикой министра, автор совсем упустил из виду содержание и логический смысл его предложения - наивысшие военные льготы по образованию не затруднят выпускникам прогимназий продолжение их учения, но очистят мотивы продвижения к вузовской жизни от возможных корыстных устремлений. При этом, как разъяснял Дмитрий Андреевич в Записке Д. А. Милютину, "для поступивших в прогимназию близкая возможность приобрести военную льготу послужит сильнейшим побуждением" к учению26.
      Наконец, именно при Толстом сформировалась целостная система обеспечения общесословности образования: постоянное возрастание государственного финансирования учебных заведений, а также открытие приготовительных и параллельных классов, новых учебных заведений, расширение и усовершенствование начального образования, к тому же, не только армейские, но и служебные льготы по образованию. Важное значение имели законодательное определение той части учащихся, которая подлежала освобождению от платы за учение (в гимназиях - 10% от общего числа), и поощряемое через налоговую систему меценатство. В результате, в 1871 г. в гимназической среде выходцев из дворян и чиновников было 59,5%, из городских сословий - 27,8%, из сельских - 5,7%, а в 1880 г. - соответственно 49,1%, 36,4%, 6,7%. Аналогичен материал о реальных училищах: в 1874 г. в их составе детей дворян и чиновников - 53,1%, из городских сословий - 33,2%, из сельских - 7,0%; в 1880 г. те же показатели выглядели иначе - 40,3%, 41,8%, 10,9%27. Многотипное общесословное образование создавало молодым условия общественно полезной самореализации, открывало дорогу к государственным должностям, чину, высшему образованию, питало реальную надежду на карьеру, обеспеченное положение и на перспективную возможность приобретения престижного дворянского звания.
      Тем не менее, в начале XX столетия либеральные выступления против "толстовской" школы пришлись на руку практически всем легальным и нелегальным оппозиционным партиям. Эмоции, подогреваемые многопартийной прессой, брали верх. Либеральная историческая литература перешла к тотальной критике учебной реформы времени Александра II. Типичными в этом смысле являются книги "Сословный вопрос и политика в истории наших гимназий в XIX веке" И. Алешинцева и "Борьба за школу. Из прошлого и настоящего на Западе и в России" Н. В. Сперанского. Период действия гимназического устава 1864 г. И. Алешинцев определил как короткое время просвета, после которого началась реакция, поскольку вступил в действие устав 1871 г. - "тормоз просвещения". Граф Толстой, написано далее, выглядел на посту министра просвещения министром внутренних дел, или "пожалуй, даже шефом жандармов", так как не развивал образование, а боролся с ним, цели он имел реакционные, что выразилось в "трех тенденциях министерства Толстого": безусловное преобладание классического типа средней школы; точная регламентация учебных планов и программ; установление тесной связи между образовательной и воспитательной функциями школы "путем дальнейшего развития пансионов". В дальнейшем тексте к перечню негативных тенденций добавлена еще одна - желание воспитать благонадежное поколение28.
      Из приведенного следует, что воспитание благонадежного поколения представляет собой, по Алешинцеву, деяние, будто бы, неблаговидное, а задачи воспитательные и образовательные школа должна решать не в единстве, а порознь, или же какие-то из них не решать совсем, причем разнобой и самотек в преподавании предпочтительнее государственных учебных программ, регулирующих учебный процесс. В действительности, "головнинский" устав 1864 г. (§72. п. 8) определял рассмотрение и одобрение программ по каждому предмету прерогативой педсоветов, что привело к неблагоприятным последствиям. В составе педсоветов по каждому предмету был, как правило, один, самое большое - два учителя, поэтому вопрос о том, что, в каком объеме, в каком классе изучать каждым из них решался самостоятельно и по-своему. В результате, сложился своеобразный порядок, когда учитель-историк, например, мог целые годы держать учеников на полюбившейся ему самому древней истории, а потом в полгода кратко подать мало ему интересные и хуже знакомые разделы исторической науки. "Толстовские" инструкции разумно обозначили объем материала по каждому предмету в целом и распределение его по классам.
      Что касается дальнейшего развития пансионов, то, действительно, в 1870-е годы именно Толстой стал инициатором их возрождения. Но в отличие от дворянских пансионов 1830 - 1850-х годов, закрытых при Головнине, они стали теперь общесословными. Благодаря этому родители всех состояний из самых отдаленных местностей получили возможность с минимальными затратами обеспечить своим детям питание и времяпровождение под опекой "дядек", врачей, воспитателей, подотчетных педсовету и гимназическому начальству. А утверждение о безусловном преобладании классических гимназий опровергается общеизвестными реалиями - именно в 1870-е годы в России началось создание широкой сети реальных училищ.
      Оплачивая всесословное образование, государство стремилось к тому, чтобы выпускники имели высокий профессиональный уровень и были политически лояльны. Как свидетельствуют распоряжения Толстого по министерству, в 1873 и 1878 гг. были приглашены более 100 австрийских, датских, прусских филологов славянского происхождения29. Привлечение "иноземных" ученых являлось одной из давних традиций российской культурной жизни, которая получила дальнейшее развитие в ходе учебной реформы. Заметим, что в общем числе учителей иностранцев было так немного, а на местах к ним проявлялось столько недоверия, что навязать массе российских педагогов свои приемы они были просто не в состоянии. Все богатство российской просветительской практики было задействовано в учебно-воспитательном процессе "толстовской" школы.
      Реформа потребовала от учителей преодоления сложившихся стереотипов не только содержания, но и методов преподавания. Министр потребовал обратить внимание на недопустимость послабления в оценке знаний на экзаменах, поскольку, настаивал он, снисходительность в таком вопросе развращающе действует на молодых, воспитывая в них поверхностность и кичливость. Подавляющее большинство экзаменов стало письменными, что обеспечивало контроль за усвоением материала и констатацию качества преподавания. Определялись условия допуска к экзаменам, подробно, до мелочей, расписывалась экзаменационная процедура.
      Молодые люди несли административную ответственность за поведение, оскорбляющее общественную нравственность, как то: курение на улице, хождение по тротуару с руками, опущенными в карманы и т.д. Новацию в школьном деле составило единство учебной и воспитательной работы, были введены нормы совмещения преподавательских и воспитательных должностей, а также институт классных наставников.
      Названные мероприятия способствовали установлению необходимой дисциплины, и доказательством именно такого их восприятия является тот факт, что с началом преобразований численность учебных заведений выросла, они оказались переполненным, ни родителей, ни учеников не пугали ни новые программы, ни строгая система письменных экзаменов.
      Деятельность МНП пользовалась в те годы обширной поддержкой. Учителя видели значительный смысл нововведений в направленности их на преодоление "непривычки учиться" и сетовали на то, что ряд печатных органов распространяет недоверие к новому образовательному устройству30. Многие годы господствовало утверждение о том, что классическое образование было внедрено в России вопреки общественному мнению. Однако, оно было далеко не однозначным, что и показала общероссийская педагогическая дискуссия рубежа 1850 - 1860-х годов. Большинство участников того обсуждения одобрили развитие различных типов образования. В таком направлении и развивалась реформа, имевшая как сторонников, так и противников, пробивавшая себе дорогу трудно, но настойчиво и последовательно, прежде всего, благодаря усилиям министра Толстого. Учебная реформа, которую он провел, вернула российское просвещение к его первоначальному общеевропейскому источнику и поставила образование в стране на европейский уровень.
      Министерство народного просвещения тех лет современники называли "паровым котлом". Толстовская "команда" отличалась инициативой, компетентностью, деловой собранностью: невозмутимо добродушный, всегда державший двери своего кабинета открытыми для всех, товарищ министра И. Д. Делянов; деятельные директора департамента, сначала И. О. Гирт, затем - М. Е. Брадке; автор проекта о всеобщем обязательном обучении председатель ученого комитета А. С. Воронов; редактор журнала министерства, сделавший издание действительно научным, А. И. Георгиевский. Все они неизменно характеризуются как добросовестные труженики и как люди несомненно честные. Соответствие высоким нормам порядочности лежало в основе оценки Толстым любой личности, как и в основе его собственного поведения, о чем свидетельствуют, в частности, многочисленные замечания о нем в заметках и дневнике академика А. В. Никитенко31.
      В избранных им ближайших сотрудниках министр поддерживал воодушевление и высокую работоспособность. Они знали о том, что он ценит их труды не только по официальным наградам, но и по самому искреннему к ним отношению. Вспоминая о Толстом, Георгиевский сказал о нем как о человеке в высшей степени откровенном, что в значительной степени облегчало все деловые отношения с ним. В общении с подчиненными Дмитрий Андреевич способен был сознаться, в чем оказался неправ, промахнулся или погорячился32. Многие знали, что именно имел в виду Георгиевский. Однажды министр вспылил и наговорил ему массу неприятного. Подчиненный отправил начальнику письмо о том, что не потерпит ничего подобного, а если тот не сочтет возможным обуздывать свои порывы, то им лучше расстаться. Первый шаг к примирению сделал глава ведомства, умножив симпатии к себе со стороны коллег. Происшедшее возвысило и авторитет Георгиевского, поскольку он существовал только службой, иных источников дохода не имел, но не покривил душой, рискуя потерять место.
      Толстой требовал от сотрудников исполнительности, при этом дорожил их временем и дозволял представлять бумаги в черновиках без переписки набело. Сам он подавал пример аккуратности, порядка в делах и рациональной экономии времени. Форму делового письменного общения как наиболее надежную и ясную он предпочитал пространным устным разговорам. Бумаги с мест он изучал самолично, а поскольку с годами у него ухудшалось зрение, то директор департамента в специальных депешах просил попечителей писать черными, а не белесыми чернилами.
      Как бы ни были объемны поступавшие к Толстому материалы (кроме документов, это были еще доставляемые курьерами огромные портфели жалоб и предложений, а в годы подготовки уставов - регламенты европейских учебных заведений и относящиеся к теме русские и зарубежные сочинения), он возвращал их к исполнению или рекомендательному использованию в день получения к вечеру, в крайнем случае, на другой день. Многочисленные пометки свидетельствовали о детальном ознакомлении с ними. У графа была привычка, которой сам он похвалялся, а недоброжелатели называли ее "толстовской манией": он терпеть не мог бумажных залежей на рабочем столе и "долгих ящиков" в работе с письмами, поэтому отводил им столько ежедневных часов, сколько требовалось.
      Назначенные министром дни приема никогда не отменялись. Любое деловое свидание, на каждое из которых он отводил очень короткое время, завершалось четким уяснением цели визита, сути изложенной просьбы и немедленным вынесением решения. В сложных ситуациях Дмитрий Андреевич называл посетителю дату получения резолюции в департаменте, причем указанный им срок соблюдался сотрудниками министерства неукоснительно. Его подчиненные знали, что предписания министра нельзя класть под сукно, а следует приводить их в исполнение с подробным о том отчетом.
      Толстой не славился общедоступностью и не слыл компанейским человеком, хотя в нем не было гордыни, высокомерия, натянутости. Смолоду любитель поболтать без устали, с воодушевлением и о чем угодно, он с возрастом старался доставлять себе это удовольствие как можно реже, избегал празднословия, стремился к деловой сосредоточенности. Будучи человеком экспансивным и впечатлительным, раскрывался таковым только в семейном кругу. К примеру, в 1871 г. накануне Пасхи, когда фельдъегерь привез рескрипт о награждении орденом Александра Невского, он тут же созвал семью и присутствовавших гостей, принялся всех целовать, потом немедленно полетел во дворец.
      Природную жажду общения с людьми граф с лихвой утолял в многочисленных служебных командировках. В течении 14-ти лет, когда судьбы русского просвещения находились в его руках, он в обязательном порядке, ежегодно, обычно ранней осенью, отправлялся с инспекционной поездкой в какой-нибудь учебный округ, объехав в итоге почти всю страну. Беседуя с сотнями людей в светских и духовных учебных заведениях, в разговорах с архиереями, губернаторами, предводителями дворянства, земскими деятелями, учителями и учениками, он поражал быстрыми находчивыми прямыми ответами, начитанностью, разносторонностью знаний, способностью вникнуть во все тонкости дела, вознести обильной похвалой толковых добросовестных, как и он, увлеченных делом. В собственную службу он вносил страстность увлечения, умел обаять наслаждением работой, как и приятной речью, отличным слогом. Любитель пеших прогулок, худощавый, легкий в движениях, наружности "весьма миньятюрной", русоволосый граф щеголял небольшими подкрученными усами и умением лихо поворачиваться на каблуках. Он вел себя просто и добродушно - "веселая, симпатическая личность"33. Собеседников располагало к нему его выразительное интеллигентное лицо с внимательными серыми глазами.
      Один из дней, проведенных министром в 1878 г. в Вятке, выглядел следующим образом34. С утра он пришел в мужскую гимназию к молитве перед учением и молился вместе с учениками. Затем присутствовал на уроках латинского языка у трех преподавателей, просматривал записи в ученических тетрадях, опрашивал гимназистов. Рассказывал при этом, что, будучи лицеистом, ежедневно занимался переводами из латыни, особенно из Цицерона, и убежден в незаменимости таких упражнений для выработки навыков правильной русской речи. После урока в седьмом классе он поручил директору Жеренскому привлечь одного из учеников, отличившегося ответами, к поступлению в Лейпцигскую семинарию. Потом Дмитрий Андреевич соучительствовал на уроках математики и языков русского, греческого, немецкого, французского. Похвалив учеников, учителей, гимназию в целом, он поспешил в уездное училище на уроки арифметики, русского языка, пения, чистописания. Далее беседовал с учителями и директором народных училищ, а также инспектировал училище для девиц духовного звания. Вечером отправился на чай по приглашению попечителя духовного училища купца Прозорова. На другой день купец объявил, что в честь почетного для него посещения он жертвует под городское училище дом ценою в 31 тыс. рублей. В последующие дни в Вятке Толстой проверял работу женской гимназии, а также земского училища для распространения сельскохозяйственных знаний и образования учителей, да еще неоднократно присутствовал на занятиях в мужской гимназии.
      В другом городе во время того же путешествия, в Сарапуле, он хвалил земство за предоставленное реальному училищу здание "в прекрасном местоположении" - на опушке сосновой рощи, а преподавателей-"реалистов" за самостоятельное выполнение учениками физических опытов. Тут же отчитывал дирекцию училища ввиду решительного игнорирования юношами форменных панталонов и стремления их выделяться разноцветными жабо. При посещении Сарапульской женской гимназии граф восхищался разумным усердным преподаванием и порицал учительниц в связи с тем, что, отвечая, воспитанницы в затруднительных ситуациях "прибегают к поднесению рук к губам", забывая о приличиях. В том году командировочный маршрут проходил, кроме названных городов Казанского учебного округа, через Нижний Новгород, Астрахань, Саратов, Самару, Симбирск, Казань, Кострому, Ярославль. Каждая подобная инспекционная поездка занимала полтора - два месяца. В населенных пунктах, где была гимназия, министр останавливался на 3 - 4 дня, в университетских городах - на неделю.
      Обращаясь к молодежи, Толстой неизменно призывал ее к политическому благоразумию и предостерегал от увлечения нигилистическими страстями: "Я знаю, что в ваши лета советов не любят, всякий молодой человек хочет узнать все по собственному опыту, но иногда эти опыты бывают очень горьки. Ребяческие бредни уничтожатся сами собой, но до тех пор могут наделать молодым много вреда... Популярности я не ищу, популярничанье презираю; ищу только вашей пользы, и признаюсь, буду весьма счастлив, если со временем, вспоминая о годах вашей молодости, и, перечисляя имена лиц, которые желали вам добра, вы причислите к ним и мое имя"35. Ввиду особенностей времени министерство Толстого, как и все ведомства тех лет, работало в контакте с МВД, вопросам политической благонадежности учащихся и учителей министр уделял постоянное внимание.
      В конце 1870-х годов, особенно весной 1880 г., когда Толстой вышел в отставку, либеральная печать активно развивала тему о том, что осуществленная им учебная реформа способствовала распространению нигилизма. Если десятью годами ранее ее обличали как "средство борьбы с нигилизмом и превращения молодых в смиренных обывателей", то теперь, напротив, обрушились на нее как на причину укоренения нигилизма. Стереотипным стало обвинение, предъявленное М. Стасюлевичем: "Реформа принесла страшный вред России... Она дала контингент революционной партии"36.
      Министр просвещения, в рамках его компетенции, видел решение вопроса в упорядочении внутренней жизни вузов, в пересмотре "головнинского" университетского устава, тем более, что обновленная средняя школа создала базу для усовершенствования высшего образования по тому же образцу, прусскому, считавшемуся в мире наиболее совершенным. Работа над проектом устава завершилась в МНП в 1875 году. Подготовленный документ предполагал отмену университетской "автономии", подчинение вузовской жизни министерским учебным программам, государственным экзаменам, и способен был утвердить в молодежной среде авторитет науки, знания, серьезного учения, и, в конечном итоге, приоритет созидания. Толстой неоднократно сообщал великому князю Константину Николаевичу о желании императора провести проект через госсовет, но каждый раз, услышав возражения, вынужден был соглашаться на отсрочку до будущей сессии. Позиция великого князя в университетском вопросе создавала ему поддержку определенной части профессуры, которая охотно сотрудничала в либеральной печати. Новый устав университетов был введен в действие только в 1884 г., и Толстой, тогда уже в другой должности, сделал для этого все от него зависевшее.
      В либеральной историографии отставка Толстого в самый разгар "диктатуры сердца" представлена как прямое следствие всеподданнейшего доклада М. Т. Лорис-Меликова с осуждением "раздражающего" учащихся жесткого курса МНП. Молва твердила о том, что Толстым "пожертвовали" для успокоения молодежи. Однако, Катков неоднократно, в частности, в докладной записке 1881 г. Александру III, называл действительной причиной отставки промедление министра с проведением через госсовет нового университетского устава, недостаточную напористость его в этом вопросе37. На ту же причину указывал "Русский Вестник" в статье о Толстом 1889 года. Аналогичный взгляд выражен в мемуарах члена ученого комитета МНП профессора В. М. Флоринского и в книге Е. М. Феоктистова38, главы цензурного ведомства в 1880-е годы.
      Внешне отставка выглядела следующим образом. К 25-летию царствования Александра II все министры получили награды, кроме Толстого. Дмитрий Андреевич расценил этот факт как предложение удалиться от дел и немедленно подал соответствующее прошение, которое было удовлетворено одновременно, в соответствии со сложившейся традиций, с назначением бывшего министра членом госсовета. Отставка не повлияла на его материальное благополучие, он получил хорошее содержание, а кроме того, 10 имений, принадлежавших его семье, давали стабильный доход39.
      С детства влюбленный в деревенскую жизнь, он радовался возможности погрузиться в нее теперь спокойно, без больших перерывов. Здоровье его, уже почти 60-летнего, требовало перемены обстановки и хорошего отдыха. На рабочем столе домашней библиотеки дожидалась графа начатая рукопись нового труда "Люди екатерининского времени". Отставку он пережил спокойно, забавляясь радостью семейства, наконец-то заполучившего его в свои объятия.
      Вскоре грянуло потрясшее Россию событие 1-го марта 1881 года. Последовал Манифест 29 апреля, почти полная смена кабинета министров, отставка великого князя, председателя госсовета, но только назначение Толстого 30 мая 1882 г. на должность министра внутренних дел окончательно убедило сограждан в перемене политического курса. Основой кадровых перемен того времени были "не происки консервативной партии, которые чаще всего видят исследователи, а вполне обычная смена одного правительства на другое, свершаемая по желанию монарха и исходившая из избранного им внутриполитического курса и государственного устройства"40. В обновленном правительстве соединились усилия представителей политического консерватизма, достигшего в 1880-е годы своего "апогея"41, и реформаторов либерального толка - К. П. Победоносцева, Д. А. Толстого, Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградского, С. Ю. Витте и др.
      Дмитрий Андреевич принялся за новое для него дело с обычной, всегда отличавшей его, энергичной деловитостью. В первый месяц назначения на место графа Н. П. Игнатьева он даже принимал просителей в собственном доме на Моховой, и в назначенные дни две обширные "залы", передняя и вестибюль наполнялись массой самых разных людей. Возрастанию популярности Толстого способствовала его репутация государственника, человека Веры, порядка и твердой власти, что пришлось ко времени, поскольку убийство Александра II воспринималось монархической Россией как кульминация либерального "запоя" прежних лет, как стыд и вина всех, Божий суд и предостережение.
      Против различных направлений политической Смуты были направлены мероприятия нового министра, относившиеся к делам печати. Все цензурные учреждения он объединил в ведомстве МВД (закон 26 апреля 1883 года). Особое совещание в составе министров внутренних дел, народного просвещения, юстиции и обер-прокурора Св. Синода получило право прекращать или приостанавливать без указания срока всякое повременное издание, признанное вредным для общества. Временные правила были утверждены 27 августа 1882 года. Решение вызревало почти полтора года, еще Лорис-Меликов в докладной записке Александру III от 16 марта 1881 г. предлагал временно прекратить издание газет "Молва", "Санкт-Петербургские Ведомости" и предупредить "Русский курьер" ввиду их "крайнего либерализма": "Я осведомился, что на завтрашний день в некоторых редакциях снова запланированы статьи, вредные в настоящее тревожное время". Александр III заметил на полях: "Давно пора было. Газеты я оставил у себя"42. Огульная политическая критика, ставшая обыкновением в предыдущие десятилетия, после свершившегося цареубийства выглядела неуместной, порой - подстрекательской.
      Из других вопросов, касавшихся ведения МВД, Дмитрий Андреевич наибольшее внимание уделял обсуждавшейся уже несколько лет реформе местного самоуправления. Отлично знавший деревенскую жизнь, он из всей совокупности пересмотренных Кахановской комиссией действующих узаконений выдвинул на первый план реформу по крестьянским делам. Проект "Положения о земских участковых начальниках, съездах их и губернских присутствиях" предусматривал восстановление в измененном соответственно "современным потребностям" виде должности мировых посредников. Министр обосновывал нововведение необходимостью устранить самое болезненное для населения следствие предыдущих установлений - "отсутствие близкой к народу власти" и фактический переход ее к людям "пришлым", по роду прежней деятельности не имевшим достаточного представления о деревенских нуждах. Сущность другой реформы - земских учреждений, губернских и уездных, сводилась к введению земств в общую систему государственного управления, чтобы они не являлись обособленной силой, противостоящей правительству, а содействовали общему ходу дел по местному хозяйственному управлению. В основание обеих реформ было положено начало единства власти, все местные учреждения мыслились как правительственные, находящиеся в связи с центральной властью43.
      Проекты реформ рассматривались Особым совещанием под председательством князя Гагарина и поступили на обсуждение госсовета в начале 1887 и 1888 годов. Окончательное их утверждение, как и закона о крестьянских переселениях, состоялось уже после смерти Толстого. Проект закона о крестьянских переселениях был опубликован 13 июня 1884 г. после проведения его через госсовет. Законодательство по этому вопросу стало актуальным со времени отмены крепостного права, особенно, с переходом значительной части крестьян на выкуп, когда началось самочинное передвижение бывших крепостных в Сибирь. Правила 10 июня 1881 г. разрешали переселение с санкции министров внутренних дел и государственных имуществ, что создавало большую волокиту. "Толстовский" проект предполагал выдачу разрешений одним только МВД. Переселенцам назначались денежные и натуральные пособия, кроме того, на первые три года они освобождались от всяких податей и воинской повинности, а в последующие три года подати сокращались вдвое. Из других установлений, касавшихся различных сторон сельского быта, при жизни Толстого обсуждались и были утверждены законы "О порядке учреждения сельских банков и ссудо-сберегательных касс" (25.I.1883 г.), "О порядке семейных разделов в сельских обществах, где существует общинное землепользование" (18.III.1883 г.), "О порядке найма на сельхозработы" (12.VI.1886 года).
      Умер Толстой в несколько дней. Он занемог в среду 19 апреля 1889 года. Начавшееся воспаление легких обострило сердечную недостаточность, которой граф страдал в последние годы жизни. Во вторник 25-го было объявлено о смерти его от паралича сердца. По завершении прощальной траурной церемонии в Петербурге гроб был препровожден в имение Маково Рязанской губернии и захоронен в семейном склепе. Общественное мнение дождалось смерти Толстого, чтобы назвать его великим русским государственным человеком. "Новое время" утверждало, что все его преобразования, в сущности, весьма разумны и целесообразны. Газета "Санкт-Петербургские Ведомости" отозвалась о нем, как о человеке глубокого ума и сильного характера, отметив, что натура его, несомненно, принадлежала к таким, из которых при благоприятных обстоятельствах "вырабатываются Бисмарки". Вся пресса с редким единодушием высказалась по поводу кончины министра внутренних дел, достойно оценив его попечение о благе России, только "Вестник Европы" припомнил покойному и "жесткость" учебной реформы, и "постоянно действующие Временные правила" о печати. В посмертных отзывах всех изданий цитировалась телеграмма императора вдове: "...Такого преданного, благородного и стойкого человека и сотрудника заменить трудно"44.
      Толстого называли энергичным и сильным борцом за русские государственные начала, признававшего неизменной основой своих убеждений принципы русского бытия - Православие, Самодержавие, Народность. Признание получила целостность его воззрений, честность в мыслях и действиях. Так называемая политика высших бюрократических отношений была ему совершенно чужда, во всяком вопросе он выступал с твердо обозначенными целями, никогда их не маскируя, не пробуя провести одно под видом другого.
      Примечания
      1. РУММЕЛЬ В. В., ГОЛУБЦОВ В. В.. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 1 - 2, СПб. 1886 - 1887. Т. 2, СПб. 1887, с. 487, 515; ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской Империи. 1802 - 1917. СПб. 2001, с. 659; ФЕДОРЧЕНКОВ В. И. Императорский Дом. Выдающиеся чиновники. Т. 2. Красноярск. 2003, с. 444.
      2. МАТВЕЕВ Д. А. Записки. Рождение Империи. История России и дома Романовых в мемуарах современников. М. 1997, с. 370.
      3. Русский Архив. Т. 2. 1885, с. 40.
      4. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 231, оп. 33, д. 42, л. 9.
      5. Памятная книжка Императорского Александровского Лицея на 1866 год. СПб. 1886, с. 58.
      6. ТОЛСТОЙ Д. А. Речи и статьи. СПб. 1876, с. 13. Наиболее многочисленны сочинения Толстого того времени, когда он являлся (с апреля 1882 г.) президентом Академии наук: в 1885 г. - "Академическая гимназия в XVIII столетии", в 1886 г. - два исследования в 38 томе Академического сборника отделения русского языка и словесности "Академический университет в XVIII столетии", "Взгляд на учебную часть в России в XVIII столетии до 1782 г.". Толстой подготовил к публикации многие исторические материалы с собственными предисловиями.
      7. ФЕОКТИСТОВ Е. М. За кулисами политики и литературы. 1848 - 1891. Л. 1929, с. 164.
      8. Петрашевцы. Сборник материалов. Т. 3. М. -Л. 1928, с. 208.
      9. ТОЛСТОЙ Д. А. Речи и статьи, с. 49.
      10. Извлечение из Всеподданнейшего отчета Обер-прокурора Святейшего Синода по Ведомству православного исповедания за 1866 год. СПб. 1867, с. 99, 100.
      11. ТРУБАЧЕВ С. С. Труды графа Д. А. Толстого. - Исторический Вестник, 1889, июнь, с. 659.
      12. Извлечение из Всеподданнейшего отчета Обер-прокурора Святейшего Синода по Ведомству православного исповедания за 1875 год. СПб. 1876, с. 7.
      13. Полный свод законов (ПСЗ). Собр. 2-е, XVI, N 43298.
      14. Русский Архив, 1898, N 11, с. 433.
      15. Извлечение из Всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1874 год. СПб. 1876, с. 112; Извлечение из Всеподданнейшего отчета министра народного просвещения за 1875 год. СПб. 1877, с. 116.
      16. ОСТРОГОРСКИЙ А. Низшие учебные заведения. Нижний Новгород, 1894, с. 13; ЧЕХОВ Н. В. Народное образование в России с 60-х годов XIX века. М. 1912, с. 100.
      17. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 371, оп. 1, д. 2, л. 7.
      18. Замечания на проект Устава общеобразовательных учебных заведений. СПб. 1862.
      19. ПСЗ. Т. XLVI, N 49744, XLVII, N 50854.
      20. СТАСЮЛЕВИЧ М. М. Черный передел реформ императора Александра II. Берлин. 1882; Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 677, оп. 1, д. 556, л. 36.
      21. ГАРФ, ф. 667, оп. 1, д. 556, л. 62.
      22. Русская Старина, 1891, февраль, с. 395 - 405.
      23. ГАНЕЛИН Ш. И. Очерки по истории среднего образования в России во второй половине XIX в. Гимназия и учебный процесс в ней. Докт. дисс. Т. 1. Л. 1947, с. 68.
      24. ТОЛСТОЙ Д. А. Речи и статьи, с. 1, 2, 6, 7, 49.
      25. ГР. ДЖАНШИЕВ. Эпоха великих реформ. СПб. 1907, с. 520, 521, 522.
      26. ОР РГБ, ф. 169, оп. 25, д. 6, л. 5.
      27. ШМИД. Е. История средних учебных заведений в России. СПб. 1878, с. 669; КАМОСКО Л. В. Политика правительства в области среднего образоваия в 60 - 70-х гг. XIX века. Автореф. канд. дисс. М. 1972, с. 16.
      28. АЛЕШИНЦЕВ И. Сословный вопрос и политика в истории наших гимназий в XIX веке. СПб. 1908, с. 67, 68, 71, 76, 80, 86.
      29. Сборник постановлений и распоряжений по гимназиям и прогимназиям ведения Министерства народного просвещения. СПб. 1874. Т. V, с. 420. Т. VII, с. 212; БУЛГАРИН Ф. Воспоминания. М. 2001, с. 624.
      30. ЦИАМ, ф. 317, оп. 1, д. 64, л. 66.
      31. НИКИТЕНКО А. В. Записки и дневник. Т. 2. М. 2005, с. 315. Т. 3, с. 106, 113, 121, 137, 138.
      32. Журнал министерства народного просвещения, 1889, июль, с. 264.
      33. Исторический Вестник, 1910, декабрь, с. 881, 879. Путешествие министра народного просвещения по южным губерниям осенью 1875 г. Вильна. 1876, с. 31.
      34. Русская Старина, 1891, апрель, с. 197 - 206.
      35. ТОЛСТОЙ Д. А. Речи и статьи, с. 11.
      36. СТАСЮЛЕВИЧ М. М. Ук. соч., с. 41.
      37. ОР РГБ, ф. 120, карт. 46, 1881 год, N 6, л. 25.
      38. Русский Вестник, 1889, июль, с. 264 - 265; В. М. ФЛОРИНСКИЙ. Заметки и воспоминания. - Русская Старина, 1906, июнь, с. 586; Е. М. ФЕОКТИСТОВ. Ук. соч., с. 184.
      39. Все имения были расположены "гнездом" в Михайловском уезде Рязанской губернии, большинство из них принадлежало супруге Толстого. Имение Маково, купленное в 1870 г., служило своеобразным административным центром всех владений семьи, а также ее "резиденцией". Исследователь, приведший эту справку, написал о доходах Толстого, его благотворительной деятельности и заметил о нем: "Все же он не был представителем типа отсталого хозяина". - См.: СЕЛИВАНОВ А. З. Организация и хозяйственный строй пореформенного имения помещика Рязанской губернии. Граф Д. А. Толстой как хозяин и помещик. Рязань. 1928, с. 5, 33.
      40. НОВИКОВ А. В. Российские консерваторы (М. Н. Катков, Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев) и самодержавие (середина XIX - начало XX века). М. 2002, с. 73.
      41. Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М. 2000, с. 423.
      42. ГАРФ, ф. 677, оп. 1, д. 533, л. 1, 1 об.
      43. Общий обзор деятельности министерства внутренних дел за время царствования Императора Александра III. СПб. 1901, с. 18 - 28.
      44. Вестник Европы. 1889, июнь, с. 783 - 785; Наблюдатель. 1889, N 6, с. 49 - 60; Граф Дмитрий Андреевич Толстой. СПб. 1889; ЖДАНОВИЧ Л. Памяти Дмитрия Андреевича Толстого. Чернигов. 1889.