Sign in to follow this  
Followers 0

Зырянов П. Н. Николай Николаевич Муравьёв-Амурский

   (0 reviews)

Saygo

Зырянов П. Н. Николай Николаевич Муравьёв-Амурский / Вопросы истории. - 2008. - № 1. - С. 22-46.

В анналах русской истории Муравьёвы появляются при Петре I, но видной роли не играют. Более ранние сведения о них достаточно легендарны. Считается, что основатель их рода - крещеный татарский мурза Василий Аляповский. Внуки его Иван и Осип получили прозвания Муравей и Пуща. От них произошли известные дворянские роды Муравьёвых и Пущиных. Около 1500 г. великий князь Иван III переселил их из Рязанской земли в Новгородскую1.

"Эра Муравьёвых" начинается с Екатерины II. У правнука легендарного Ивана Муравья, Федора Максимовича Муравьёва, были сыновья Феоктист и Пимен. К роду Пимена Федоровича принадлежал, среди прочих, Степан Воинович Муравьёв, флотский лейтенант, первый среди русских моряков прошедший от Архангельска к Обской губе. Его сын Назарий Степанович был гражданским губернатором в Архангельске, а внук, Николай Назарьевич (1775 - 1845), отец будущего графа Амурского, был человеком многосторонних интересов и необыкновенной судьбы. Свою службу Николай Назарьевич начинал в Горном корпусе и, словно предвосхищая судьбу своего старшего сына, побывал на заводах в Нерчинске. Затем перешел во флот, где прослужил 10 лет. С 1803 г. Николай Назарьевич на службе в Министерстве народного просвещения, а через несколько лет вышел в отставку и поселился в новгородском имении. Не усидев долго в родовом имении, Николай Назарьевич, по предложению новгородского губернатора Н. И. Сумарокова, занял у него должность вице-губернатора. В Крестецком уезде той губернии находилось село Грузино - имение графа А. А. Аракчеева, с которым не поладил Сумароков, а новый вице-губернатор, напротив, быстро с ним подружился, став вскоре губернатором. Николай Назарьевич после 4-летнего губернаторства в царствование Николая I пошел еще выше: сенатор, статс-секретарь и управляющий Собственной его императорского величества канцелярией.

Николай Назарьевич был дважды женат - на Е. Н. Мордвиновой и Е. А. Моллер (обе - дочери морских министров) и имел в общей сложности 17 детей. Многие из них умерли малолетними, так что осталось шестеро: три сына от первого брака и три дочери от второго2.

Первая жена, Екатерина Николаевна, была дочерью адмирала Н. С. Мордвинова, известного государственного деятеля. Уважаемый в обществе человек, он отличался независимостью мнений. Среди членов Верховного уголовного суда он был единственным, кто отказался подписать смертный приговор декабристам. Известно адресованное ему стихотворение А. С. Пушкина, который сравнивал старого адмирала с седым утесом, недвижно стоящим среди волнующегося моря3. 11 августа 1809 г. у Николая Назарьевича и Екатерины Николаевны родился первенец, которого назвали в честь отца и деда - Николаем.

"Доблестный воин, прошедший строгую школу николаевского времени, мудрый администратор и патриот, Муравьёв является лицом выдающимся, как по своим заслугам, так и свойствам своего чисто русского самобытного характера. Неутомимый труженик, одаренный умом государственным, необыкновенной энергией и предприимчивостью, он постоянно руководился мыслью быть полезным государю и Отечеству", - так он характеризуется в Русском биографическом словаре4.

Среди биографических работ о Муравьёве-Амурском (список их невелик) выделяется двухтомный труд И. П. Барсукова, вышедший в 1891 году. Барсуков, историк правого направления, был приглашен группой друзей и родственников покойного уже тогда графа написать (вернее - составить) его биографию по имеющимся у них материалам. Биография действительно выдержана в строго правом духе. Свидетельства со стороны либералов и демократов почти не используются. Видимо, автор и не вел самостоятельных поисков. Однако личность Муравьёва-Амурского явно не втискивается в заданные рамки, и между авторским текстом и обильно цитируемыми документами, вышедшими из-под пера его героя, нередко возникают несоответствия и скрытая полемика. Второй том биографии состоит из писем и записок Муравьёва, посылавшихся на "высочайшее" имя или же министрам и другим видным государственным деятелям.

В советское время о Муравьёве-Амурском вспомнили лишь однажды. В 1946 г. в Хабаровске вышла брошюра М. Г. Штейна, в коей он характеризовался как "талантливый государственный деятель", входивший в число "тех русских патриотов, которые своим трудом и энергией прокладывали для России новые пути"5.

Изменение приоритетов в постсоветские времена позволило Муравьёву-Амурскому лишь отчасти выйти из забвения. Почему-то укоренилось мнение, что он был "местным деятелем", а потому им должны заниматься местные историки. Кое-что они делают. В 1997 г. во Владивостоке вышла научно-популярная книга М. А. Кутузова "Дело жизни", основанная на материалах Барсукова и сохранившая его антилиберальные тенденции.

Гораздо более основательный и глубокий биографический труд о Муравьёве-Амурском принадлежит Н. П. Матхановой, автору книги о генерал-губернаторах Восточной Сибири середины XIX века. Центральное место в монографии занимает глава о Муравьёве-Амурском, написанная на основе широкого круга источников, в том числе архивных. Основное внимание в ней уделяется сибирскому периоду жизненного пути Николая Николаевича.

Каждый, кто пишет о Муравьёве-Амурском, неизбежно сталкивается с главным вопросом: почему так неожиданно рано оборвалась его карьера? Отвечая на этот вопрос, Матханова указывает прежде всего на утрату Муравьёвым-Амурским доверия в верхах. А далее она пишет: "Начав свою деятельность в Сибири как представитель центральной власти в ее постоянном противостоянии поползновениям к самостоятельности со стороны провинциальной элиты, Муравьёв к концу своего управления превратился в представителя интересов региона. Возможно, именно это и предопределило неизбежность его ухода с политической сцены". В то же время автор справедливо отвергает домыслы, будто Муравьёв задумывал отделение или какое-то серьезное обособление Сибири от России6.

Разумеется, отстаивание интересов Сибири как региона - это вовсе не сепаратизм. Но существует ли столь резкая грань между "ранним" генерал-губернаторством Муравьёва и "поздним", чтобы можно было их противопоставлять? Матхановой не удалось найти такую грань, и думается, что подобная постановка вопроса носит искусственный характер.

Н. П. Матханова, кроме того, подготовила сборник воспоминаний о Муравьёве-Амурском, состоящий из опубликованных и отчасти ранее неопубликованных архивных источников7. При этом автор сборника испытывает острый недостаток архивных документов, так как иркутский пожар 1879 г. уничтожил многие материалы, хранившиеся по месту последней службы Муравьёва-Амурского. Позднейший его архив, судьба которого неизвестна, остался за рубежом. Так что основным источником к биографии графа остаются печатные материалы: воспоминания, письма, статьи в периодической печати и, не в последнюю очередь, - Полное собрание законов Российской империи.

amursky-n-n.thumb.jpg.4e9837f2876f98beb4

amursky-zhena.thumb.jpg.797c38f0587b5549

Н. Н. Муравьев с женой Екатериной Николаевной (Катрин де Ришемон до принятия православия)

amursky.thumb.jpg.554d8a810372217cd7f0c9

korsakov.jpg.eeae13b4de3dae93364e4aeb41c

Михаил Семенович Корсаков

nevelskoy.thumb.jpg.2c302fe2f9acdee099eb

Геннадий иванович Невельской

treaty.thumb.jpg.4913a34861ee204e1ee4f85

Территории, которые принес России сначала Айгунский договор 1858 года, затем Пекинский договор 1860 года

pamyatnik.thumb.jpg.1377a99fb843d4659fef

Памятник Н. Н. Муравьеву-Амурскому в Хабаровске

В письме матери Николая Николаевича, Екатерины Николаевны, к свекрови, описывается ее жизнь в усадьбе с малыми детьми: "Детушки наши гуляют в саду. Николушка роется лопаточкою и что-то садит, а Валерочку8 возят в колясочке... Валерочка говорит "мама" и "баба" и страх как брата своего любит, который его точно бережет и забавляет; я растаю всегда, когда вижу их вместе". И впоследствии, во взрослой жизни, Николай и Валериан старались держаться вместе. Служить, правда, пришлось в разных местах, но они постоянно переписывались и были заодно. Младший брат, Александр, переживший обоих, был с ними не столь близок. Екатерина Николаевна, истощенная частыми родами, умерла, когда старшему сыну не было и 10 лет9.

После смерти матери братья были отданы в частный пансион Годениуса для подготовки к поступлению в университет. Маленький Николушка не выделялся среди сверстников ни ростом, ни силой. Однако он должен был чем-то выделиться - недаром же он родился под созвездием Льва. И способ был найден. Много лет спустя, уже в отставке, Муравьёв-Амурский рассказывал племяннику, что не раз и не два проделывал он одно и то же: в прихожей, где учителя оставляли свои зонтики, выбирал самый большой из них, залезал на крышу одноэтажного здания пансиона и прыгал вниз с зонтиком, как с парашютом, на виду у своих товарищей10. Никто из них не решился повторить эту опасную проделку.

Учение в пансионе продолжалось бы и далее, а впереди маячил университет. Но вмешался Александр I. В 1802 г. он преобразовал Пажеский корпус в учебное заведение, оставив на пажах церемониальные обязанности при дворе. Первое время государь очень заботился о новом учебном заведении. Подыскал для него отличное здание - бывший дворец графа М. И. Воронцова. В 1811 г. император сам экзаменовал камер-пажей11, но потом вдруг невзлюбил Пажеский корпус. Тогда-то он и посоветовал Николаю Назарьевичу отдать в корпус двух его сыновей. "Высочайшими" советами пренебрегать не следовало. Впереди для братьев теперь вместо учебы в университете вырисовывалась военная карьера. Считалось, что выпускник Пажеского корпуса может по своему желанию идти в любой гвардейский полк.

В 14 или 15 лет Муравьёв был произведен в камер-пажи и назначен к великой княгине Елене Павловне, жене Михаила Павловича, младшего брата царя. Своего пажа она была старше всего на 2 - 3 года, и между ними сложились дружеские отношения. Покровительство Елены Павловны сыграло в жизни Муравьёва большую роль. Но оно не означало покровительства ее мужа. Братья царя, Николай и Михаил, считали пажей избалованными мальчишками и неохотно принимали в полки12, состоявшие под их началом13. Много лет спустя, уже в Сибири, декабрист Г. С. Батеньков говорил в частной беседе, что Н. Н. Муравьёв знал о готовящемся выступлении на Сенатской площади14. Впрочем, в дни междуцарствия, накануне выступления, в Петербурге об этом не знал разве что глухой. После разгрома декабристов Муравьёв испытывал постоянную тревогу и чувствовал себя неуверенно - среди заговорщиков было много его родственников. Однажды, по его словам, во время фамильного обеда он, как обычно, стоял за стулом Елены Павловны. По другую сторону стола сидел Николай, ставший уже царем. Ему принесли бумагу, которую он прочитав, передал императрице Александре Федоровне. Она воскликнула: "Опять Муравьёв!" Николай предостерегающе показал ей глазами на пажа, стоявшего за стулом его невестки. Юный Муравьёв перехватил этот взгляд и понял, что в бумаге сообщалось об аресте еще одного его родственника15. Елена Павловна, несомненно, тоже поняла, на кого указывал государь, но от своего пажа не отказалась.

Выпуск 1827 г. в Пажеском корпусе состоял из 33 человек. Среди них было пять князей, два графа и один барон. Возникает вопрос, не с пажеских ли лет появилась у Муравьёва отмечавшаяся мемуаристами глубокая неприязнь к аристократам, всячески подчеркивающим свою знатность, к богачам, кичащимся своим состоянием? Если это так, то он мог быть доволен: заняв в списке первое место, он, выходец из небогатой дворянской семьи, утер нос этим зазнайкам. Кстати говоря, никто из выпуска, кроме него, в дальнейшем ничем не отметился16.

Н. Н. Муравьёв был произведен в прапорщики и направлен в лейб-гвардии Финляндский полк. Туда же назначили еще трех его товарищей из верхней части списка. В Преображенский, Семеновский и Измайловский полки не попал никто. Видимо, для пажей вход туда был по-прежнему закрыт, и для Михаила Павловича не имело значения то, что Муравьёв состоял при его жене. В 1828 г. был выпущен из корпуса и Валериан.

Жизнь гвардейского офицера в столице была связана с большими расходами, а как раз в это время материальное положение Николая Назарьевича сильно пошатнулось. В мае 1827 г., в связи с производством старшего сына в офицеры, он выслал ему 100 руб. "на штиблеты и в запас" и письмо с наставлениями, в коем, между прочим, говорилось: "Не стыдись показаться недостаточным в кармане. Ничего нет возвышеннее, как сердцем быть богатее своего кармана!"17. На какое-то время от проблем, связанных с денежными затруднениями, юного Муравьёва освободила начавшаяся в апреле 1828 г. война с Турцией.

Финляндский полк выступил в поход 3 апреля. Манифест об объявлении войны (14 апреля) застал его в пути. Когда подошли к Дунаю, русская армия была уже на другом его берегу. 27 июня Финляндский полк переправился через реку в нижнем ее течении, близ крепости Исакчи, и вдоль берега Черного моря двинулся к осажденной крепости Варна.

16 сентября прапорщик Муравьёв первый раз в жизни принял участие в "жарком деле" - на высотах Южной стороны крепости. День был действительно жаркий - до 40 градусов. Отряд генерала К. И. Бистрома должен был отразить наступление 25-тысячного турецкого корпуса под начальством паши Омер-Врионе, который хотел прорваться на выручку Варне. Запомнилась первая граната, которая, шипя, разорвалась перед строем, никого не задев. Впереди гарцевала неприятельская кавалерия, осторожно приближаясь. И когда стали уже различимы отдельные всадники, генерал скомандовал: "Начинай, ребята!" Затрещали ружья, грохнула артиллерия. Сражение продолжалось семь часов. Турецкие атаки были отбиты и неприятель не прорвался к крепости18. Варна сдалась 29 сентября. Русские войска, во главе с Николаем I, под звуки марша, с распущенными знаменами, вошли в город через проломы в крепостных стенах. Болгары становились на колени перед русским царем и его войском и кричали: "Братья, братья!".

После взятия Варны Финляндский полк был отправлен на родину. Муравьёв в это время заболел, а когда выздоровел, то не захотел возвращаться в Россию до окончания войны. Причин, как видно, было две: желание военных подвигов и нежелание жить в столице с пустым карманом. Произведенный в подпоручики, он был назначен адъютантом к генерал-лейтенанту Е. А. Головину, военному губернатору Варны. Евгений Александрович нового своего адъютанта отправил на эскадру к десантным войскам.

По возвращении в Варну он был вновь отослан - теперь в действующую армию. 30 мая участвовал в генеральном сражении близ деревни Кулевичи, между Варной и Шумлой. 40-тысячная армия великого визиря Решид-паши была разбита. На следующий день сражение продолжилось под стенами Шумлы, были взяты три редута, причем во время штурма последнего из них Муравьёв был в числе первых, бросившихся в ров и взбежавших на вал. Он был награжден за это орденом св. Анны 3-й степени.

Шумлу, однако, тогда взять не удалось. Оставив около нее блокирующий отряд, главные силы русской армии двинулись за Балканы. Муравьёв вернулся в Варну, где заболел "валахской язвой" (разновидность тифа). Пока лежал в лазарете, Головин был назначен военным губернатором Румелии с резиденцией в Бургасе. Муравьёва, явившегося к нему, он больше никуда не отсылал19. Видимо, генерал убедился, что его адъютант - юноша отважный и трудностей не боится. В апреле 1830 г. они вместе вернулись в Петербург, причем Муравьёв - уже в чине поручика.

Пребывание в столице оказалось недолгим. В Польше началось восстание, и 26 декабря Финляндский полк отправился в новый поход. В феврале 1831 г. он вступил в пределы Польши. Несколько месяцев прошло в преследовании отдельных отрядов мятежников и в мелких стычках, а 15 мая Муравьёв был вновь назначен адъютантом к генералу Головину. Поручик Муравьёв в ходе боевых действий выполнял разнообразные задания: выезжал на дальние рекогносцировки, несколько раз отвозил к неприятелю письма пленных - это тоже был вид разведки. Однажды, когда фельдмаршал И. Ф. Паскевич уже начал штурмовать Варшаву, он съездил парламентером в штаб вышедшего из польской столицы корпуса. По существу это была обоюдная разведка - обе стороны пытались "прощупать" друг друга. И неслучайно Головин послал в польский штаб именно Муравьёва, хотя он был легко ранен в недавнем бою. Муравьёв уже имел опыт общения с польскими генералами, некоторые из коих воевали еще под знаменами Наполеона. Во время беседы Муравьёв заметил немногословного господина с проседью в курчавых волосах, холодным взглядом и надменным выражением лица. По той предупредительности, с коей все к нему обращались, Муравьёв понял, что это Адам Чарторыйский, бывший когда-то близким другом и соратником Александра I, а совсем недавно - главой польского Национального правительства. Эта встреча происходила 26 августа, а вечером Варшава пала. Разрозненные части польских войск поспешили к австрийской и прусской границам, чтобы за их чертой сложить оружие20.

В ходе кампании Муравьёв ни разу не побывал ни в Варшаве, ни в других крупных польских городах. Зато, постоянно находясь в движении по большим и малым польским дорогам, он достаточно насмотрелся на сельскую, "проселочную" Польшу, выучил польский язык и на всю жизнь сохранил убеждение, что "народ польский ... никогда не был и не будет нам враждебен"21.

В конце 1832 г. Муравьёв получил чин штабс-капитана, а в феврале 1833 г. вышел в отставку. Николай Назарьевич, чьи дела совсем пришли в упадок, выхлопотал в аренду казенное имение Стоклишки в Виленской губернии, и молодой отставник взялся его наладить. "Похозяйничай, - сказал Головин, с сожалением отпуская адъютанта, - узнай из опыта, что и в частном быту не всегда покоятся на розах и что безгорестное состояние не есть доля человека на земном поприще"22.

Много лет спустя местные жители еще помнили недолгого арендатора, который ездил верхом по полям, не считаясь с дорогой, а как ему ближе. Муравьёва всегда сопровождала большая собака. Если встречалась речка, он не искал брода, а прямо в нее въезжал - правда, до другого берега всем троим иногда приходилось добираться вплавь - хозяину, лошади и собаке. В Стоклишках Николай Николаевич нашел родник, которым потом пользовались местные жители. Подружился Муравьёв и с окрестными польскими помещиками23. Однако, поднять имение не удалось, и Николай Николаевич весной 1838 г. вернулся к Головину, став офицером для особых поручений в чине майора.

Как и многих других русских офицеров того времени, Муравьёва не обошла Кавказская война. Головина назначили командующим Отдельным Кавказским корпусом, и Николай Николаевич, выполняя его поручения, уходил вместе с военными экспедициями далеко в горы Дагестана, участвовал в боях, тактично и умело вел переговоры со старейшинами аулов24. 16 июля 1839 г. Муравьёв, уже в чине подполковника, участвовал в штурме аула Ахульго, где укрывался Шамиль. Штурм окончился неудачей и стоил больших жертв - 156 убитых и 719 раненых, в числе коих оказался и Муравьёв. Пуля попала в правую руку, раздробила одну кость и повредила другую. Несколько месяцев он провел в лазарете в Тифлисе. Но и после выписки рана сильно беспокоила. Тремя средними пальцами правой руки Муравьёв в это времени не владел - пришлось учиться писать левой рукой25.

Осенью 1839 г. Д. А. Милютин, в будущем военный министр, а тогда - штабс-капитан, побывал в Тифлисе. В свободное время встречался он со старыми своими друзьями. "Чаще всего бывал я у Н. Н. Муравьёва, - вспоминал он, - человека развитого, живого, вместе с тем честолюбивого, с некоторым влиянием на генерала Головина, у которого он был в большой милости"26. Другой сослуживец Муравьёва, Г. И. Филипсон, утверждал, что Муравьёв, будучи искренне предан Головину, "служил ему пером и головою", был у него правой рукой и имел на него "огромное влияние". "Между товарищами он казался добрым малым, - вспоминал Филипсон, - любил дружескую беседу за бутылкою вина; но, проведши так всю ночь, он мог целый день работать пером".

Филипсон был с Муравьёвым в неровных отношениях, но в воспоминаниях старался быть объективным. "Господствующими страстями Н. Н. Муравьёва, - писал он, - были честолюбие и самолюбие. Для их удовлетворения он был не всегда разборчив на средства. Малого роста, юркий, с чертами лица некрасивыми, но оригинальными, он имел бойкие умственные способности, хорошо владел пером и был хорошо светски образован". Кем-то было замечено, что выходцы из старинных дворянских родов удивительным порой образом напоминают свою фамилию. Если Булыгин - то флегматичный и малоподвижный. Если Муравьёв - то маленький, юркий, неутомимый. Хотя наиболее характерная черта Муравьёвых - это их множественность.

"У него были какие-то кошачьи манеры... - продолжал Филипсон. - Улыбка и глаза у него были фальшивые. Под влиянием огорчения он не умел сдерживать своего раздражения и легко решался на крайние меры. В беседе, особливо за бутылкой вина, он высказывал довольно резко либеральные убеждения, но на деле легко от них отступался. Он умел узнавать и выбирать людей, стоял за своих подчиненных и особенно любил приближать к себе молодежь, выдающуюся над невысоким уровнем общего образования. Со всеми разжалованными он был очень ласков и внимателен; но, как он сам говорил, это не помешало бы ему каждого из них повесить или расстрелять, если бы это было нужно". На Кавказе служили рядовыми многие декабристы. Видимо, уже тогда Муравьёв, кое с кем давно знакомый, запросто с ними встречался. Надо сказать, что он так-таки никого не расстрелял и не повесил, а говорил эти слова скорее всего для того, чтобы подстраховать себя от возможных последствий таких встреч.

"К делам своего управления он был очень усерден, - заканчивал Филипсон, - работал скоро, хорошо и с какой-то лихорадочной деятельностью. Он был хороший администратор, особливо для края нового, в котором личные качества начальника ничем не заменимы". Эти последние слова написаны, видимо, под влиянием известий о последующей деятельности Муравьёва - уже в Сибири, где Филипсон с ним не был.

Добавляя штрихи к своей развернутой характеристике, Филипсон писал, что на Кавказе Муравьёв был еще холост, у него жила какая-то особа, которую он никому не показывал и называл родственницей. "Образ жизни его был прост, но приличен. Состояния он не имел и был всегда выше всякого подозрения в стяжании"27.

С конца 1839 г. Головин добивался производства Муравьёва в полковники. Николай I не соглашался, указывая на то, что он не более года, как подполковник. Головин не отступал и в начале 1840 г., оказавшись в Петербурге, лично выпросил у государя производство28.

После этого Муравьёв был переведен на место начальника Абхазского отделения Черноморской береговой линии, состоявшей из цепи укреплений, тянувшихся по побережью от устья Кубани до Гагр. Под началом Муравьёва оказалось 9 таких укреплений. Все они в фортификационном отношении были недостаточно обустроены, а у Муравьёва в распоряжении не было никаких мореходных средств, чтобы в случае надобности быстро прийти к ним на помощь. Да и войск у него было немного. Все это заставило его вступить в длительную и бесплодную переписку с ближайшим начальством. Между тем, в феврале 1840 г., горцы уже захватили форты Вельяминовский, Лазаревский и Михайловский севернее абхазского побережья.

Обезопасить растянутые по побережью укрепления можно было одним способом: не допускать скопления повстанцев на прилегающей горной местности. Для этого предпринимались большие и малые экспедиции вдоль побережья. Участвуя в них, Муравьёв порою бывал очень азартен. Однажды, когда отправилась большая экспедиция во главе с начальником береговой линии генералом И. Р. Анрепом, Муравьёву было поручено командовать авангардом. Он ушел с ним настолько далеко и так оторвался от основной части, что Анрепу пришлось выставить новый авангард. Потом, объясняясь с командующим, он дерзко ответил, что "ходит не немецким, а Муравьёвским шагом". Так же он держал себя и с другим кавказским начальством, исключая, разумеется, Головина. Дерзость и слишком быстрое продвижение по службе Муравьёва стали причиной недолюбливания его старшими офицерами.

При этом с местной аристократией и прежде всего - с владетельным князем в Абхазии он наладил дружеские отношения. Муравьёв завоевал в Абхазии большое уважение. Здесь его именовали не иначе, как "джигит"29. Муравьёв пытался также завязать отношения с горскими старейшинами и князьями. Но время для таких контактов было неподходящее. В начале 1840-х годов горцы нанесли русским войскам ряд поражений, перехватив инициативу. Предложения о переговорах воспринимались как признак слабости, достигнутые соглашения нарушались. Особенно тяжелым для Муравьёва был 1841 год. Нападения горского племени убыхов на Сочи и Сухум отражались с большим трудом. В октябре Муравьёву удалось вынудить к отступлению 5-тысячное горское войско, значительно превосходившее собственные его силы30. В конце года он получил чин генерал-майора, путь до котрого от майора был преодолен всего за три с небольшим года.

В начале 1842 г. Муравьёва стала донимать лихорадка, заболела старая рана. Он отпросился в отпуск и провел весь год частью в Петербурге, а частью в Стоклишках. К месту службы вернулся в 1843 г. - и вновь бои с неуемными убыхами. Только в 1844 г. накал сражений пошел на убыль, стала заметна усталость горцев. Некогда многочисленные их войска превращались в небольшие отряды, отражать их нападения становилось все легче.

Старая рана время от времени давала о себе знать. Вновь и вновь возвращалась лихорадка. В 1844 г. Головин оставил свой пост. Решил покинуть Кавказ и Муравьёв. В 1844 - 1845 гг. он в первый раз съездил за границу. Вернувшись, схоронил отца, не оставившего ему почти никакого наследства. Обосновался Николай Николаевич на некоторое время в имении своего родственника в Богородицком уезде Тульской губернии, по преимуществу же проживал в Богородицке. Жизнь в Петербурге ему по-прежнему была не по карману. В конце 1845 г. его причислили к Министерству внутренних дел (МВД) с сохранением военного чина31.

Новую свою службу Муравьёв начал с ревизии Тихвинского полицейского стана Новгородской губернии. После этого, 16 июня 1846 г., он был назначен исправляющим должность тульского военного и гражданского губернатора. В Тулу Николай Николаевич прибыл в начале июля, предупредив, чтобы не устраивали пышной встречи.

Первым делом новый губернатор совершил поездку по губернии, которую, впрочем, немного уже знал. Свои впечатления, наблюдения и конкретные предложения он изложил в записке, отправленной в МВД. Кроме того, Муравьёв в том же году представил государю записку "Опыт возможности приблизительного уравнения состояний и уничтожения крепостного права в Русском царстве, без потрясений в государстве"32. Он изложил план социальных преобразований, концептуальным положением которых являлся тезис о том, что "главный источник богатства России составляет земледелие". Исходя из этого, Муравьёв отрицательно оценивал деятельность ушедшего в отставку министра финансов Е. Ф. Канкрина. Особое недовольство вызывала проводившаяся Канкриным таможенная политика, направленная на поддержание русской промышленности. В противовес этому, Муравьёв настаивал на том, чтобы свободный ввоз в Россию иностранных промышленных изделий уравновешивался столь же свободным вывозом из нее хлеба и сырья.

Государственных крестьян Муравьёв предлагал переименовать в вольные хлебопашцы, передав им в собственность их надел (по две десятины на ревизскую душу). "Право собственности, - подчеркивал он, - есть главный рычаг деятельности человека". За этот надел государственные крестьяне должны были выплачивать выкуп из расчета половины стоимости десятины земли в данной губернии. Рекрутскую повинность следовало сократить до 10 лет. "Крепостное состояние, - писал Муравьёв, - постыдное, унизительное для человечества, не должно быть терпимо в государстве, ставшем наряду со всеми европейскими государствами, заслуживающее справедливый упрек всего образованного мира". Отмену его Муравьёв предполагал провести путем предоставления помещикам права переводить своих крестьян в вольные хлебопашцы без их согласия, передавая в собственность надел по 1,5 дес. на ревизскую душу, причем временнообязанные отношения не должны были продолжаться более 15 лет.

В целом же Муравьёв выглядит в этой записке как очень ревностный защитник взглядов и интересов аграриев, вплоть до предложений о частичном расселении городов. И это несколько удивительно, ибо сам он помещиком не был, хотя и мечтал "осесть" на землю: 2 ноября 1846 г. он просил в письме брата Валериана выбрать ему имение33.

Отправив записку, Муравьёв составил и адрес на высочайшее имя об освобождении крестьян. Его подписали 9 тульских помещиков, в том числе один из князей Голицыных и один из Норовых (возможно, товарищ по Пажескому корпусу). Император отнесся к инициативе благосклонно, но передал, чтобы дело продолжали с осторожностью и постарались умножить число подписей. Но больше никто из тульских помещиков не пожелал подписаться, и дело остановилось.

Назначение на губернаторскую должность упрочило материальное положение Николая Николаевича, повысило его общественный статус, и он решил, что настал момент распрощаться с холостой жизнью. Будучи за границей, он познакомился с французской дворянкой де Ришемон. Теперь он написал ей письмо, предлагая руку и сердце. Предложение было принято, и вскоре молодая француженка приехала в Петербург, встреченная его братом и сестрой. Капитан В. Н. Зарин, бывший адъютант Николая Николаевича, проводил ее в Богородицк. Здесь она крестилась по православному обряду и, нареченная Екатериной Николаевной, 19 января 1847 г. сочеталась браком с Николаем Николаевичем. Любящий муж в письмах именовал ее не иначе, как Катенькой, и, как говорят, со временем она приобрела на него большое влияние, умеряя его крутой и вспыльчивый нрав. Сразу после свадьбы она взялась за изучение русского языка, а Муравьёв отправился в очередную поездку по губернии34.

Летом в Туле случился пожар, затронувший и губернаторский дом. С помощью Валериана погоревший губернатор частично возместил свои потери. В Туле он, видимо, собирался оставаться надолго и беспокоился лишь тем, почему он все еще исправляет должность, а губернатором не назначен.

До него дошли вести, что по результатам сенаторской ревизии отрешен от должности генерал-губернатор Восточной Сибири В. Я. Руперт. Говорили, что Комитет министров хотел отдать его под суд, а государь распорядился уволить по прошению. В письме к Валериану, служившему в Сенате, Николай Николаевич полюбопытствовал: "Кого назначают вместо Руперта в Восточную Сибирь?"

В августе стало известно, что, направляясь в южные губернии, через Тулу проедет Николай I. У Муравьёва сразу прибавилось хлопот: надо было срочно привести в порядок только что погоревший город, перемостить во многих местах улицы и проверить дорогу от границы с Московской губернией до границы с Орловской. Суетились, однако, зря, потому что император проехал через Тулу ночью. Муравьёву было приказано встречать высочайшего гостя на первой станции за Тулой. Но государь проспал эту станцию, так что губернатору пришлось последовать вслед за ним. Он продолжал спать и на следующей станции. И лишь на третьей, в 7 часов утра, Муравьёв смог ему представиться.

Николай I сразу же объявил Муравьёву, что назначает его генерал-губернатором Восточной Сибири. Это было настолько неожиданно, что Муравьёв прослезился. Николаю это понравилось. Он любил такое трепетное к себе отношение35. Беседа была недолгой. Николай расспросил о Туле, похвалил его деятельность на посту губернатора. Коснувшись Восточной Сибири, он упомянул о состоянии золотопромышленности, о непорядках в пограничной торговле с Китаем (в Кяхте). "Что же касается до русской реки Амур, то об этом речь впереди", - многозначительно сказал император и велел явиться к нему в Петербурге по окончании его поездки на Юг. Государь поехал дальше, оставив губернатора в состоянии счастливой растерянности. "Таким образом, исполнились все мои живейшие желания, - писал он брату, - я на поприще огромном и вдали от всех интриг и пересуд вашего общества и света, убежден в неизменности благосклонного ко мне расположения государя, которое сохранить сумею, если только Бог даст здоровья"36. 5 сентября 1847 г. вышел указ о назначении Н. Н. Муравьёва исправляющим должность иркутского и енисейского генерал-губернатора и командующего войсками в Восточной Сибири. Это назначение стало сенсацией в Петербурге. В высших же административных сферах эта новость приобрела даже скандальный характер.

Вскоре выяснилось, что инициатива в выдвижении Муравьёва принадлежала министру внутренних дел Л. А. Перовскому. Когда-то он участвовал в декабристских кружках, но потом от них отошел, а на посту министра составил записку об отмене крепостного права - примерно в то же время, что и Муравьёв. Перовский продвигал его кандидатуру через великую княгиню Елену Павловну, которая, конечно же, помнила бывшего своего пажа37. Николай I во многом прислушивался к ее голосу, а кроме того он видел, что Муравьёв - губернатор дельный, но затрагивает такие вопросы, которых, как он считал, касаться еще не время, а потому лучше послать его туда, где поприще широкое, но этот вопрос отсутствует.

В конце сентября Муравьёв прибыл в Петербург и в ожидании аудиенции занялся изучением положения дел в Восточной Сибири. В те времена она напоминала темный чулан на задворках Российской империи. Правительство засылало туда всех, кто ему был неугоден, начиная от уголовников и кончая политическими противниками. Товарообмен с Европейской Россией осуществлялся медленно и с великими трудами. Выхода к Тихому океану Восточная Сибирь фактически не имела. Для того чтобы попасть из Восточной Сибири в порт Аян на берегу Охотского моря надо было проделать трудную и полную опасностей экспедицию. Сообщение с Русской Америкой и Камчаткой поддерживалось в основном при помощи кругосветных экспедиций вокруг мыса Доброй Надежды или мыса Горн. Интересы России, Восточной Сибири в том числе, требовали "прорубить окно" в Азиатско-Тихоокеанский регион через Амур и Тихий океан, подобно тому, как Петр "прорубил" его в Европу через Балтику.

Беглый взгляд на географическую карту говорил о том, что сделать это легче всего по реке Амур. Но действовал договор, заключенный с Китаем в 1689 г., во времена Софьи Алексеевны. Русская сторона вынуждена была оставить обширную территорию Албазинского воеводства и вывести поселенцев с левого берега Амура. Но пограничная линия была четко определена только по р. Аргуни. К северу от Амура четкого юридического закрепления границы не произошло ввиду того, что географические названия не были унифицированы в русском, латинском и маньчжурском экземплярах договора. Вопрос долгие годы оставался неурегулированным. Земли, откуда были изгнаны русские поселенцы, китайцами почти не осваивались, там не было и китайской администрации38.

Устье Амура, открывавшее выход в Тихий океан, в то время было еще совсем не исследовано. Муравьёв обратился за помощью и советами к морякам, и ему указали на капитан-лейтенанта Г. И. Невельского, который в это время находился в Гельсингфорсе, где строился транспорт "Байкал" для регулярной доставки на Камчатку грузов. Предполагалось, что Невельской будет назначен его командиром. Они познакомились, и оказалось, что Невельской тоже очень интересуется вопросом об Амуре. Предварительным образом договорились, что по прибытии в Петропавловск и перед обратным рейсом Невельской постарается, с разрешения командования, выделить время для обследования устья Амура.

Перед отъездом в Сибирь Муравьёв представился государю. Они говорили примерно о том же, что и на станции. Николай I спросил, собирается ли он побывать на Камчатке, куда до сих пор не заезжал ни один восточносибирский генерал-губернатор. Муравьёв ответил: "Я постараюсь и туда добраться". В свою очередь он попросил позволения в нужных случаях писать обо всем без утайки прямо в собственные его руки - государь разрешил39. Пребывание в Петербурге несколько затянулось - видимо, ждали, когда установится санный путь. В Сибирь Николай Николаевич вместе с Екатериной Николаевной выехал в январе 1848 года.

27 февраля 1848 г. Муравьёв прибыл в Красноярск. Енисейская губерния входила в Восточносибирское генерал-губернаторство, и здесь Муравьёву пришлось на несколько дней задержаться. До Иркутска он добрался поздно вечером 12 марта40 и въехал в свою резиденцию - "Белый дом" на берегу Ангары, построенный в строгом стиле классицизма и когда-то принадлежавший купцам Сибиряковым. Нового генерал-губернатора давно уже ждали. Говорили, что он человек еще молодой, но очень деятельный, справедливый и строгий. Народ, как обычно, возлагал на нового правителя преувеличенные надежды, а чиновники сильно беспокоились за свои места.

На следующий день после приезда генерал-губернатор устроил общий прием. В "Белом доме" собрались военные и гражданские чины, представители купечества, ремесленных цехов и городской думы. "Растворились двери, - вспоминал очевидец, - и появился человек невысокого роста, с красным и моложавым лицом, с курчавыми светло-русыми, слегка рыжеватыми волосами. На нем был общий армейский мундир, правая рука... висела на перевязи". Прием длился всего около получаса. Генерал сдержанно, порой даже холодно отвечал на приветствия представлявшихся чиновников. Видимо, по дороге в Иркутск он наслышался о порядках во вверенном ему крае. Одному чиновнику тут же предложил подать в отставку. Впоследствии, однако, выяснилось, что в горном ведомстве отставки не принимались: можно было уйти лишь по старости или болезни, но этот человек не был стар и не имел болезней. Тогда по приказанию Муравьёва ему было выдано ложное свидетельство о болезни41. Только так удалось избавиться от известного взяточника.

Муравьёв установил твердый распорядок работы для себя и подчиненных. В шесть утра он начинал трудовой день. К этому времени должен был прийти дежурный чиновник. Составлялось расписание докладов - каждый на определенный час. Опоздания допускались, но не более, чем на четверть часа. Если докладчик являлся позднее, генерал-губернатор его уже не принимал, а последствия были очень неприятны. Работа шла целый день, а когда она заканчивалась - мемуаристы точно сказать затрудняются.

Вскоре новому генерал-губернатору посыпались жалобы на произвол властей. Буряты целыми толпами приходили в город, чтобы искать правды и защиты. Муравьёв пытался разобраться со всеми жалобами. И вскоре среди народа прошел слух, что новый генерал-губернатор не такой, как прежние. Он оказался доступен для простого народа. В его приемной всегда можно было увидеть и крестьян, и ремесленников, и бурятов. По их просьбам и жалобам быстро составлялись справки, и Муравьёв решал дела - чаще всего так, что простой человек не уходил от него разочарованным и обиженным42. Правда, порой генерал-губернатор действовал очень круто. В ответ пошли жалобы в Петербург - от обиженных чиновников.

Наиболее коррумпированным делом в Восточной Сибири была золотопромышленность. Муравьёв послал записку царю, где подробно изложил положение дел в этой области. Говорят, в Петербурге это вызвало бурю страстей43. Но число искателей "монаршей милости" заметно уменьшилось44. При новом царствовании Муравьёв смог добиться расширения возможностей для частной золотопромышленности. 27 июля 1856 г. был издан закон о разрешении частным лицам заниматься этим промыслом в Верхнеудинском округе, т.е. в Забайкалье45.

Муравьёв обратил внимание на откупа. В Сибири существовала казенная монополия производства крепких напитков. Торговля же ими периодически сдавалась с торгов на откуп. Откупщик вносил в казну определенную на торгах сумму, а все, что он затем выручал от продажи водки сверх того, шло в его доход, величина которого не разглашалась. В качестве откупщика часто выступал золотопромышленник, который, торгуя водкой, фактически возвращал себе деньги, выданные рабочим. Эта система приобретала совсем замкнутый характер, если в нее включалась полиция, которая, получив мзду, с полным равнодушием смотрела на то, что откупщик бессовестно разбавлял водку водой.

Муравьёв считал, что казенное винокурение и солеварение следует упразднить - вместе с откупами. Но пока время для такой решительной реформы еще не пришло, он принимал иные меры. По выходе рабочих с приисков их встречала полиция и сопровождала до родных деревень "в том предположении, что они, по прибытии в места их водворения с немалыми средствами, употребят таковые на домообзаведение и на устройство своего быта". Неизвестно, как отнеслись рабочие к такому о них попечению, но откупщики были недовольны. В Петербург вновь потекли жалобы. Чувствуя поддержку в верхах, откупщики вступили в "стачку" и в 1851 г. не явились на торги. Тогда Муравьёв сдал откуп от себя купцу Ф. П. Соловьеву, не вошедшему в "стачку"46.

Еще одной проблемой для Муравьёва была торговля с Китаем, производившаяся только в одном месте - забайкальском городе Кяхте. В 1800 г. для кяхтинской торговли были введены специальные правила. Она носила строго обменный характер, цены ежегодно назначались по соглашению с местным купечеством. Муравьёв настаивал на введении свободной торговли в Кяхте, вновь столкнувшись здесь с министерскими интересами, которые не желали утечки в Китай золота и боялись расстроить отечественную промышленность. Рассмотрение вопроса тянулось с 1848 по 1851 год, когда Государственный совет несколько изменил правила кяхтинского торга, введя их в виде опыта на 3 года. Точка зрения Муравьёва в основном победила. В 1855 г. было решено допустить в Кяхте свободную торговлю, в том числе и на звонкую монету, с некоторым, правда, ограничением ее отпуска за границу.

Во время поездок по Восточной Сибири Муравьёв обратил внимание на крайне тяжелое положение крестьян, приписанных к Нерчинским сереброплавительным заводам. Помимо оброков, они должны были подвозить на заводы руду, дрова и уголь, получая за это ничтожную плату.

И рекрутская повинность была у них неслыханно тяжелой. Забирали 12-летних ребят, которые 35 - 40 лет работали на заводах или в рудниках наравне с каторжниками, имевшими перед ними то преимущество, что не позднее, чем через 20 лет, их переводили на поселение. И не раз поэтому бывало, что призванные из деревень рабочие совершали тяжкие преступления только затем, чтобы попасть на каторгу47.

Освободить этих людей от каторжной неволи было нелегко, когда в стране существовало крепостное право. Но Муравьёв нашел выход. В 1851 г. по его инициативе, в связи с необходимостью укрепления границы, было образовано Забайкальское казачье войско48. А три месяца спустя, 21 июня 1851 г., ему удалось провести и другой закон - "Положение о пеших батальонах Забайкальского казачьего войска"49. В пункте первом Положения говорилось: "Крестьяне, приписанные к Нерчинским горным заводам, составляющим частную собственность его императорского величества, отчисляются от сих заводов и присоединяются к Забайкальскому казачьему войску". В другом пункте устанавливалось, что вместе с ними поступают во владение Забайкальского казачьего войска земли, которые состояли в их пользовании.

Тогда же, в 1851 г., была образована Забайкальская область с центром в Чите. Губернатором стал родственник и ближайший сподвижник Муравьёва М. С. Корсаков (в письмах Муравьёва и книге Барсукова он упоминается как Карсаков). В дальнейшем Муравьёв попытался перевести Нерчинские заводы из Кабинета его императорского величества в казенное ведомство, сделать их общегосударственным достоянием. Но не смог преодолеть сопротивления в петербургских верхах. Не сочувствовал этому и Александр II50.

С самого начала пребывания в Сибири на столь ответственном посту Муравьёв чувствовал недостаток в знающих и добросовестных помощниках. Он приглашал к себе тех, кто служил с ним в Туле и на Кавказе. Едва ли не с самого начала его взоры обращались в сторону ссыльных декабристов. Они не были связаны с этими верхами сибирского общества и в то же время хорошо знали Сибирь, притом - с самых низов. Ко времени приезда Муравьёва в селениях близ Иркутска проживало несколько декабристов: С. Г. Волконский, С. П. Трубецкой, А. А. Быстрицкий, А. В. Поджио, П. А. Муханов, В. А. Бечаснов, А. В. Веденяпин и др. Муравьёв отменил стеснения для передвижения декабристов внутри губернии. Отныне они свободно посещали друг друга и ездили в город. Более того, они были приняты в доме генерал-губернатора. Екатерина Николаевна быстро подружилась с княгинями М. И. Волконской и Е. И. Трубецкой. Николай Николаевич ближе всего сошелся с Волконским. Губернатор прислушивался к мнениям декабристов, но не мог никого из них назначить на классную должность.

Иркутский губернатор А. В. Пятницкий, замешанный в "золотых" делах, по настоятельному совету Муравьёва должен был уйти в отставку, но решил сыграть на близости генерал-губернатора к "государственным преступникам", отправив донос в Петербург. Николай I велел переслать его Муравьёву для объяснений. Николай Николаевич отвечал, что эти люди уже искупили "заблуждения юности" тяжелым наказанием и теперь принадлежат к числу "лучших подданных русского царя" и что никакое наказание не должно быть пожизненным, так как его цель есть исправление. Император написал на Муравьёвском ответе "Благодарю" и, как говорят, прибавил при этом: "Нашелся человек, который понял меня, понял, что я не ищу личной мести этим людям, а исполняю только государственную необходимость и, удалив преступников отсюда, вовсе не хочу отравлять их участь там". Пятницкий был уволен без прошения51.

В 1850 г. в Иркутск прибыли члены кружка М. В. Петрашевского, в том числе сам Петрашевский и Н. А. Спешнев, дальний родственник Муравьёва. Петрашевский некоторое время жил в доме генерал-губернатора. Спешнева, сосланного в Нерчинск, Муравьёв при первой возможности перевел в Иркутск и в 1857 г. назначил редактором "Иркутских губернских ведомостей". При содействии Муравьёва и участии Спешнева и Петрашевского в Иркутске была создана библиотека52.

При Муравьёве Иркутск стал превращаться в научный центр Сибири. В 1851 г. здесь был открыт Сибирский отдел Русского географического общества (первый отдел этого общества, основанного в 1845 году). В этих культурнических и научных начинаниях участвовал и переехавший в 1859 г. из Томска в Иркутск еще один дальний родственник Муравьёва - М. А. Бакунин.

В апреле 1853 г., отвечая на запрос министра народного просвещения П. А. Ширинского-Шихматова, Муравьёв писал, что народных училищ, низших школ для крестьян в крае не хватает и местная администрация изыскивает средства для увеличения их числа. Что же касается гимназий и уездных училищ, то генерал-губернатор считал преждевременным расширение их сети, ибо гораздо полезнее, писал он, "присутственные места в Сибири наполнить благонамеренными людьми, рожденными и получившими надлежащее образование во внутренних губерниях России" и свободными от той "заразы", которая распространилась среди "местных купцов и чиновников"53. Что за "зараза", Муравьёв в этом документе не пояснил, но, как с очевидностью следует из его же высказываний, имелись в виду, во-первых, упоминавшиеся уже родственные и прочие связи, а во-вторых, областничество, т.е. стремление к сибирской автономии, которое Муравьёв уже тогда заметил и которое считал вредным.

В донесениях Николаю I Муравьёв упорно, как когда-то древний Катон насчет Карфагена, проводил одну и ту же мысль: если не занять устья Амура, его займут англичане, и их пароходы пойдут по Амуру до Нерчинска или даже до Читы. Между тем в министерствах боялись возбудить недовольство китайцев, не давали денег, утверждая, что Амур для России - лишнее54. В конце концов император повелел создать особый Комитет по Амуру в составе нескольких министров, которые к началу февраля 1849 г. выработали Положение о морской экспедиции для исследования устья Амура. Капитан-лейтенанту Г. И. Невельскому было поручено по прибытии в Петропавловск и сдаче грузов "без шума и с должною осторожностью сделать осмотр берегов от Шантарских островов до устья Амура, а также северных берегов Сахалина"55. В Петропавловск была послана соответствующая бумага. Она задержалась в пути и, кажется, так и не дошла по адресу.

Транспорт "Байкал" в мае пришел в Петропавловск, и там Невельскому вручили письмо Муравьёва, где говорилось, что скоро придет распоряжение из Петербурга, так что лучше, не теряя времени, отправляться к устью Амура. 31 мая "Байкал" вышел из Петропавловска и направился к Сахалину56.

В апреле 1849 г. вышел высочайший указ о производстве Муравьёва в генерал-лейтенанты, а 15 мая он отправился в большую поездку по обозрению восточных областей вверенного ему края. Екатерина Николаевна, героическая женщина, уговорила мужа взять ее с собой и вместе с ним проделала весь этот трудный и опасный путь. На берегу Охотского моря, южнее Охотска, Муравьёв встретился с Невельским, который сообщил ему ошеломляющие известия. "Байкал" вошел с моря в устье Амура и после многодневных поисков нащупал-таки фарватер, позволяющий входить в реку судам с осадкой до 15 футов. Но и это еще не все. Оказалось, что неправы были великие мореплаватели Ж. Ф. Лаперуз и И. Ф. Крузенштерн, утверждавшие, что Сахалин - полуостров. Оставив "Байкал" в Амурском лимане, Невельской на шлюпке прошел самое узкое место между островом и материком. Глубина здесь оказалась 5 сажень (10,7 метра)57. Окрыленный увиденным и услышанным, Николай Николаевич отправился в обратный путь. В Якутске пришлось задержаться в ожидании санного пути. В Иркутск генерал-губернатор вернулся в конце ноября58.

Зимой 1849/1850 гг. Невельской доставил в Петербург отчеты, карты и планы, составленные на основании летних экспедиций. Серьезность сделанных открытий оценили очень многие, в том числе Николай I. По предложению Муравьёва была учреждена Амурская экспедиция. Действуя под флагом Российско-Американской компании, формально она считалась частным предприятием, имеющим целью установить торговые сношения с гиляками (нивхами), обитающими в устье Амура и не считавшимися китайскими подданными. Предполагалось основать зимовье на морском берегу близ Амурского лимана. Руководство экспедицией было поручено Невельскому. Ближайшим его начальником стал Муравьёв. Было также утверждено предложение Муравьёва о строительстве Аянского тракта. По-видимому, в то время Муравьёв полагал, что пробиться в Тихий океан будет легче все же через Аян, а не по Амуру. И некоторые мероприятия по подготовке к сооружению дороги от Якутска на Аян начали осуществляться. Их прекратили лишь при следующем генерал-губернаторе, когда выяснилось, что строить тракт на Аян не будут из-за неблагоприятного климата59.

"Байкал" под командованием капитана 1 ранга Невельского вновь отправился к устью Амура, вошел в него, и здесь, на левом берегу, 1 августа 1850 г. Невельской основал Николаевский пост (ныне Николаевск-на-Амуре) и поднял русский флаг. Этого, кажется, никто не ожидал. В правительстве негодовали. Муравьёв, тоже немало озадаченный самоуправством Невельского, срочно выехал в Петербург, чтобы постараться все уладить. Ему удалось получить аудиенцию у императора, и Николай I повелел создать очередной Комитет, на этот раз - по гиляцким делам. Обстановка в нем сложилась для генерал-губернатора трудная, и решение было не в его пользу. Его попросили подписать постановление Комитета. Вместо этого Муравьёв написал особое свое мнение. Николай I приказал созвать новое заседание Комитета - на этот раз под председательством наследника престола Александра Николаевича. Посоветовавшись с Муравьёвым, наследник встал на его сторону, но в правительстве продолжали возражать. Последнее слово осталось за Николаем I. Он решил военный пост на Амуре оставить и даже усилить еще одним кораблем, но представить это мероприятие, как устройство лавки Российско-Американской компании; с Китаем же император указал лишь обменяться мнениями о защите Амура от проникновения судов третьих стран.

В Петербурге Муравьёв задержался на семь месяцев, попутно решив вопросы об устройстве Забайкальской области и казачьего войска и ряд других вопросов. Кроме того он получил ордена Св. Анны 1-й степени и Св. Георгия 4-й степени60.

В 1852 г. сменилось руководство Министерства внутренних дел и несколько проектов Муравьёва застряли в бюрократических лабиринтах. В 1853 г. его вызвали в Петербург. Тогда, не чувствуя для себя прочной опоры, он впервые заговорил об отставке: "Лучше уйти, другому, может быть, поверят".

Вопреки опасениям, Николай I с пониманием воспринял доклад Муравьёва и в целом одобрил намеченные в нем действия: предложить Российско-Американской компании устроить новые посты близ устья Амура, а также занять Сахалин и основать там несколько постов. В заключение беседы Николай I взглянул на карту и ткнул пальцем в устье Амура: "Все это хорошо, но ведь я должен посылать защищать это из Кронштадта". - "Кажется, нет надобности, государь, так издалека, можно и поближе подкрепить, - ответил Муравьёв. - Государь! Сами обстоятельства указывают этот путь", - он провел пальцем по течению Амура. - "Ну, так пусть же обстоятельства к этому и приведут, подождем", - закончил разговор Николай I, возможно, подозревая, что обстоятельства эти наступят очень скоро.

Уладив дела, Муравьёв выхлопотал 4-месячный отпуск и отправился вместе с Екатериной Николаевной сначала на воды в Мариенбад, а затем в путешествие по Европе (Франция, Италия, Испания, Бельгия).

Когда вернулись в Петербург, уже началась русско-турецкая война - пролог Крымской. Муравьёв представил записку, спрашивая разрешения сплавить по Амуру некоторое число войск для защиты устья, а также и Камчатки. Расходы на это он предложил взять из остаточных сумм всех ведомств по Восточной Сибири. В январе 1854 г. царь утвердил его решение, предоставив Муравьёву право вести переговоры о разграничении восточной окраины государства. Было также решено "плыть по Амуру", даже если не будет получено ответа от китайского правительства на сделанный запрос. Подписав эти распоряжения, Николай I прибавил твердо и определенно: "Но чтобы при этом не пахло порохом". Это было последнее свидание Муравьёва с Николаем I.

В апреле было послано уведомление китайскому правительству о том, что для защиты владений России в Тихом океане вниз по Амуру пройдет караван судов с войсками и боеприпасами. Одновременно генерал-губернатор приглашал китайских уполномоченных для окончательного определения границ между двумя державами.

14 мая флотилия во главе с генерал-губернатором отплыла вниз по Шилке. С флотилией переправлялись: тысяча человек пехоты, сотня казаков и два орудия. 18 мая флотилия вошла в Амур. Муравьёв зачерпнул стаканом амурской воды и поздравил всех с началом великого пути. Могучее "ура" нарушило тишину амурских вод. Местные жители в ужасе разбегались, завидев нечто небывалое. 14 июня флотилия прибыла на Мариинский пост, основанный Невельским. Здесь воинский отряд разделился: часть осталась, часть переправилась на Николаевский пост, а часть продолжила переход в Петропавловск61.

Подкрепления в Петропавловск пришли кстати. 18 августа 1854 г. англо-французская эскадра из шести кораблей бросила якоря в Авачинской губе. Через два дня начался артиллерийский бой. Благодаря огню трех батарей, прикрывавших вход во внутреннюю гавань, неприятельские корабли не смогли войти туда: союзники отмечали превосходное устройство батареи из 11 орудий большого калибра. Их десант, высаженный на полуострове, образующем бухту, был отброшен в тот же день. 24 августа союзники зашли в тыл Петропавловска и, разгромив две слабые батареи, высадили два десанта общей численностью около тысячи человек. Но руководители обороны генерал-майор В. С. Завойко и капитан-лейтенант И. И. Изыльметьев, разгадав этот маневр, перебросили к месту высадки подкрепления, которые сбросили неприятельский десант в море. Союзники понесли большие потери (около 450 человек) - особенно при эвакуации с полуострова. Русские потеряли более 100 человек. 27 августа неприятельские корабли покинули Авачинскую губу62.

Было очевидно, что англичане и французы могут повторить экспедицию. Муравьёв решил стянуть все силы в устье Амура и приказал эвакуировать Петропавловск. 3 марта 1855 г. военный губернатор Петропавловска Завойко получил соответствующее предписание. 5 апреля эскадра покинула Петропавловск и 1 мая прибыла в залив Де Кастри (вблизи устья Амура). Через неделю в тот же залив вошли три английских корабля, в том числе большой 60-пушечный фрегат. Неприятель заметил русскую эскадру, но, к досаде своей, упустил ее - англичане еще не знали об открытии Невельским сквозного прохода между Сахалином и материком63.

Муравьёв, вернувшись после сплава домой, начал готовить новый. На этот раз он ехал вместе с Екатериной Николаевной. В мае 1855 г. этот сплав отправился к низовьям Амура. Всего было отправлено 104 больших и 50 малых судов. На них разместились 8 тыс. войска, экспедиция Сибирского отдела Русского географического общества и первые русские переселенцы, набранные из штрафованных солдат и казаков Забайкальского войска. В жены штрафованным солдатам Муравьёв определил, на правах отца-командира, выявленных в Иркутске путан64.

Еще до окончания Крымской войны у Муравьёва возник конфликт с Невельским и Завойко, и он отправил их в Петербург. С последним, как говорят, у него возникли принципиальные расхождения: генерал-губернатор стремился к первоочередному развитию левого берега Амура, а также приглядывался к Уссурийскому краю, а Завойко первое место по-прежнему отводил Петропавловску и Камчатке. С Невельским же, как говорят, просто не поделили славу, и Муравьёв стал называть его сумасшедшим65. К сожалению, нежелание видеть в своем окружении крупных и ярких личностей - отличительная черта многих руководителей.

Но судьба редко бывает милостива к тем, кого она избрала орудием преследования других людей. В 1856 г. Муравьёв, присутствуя на коронации Александра II, заметил весьма сдержанное к себе отношение лиц из ближайшего окружения нового царя. Очень поразило его производство в полные генералы князя А. И. Барятинского, личного друга Александра II, только что назначенного наместником на Кавказе. Князь, моложе Муравьёва на шесть лет, был выхвачен откуда-то из середины списка генерал-лейтенантов и обошел многих лиц. Но только двое из них подали в отставку - Муравьёв и А. А. Суворов, генерал-губернатор Прибалтийского края. Император не принял ни ту, ни другую отставку. Николай Николаевич удовлетворился подтверждением его полномочий на ведение переговоров с Китаем66.

Первая встреча Муравьёва с китайской делегацией произошла 9 сентября 1855 г. на Мариинском посту. Генерал-губернатор заявил, что Амур является естественной и бесспорной границей между двумя государствами, так что земли по левому его берегу должны быть возвращены России. За ней, добавил он, должен остаться и Приморский край, где уже созданы русские поселения. На этом переговоры пока закончились67. Следующий год не принес успеха в переговорах, что дало повод близкому к Константину Николаевичу контр-адмиралу и дипломату графу Е. В. Путятину предложить свою кандидатуру для ведения переговоров. Путятин ссылался на свое "испытанное наделе умение общаться с народами крайнего Востока"68. В апреле 1857 г. Путятин прибыл в Кяхту, но китайское правительство заявило, что у него "нет никаких особо важных дел с Россией", чтобы принимать русского посланника. Раздосадованный Путятин предложил занять Айгунь. Муравьёв холодно отнесся к этой инициативе. Путятин ни с чем отправился далее на восток. По пути, в Чите, он познакомился с Завалишиным. Морские офицеры быстро нашли общий язык и в дальнейшем составили коалицию против Муравьёва. Муравьёв же, получив "высочайшую" санкцию, продолжал устройство на левом берегу Амура казачьих станиц69.

В 1858 г., когда началось судоходство по Амуру, Муравьёв произвел очередной сплав с войсками и переселенцами, а на обратном пути, в начале мая, встретился в Айгуне (ныне Хэйхэ) с китайскими представителями. 11 мая начались заседания, происходившие ежедневно и длившиеся часами. Когда по тексту была достигнута полная договоренность, китайские уполномоченные заявили, что должны согласовать его в Пекине. Муравьёв решительно ответил, что никаких изменений он более не допустит и что китайцы должны будут пенять на себя, если с этой стороны у них возникнут неприятности от англичан. Этот аргумент подействовал. 16 мая 1858 г. трактат был подписан70 (2 июня утвержден указом китайского императора, 8 июля ратифицирован Александром II71).

Впоследствии Муравьёв говорил, что нарочно подгадал так, чтобы договор был подписан 16-го числа, которое он считал своим заветным. Дважды, в Польше и на Кавказе, он счастливо избежал смерти именно в такой день, хотя и был ранен72.

Переправившись из Айгуня через реку на присоединенную к России территорию, в Усть-Зейск, Муравьёв издал приказ: "Товарищи, поздравляю вас! Не тщетно трудились мы: Амур сделался достоянием России! Св. Церковь молит за вас, Россия благодарит! Да здравствует Император Александр и да процветает под кровом его вновь приобретенная страна!"

21 мая на Усть-Зейском посту архиепископ камчатский Иннокентий (Вениаминов) заложил храм во имя Благовещенья Пресвятой Богородицы. После молебна архиепископ произнес речь, в которой, в частности, сказал, обращаясь к Муравьёву: "Но если бы, паче чаяния, когда-нибудь и забыло тебя потомство, и даже те самые, которые будут наслаждаться плодами твоих подвигов, то никогда, никогда не забудет тебя наша православная церковь". Торжества завершились переименованием Усть-Зейского поста в город Благовещенск73. 30 мая был основан военный пост Хабаровка (ныне г. Хабаровск). По распоряжению Муравьёва в Уссурийский край вскоре было отправлено несколько исследовательских экспедиций74.

26 августа был объявлен высочайший рескрипт на имя Муравьёва. Высоко оценивая государственную его деятельность, император сообщал, что он возведен в графское достоинство с присоединением к фамилии его именования Амурский. Одновременно он получил чин генерала от инфантерии75.

Весть о заключении Айгунского договора получила большой общественный резонанс. Произошло, действительно, важное историческое событие. Россия вернулась на берега Амура и "прорубила окно" в Тихий океан. С тех пор Амур, о котором прежде мало кто знал и слышал, прочно вошел в русские судьбы, в русскую жизнь, в русское творчество.

П. И. Пахолков, нерчинский коммерсант и пароходовладелец, вспоминал: "Помнится мне, что Муравьёв вернулся из Петербурга в Иркутск еще до начала зимы 1858/59 гг. Вернулся он с титулом графа Амурского, довольный, веселый. И эта зима была самая веселая в Иркутске из всей эпохи его генерал-губернаторства; на время он отбросил от себя и врожденные деспотические замашки и явился добрым, либеральным, гуманным генерал-губернатором; помнится, в это время он сделал множество визитов купцам (даже второстепенным) в Иркутске и всех настолько обворожил своей любезностью, что все прежние дерзкие деспотические выходки были забыты и все в восторге восхваляли его добрые качества"76.

В 1859 г. Муравьёв вновь выехал на Амур, побывал в Японии на Хоккайдо, где вел переговоры относительно Сахалина. И не подозревал, какие неприятности скоро на него обрушатся.

При Николае I происки завистников мало смущали Муравьёва. Он имел прямой выход на императора, который, получая на него жалобы, обычно налагал такого рода резолюции: "Будем иметь в виду по приезде генерал-губернатора Муравьёва"77. С воцарением Александра II Муравьёв лишился прямого выхода на императора минуя министров и Сибирский комитет. Муравьёв пытался действовать через Константина Николаевича, но тщетно: посланные таким образом письма и представления все равно шли через министров и Сибирский комитет. "Посылаю тебе два письма на твое имя Муравьёва-Амурского, врученные мне по его приказанию прибывшим сюда генерал-майором Корсаковым, - писал Александр II брату 16 ноября 1858 года. - Я их никому не показывал, ибо они бы его окончательно рассорили со всеми министрами, но сообщил выписки тем, до которых упоминаемые в них дела касаются... Все представления его к наградам я сам рассматривал, но должен был многое изменить, ибо они выходили из всякой меры. Жаль, что при всех его достоинствах, которые никто более меня не умеет ценить, он постоянно стремится к достижению такой власти, которая сделала бы его независимым от центрального управления, чего я никак допустить не могу"78. Императора, видимо, начинало беспокоить стремительное возвышение Муравьёва, хотя он невольно сам этому способствовал.

В свою очередь генерал-губернатора раздражали медленность и бюрократический характер работы министерств. Поэтому он настаивал, чтобы дела по Восточной Сибири не гуляли по министерствам и департаментам, а рассматривались в Сибирском комитете, который работал в том же Петербурге и в который входили те же министры. На великого князя Константина Николаевича Муравьёв, зная, что начавшаяся против него газетно-журнальная кампания - во многом дело рук великого князя, возлагал надежды до конца своих дней. К нему, генерал-адмиралу флота, побежали жаловаться все недовольные Муравьёвым морские офицеры - Путятин, Невельской, Завойко и др. "А, Муравьёв! - сказал великий князь. - Он любит рядить всех в шуты: пусть-ка попробует сам побывать в этой роли"79. Санкция была дана, и в дело включили Завалишина, который вскоре настрочил целый ряд статей, обнаружив незаурядный талант публициста-разоблачителя, не стесняющегося перегибов. Все это исходило из глубокого его убеждения, что Муравьёв - зло, исчадие ада, с которым надо бороться, не покладая рук и до последнего дыхания. Даже воспоминания Завалишина, написанные уже не по заказу, поражают пылкой ненавистью к бывшему генерал-губернатору80.

Статьи Завалишина, начиная с 1859 г., печатались в "Морском сборнике" и "Вестнике промышленности". Главное обвинение, выдвинутое против Муравьёва, сводилось к тому, что амурские переселенцы влачат жалкое существование и гибнут и что край фактически не заселяется, а устилается русскими косточками. "Колокол", оставшийся в общем-то верным Муравьёву, впоследствии писал, что Завалишину нельзя во всем верить, что сам он на Амуре не бывал, а собирал слухи в Чите81.

Критику в свой адрес Муравьёв воспринимал с большим возмущением, негодуя, что позволяется порицать действия высшего должностного лица в крае, назначенного императором - да еще в издаваемом правительством органе печати. Приехав в Петербург, он не постеснялся спросить великого князя, почему в "Морском сборнике" печатаются против него статьи. Константин Николаевич с невинным видом ответил, что это было во время его отсутствия82.

В середине февраля Муравьёв прибыл в Петербург, получил аудиенцию у императора и представил проект выделения из Восточно-Сибирского генерал-губернаторства Приморской области, с установлением там управления по образцу генерал-губернаторского вместе с запиской, где в деликатной форме изложил те условия, при которых он мог бы еще на год вернуться в Сибирь. Государь отправил все это на рассмотрение в Сибирский комитет. Дело затянулось, потому что министр иностранных дел А. М. Горчаков сильно болел. Тогда Муравьёв попросил 6-недельный отпуск за границу. Екатерина Николаевна, которой врачи запретили проживание в Сибири, уехала в Париж еще в 1857 г., и Николай Николаевич, видимо, подумывал об отставке и о совместной с ней жизни.

Комитет, в присутствии государя, собрался 11 мая. Проект о выделении из Восточносибирского генерал-губернаторства Приморской области отклонили, но для облегчения службы генерал-губернатора создали должность его помощника, на которую был назначен Корсаков. Муравьёв запросился было в отставку, но Александр II счел необходимым его пребывание на прежнем посту вплоть до окончания переговоров в Пекине о новом трактате. Крайне разочарованный и с большой неохотой в конце мая Муравьёв отправился обратно. "Обязанность перед Россиею заставляет меня еще раз съездить в Иркутск, и уже возвратившись сюда в конце года, я окончательно попрошу моего увольнения", - писал он Валериану83.

Муравьёв вернулся в Иркутск около 15 июня. Последние свои месяцы здесь он провел деятельно и с пользой. Прежде всего ему пришлось вновь начать пререкания с Министерством финансов, которое прилагало усилия, чтобы отнять один очень богатый прииск у его владельца и передать другому - разумеется, по своему выбору. Летом Муравьёв ездил в Кяхту, Петровский завод и Верхнеудинск - главным образом для того, чтобы привести в норму отношения между местным бурятским населением, исповедующим буддизм, и православными миссионерами, которые, как иронически он отмечал, желали бы "обратить в нашу веру и самого китайского императора". Продолжалось переселение на Амур и в Уссурийский край, владеемый совместно с Китаем. В 1860 г. в Приморскую область из Европейской России прибыло 1806 душ обоего пола. Судя по письмам, Муравьёв теперь больше вникал в нужды и заботы переселенцев. Силами флота исследовалась береговая линия. 20 июня 1860 г. на южной оконечности полуострова Муравьёва-Амурского, вокруг бухты Золотой Рог, был основан пост Владивосток. В это же время под руководством Муравьёва была окончена работа над тремя законопроектами: о землях по Амуру и о городовом положении амурских городов, о ссыльных в Восточной Сибири и о преобразовании губерний Иркутской и Енисейской по образцу Забайкальской области, т.е. с некоторым упрощением административной схемы. Все они были отосланы в Сибирский комитет84.

Прикидывая свои шансы на будущее, он отдавал отчет, что в окружении Александра II ему не найти поддержки. Разве только у Елены Павловны. Тем более, что Муравьёва нельзя было назначить губернатором даже в столичную губернию - это было бы понижение. Ему можно было предложить пост наместника какого-либо края или министра, но о последнем он вряд ли мечтал.

2 (14) ноября 1860 г. завершились длительные и трудные переговоры, которые вел молодой дипломат, русский посланник в Китае Н. П. Игнатьев. Согласно подписанному в этот день трактату, к России окончательно отошел Уссурийский край. В Иркутске Игнатьеву устроили торжественную встречу. Сам генерал-губернатор встретил его на перевозе через Ангару.

В начале января 1861 г. Корсаков вернулся из Петербурга, и Муравьёв сдал ему дела. В день отъезда, в середине января, граф отстоял напутственный молебен в соборе, прошел через площадь, заполненную народом, в Собрание, прощаясь со знакомыми и незнакомыми, в Собрании попрощался с депутациями и поехал в Вознесенский монастырь. Здесь тоже был молебен, а затем завтрак у настоятеля. После этого, по сибирскому обычаю, чиновники вынесли генерал-губернатора на руках. Затем его перехватили крестьяне, а потом - бурятская делегация. "Мы тебя, граф, не забудем, - сказали буряты, усаживая его в возок, - не забудь и ты нас". "Не забудь нас!" - подхватили собравшиеся. Повозки тронулись, все обнажили головы. И еще долго стояли без шапок, когда уже скрылись повозки. И это были искренние проводы, с настоящей горечью расставания. Муравьёв ведь поссорился с иркутским обществом, а не с народом.

Муравьёв-Амурский прибыл в Петербург в дни отмены крепостного права. Он был принят государем в день своего приезда, 11 февраля, подав прошение об увольнении его от должности и о дозволении продолжительного заграничного отпуска. В исторический день 19 февраля 1861 г., наряду с Манифестом об отмене крепостного права, был подписан и высочайший указ об увольнении Муравьёва-Амурского от должности восточносибирского генерал-губернатора, с рескриптом на его имя, награждением орденом Св. Владимира 1-й степени с мечами, назначением в члены Государственного совета и определением содержания в 15 тыс. рублей серебром ежегодно. На место генерал-губернатора Восточной Сибири, по рекомендации Муравьёва, был назначен М. С. Корсаков85.

Затем пошли слухи о назначении Муравьёва наместником в Варшаву, где старый и больной М. Д. Горчаков явно не справлялся с ситуацией. Потом распространился другой слух - о назначении наместником в Тифлис. "Меня уговаривают ехать наместником на Кавказ, а не в Варшаву, - писал Муравьёв Корсакову 21 февраля, - вероятно, не будет ни того, ни другого; но я все-таки предпочел бы Варшаву, а всего лучше мой милый Государственный совет, где я, как у Христа за пазухой". Однажды в каком-то "интимном кружке" его прямо спросили: принял бы он должность наместника в Польше? "Пусть мне скажут сначала, - отвечал Муравьёв, - чего хочет правительство в Варшаве: искреннего мира или полицейского спокойствия? Уступок полякам или усмирения их? Тогда я пойду. А вилять - не в моем характере". Но у правительства тогда не было определенной политики, и Муравьёв в Польшу не поехал. Позднее он говорил, что Варшавы ему никто и не предлагал. Наместник на Кавказе князь А. И. Барятинский, переломивший ход Кавказской войны и пленивший Шамиля, находился на вершине славы. Но его сильно подвело здоровье, и еще в апреле 1860 г. князь должен был оставить Кавказ. Барятинский рвался назад, к месту службы, но болезнь цепко его удерживала. Так что государь, наконец, предложил товарищу военного министра Д. А. Милютину переговорить с Муравьёвым о замещении должности наместника. Однако Муравьёв от предложения отказался, ответив, что после князя Барятинского самостоятельным правителем Кавказа может быть только член императорской фамилии. Князь Барятинский принял и свои меры, чтобы назначение Муравьёва не состоялось. "Мое нетерпение вернуться на Кавказ становится непреодолимым, - писал он императору, - я вижу, как мне необходимо, во что бы то ни стало, быть там к будущей весне... Многие надеются и желают заместить меня, и это обстоятельство может породить беспорядки в делах. Муравьёв-Амурский, как говорят, имеет более всех прав на это место; но смею просить Ваше величество на случай, если бы Вы не пожелали оставить меня, постараться выбрать личность хотя, быть может, и менее просвещенную, но зато более преданную..."86. На Кавказ впоследствии был назначен великий князь Михаил Николаевич.

20 февраля 1861 г. Н. Н. Муравьёв впервые присутствовал на заседании Государственного совета, и в тот же день ему пришлось там выступать по вопросу о кяхтинской торговле. По словам очевидцев, он говорил твердо, с большим знанием дела, не смущаясь маститых сановников. Не дождавшись нового назначения, Муравьёв собрался к жене в Париж, запросив бессрочный отпуск и заверив, что в случае надобности он явится по первому зову. Если вызова не будет, он предполагал вернуться через год. 24 марта он выехал за границу. Николай Николаевич поселился на Елисейских Полях, в аристократическом квартале Парижа, в доме жены на рю Миромесниль. На зиму он предпочитал уезжать в городок По, на юге Франции, где было имение жены. Летом 1861 г. Муравьёв ездил на воды в Пиренеи и в Баден (Германия). В Бадене он виделся с великой княгиней Еленой Павловной. Она по-прежнему готова была назначить его на самый высокий пост, но уже не имела такого влияния при дворе. Николай Николаевич все же оценил то, что великая княгиня нисколько не изменила своего к нему отношения, несмотря на, как он выразился, "настоящее мое политическое положение"87.

В письмах Муравьёва не упомянут его визит в Лондон в сентябре 1861 г., когда там находился Константин Николаевич. 21 сентября его семейство отмечало именины одного из младших своих членов - Дмитрия Константиновича. За завтраком и обедом присутствовали Муравьёв-Амурский и А. В. Головнин, сын прославленного мореплавателя. Константин Николаевич много общался с Головниным88, который через три месяца стал министром народного просвещения. С Муравьёвым потолковать было не о чем, и он уехал из Лондона ни с чем. Такие мелкие обиды постепенно начинали отравлять жизнь.

В Париже Николай Николаевич подружился с русским послом графом П. Д. Киселевым. Здесь Муравьёв часто встречался с С. Г. Волконским, с другими декабристами и петрашевцами. С Герценом он не встречался, так как обиделся на него, когда "Колокол" задел Валериана, ставшего псковским губернатором89. Нападки на брата Николай Николаевич воспринимал, как на самого себя. В письмах к брату и к Корсакову Муравьёв затрагивал и политические вопросы: ругал, по обыкновению, министерства; сожалел об отставке Милютина; в конце 1861 г. с тревогой отмечал, что у Александра II стала заметно ослабевать воля к преобразованиям, и они замедлились.

Многие годы, начиная с конца своего генерал-губернаторства, Муравьёв был убежден, что Завалишин и Петрашевский пишут на него доносы в III Отделение90. Такое же мнение высказывал и Бакунин91. Н. П. Матханова разыскала в архиве записку Д. И. Завалишина на имя министра внутренних дел П. А. Валуева от 30 декабря 1861 г. о состоянии экономики и административного управления Читы. В записке, между прочим, написано и такое: "Ведь и Муравьёв - революционер, да еще какой! Боже упаси!"92. Петрашевский тоже писал министру, упоминая о "неудовлетворительности многих "блистательных" административных мер Муравьёва-Амурского"93. В архиве III Отделения доносов Завалишина и Петрашевского обнаружить не удалось.

В 1863 г., когда над Россией сгустились тучи военной угрозы в связи с польскими событиями, Муравьёв, не дождавшись вызова, поспешил на родину. Но тучи быстро, к счастью, рассеялись. В высших сферах Муравьёвым по-прежнему не интересовались. Поприсутствовав некоторое время в Государственном совете, он снова уехал в Париж94.

В конце 1864 г. Муравьёв был вызван в Государственный совет для консультаций. Приехал он нездоровым и задержался, потому что нашел подходящего, понимающего доктора (лечение теперь составляло одно из главных его занятий). Поселился Николай Николаевич в гостинице - так сложилось, что он никогда в жизни не имел своего дома. Запоем читал русские газеты, окунулся в русские дела. В письмах к брату (в это время - московскому сенатору) он ругал безобразную русскую цензуру, от коей за границей порядочно отвык. Муравьёв приветствовал судебную реформу, начавшуюся в 1864 году. Ему, однако, казалось, что мировые судьи наделены чрезмерно широкими полномочиями95.

Весной 1865 г. Екатерине Николаевне делали глазную операцию в Берлине, и Николай Николаевич ездил туда. Встречался он и с Отто Бисмарком, с которым был уже знаком. О чем говорили "два Бисмарка" - один настоящий, а другой не состоявшийся - остается неизвестным. Однажды, как говорят, Муравьёв привез Бисмарку дальневосточной икры, а так как дело происходило на масленице, то Бисмарк распорядился испечь к икре блинов. В июле супруги приехали в Москву, а затем в имение брата Валериана, где оставались до начала августа. Потом они сняли квартиру в Царском Селе, недалеко от дворца. Тихий и тенистый городок, с прекрасным парком, им очень понравился, и Николай Николаевич размечтался о том, что они купят в Царском Селе домик с садом и навсегда здесь поселятся96.

В этом году он было увлекся службой в Государственном совете. Но постепенно ему становилось здесь не по себе. Голос Николая Николаевича чаще всего оставался в меньшинстве. Чувствуя себя еще достаточно живым человеком, он вновь запросился в отпуск, ссылаясь на болезни. Тем более, что в конце октября Екатерина Николаевна уехала в Париж: после операции ей пока еще нельзя было смотреть на снег. Николай Николаевич задержался, чтобы уладить дело с графским титулом. У них с Екатериной Николаевной не было детей. Пришлось подавать на "высочайшее" имя прошение о передаче, после смерти, титула графа Амурского брату Валериану с его потомством. В начале 1866 г. Муравьёв-Амурский вновь выехал в Париж97, где день за днем, уходил остаток жизни.

В начале 1868 г. Корсаков был на аудиенции у Александра II, и во время разговора император очень тепло отозвался о Муравьёве, высказав надежду, что ему еще придется послужить Отечеству. В апреле Муравьёв вновь приехал в Россию и снял квартиру в Царском Селе. Николай Николаевич получил аудиенцию у государя, но тот ограничился словами, что рад его видеть. В Царском Селе Муравьёв оказался соседом Барятинского, который теперь тоже был в отставке. Он начал было возлагать на него какие-то надежды, забыв, что в "той жизни" друзьями они не были. Надежды эти, конечно же, не оправдались. Князь и фельдмаршал был неразговорчив и ссылался на занятость98. Ему явно не хотелось, чтобы давний его соперник вернулся "на тот берег", куда сам он возвратиться был уже не в силах.

Николаю Николаевичу иногда доводилось слышать упреки в том, что он отказывается от деятельности, не желает служить Отечеству и тому подобное. Это его обижало и раздражало. Он решительно отвечал, что слишком ценит государевы милости и пожалованные ему чины, чтобы подчиняться младшему в чине. "Довольно сказать, - писал он Корсакову, - что я не в силах исполнять приказаний ничьих, кроме государевых: так я был 13 лет в Восточной Сибири - и лицом в грязь не ударил; не на старости же лет мне учиться ждать по передним благосклонного приема"99. На этот раз Муравьёв уезжал из России с тяжелым чувством. В Петербурге его забыли и не желали вспоминать. Он получил отпуск "до излечения болезни", по сути дела - навсегда. Ни на что почти уже не надеясь, он мечтал лишь о том, чтобы поселиться где-нибудь на юге России.

Вскоре Муравьёва постигли две большие утраты. В 1869 г. умер Валериан. Вновь встал вопрос о передаче титула. Муравьёв был очень недоволен старшим своим племянником, Николаем, будущим министром юстиции (1894 - 1905), который затеял судебную тяжбу со своей матерью из-за наследства, а потому предпочел передать графский титул младшему сыну брата, Валериану. Вопрос этот рассматривался в Государственном совете, который утвердил волю завещателя100. Корсаков в 1870 г. оставил пост генерал-губернатора Восточной Сибири, приехал в Петербург, получил место в Государственном совете, а затем вдруг заболел тифом и в начале 1871 г. скончался. Так, почти одновременно, порвалась переписка с Валерианой и Корсаковым - основной источник сведений о жизни Муравьёва-Амурского в период его отставки. Дальнейшая его жизнь освещена в источниках недостаточно подробно.

Конечно, Муравьёв был не из тех людей, которые могут долго предаваться унынию. В его привычку вошли ежедневные и длительные прогулки по городу - иногда до шести часов. Париж менялся на его глазах. Третья республика воспринималась им более положительно, чем рухнувшая империя. Во Франции он вообще был республиканцем и всегда подчеркивал, что Россия с Французской республикой никогда не воевала. Англию, с ее аристократическими традициями, он не любил101. В новые времена менялись и некоторые его взгляды относительно России. В 1871 г. русским послом в Париже был назначен князь Н. А. Орлов. Несмотря на разницу в возрасте, Муравьёв и Орлов быстро подружились. Близкие отношения у Николая Николаевича сложились и с настоятелем православного храма в Париже отцом Василием Прилежаевым102. В 1877 г. в письме к министру народного просвещения А. В. Головнину он поддержал проект создания первого университета в Сибири - в Томске или Иркутске103.

Долгое пребывание не у дел наложило отпечаток на Николая Николаевича. Он отвык от систематической работы, особенно кабинетной, к которой и прежде не был особенно склонен. В 1869 г., по договоренности с Муравьёвым, был командирован из Иркутска чиновник особых поручений П. В. Шумахер с рукописью "О приобретении и занятии Приамурской страны и о всех экспедициях, которые для этой цели были совершены в тот край". Предполагалось, что граф прочтет и отредактирует этот труд. Через некоторое время Шумахер писал в Иркутск: "Занятия мои с графом Николаем Николаевичем, хотя и медленно, но продвигаются. Настала Страстная неделя; граф говел; на Святой множество визитов не позволили ему заняться со мною, и до настоящего времени он мог мне посвятить только несколько утренних часов... Теперь опять препятствие: ему велел доктор утром ездить в Анген брать ванны. Это снова задержит занятия..."104. Работа с Шумахером была все же выполнена. Но воспоминаний Николай Николаевич не оставил.

В последний раз Муравьёв приезжал в Петербург весной 1877 г., чтобы предложить свои услуги, как военного человека, в связи с началом русско-турецкой войны105. На него вновь не обратили внимания. Уезжая, он прощался со всеми со слезами на глазах, говорил, что больше уж не приедет.

Из воспоминаний журналиста Югорского (возможно, это псевдоним, расшифровать который не удалось), побывавшего в Париже примерно в эти годы, мы знаем, что в кабинете у Николая Николаевича по-прежнему собирались русские жители французской столицы и гости из России. Граф говорил задумчиво, тихо и плавно: "Русский народ представляется мне в виде огромного, сильного слона. Идет себе этот слон по своей дороге, тихо, спокойно, медленно продвигаясь вперед и все вперед. А у головы его, вокруг ушей кишат кучи мошек, мух и комаров. Все они жужжат ему в уши, садятся ему на голову и вообще беспокоят его. Но слон идет себе все вперед и помахивает хоботом направо и налево от беспокойных мошек. Так и Россия наша; сколько бы над нею ни жужжали разные деятели с общественного или частного почина, а ей они в поступательном движении нисколько не помешают. Все она идет себе вперед, как мощная, хотя и тяжелая на подъем слоновая натура"106. Возможно, это последнее, что дошло до нас от графа Н. Н. Муравьёва-Амурского.

В последний год жизни Николай Николаевич почти никого уже не принимал. Он всегда боялся за сердце и печень, а погубила его болезнь, с ними не связанная. Возможно, дала о себе знать старая кавказская рана. Умирал он долго и тяжело. 18 ноября 1881 г. в метрической книге Свято-Троицкой Александро-Невской церкви в Париже появилась запись: "Скончался от гангрены член Государственного совета, генерал от инфантерии граф Н. Н. Муравьёв-Амурский 72-х лет от роду". Перед смертью его исповедал и приобщил Святых Тайн протоиерей В. Прилежаев107. На отпевание собралось много русских, присутствовал великий князь Константин Николаевич108. Похоронили Н. Н. Муравьёва-Амурского на Монмартрском кладбище, в усыпальнице семейства де Ришемон.

По словам одного из мемуаристов, А. М. Линдена, Муравьёва всегда побуждали к действию два главных стимула - чувство патриотизма и желание славы и почестей109. Это неплохое сочетание, и надо отличать честолюбие от тщеславия. Но Муравьёв не окончился тогда, когда оборвалась его карьера. В вынужденном бездействии он стал зорким наблюдателем русской жизни, конструктивным ее критиком и воспитателем тех русских людей, которые хотели у него научиться пониманию своего Отечества и его нужд. Как Сократ, он предпочитал устное воспитание письменной педагогике.

Через 10 лет после смерти Муравьёва, по собранной его друзьями и почитателями подписке, в Хабаровске был сооружен памятник основателю города работы скульптора А. М. Опекушина. Пьедесталом послужила скала на берегу Амура. Высота фигуры доходит до пяти метров. Муравьёв-Амурский стоит со скрещенными на груди руками и смотрит вдаль по течению реки. В одной руке у него бинокль, в другой - свиток с Айгунским договором110.

Примечания

1. БАРСУКОВ И. П. Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам. М. 1891. Кн. 1, с. 1 - 2, 598; КРОПОТОВ Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьёва, в связи с событиями его времени, до назначения его губернатором в Гродно. СПб. 1874, с. 3 - 4.

2. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 5 - 6.

3. ПУШКИН А. С. Полн. собр. соч. в 10 т. Т. 3. Л. 1977, с. 16.

4. Русский биографический словарь (РБС). Маак - Мятлева. М. 1999, с. 234.

5. ШТЕЙН М. Г. Н. Н. Муравьёв-Амурский, 1809 - 1881. Историко-биографический очерк. Хабаровск. 1946, с. 3, 42.

6. МАТХАНОВА Н. П. Генерал-губернаторы Восточной Сибири середины XIX в. Новосибирск. 1998, с. 217, 223.

7. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников. Новосибирск, 1998.

8. Средний из трех братьев Муравьёвых - Валериан Николаевич.

9. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 8 - 9.

10. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский. 1809 - 1909. Варшава. 1909, с. 7.

11. МИЛОРАДОВИЧ Г. А. Материалы для истории Пажеского е.и.в. корпуса, 1711 - 1875. Киев. 1876, с. 42 - 43.

12. В бригаде Николая Павловича состояли Измайловский и Лейб-Егерский полки, а у Михаила Павловича - Преображенский и Семеновский.

13. ГАНГЕБЛОВ А. С. Воспоминания декабриста. М. 1888, с. 10 - 11.

14. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 109, 1 экспедиция, 1870, д. 17, ч. 3, л. 12.

15. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 8.

16. МИЛОРАДОВИЧ Г. А. Ук соч., с. 172 - 173; ЛИНДЕН А. М. Записки. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 145.

17. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 8.

18. Там же, с. 13 - 14.

19. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 294.

20. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 15 - 32; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 294, 370.

21. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 630.

22. РБС, с. 248.

23. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 6.

24. РБС, с. 248.

25. Там же, с. 235; МИЛЮТИН Д. А. Воспоминания, 1816 - 1843. М. 1997, с. 250 - 252.

26. Там же, с. 276.

27. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 33 - 34.

28. Там же, с. 33.

29. Там же, с. 37.

30. РБС, с. 250.

31. Там же, с. 251.

32. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 17 - 27.

33. Там же, с. 162.

34. Там же, с. 162 - 163.

35. СОЛОВЬЕВ С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Пгр. Б.г., с. 118.

36. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 164 - 168, 170 - 171.

37. Там же, с. 166, 170.

38. Русско-китайские отношения, 1689 - 1916. Сб. док. М. 1958, с. 9 - 11; История Китая. М. 2004, с. 276 - 277.

39. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 172, 181.

40. ВАГИН В. И. К биографии Н. Н. Муравьёва-Амурского. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 266.

41. Там же, с. 178, 179.

42. Там же, с. 267.

43. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 183 - 184.

44. Колокол, 1861, вып. 3, с. 615.

45. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ), собр. 2, т. 31, N 30779.

46. РБС, с. 238, 255.

47. Там же, с. 239, 240.

48. ПСЗ, собр. 2, т. 26, N 25039.

49. Там же, N 25324.

50. МАТХАНОВА Н. П. Ук. соч., с. 212 - 213.

51. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 185 - 188; ЛИНДЕН А. М. Ук. соч., с. 144 - 145.

52. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 226; РБС, с. 267.

53. Колокол, 1861, вып. 4, с. 910 - 912.

54. РБС, с. 256 - 257.

55. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 196.

56. Там же, с. 197 - 198.

57. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 198 - 199; РБС, с. 258.

58. РБС, с. 258.

59. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 142.

60. РБС, с. 259.

61. Там же, с. 242, 243, 260.

62. СЕРГЕЕВ М. А. Оборона Петропавловска на Камчатке. М. 1954, с. 47 - 68; Морской сборник, 1855, N 1, с. 88.

63. Морской сборник, 1856, N 1, с. 174 - 178.

64. Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огарёву. С биографическим введением и объяснительными примечаниями М. П. Драгоманова. СПб. 1906, с. 133.

65. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 146.

66. ВЕНЮКОВ М. И. Из воспоминаний. 1881 - 1884 годы. В кн.: Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 282; РБС, с. 237, 262.

67. РБС, с. 262.

68. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. М. 1994, с. 130.

69. Там же, с. 23, 130.

70. РБС, с. 244.

71. ПСЗ, собр. 2, т. 36, N 36787.

72. МУРАВЬЁВ-АМУРСКИЙ В. В. Ук. соч., с. 12.

73. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 513 - 514.

74. История внешней политики России. Вторая половина XIX в. М. 1997, с. 138 - 139.

75. РБС, с. 244, 263 - 264.

76. ПАХОЛКОВ П. И. Записки об Амуре, за первые годы занятия его Россией в 1854 г. // Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 285.

77. РБС, с. 241, 257.

78. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем, с. 73.

79. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 219.

80. ЗАВАЛИШИН Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 84 - 113.

81. Колокол, 1867, 1 августа, с. 2.

82. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 582.

83. Там же, с. 578 - 580, 587, 591.

84. Там же, с. 597, 605.

85. Там же, с. 612 - 613, 618 - 619.

86. Там же, с. 619, 622, 627; Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 282.

87. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 619, 623 - 625, 629.

88. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем, с. 340.

89. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 628 - 629; Колокол, 1861, вып. 4, с. 817 - 819, 915.

90. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 586, 598.

91. Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву, с. 117.

92. МАТХАНОВА Н. П. Ук. соч., с. 218 - 219.

93. Колокол, 1861, вып. 4, с. 775.

94. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 639.

95. Там же, с. 642, 650, 652 - 653.

96. Там же, с. 646 - 648.

97. Там же, с. 650 - 653.

98. Там же, с. 657, 659, 661, 664.

99. Там же, с. 665.

100. Там же, с. 652; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. М. 1960. Т. 2, с. 263.

101. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 145.

102. Московские ведомости, 1891, 18 января.

103. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 363.

104. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 667.

105. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 34.

106. Московские ведомости, 1891, 18 января.

107. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 671.

108. Граф Н. Н. Муравьёв-Амурский в воспоминаниях современников, с. 281.

109. Там же, с. 144.

110. БАРСУКОВ И. П. Ук. соч., с. 671.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Вайну Х. М. Многоликий Маннергейм
      By Saygo
      Вайну Х. М. Многоликий Маннергейм // Новая и новейшая история - 1997. - № 5. - С. 141-167.
      Маршал Карл Густав Эмиль Маннергейм (1867 - 1951) прошел путь от офицера лейб-гвардии императора России Николая II до главнокомандующего вооруженными силами Финляндской Республики. В этом качестве он дважды возглавлял армию Финляндии в войне против СССР в течение второй мировой войны, а после ее окончания, уже будучи главой государства, составил первый проект договора о дружба и взаимопомощи между двумя странами. Высокий пост президента Финляндской Республики Маннергейм занимал дважды - в 1919 и в 1944 г. Он был лично знаком и с коронованными особами - царем Николаем II, германским кайзером Вильгельмом II, английским королем Эдуардом VIII, и с политическими деятелями - премьер-министром Великобритании У. Черчиллем, фюрером нацистского рейха А. Гитлером, секретарем ЦК ВКП(б) А. А. Ждановым.
      Маннергейму посвящено много публикаций. Их можно разделить на несколько групп.
      Во-первых, документы. Кроме опубликованных официальных финляндских, советских, германских, английских, американских, шведских и т.д. сюда относится написанное, одобренное и опубликованное самим Маннергеймом: приказы главнокомандующего вооруженными силами Финляндии, дневники 1904 - 1905 гг. (японская война), 1900 - 1908 гг. (экспедиция в Китай), сборник писем1.
      Во-вторых, биографии Маннергейма и сборники статей о нем. Вышедшие во время жизни Маннергейма и непосредственно после его смерти эти книги носят апологетический характер и, как правило, неудовлетворительно документированы2. Шагом вперед явился двухтомник ближайшего сотрудника маршала - начальника генштаба Финляндии 1942 - 1944 г., ставшего в 1945 г. на короткое время преемником Маннергейма на посту командующего войсками, а затем помощником при написании мемуаров генерала Э. Хейнрикса3.
      По объему и документальности все труды превосходит восьмитомная биография маршала, написанная его родственником Стигом Ягершельдом - плод более чем 20-летней работы4. Хотя это исследование имеет также апологетические черты, оно остается наиболее полной биографией Маннергейма.
      В 1989 г. были опубликованы две однотомные биографии Маннергейма - С. Вирккунена из серии "Президенты Финляндии" и В. Мери5. Они содержат много новых данных, почерпнутых из других источников, включая взятые их авторами интервью. В конце этих биографий помещен список источников, но в самом тексте ссылки отсутствуют, что, конечно, обесценивает их в глазах историка. Этим обусловлено умеренное использование автором данного очерка этих новейших биографий Маннергейма.
      В-третьих, финляндские и зарубежные исследования по политической и военной истории первых десятилетий Финляндской Республики.
      В-четвертых, мемуары военных и политических деятелей тех лет, как финляндских (включая самого Маннергейма), так и зарубежных, жизнь которых так или иначе была связана с Финляндией. Таких публикаций тысячи. Почти во всех, по меньшей мере, упоминают Маннергейма в связи с его выдающейся ролью в истории Финляндии. Гораздо меньше мемуарной и научной литературы о молодости Маннергейма и его деятельности в царской армии. Из них выделяется основательностью и широко цитируется Ягершельдом книга "Действия 12-й кавалерийской дивизии в период командования ею Свиты Его Величества Ген.-Майора барона Маннергейма", изданная в Ревеле (ныне - Таллин) в 1925 г. Для написания краткого очерка о Маннергейме вряд ли целесообразно, да и невозможно объять необъятное - ознакомиться со всеми имеющимися публикациями.
      При написании очерка главным образом использовалась монументальная биография Ягершельда и мемуары Маннергейма6. Исключение составляет в основном внешняя политика Финляндии в 1933 - 1947 гг. - предмет специальных исследований автора. Думается, что в этом смысле наш очерк отличается от некоторых публикаций о Маннергейме, изданных в России в последние годы7.
      См., например,
      Е. Каменская, "Маршал Маннергейм" (Новое время, 1992, NN 32 - 33);
      Мери В. Карл Густав Маннергейм - маршал Финляндии. М., l997;
      Вирмавирта Я. Карл Густав Эмиль Маннергейм. - Вопросы истории, 1994, N 1;
      В. М. Холодковский, Финляндия и Советская Россия, М., 1975.
      Мы попытаемся ограничиться изложением фактов и воздержимся от обобщений. Пусть читатель, заинтересовавшийся личностью Маннергейма, делает выводы сам.
      БЕДНЫЙ БАРОН ПРИ ДВОРЕ НИКОЛАЯ II
      Шведский барон Карл Густав Эмиль Маннергейм родился 130 лет назад - 4 июня 1867 г. в имении Лоухисаари, на юго-западе Финляндии, недалеко от Турку. Маннергеймы (изначально Маргеймы) были родом из Голландии, но уже в XVII в. переселились в Швецию и затем частично в ее провинцию Финляндию и в 1693 г. были причислены к дворянскому сословию.
      Род Маннергеймов дал много полководцев, государственных деятелей и ученых Швеции и Финляндии. Прадедушка будущего маршала - Карл Эрик - возглавлял финляндскую делегацию, ведшую в 1807 г. переговоры в Петербурге об условиях перехода Финляндии от Швеции к России; его заслуга в том, что Финляндия получила в империи автономию и имела сословный парламент. Это он купил имение Лоухисаари с трехэтажным жилым домом. Сейчас - это архитектурный памятник, после реставрации 1961 - 1967 гг. там разместился музей Карла Густава Эмиля Маннергейма. Отец будущего маршала - барон Карл Роберт Маннергейм изменил семейным традициям и стал предпринимателем. Он женился на Элен фон Юлин - дочери промышленника, купившего себе дворянский титул. Карл Густав Эмиль был третьим из семерых детей. Родной язык в семье был шведский, но французское воспитание матери и англофильство отца обеспечили детям разностороннее образование, отсюда совершенное владение тремя языками - шведским, французским и английским. В дальнейшем он выучил русский, финский и немецкий.
      Но импульсивный Карл Роберт Маннергейм в 1879 г. разорился, бросил семью и уехал в Париж. Имение пришлось продать. В довершение всех бед в январе 1881 г. умерла мать. Заботу о детях взяли на себя родственники8.
      Карл Густав Эмиль большей частью был предоставлен сам себе и вместе со сверстниками развлекался тем, что бил камнями окна, за что его на год исключили из школы9. Родственникам пришлось задуматься о его специальном образовании, которое не потребовало бы больших денег. Выбор пал на военное училище в Хамина, основанное Николаем I, хотя особой склонности к военной службе мальчик не испытывал. Тем не менее Карл Густав Эмиль учился с увлечением, но из-за своенравного характера его недолюбливало руководство училища. Ночной самовольный уход юного барона в город буквально накануне выпуска переполнил чашу терпения начальства, и незадачливый кадет был исключен из училища. Тщеславный и самоуверенный юноша, расставаясь со своими однокашниками, пообещал, что он закончит образование в привилегированном Николаевском кавалерийском училище и станет гвардейским офицером10.
      Маннергейм (справа) в Николаевском кавалерийском училище
      И он сдержал слово: поступил в училище в 1887 г., затратив год на усовершенствование своего русского языка у родственников, живших близ Харькова, образование в Гельсингфорском университете и поиски покровителей в Петербурге. Хотя Маннергейм окончил Николаевское кавалерийское училище в 1889 г. среди лучших, попасть в гвардейский полк, а значит служить при дворе и получать большое жалованье, что было для бедного барона немаловажно, сразу не удалось. Сперва пришлось два года тянуть армейскую лямку в Польше в 15-м Александрийском драгунском полку.
      Отличная служба, связи и покровители помогли Маннергейму в 1891 г. вернуться в Петербург и попасть в лейб-гвардейский полк, шефом которого была царица Александра Федоровна. Офицеры этого полка несли службу в покоях императрицы. Финляндский барон с головой окунулся в светскую жизнь: новые знакомые среди политиков, дипломатов, военных. Однако, чтобы поддерживать связи в высшем обществе, нужны были большие деньги. Маннергейм наделал долгов. Блестящий гвардейский офицер, он мог рассчитывать на выгодный брак. Женившись в 1892 г. на Анастасии Александровне Араповой, богатой, но некрасивой и капризной дочери русского генерала, Карл Густав Эмиль поправил свое финансовое положение: он не только уплатил долги, но и купил имение Аппринен в Латвии. Чepeз год у молодоженов родилась дочь, которую в честь матери назвали Анастасией (умерла в 1978 г.), а в 1895 г. - София (умерла в 1963 г.).
      Брак по расчету не был счастливым, а рождение мертвого сына еще больше осложнило отношения между супругами. Анастасия Александровна в 1901 г. уехала в Хабаровск сестрой милосердия, оставив детей на отца. Когда через год она вернулась, семейная жизнь Маннергеймов не пошла на лад. Супруги решили расстаться. Анастасия Александровна, взяв с собой дочерей, уехала за границу. После долгих скитаний она вместе с младшей дочерью обосновалась наконец в Париже, а старшая - перебралась в Англию, Официальный развод Маннергеймов состоялся лишь в 1919 г., когда печать заинтересовалась личной жизнью кандидата на пост президента Финляндии11.
      Карл Густав Эмиль Маннергейм благодаря высокому росту и элегантной манере держаться в седле участвовал во многих дворцовых торжественных церемониях. На фотографии коронации Николая II в 1896 г. в Москве он запечатлен верхом во главе торжественной процессии12.
      Страсть к лошадям - барон несколько раз успешно выступал на скачках - помогла Маннергейму в следующем году стать высоким чиновником в управлении царскими конюшнями и получить жалование полковника: он отбирал для покупки породистых лошадей. Частые командировки за границу, новые знакомства расширили кругозор 30-летнего кавалериста, он стал проявлять интерес к политическим делам. Даже германскому кайзеру Вильгельму II он был представлен из-за случая с лошадью. Во время очередной поездки в Берлин, когда Маннергейм лично проверял отобранных для царской конюшни лошадей, одна из них сильно повредила ему колено. Он был вынужден два месяца лечиться в больнице. Вильгельм II, большой знаток и ценитель породистых лошадей, заинтересовавшись инцидентом, перед отъездом Маннергейма в Россию принял его в своем дворце.
      В 1903 г., продвигаясь по служебной лестнице, Маннергейм стал командиром образцового эскадрона в кавалерийском офицерском училище. Эту почетную должность он получил по рекомендации генерала А. А. Брусилова и Великого Князя Николая Николаевича.
      ГЕНЕРАЛЬСКИЕ ПОГОНЫ
      Когда вспыхнула русско-японская война 1904 - 1905 гг., Маннергейм вызвался отправиться добровольцем на фронт. Он хотел подкрепить свою дальнейшую карьеру опытом боевого офицера. Братья и сестры, а также вернувшийся к тому времени в Финляндию отец не одобрили его намерений. Если поступление молодого Маннергейма на службу в русскую армию не вызвало особого возражения у его родственников и знакомых - царю и раньше служили многие скандинавские дворяне, - то добровольное желание воевать за царскую Россию следовало расценивать как полную солидарность с политикой самодержавия в Финляндии. Карл Густав Эмиль понимал и в какой-то степени разделял доводы родственников, но своему решению не изменил: совестно было вести светскую жизнь, когда коллеги-офицеры проливали кровь на войне13.
      Так петербургский лейб-гвардии ротмистр стал подполковником 52-гo драгунского Нежинского полка. Он получил под свое командование два эскадрона и показал себя храбрым и грамотным офицером. В начале 1905 г. Маннергейм проводил разведывательные операции в окрестностях Мукдена, которые дали высшему командованию ценную информацию о планах японцев, а их исполнителю - чин полковника. В конце войны аналогичные операции он проводил в Монголии14.
      Разведывательные способности Маннергейма заметили в Петербурге, В 1906 г. Генеральный штаб предложил ему секретное задание: выяснить военно-политическое положение на китайской территории, прилегавшей к границам России. Маннергейм, как подданный Великого княжества Финляндии, как никто подходил для такой цели. Для маскировки он должен был заниматься этнографическими и другими научными исследованиями. Кроме того, финляндский исследователь, путешествовавший под покровительством царского правительства, был включен в экспедицию французского синолога, профессора Сорбонны П. Пэллио15. Готовясь к исполнению своей миссии, Маннергейм ознакомился с результатами путешествий по Китаю других европейских исследователей. Научная сторона экспедиции, возможность побывать в местах, которые никогда раньше не посещали европейцы, так увлекли, что ни срок путешествия - примерно два года, ни то, что отмечать свое 40-летие ему придется в неведомых краях, не помешали ему принять предложение.
      11 августа 1906 г. Маннергейм в сопровождении 40 казаков-добровольцев и проводников пересек в районе Оша российско-китайскую границу и вскоре отделился от французской экспедиции. Полковник Маннергейм, по инструкции Генштаба, должен был уточнить, насколько можно рассчитывать на поддержку местного населения в случае вторжения русских войск во Внутреннюю Монголию. Он предпринял поездку к границам Индии, исследовал положение в соседних с Внутренней Монголией китайских провинциях Синьцзян и Шаньси, нанес визит жившему в изгнании на южной границе Гобийской пустыни тибетскому далай-ламе, в котором царское правительство видело своего союзника в возможном будущем столкновении с Китаем. Одновременно Маннергейм проводил антропологические, этнографические, лингвистические и другие исследования, усердно вел дневник, слал письма своим родным и знакомым, в которых рассказывал о всевозможных приключениях в экзотической стране. Через два года он, побывав на обратном пути в Японии, вернулся через Пекин и Харбин в Петербург16. По возвращений полковник написал секретный доклад для Генерального штаба и опубликовал этнографическую статью в научном журнале, долго редактировал свой дневник и письма. Они были опубликованы только в 1940 г. и переведены на многие языки.
      Маннергейм считал эти два года самыми интересными в своей жизни, любил рассказывать о приключениях в Китае. В его "Воспоминаниях" глава "Верхом через Азию" - одна из самых длинных и живо написанных. Его приключения заинтересовали также Николая II. В октябре 1908 г. аудиенция Маннергейма у царя вместо запланированных 20 длилась 80 минут и продолжалась бы больше, если бы барон, как он пишет, не посмотрел на часы17.
      Во время аудиенции Маннергейм попросил царя дать под его команду полк. В 1909 г. он его получил. 13-й Владимирский уланский полк разместился в маленьком городе Новоминске (ныне - Минск-Гродзинск), в 44 км восточнее Варшавы. Учитывая опыт русско-японской войны, Маннергейм заставил лихих улан в учении отдавать предпочтение не шашке, а винтовке, действовать не только верхом, но и в пешем порядке. Полковник сумел сломить недовольство кавалерийских офицеров и доказать начальству целесообразность нововведений. В 1912 г. его назначали командиром элитарного лейб-гвардии его величества уланского полка, размещенного в Варшаве. Благодаря новому назначению Маннергейм получил очередное звание генерал-майора и свободный доступ к царю, так как эта должность делала его придворным18. Непосредственно перед первой мировой войной последовало новое повышение: генерал-майор Маннергейм был назначен командиром особой лейб-гвардии его величества Варшавской кавалерийской бригады, в которую, кроме его полка, вошли еще Гродненский гусарский полк и артиллерийская батарея19.
      Почти шесть лет до начала первой мировой войны Маннергейм, не порывая тесных отношений с Финляндией, служил в Польше. Он легко нашел общий язык с польской аристократией, которая не отличалась русофильством20. Генерал увлекался верховой ездой, стал членом элитарных охотничьих, спортивных и жокей-клубов21.
      Перед началом первой мировой войны бригада Маннергейма была переброшена на юг Польши в район Люблина. Уже 15-17 августа 1914 г. она вела кровопролитные бои в окрестностях Ополе с главными силами наступавших австро-венгерских войск, Маннергейм применял тактику активной обороны, которая в дальнейшем была для него характерна и приносила успех: послал третью часть своих войск в тыл противника и тем самым заставил его остановить наступление и перейти к обороне. Это была одна из немногих успешных операций русской армии в начале войны. Маннергейм получил боевую награду - орден Святого Георгия на эфес шашки. Впоследствии его бригада была вынуждена отступить, но ей удалось сохранить порядок и избежать больших потерь.
      В марте 1915 г. командующий армией генерал Брусилов, бывший начальник Маннергейма с петербургских времен, передал в его подчинение 12-ю кавалерийскую дивизию. В 1915 - 1916 гг. он в качестве командира дивизии - а по сути дела корпуса, так как ему, как правило, были подчинены другие части численностью до 40 тыс. человек - участвовал с переменным успехом во многих операциях. Войска под командованием Маннергейма в 1916 г. освободили Румынию от вторгшихся туда австро-венгерских войск.
      За успешно проведенную операцию Маннергейм в начале 1917 г. получил отпуск и провел его в Финляндии. Возвращаясь в свою дивизию через Петроград в дни Февральской революции, барон едва не стал жертвой толпы. Генералу пришлось, переодевшись в штатское платье, бежать через черный ход из гостиницы "Европейская" и потом прятаться от патрулей, пока не удалось покинуть Петроград и вернуться на службу в Румынию22. Там его фактическое положение командующего корпусом было оформлено юридически: он получил чин генерал-лейтенанта. Его корпус участвовал в неудавшемся летнем наступлении. Одной из причин поражения была продолжавшаяся деморализация русской армии из-за усиления власти солдатских советов, в которых все большую роль играли большевики. Когда комиссар армии, вопреки договоренности, отказался санкционировать строгое наказание солдат, арестовавших офицера за промонархическое высказывание, Маннергейм понял, что продолжать командовать корпусом бессмысленно. В это время он как раз получил легкую травму ноги. Пользуясь случаем, он поехал лечиться в Одессу. После безуспешных попыток побудить находившихся в городе офицеров предпринять хоть что-нибудь против разложения армии23, генерал фактически самоустранился от командования войсками.
      9 сентября 1917 г. Маннергейм был официально освобожден от обязанностей командира корпуса и зачислен в резерв24.
      После того, как большевики захватили власть, Маннергейм решил вернуться на родину. 6 декабря 1917 г. Финляндия была провозглашена самостоятельным государством, что было признано главой советского правительства В. И. Лениным 31 декабря. Но вернуться туда в середине декабря 1917 г. и с финским паспортом было трудно - пришедшие к власти большевики требовали брать разрешение на въезд в Смольном, но идти туда у генерала не было желания. Маннергейму тайно все же удалось прибыть в Финляндию 8 декабря. Он еще надеялся спасти царизм в России с помощью армии. Поэтому через неделю генерал вернулся в Петроград, но убедившись, что сторонников свержения советской власти с помощью армии мало, он в конце декабря 1917 г. окончательно уехал из России, в армии которой прослужил 30 лет.
      Летом 1917 г. Маннергейму исполнилось 50 лет. Самые трудные дни и ответственные задачи были впереди. В книге "Воспоминания" Маннергейм писал, что гадалка в 1917 г. в Одессе почти точно предсказала дальнейшие его взлеты и падения25.
      В "Воспоминаниях" он изложил причины, почему, на его взгляд, русская армия потерпела поражение в японской и первой мировой войнах. Отметив многие объективные причины - прежде всего отсталость промышленности, особенно оборонной, - Маннергейм выдвинул и субъективные. По его мнению, в 1915 г. Николай II совершил большую ошибку, когда снял с поста главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича, умелого военачальника, имевшего большой авторитет в армии, и занял это место сам. Царь был посредственной личностью с мягким характером и не имел полководческих способностей. Маннергейм встречался с ним несколько раз и делал выводы на основе собственных наблюдений. Кроме того, Николай II отдалился таким образом от народа, от политического руководства, и неудачи армии народ стал ассоциировать с царем и его режимом26.
      Маннергейм также охарактеризовал - частично на основе личных наблюдений - некоторых видных генералов царской армии. Он высоко оценил генералов А. А. Брусилова и Л. Г. Корнилова, а также военного министра генерала В. А. Сухомлинова, а относительно генералов А. М. Крылова и A. И. Деникина, с которыми имел дело, высказался весьма критично. Например, когда Маннергейм в 1916 г. на основе разведданных доложил своему соседу по фронту дивизионному командиру Деникину, что немцы направляют в бой резервы, тот не внял этому предостережению, и последствия оказались плачевными. Маннергейм писал: "Русские самонадеянно недооценивают те факты, которые по той или иной причине не вписываются в их планы"27.
      В 1916 г. Маннергейм воевал вместе с Крыловым на румынском фронте. Маннергейму были подчинены ряд русских и румынских частей. Крылов, занимавший левый фланг, самовольно отступил, поставив Маннергейма в трудное положение. Как позже выяснилось, свои действия он обосновал отсутствием доверия к румынской армии. Маннергейм негодовал также по поводу того, что генерал А. Ф. Рагоза в присутствии румынского офицера связи оскорбительно отозвался о румынах как солдатах. Маннергейм возразил ему, сославшись на храбрость бригады румынского полковника Стурдза. Когда он впоследствии узнал, что Стурдза со своей бригадой перешел к австрийцам, он не удивился, так как сам мало рассчитывал на преданность румын, но считал, что нельзя оскорблять союзников даже тогда, когда ты невысокого мнения о них28.
      ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ АРМИИ ФИНЛЯНДИИ
      Молодое финляндское государство занималось формированием своих структур, нужно было подумать о его защите - так возник комитет обороны. Прибыв в Хельсинки, барон стал его членом. Комитет состоял в основном из таких же, как Маннергейм, финляндских офицеров и генералов, которые служили в царской армии и после ее развала оказались безработными; были и вернувшиеся из немецкого плена.
      В Финляндии стал формироваться корпус самообороны - шюцкор - вооруженная организация из зажиточных людей, в том числе из офицеров, получивших во время первой мировой войны военную подготовку в 20-м егерском батальоне в Германии. Корпус самообороны был слабо связан с комитетом, имевшим весьма неопределенные функции. Он напоминал скорее кружок интеллигентов, которые вели беспорядочный спор о том, что следовало бы делать, и не принимали никаких решений.
      Но внутриполитическая обстановка все более накалялась. В противовес щюцкору стала формироваться красная гвардия, между ними начались стычки, предпринимались террористические акции. Красная гвардия получала оружие и поддержку от частей русской армии, находившихся в Финляндии и в большой степени большевизировавшихся. Красную гвардию поддерживала индустриально развитая южная часть Финляндии. Им противостоял крестьянский Южно-северный лен (провинция).
      14 января 1918 г. в конце третьего заседания комитетa обороны, проходившего в манере салонного разговора, Маннергейм заявил, что удручен бездеятельностью комитета и выходит из него. На резонный вопрос о его предложениях в сложившейся ситуации, Маннергейм выдвинул идею в ту же ночь уехать из Хельсинки на север и создать там штаб будущей армии. Этот план получил одобрение премьер-министра П. Э. Свинхувуда.
      На следующий день Маннергейм стал председателем комитета, это означало, что Маннергейм станет главнокомандующим армии, которой еще не было.
      В ночь на 19 января 1918 г. барон отправился на восточное побережье Ботнического залива в город Вааза с фальшивым паспортом на имя купца Мальмберге. Проверяющим поезд красногвардейцам показались подозрительными военная выправка и прекрасный русский язык одетого в штатское человека, и они хотели его арестовать. Но финский железнодорожный служащий, к которому Маннергейм обратился по-шведски, убедил солдат, что у "купца" документы в порядке, и барона отпустили.
      В Ваазу уехали многие офицеры, в частности члены комитета обороны. Быстро была налажена связь с местным шюцкором, начал складываться костяк армии, в возможности создания которой в стране, где не было военной обязанности, Свинхувуд сомневался. Маннергейм и его сподвижники видели главную опасность самостоятельности и порядку в Финляндии в большевизированных частях бывшей царской армии и поставили цель разоружить их. По приказу Маннергейма акция должна была состояться в ночь на 23 января, но по совету из Хельсинки дата была перенесена на ночь 28 января. Следующий по старшинству офицер в штабе Маннергейма, генерал-майор Эрнст Лефстрем, был против зтой акции: бесперспективно воевать против воинских частей, по численности и вооружению превосходивших финляндский шюцкор на севере. 27 января Свинхувуд прислал телеграмму с требованием в очередной раз отложить выступление. Маннергейм, никому не сказав о телеграмме, стал действовать по намеченному плану. Операция удалась, хотя имели место столкновения, что затянуло ее выполнение на несколько дней. В течение четырех суток в Северной Финляндии было интернировано примерно 5 тыс. военнослужащих бывшей царской армии, захвачено большое количество военного снаряжения, в том числе 37 орудий29.
      В ту же ночь, когда Маннергейм начал свою акцию на севере, красная гвардия на юге страны свергла правительство. Было образовано красное правительство - Совет народных уполномоченных, куда вошли левые социал-демократы во главе с К. Маннером. В результате 4/5 территории Финляндии оставались под властью прежнего правительства (большинству его членов удалось, некоторым через Берлин, попасть в Ваазу), а густонаселенные районы с наиболее крупными городами Хельсинки, Тампере, Турку, Вийнури контролировались красной гвардией. Обе стороны готовились к решительным сражениям. Велись бои местного характера.
      Маннергейм позаботился о том, чтобы из шюцкоровских отрядов создать боеспособную армию. Он перегруппировал силы, переформировал штаб-квартиру, переведя ее из Ваазы несколько восточнее в Сейнайски, пополнил офицерский и унтер-офицерский состав. В войсках постоянно проводились учения, шла работа по организации коммуникаций и тыла, была объявлена всеобщая мобилизация - довольно рискованный шаг, потому что более бедные слои на севере также симпатизировали красным.
      С приехавшими из Швеции добровольцами проблем не было. Сложнее обстояло дело с вернувшимся из Германии на родину егерским батальоном. Маннергейм хотел его расформировать, использовать его бойцов в качестве младшего и среднего командного состава в разных воинских частях и подразделениях. Но егеря желали воевать вместе, отказывались подчиняться ранее служившим в царской армии финляндским, главным образом, как и Маннергейм, шведскоязычным генералам. Маннергейму пришлось использовать весь свой авторитет, такт и умение убеждать, чтобы в основном провести свой курс в формировании армии, хотя с некоторыми элементами компромисса30.
      Выдающегося художника А. Галлен-Каллелу, пришедшего добровольцем в правительственную армию, Маннергейм приписал к штабу, поручив ему разработать эскизы финляндских орденов. Приятельские отношения между ними сохранились до конца жизни художника, умершего в 1931 г.31.
      В марте 1918 г. между Германией и Россией был заключен Брест-Литовский мирный договор, содержавший пункт о выводе российских войск из Финляндии. В начале марта Маннергейм был против того, чтобы правительство Финляндии просило Германию о военной помощи32. Однако такая просьба состоялась.
      Просьба была передана в декабре 1917 г. Финляндские историки до сих пор не пришли к единому мнению о том, соответствует ли действительности утверждение Маннергейма, что во время его первого свидания со Свинхувудом он настаивал на том, чтобы Свинхувуд не просил Германию и Швецию о помощи регулярными войсками, но Свинхувуд его в отношении Германии обманул.
      Настроенный проантантовски главнокомандующий решил до прихода немцев своими силами занять промышленный центр - город Тампере (Таммерфорс). Использовав свои обширные военные знания и опыт, он по всем правилам военного искусства провел начавшуюся 15 марта наступательную боевую операцию. Сражения были кровопролитные. Красногвардейцы оказывали упорное сопротивление, иногда переходили в контрнаступление, но они уступали армии Маннергейма как в стратегическом плане, так и в тактическом. Тампере пал, правда через три дня после высадки немецкого десанта под командованием генерала Р. фон дер Гольца в Ханко. Зато белофинскому командованию удалось перебросить основной контингент своих войск на юго-восток в район Лахти-Вийнури (Выборг), на Карельский перешеек и к концу апреля, разбив отряды красной гвардии, дойти до границы с Россией33. Определенное содействие успеху этой операции оказывал десант германских соединений в районе Ловийса, которые до этого без боя заняли западную и среднюю часть северного побережья Финского залива с городами Турку и Хельсинки.
      Пресса разрекламировала совместные действия армий Маннергейма и фон дер Гольца, назвав их "братьями по оружию". Но все было не так просто. С одной стороны, немцев не устраивало, что по договоренности дивизия фон дер Гольца была подчинена Маннергейму. С другой стороны, в самой Финляндии многим не нравилась либо блистательная карьера главнокомандующего в русской армии, либо его шведское происхождение и симпатии к Швеции; кое-кто подозревал Маннергейма в диктаторских замашках34.
      Чтобы укрепить свое влияние и престиж армии, Маннергейм 16 мая - всего лишь месяц спустя после прихода немцев - парадным маршем ввел армию в столицу. Впереди войск верхом ехал генерал кавалерии Маннергейм - этот чин правительство присвоило ему в феврале. На приветствие председателя парламента генерал ответил на финском языке, которым владел еще недостаточно свободно, и даже дал "наставления" нерешительному правительству. Казалось бы, триумф полный. Но уже З0 мая 1918 г. Маннергейм сложил с себя полномочия главнокомандующего, а через день уехал из Финляндии. Что случилось, почему дважды, 20 и 27 мая, главнокомандующий подавал прошения об отставке? Историки почти единогласны в том, что основной мотив поведения Маннергейма изложен в его воспоминаниях: он не мог смириться с планами правительства на волне прогерманизма реорганизовать финляндские вооруженные силы по германскому образцу и тем самым обречь себя на роль "свадебного генерала". Но в военных кругах Маннергейма ценили. И вслед за ним в Швецию, куда уехал отставной главнокомандующий, пришло сообщение, что генерал К. Энкель, который в 1887 г. исключил его из хаминаского военного училища, являясь заведующим клубом выпускников училища, присвоил ему звание почетного члена клуба35.
      ГЛАВА ГОСУДАРСТВА
      После отъезда из Финляндии Маннергейм некоторое время жил в Швеции, установил дружеские отношения с посланниками стран Антанты в этой стране, иногда выезжал в Финляндию. Когда успех в мировой войне стал сопутствовать Антанте, генерал согласился в качестве полуофициального представителя финляндского правительства поехать в Англию и Францию. В Эбердин (Шотландия) он прибыл 11 ноября 1918 г., в день подписания Компьенского перемирия.
      В праздновавших победу странах Антанты отношение к Финляндии, примкнувшей к Германии (шурин кайзера Вильгельма - Фридрих Карл Гессенский - был даже избран королем Финляндии) было прохладным, но Маннергейму удалось встретиться с руководителями внешнеполитических ведомств Англии и Франции - с министрами иностранных дел А. Балфуром и С. Пишоном и добиться их благосклонности. Помогли и старые связи: как в Лондоне, так и в Париже его давние знакомые стали влиятельными людьми. Спец-эмиссар финляндского правительства смог получить и американскую продовольственную помощь. 12 декабря парламент заочно избрал его регентом вместо ушедшего в отставку, скомпрометировавшего себя тесным сотрудничеством с Германией Свинхувуда. Маннергейм так успешно вел дела, что в конце своего турне уже официально представлял высшую власть Финляндии. 22 декабря 1918 г. барон вернулся на родину. Тогда же пришла и первая партия иностранной продовольственной помощи, которой он добился за рубежом.
      В марте 1919 г. был избран новый парламент Финляндии. Из состава избранного в 1917 г. осталось немногим более половины: социал-демократы не участвовали в выборах, многие из них погибли в гражданской войне или бежали из Финляндии после поражения красногвардейцев. К маю парламентом была выработана и утверждена новая конституция. Финляндия стала республикой. Однако в угоду монархистам, которые были в парламенте в меньшинстве, но по процедурным правилам смогли повлиять на принятие конституции, президенту предоставлялись широкие полномочия, особенно в сфере внешней политики.
      Регенту эти демократические преобразования были неприятны. Выборы дали перевес центристам и умеренным левым. Социал-демократы восстановили свои позиции: они получили в парламенте 80 мандатов из 200. Хотя радикальное крыло партии отделилось, и из его представителей в эмиграции в августе - сентябре 1918 г. образовалась коммунистическая партия Финляндии, которая была сразу же запрещена и находилась в оппозиции с социал-демократами, умеренные социал-демократы также не ладили с белым генералом. В левых кругах победителей называли мясниками (лахтари) за последовавший террор: массовые расстрелы, большая смертность в лагерях пленных вследствие недоедания, истязаний, эпидемий. Хотя вина в этом Маннергейма, покинувшего пост главнокомандующего вскоре после окончания войны, была спорна, его также ненавидели36.
      Отношение Маннергейма к белому террору в Финляндии впоследствии досконально изучено, хотя это и не привело к полной ясности. Документы в основном свидетельствуют о том, что Маннергейм требовал соблюдения международных норм обращения с военнопленными и индивидуального подхода, строгого наказания лишь тех, кто участвовал в уголовных преступлениях.
      Консерватор Маннергейм был сторонником монархии и сильной власти. Однако после некоторого сомнения он не только утвердил новую конституцию, но и согласился стать кандидатом в президенты. По конституции президента Финляндии избирают выборщики. Но первого президента избирал парламент. Маннергейм собрал лишь 50 голосов. 143 голосами центристов и левых первым президентом Финляндии был избран центрист - видный юрист, один из составителей республиканской конституции К. Ю. Стольберг. Маннергейм сумел взять реванш лишь в 1944 г., в трудное для Финляндии время, и это будет скорее бременем, чем победой.
      БЕЗ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПОСТОВ
      Малым утешением Маннергейму было то, что в конце мая 1919 г. он получил титул почетного доктора философии Хельсинкского университета. В этом, конечно, была большая доля подхалимства, хотя формально повод имелся - выход в свет обобщенных совместно с финляндскими учеными этнографических исследований генерала времен его тибетско-китайского путешествия. Большим утешением для генерала стали собранные в его фонд деньги - 7,5 млн. марок после того, как он был освобожден от должности регента. Этого хватило на многие годы зажиточной жизни в фешенебельном районе Хельсинки37.
      Летом 1919 г. ему предложили стать послом в Париже38. Маннергейм посчитал этот пост для себя слишком незначительным: он не собирался покидать политической арены Финляндии. В течение августа 1919 г. велись переговоры о его назначении командующим армии Финляндии, не давшие, однако, позитивного результата, так как Маннергейм, по мнению президента, требовал слишком много. Назначения в вооруженных силах, введение военного положения, провозглашение состояния войны между Финляндией и Советской Россией - все это должно было находиться в ведении командующего.
      Агрессивные планы в отношении ряда территорий Советской России (захват Петрограда, Карелии) Маннергейм вынашивал еще со времени гражданской войны39. В 1918 г. А. Ф. Трепов (бывший в 1916 г. премьер-министром России) и Вильгельм II высказывались за свержение большевистского режима в Петрограде с помощью войск под командованием финляндского генерала40. Во время регентства Маннергейма шли интенсивные переговоры с участием представителей Антанты о совместном походе армии генерала Н. Н. Юденича и вооруженных сил Финляндии против Петрограда.
      Эту возможность серьезно учитывало военное командование Советской России. Начав после краха Германии наступление южнее Финского залива, оно оставило крупный контингент войск на границе с Финляндией, прежде всего на Карельском перешейке. Однако агрессивные планы белогвардейцев не осуществились по разным причинам. Среди них на первом месте было нежелание белых русских генералов признать независимость Финляндии. Когда выяснилось, что белые не в состоянии справиться с большевиками, Маннергейм вернулся к плану похода против Петрограда одной финляндской армии под его командованием.
      Хотя центристское финляндское руководство не поддержало Маннергейма, он нашел единомышленников во Франции в лице Ж. Клемансо и Ф. Фоша. В то время последнее наступление Юденича на Петроград было в разгаре, а войска Деникина двигались на Москву. Представители адмирала А. В. Колчака и образованного в августе 1918 г. в Таллине северо-западного правительства С. А. Лианозова, дабы ликвидировать противоречия между правительством Эстонии и белыми во главе с Юденичем, под нажимом англичан попросили у Финляндии помощи. По имевшимся у Маннергейма данным Франция поддержала это обращение. В конце октября 1919 г. Маннергейм отправил из Франции открытое письмо президенту Финляндии Стольбергу с призывом участвовать во взятии Петрограда. По его словам, это имело бы мировое значение, содействовав падению большевизма41. Но в Хельсинки не отреагировали на это обращение: белогвардейцы по-прежнему не признавали независимость Финляндии, а войска Юденича и Деникина уже начали терпеть поражение.
      Из Франции Маннергейм поехал в Польшу. Финляндскому генералу был оказан пышный прием, он встречался с премьер-министром Й. Пилсудским. Представители обоих бывших великих княжеств Российской империи были единодушны в том, что большевизм в России нужно свергнуть. Маннергейм и Пилсудский пришли к выводу, что им следует сотрудничать с российскими либеральными кругами, которые готовы не только признать самостоятельность Финляндии и Польши, но построить Россию на новой демократической и федеративной основе.
      Пилсудский собирался начать в 1920 г. антибольшевистский поход и пытался втянуть в него других. Маннергейму эта идея понравилась, и он пропагандировал ее на обратном пути на родину в Англии и Франции. Но наступление польских войск в 1920 г. против Советской России не нашло отклика в Финляндии. Да и сам Маннергейм не проявил должной активности.
      Отметим, что белый генерал, занимавший высшие посты в политической и военной иерархии страны в первые годы существования независимой Финляндии, вплоть до 1931 г. не имел государственного поста. Любопытно, что когда в 1921 г. руководство шюцкора избрало своего почетного начальника Маннергейма действующим председателем, президент Стольберг не утвердил это решение. Все это не нравилось влиятельным правым силам страны. В дни особой натянутости отношений между Стольбергом и Маннергеймом поклонники последнего даже предлагали ему устроить военный переворот, Маннергейм отказался. Он считал возможным отстаивать свои взгляды только конституционными методам42.
      Освободившись от государственной службы, генерал не вел праздную жизнь. Его приглашали на разные армейские торжественные церемонии, он выступал с докладами. Маннергейма избрали председателем совета правления банка - вначале Объединенного банка, после слияния - Хельсинкского акционерного банка. Но финансовые дела его мало интересовали, и в 1936 г. он окончательно отказался от поста главы одного из влиятельнейших банков страны.
      Особое внимание Маннергейм уделял деятельности, как правило, не свойственной военным - благотворительности и медицине. В 1920 г. он основал "Союз защиты детей" с целью содействовать физическому и духовному развитию подрастающего поколения. Добиваясь национального примирения, этот союз особенно заботился о детях бедного населения Финляндии, в частности о детях бывших красногвардейцев. Не веря в искренность генерала, социал-демократическая партия отказалась от сотрудничества с "Союзом защиты детей"43.
      Стараниями старшей сестры генерала Софии (умерла в 1928 г.), имевшей медицинское образование и ставшей к этому времени заметной фигурой на поприще медицинской благотворительности, Маннергейма в 1922 г. избрали председателем Красного Креста. Под его руководством Красный Крест Финляндии много внимания уделял подготовке медицинского персонала на случай войны. По делам этой организации генерал побывал в ряде стран Западной Европы.
      Эти посты не были обременительны для Маннергейма. Он много путешествовал, встречался с дочерьми (одна из них какое-то время была монахиней), помирился с бывшей женой. Раз в году охотился в Тирольских Альпах, а в конце 1927 г. поехал в Индию для охоты на тигров; ее результат - шкуры трех тигров. Эта поездка имела и политическую подоплеку. Приближалось 10-летие победы белой армии в Финляндии.
      Отношения у барона с правящими кругами были натянутыми, и Маннергейм, не желая, чтобы его участие в мероприятиях по случаю этой даты стало объектом политической полемики, отправился за охотничьими трофеями в Индию. Но его настойчиво приглашали вернуться на родину, и в мае 1928 г. он все-таки присутствовал на этих мероприятиях.
      Мировой экономический кризис 1929 - 1933 гг., который в Финляндии дал о себе знать уже в 1928 г., привел к власти в стране более правые силы: в результате первый глава финляндского государства в 1917 - 1918 гг. Свинхувуд в июне 1930 г. стал премьер-министром и в феврале 1931 г. был избран президентом Финляндии. На следующий день после вступления на этот пост - 2 марта 1931 г. - он предложил Маннергейму пост командующего вооруженными силами и - конфиденциально - главнокомандующего в случае войны. Главнокомандующим по конституции Финляндии был президент. От поста командующего Маннергейм отказался - слишком много рутинной работы, - но согласился стать председателем комитета обороны44. Так 64-летний генерал вновь оказался на государственной службе. В 1933 г. в связи с 15-летием окончания гражданской войны ему присвоили звание маршала45.
      ОСТОРОЖНЫЙ ПОЛИТИК УКРЕПЛЯЕТ АРМИЮ
      В сложной системе военного руководства Финляндии - главнокомандующий, командующий вооруженными силами, начальник генерального штаба, министр обороны - комитет обороны был почетным, но маловлиятельным органом: он мог давать только рекомендации. Своим авторитетом Маннергейм добился повышения значения комитета, в частности в 1933 г. юридического права давать командованию распоряжения в вопросах военной подготовки страны46.
      Маннергейм начал активную деятельность в этом направлении. По его инициативе были реорганизованы по территориальному принципу сухопутные войска Финляндии. Таким образом была обеспечена высокая мобилизационная готовность и хорошее взаимодействие с шюцкором. Строительство укреплений на границе и перевооружение требовали денег, а политики не особенно верили в вероятность войны. Все же после окончания экономического кризиса были увеличены бюджетные расходы на военные нужды. По инициативе Маннергейма интенсифицировалось строительство укреплений на Карельском перешейке, которые в Финляндии и за рубежом стали называться "линией Маннергейма". Старый кавалерист, он заинтересовался новейшими видами вооружений - танками и самолетами.
      Стремление познакомиться с новинками военной техники побуждало Маннергейма предпринимать частые загранкомандировки во Францию, Англию, Швецию. В Германии, будучи гостем премьер-министра Пруссии и "главного лесничего рейха" Г. Геринга, он вместе с ним охотился. Аристократические манеры Маннергейма как нельзя лучше подходили для официальных представительских миссий, тем более что на Западе он, бывший царский генерал, слыл почти легендарной личностью. Во время своих поездок Маннергейм предупреждал западных политиков об опасности коммунизма, призывал к созданию совместного фронта против СССР, но в условиях обострения отношений между гитлеровской Германией и западными демократиями его призывы не имели успеха. По предложению Маннергейма, военные заказы Финляндии были размещены в основном в Англии и Швеции.
      Оживилась политическая деятельность маршала. Курс на национальное примирение, проявленный в акциях "Союза защиты детей", нашел четкое политическое выражение в речи 16 мая 1933 г. на торжествах по поводу 15-летия вступления белой армии в Хельсинки. Постепенно наладились отношения с лидером социал-демократов В. Таннером. Это имело тем большее значение, что с 1936 г. социал-демократическая партия стала правящей, образовав вместе с аграриями "красно-зеленый" кабинет.
      Большую активность Маннергейм проявлял и во внешнеполитической области. Сближение СССР с Францией и вступление его в Лигу наций озадачило финляндских руководителей. По их мнению, Лига наций уже не могла быть гарантом против Советского Союза. Их насторожило также заявление в 1935 г. советского полпреда Э. А. Асмуса о том, что если Германия начнет войну, то Красная Армия вступит на территорию Финляндии. Эти предупреждения советские руководители повторяли и в 1936 - 1937 гг. В итоге по инициативе маршала и его сподвижников Финляндия перестала ориентироваться на Лигу наций и стала приверженицей проскандинавского нейтралитета, о чем и было заявлено в парламенте 5 декабря 1935 г.47.
      Во второй половине 30-x годов Финляндия стремилась занять нейтральную позицию между гитлеровской Германией и западными демократиями, обеспечить коммуникации для помощи со стороны обеих соперничавших групп западных держав, если Финляндия окажется в войне с СССР. В первую очередь Финляндия надеялась получить военную помощь от Швеции, с которой конфиденциальные переговоры по этому вопросу шли уже с 1923 г.48.
      Маннергейм всегда выступал за тесные отношения Финляндии и Швеции. Правда, в 1918-1919 гг., когда Швеция претендовала на Аландские острова и послала туда свои войска, а Маннергейм категорически выступал против этого, отношения с некоторыми шведскими министрами у него обострились, но король Швеции Густав V всегда радушно принимал Маннергейма. Как только Аландский конфликт был улажен, Маннергейм стал активным сторонником финляндско-шведского сближения вообще и военного сотрудничества в частности. Но этому мешали внутренние осложнения - обострились отношения между финнами и шведами в самой Финляндии. Камнем преткновения стал вопрос, на каком языке вести обучение в вузах? Маннергейм вместе с двумя генералами-единомышленниками - Р. Вальденом и Х. Игнатиусом опубликовал заявление, в котором настаивал на разрешении конфликта, подчеркивая, что его продолжение может влиять негативно на обороноспособность государства. Сам маршал, продолжая совершенствовать свой финский язык, придерживался правила, что официальный язык в вооруженных силах Финляндии - финский, и в официальных случаях всегда говорил по-фински. Даже с теми офицерами, которые, как и он, были по национальности шведы49.
      Маннергейм приветствовал приход в 1933 г. к власти гитлеровцев в Германии, считая, что они энергичнее станут бороться против коммунизма, чем вялые западные демократы50. Но к 1939 г. его взгляды изменились: агрессивно-люмпенское поведение Гитлера во внутренней и внешней политике претило аристократу Маннергейму. Но он полагал, что Финляндии не следовало ссориться с Берлином. Маршал считал реальной угрозу войны с СССР и готовился к ней. И в то же время советовал вести в отношении СССР осторожную политику, особенно после подписания в 1939 г. пакта Молотова - Риббентропа.
      Маннергейм спешил с перевооружением армии, строительством укреплений, настойчиво требовал для этого денег. Не получив их в достаточном количестве, он дважды в 1939 г. - 16 июня и 27 ноября - подавал заявления об отставке51. В то же время настаивал на том, чтобы в переговорах с Москвой руководители Финляндии проявляли большую гибкость. Он советовал правительству пойти навстречу предложениям Москвы о передаче Советскому Союзу демилитаризованных финляндских островов в Финском заливе, которые, по его словам, не имели особого значения для Финляндии, но зато были важны для безопасности Ленинграда и Кронштадта. Даже в вопросе главного противостояния в переговорах - советского требования о передаче в аренду полуострова Ханко для строительства там военной базы - Маннергейм искал компромисс. Он рекомендовал отдать СССР остров Юссаре у полуострова Ханко.
      Большинство финляндских политиков недооценивали военно-стратегические и политические намерения тогдашнего советского руководства. Реалист Маннергейм осознавал всю серьезность ситуации, как бывший царский генерал знал стратегические интересы России, был политически гибким, а в военных вопросах решительным. Кроме того, в начале ноября Маннергейм получил от Геринга письмо о том, что Германия в это время Финляндию поддержать не сможет. Большинство же руководителей Финляндии, в частности министр иностранных дел Э. Эркко, продолжали рассчитывать на Германию.
      Маршал не был застигнут врасплох началом войны с СССР 30 ноября 1939 г. Встретившись в тот же день с президентом Каллио, Маннергейм сказал, что в новых обстоятельствах считает своим долгом взять обратно только что поданное заявление об отставке и готов занять пост главнокомандующего вооруженными силами Финляндии52.
      Уже 17 октября 1939 г. Маннергейм стал командующим вооруженными силами Финляндии, а занимавший раньше этот пост генерал Х. Эстерманн был назначен командующим Карельской армией. 30 ноября президент Каллио делегировал Маннергейму пост верховного главнокомандующего, по конституции принадлежащий президенту.
      ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ В "ЗИМНЕЙ ВОЙНЕ"
      При активном участии Маннергейма 1 декабря 1939 г. было сформировано новое правительство с целью устранить от власти лиц, ответственных за проводившуюся внешнюю политику, ликвидировать преграды на пути политического решения конфликта с Советским Союзом. Свои портфели потеряли министр иностранных дел Эркко - он получил назначение в Стокгольм в качестве временного поверенного в делах - и премьер-министр Каяндер, но политическая база правительства осталась прежней. Многие министры сохранили свои посты.
      Вскоре выяснилось, что возможность политических переговоров блокирована находившимися в Советском Союзе финляндскими коммунистами из "народного правительства Финляндской Демократической Республики" во главе с О. В. Куусиненом, более того, советские руководители заключали с ними договор о дружбе и сотрудничестве. Попытки Хельсинки связаться с Москвой через Стокгольм были отклонены под предлогом, что Советский Союз признает в качестве финляндского руководства правительство Куусинена, а не хельсинкское. Стремление Финляндии привлечь, хотя бы косвенно, Швецию в качестве союзника в войне против CCCP - ей предложили занять Аландские острова - потерпели, как и на переговорах перед войной, неудачу.
      В начале декабря Маннергейм уехал в заранее подготовленную штаб-квартиру в городе Миккели (восточная Финляндия) и оставался там в течение всей "зимней войны". Командование войсками не мешало ему следить и за политическими событиями. Через своего представителя при правительстве генерала Р. Вальдена, а также в ходе ежедневных телефонных разговоров Маннергейму удавалось влиять на политическое руководство страны. В трудные моменты политики приезжали к нему за советом. Маршал много общался с влиятельными иностранцами, использовал свои обширные личные связи. Иногда руководители западных стран обращались прямо к нему, минуя политическое руководство Финляндии.
      Маршала удручало, что заблаговременно мобилизованная финляндская армия легко сдала позиции перед линией укреплений на Карельском перешейке и что советские войска развивали наступление севернее Ладожского озера в направлении финляндско-шведской границы. В финляндских военных планах, учитывая бездорожье, это не предвиделось. Но советские строители сумели проложить новые дороги. Маннергейм быстро сориентировался, направил туда уступавшие советским войскам по численности и по вооружению, но превосходившие по мобильности (на лыжах) дополнительные части, применяя свою тактику окружения и дробления на части войск противника. Финляндские войска остановили советские дивизии. Первые успехи армии Маннергейма были достигнуты в середине декабря северо-западнее Ладоги в окрестности Толваярви и на севере в районе Суомуссалми, потом и на некоторых других направлениях. Советское наступление было остановлено на севере, а также у первой линии укреплений на Карельском перешейке. Такое положение сохранялось до середины февраля 1940 г.
      Успехи, достигнутые на первом этапе "зимней войны", взбодрили финляндских политиков. Обсуждались планы создания в противовес правительству Куусинена антисталинского правительства во главе с А. Ф. Керенским и Л. Д. Троцким, которое руководило бы свержением сталинизма в России. Предлагалось также западным странам организовать наступление с севера через советскую Карелию на Ленинград53. На Западе, особенно во Франции, осуждали действия СССР. Особняком стояла Германия, которая, отдав по пакту Молотова - Риббентропа Финляндию в качестве сферы влияния Советскому Союзу, не присоединилась к хору осуждения, но втайне также симпатизировала Финляндии. Когда стало ясно, что молниеносная война в Финляндии Сталину не удалась, интерес к Финляндии на западе увеличился.
      После исключения 14 декабря 1939 г. Советского Союза из Лиги наций Верховный союзнический совет 21 декабря принял в довольно расплывчатой форме решение о помощи Финляндии. В конце декабря Франция и Англия направили Швеции и Норвегии ноту с требованием пропустить их войска и вооружения через территорию последних для помощи Финляндии. Но в Швеции и Норвегии разгадали замысел союзников, о котором премьер-министр Англии Н. Чемберлен сказал: одним ударом убить двух зайцев54, - а именно помочь Финляндии, но по пути туда оккупировать также Северную Швецию, откуда железная руда через норвежский порт Нарвик вывозилась в Германию. Последняя, конечно, вмешалась бы, и вся Скандинавия стала бы ареной военных действий. На ноты Англии и Франции был дан отрицательный ответ.
      Учитывая это, Финляндия перестроила свои планы. Особенно активно действовал Маннергейм. В ответном письме французскому премьер-министру Э. Даладье в начале 1940 г. он настаивал на англо-французских операциях на Белом море и уточнял, что высадка войск должна состояться в районе Архангельска, чтобы Германия не имела причин для вмешательства. Он также предложил совершить нападение на СССР в районе Баку55. Маннергейм настаивал также на том, чтобы бойцы регулярных армий разных западных стран - приблизительно З0 тыс. человек - прибыли в Финляндию в качестве добровольцев, примерно так, как германские и итальянские войска направлялись для участия в гражданской войне в Испании. Он несколько раз ставил этот вопрос перед официальными представителями как западных союзников, так и Швеции.
      26 декабря Маннергейм распорядился создать специальную группу офицеров по приему "добровольцев". Но "добровольцы" приехали в основном из Швеции. Большинство из них не имели военной подготовки. Их нужно было еще обучать. На фронт часть, сформированная из "добровольцев", попала лишь в конце войны56. Вооружения с Запада также поступало мало и с опозданием.
      Во время "зимней войны" в Финляндию прибыло 11370 добровольцев, из них шведских 8482. Лишь небольшое количество из них попало на фронт.
      В конце января 1940 г. Москва сообщила руководству Финляндии через Таллин и Стокгольм, что готова вести переговоры с хельсинкским правительством на условиях, выдвинутых советской стороной осенью 1939 г. Не проконсультировавшись с Маннергеймом, правительство Финляндии подготовило негативный ответ, но, по совету Швеции, он был передан СССР в сдержанной форме. Отношения с Москвой стали еще жестче, когда в Хельсинки узнали о решении Верховного Союзнического Совета, т.е. политического и военного руководства Англии и Франции, от 5 февраля 1940 г. послать в Финляндию экспедиционный корпус. Но убедить шведское правительство пропустить его не удалось.
      10 февраля премьер-министр Р. Рюти и министр иностранных дел В. Таннер прибыли на совещание в штаб-квартиру главнокомандующего. Маннергейм, проконсультировавшись с генералами, предпочел заключение мира, но особенно категоричен не был57. По крайней мере на позицию министра иностранных дел Таннера он не повлиял - тот опубликовал на следующий день официальное заявление в печати о том, что Финляндия ведет успешные операции, помощь с Запада прибывает и переговоров о мире с СССР не ведется58.
      После перегруппировки сил Красная Армия возобновила наступление, 13 февраля 1940 г. вклинилась в первую полосу "линии Маннергейма" у поселка Ляхте и в последующие дни расширила там плацдарм. Во избежание окружения финляндское военное руководство решило отступать. Началось сражение за город Вийпури (Выборг). Резервы Маннергейма таяли.
      По мере успехов Красной Армии ужесточались советские требования: восстановить границы времен Петра I, т.е. занять весь Карельский перешеек с городом Вийпури, а также земли севернее и северо-западнее Ладоги с городами Сортавала и Кякисалми, лишив тем самым Финляндию выхода к Ладоге. На этой территории жила примерно одна десятая часть населения Финляндии, и она давала такую же часть национального дохода страны. Финляндское руководство к концу февраля 1940 г. склонно было уступить требованиям СССР. Это встревожило союзников, особенно Францию, которая обещала ускорить посылку большого экспедиционного корпуса в Финляндию. Союзники требовали, чтобы Финляндия обратилась к ним c официальной просьбой о посылке войск. Финляндские руководители, включая Маннергейма, несколько дней размышляли - не отвечали Москве и не обращались с официальной просьбой к Западу о посылке войск.
      Все же 6 марта 1940 г. финляндская делегация во главе с Рюти направилась в Москву на переговоры. Выяснилось, что советское руководство снова увеличило свои территориальные претензии к Финляндии за счет северных земель. Глава советского правительства и нарком иностранных дел В. М. Молотов выступал очень жестко. Политическое руководство Финляндии запросило мнение главнокомандующего. 9 марта Маннергейм, посовещавшись с генералами, дал ответ подписать мир, так как усталая армия могла бы удерживать фронт против превосходящих сил противника не больше недели59. 13 марта 1940 г. в Москве был подписан мирный договор на продиктованных советской стороной условиях.
      РАЗОЧАРОВАНИЕ ЛОНДОНОМ И ПАРИЖЕМ
      Обе стороны не были удовлетворены временным и компромиссным московским мирным договором. Руководители Советского Союза хотели подчинить Финляндию, правящие круги Финляндии - уничтожить большевизм и создать Великую Финляндию. После "зимней войны" 1939 - 1940 гг. популярность Маннергейма в стране сильно возросла. Отошла на задний план ненависть к нему бедных слоев населения, возникшая еще во время гражданской войны и сохранявшаяся долгие годы. Этому способствовало и предложение Маннергейма отменить "белый праздник" 16 мая - в этот день 1918 г. победившая белая армия Маннергейма вступила в Хельсинки - и переименовать его в день памяти всех финнов, погибших в войнах.
      Усиливалось и политическое влияние Маннергейма в стране. В реформированном после войны правительстве Р. Рюти военным министром стал доверенный человек Маннергейма - генерал Вальден. Он и сам Маннергейм вошли в так называемое "внутреннее кольцо", в которое входили еще премьер-министр и министр иностранных дел. "Внутреннее кольцо" решало важнейшие проблемы страны, мало консультируясь при этом с остальными министрами и парламентом.
      Военное положение не было отменено, и Маннергейм остался главнокомандующим. Парламент теперь давал ему столько денег, сколько он требовал для вооруженных сил. Сразу после войны началось строительство укреплений на новой государственной границе, был продлен срок службы в вооруженных силах в мирное время. Их численность увеличилась.
      Но с перевооружением возникли трудности. После оккупации Норвегии Германией в апреле 1940 г. в руки последней попало доставленное туда для Финляндии вооружение из западных стран, а запрет Гитлера на поставку германского вооружения в Финляндию остался в силе60.
      Летом 1940 г. политическое положение страны осложнилось: вермахт разгромил Францию, а к Советскому Союзу были присоединены балтийские страны. В Хельсинки поступала противоречивая информация о концентрации советских войск на границе с Финляндией. В то же время СССР предъявил Финляндии ряд дополнительных требований, которые в Хельсинки трактовались как угрожающие независимости; транзитное движение по железной дороге между CCCP и советской базой в Ханко, создание совместной советско-финляндской компании для эксплуатации финляндских никелевых рудников.
      Летом 1940 г. нацистский рейх начал активные подготовительные мероприятия по реализации плана нападения на СССР. Гитлер полагал, что Финляндия заинтересована в участии в его восточном походе. 18 августа 1940 г. в Хельсинки прибыл эмиссар Геринга И. Фельтъенс со сверхсекретным письмом своего шефа "старому компаньону по охоте" Маннергейму. В нем сообщалось, что Гитлер решил снабдить финляндскую армию оружием и попросил Финляндию разрешить транзит германских войск в Северную Норвегию через свою территорию. Маннергейм сказал, что он вооружение примет, а по второму вопросу порекомендовал Фельтъенсу связаться с политическим руководством страны, которое впоследствии удовлетворило просьбу Гитлера61. В сентябре 1940 г. транзитная операция началась. После визита Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. Геринг через шведского посредника барона К. Розена, а также Фельтъенса сообщил Маннергейму, что "фюрер" отклонил пожелание СССР включить Финляндию в свою сферу интересов и взял ее "под свой зонтик"62.
      В 1946 г. во время суда над финляндскими виновниками войны премьер 1940 г. Рюти отрицал, что он встречался с Фельтъенсом, но обнаруженные потом в германских архивах документы показывают правильность версии Маннергейма.
      С этого началось германо-финляндское военное сотрудничество по подготовке к нападению на СССР. Позже были достигнуты конкретные договоренности во время взаимных визитов высокопоставленных офицеров: в январе 1941 г. - начальника генштаба Финляндии Э. Хейнрика в Германию, в феврале - оберквартирмейстера штаба военно-воздушных сил Германии Х.-Г. Зайделя и начальника штаба армии "Норвегия" Э. Бушенхагена в Финляндию, в марте начальника финляндской военной разведки Л. Меландера в Германию и начальника отдела "Иностранные армии Востока" Э. Кинцеля в Финляндию, а также через военных атташе - Х. Ресинга в Финляндии, В. Хорна в Германии63. Обе стороны были осторожны, говорили о координации действий в случае возникновения новой угрозы с востока, в конфиденциальных беседах обсуждался вопрос о нападении на СССР. В конце мая - начале июня 1941 г. в результате нового раунда взаимных визитов была достигнута договоренность о размещении германских сухопутных войск на севере Финляндии и переходе находившихся там финляндских войск под германское командование, о базировании германских авиации и флота на юге страны.
      Маннергейм дал указание своим подчиненным действовать, но предупредил, чтобы доклады об этих действиях давались только в устной форме. Сам он держался на втором плане, но в письме Герингу, которое его эмиссар генерал П. Талвела передал адресату в декабре 1940 г., говорилось о совместных операциях в северо-западной части СССР64. В мае 1941 г. Маннергейм, находясь под впечатлением германских побед на Балканах, сказал школьным товарищам, что он разочарован своей старой англо-французской ориентацией и предпочитает Германию65.
      Но все же маршал сохранял осторожность. Он, как и политическое руководство страны, избегал подписывать любые письменные соглашения с Германией. В Хельсинки не исключали возможность того, что победителем в мировой войне будет англо-французская коалиция, и пытались как по внешне-, так и по внутриполитическим соображениям создать впечатление, что Финляндия будет втянута в войну на стороне Германии против своей воли. 14 июня 1941 г., в день публикации заявления советского телеграфного агентства TACC о том, что Германия якобы не имеет агрессивных намерений в отношении СССР, Маннергейм получил из Берлина телеграмму за подписью Кейтеля о том, по 22 июня начнется германо-советская война. 17 июня, на день позже, чем было запланировано, Маннергейм объявил всеобщую мобилизацию66.
      СОВМЕСТНО С ГЕРМАНИЕЙ ПРОТИВ СССР
      После того, как советская авиация 25 июня 1941 г. совершила налет на те объекты в Финляндии, где располагались германские вооруженные силы, Финляндия объявила, что она находится в состоянии войны с СССР. Маннергейм со своим штабом опять переместился в Миккели, но остался членом "внутреннего кольца". Перед принятием любого важного политического решения руководство страны консультировалось с ним. Иногда Маннергейм предпринимал самостоятельные политические действия. Тенденция к образованию двух центров власти, наметившаяся уже в "зимней войне", усиливалась.
      В вооруженных силах Финляндии, включая вспомогательные части, насчитывалось 648 - 660 тыс. человек, что составляло 16% всего населения и 33% мужчин. Это было в процентном отношении больше, чем в любой другой стране. Огневая мощь армии была в 2,5 - 3 раза больше, чем в "зимней войне". Главнокомандующий Маннергейм, судя по его воинственным приказам в начале войны, собирался "участвовать во всемирно-историческом крестовом походе против большевизма", навеки ликвидировать "русскую угрозу Северу Европы", создать "Великую Финляндию и включить туда советскую Карелию"67. Правительство сочло нужным отмежеваться от некоторых положений этих приказов, особенно о создании Великой Финляндии.
      Маршал очень увлекался, но, как всегда, он умел быстрее, чем политическое руководство, трезво оценить меняющуюся ситуацию, когда видел, что события развиваются не так, как он ожидал. Уже в августе 1941 г. в беседах с немцами он говорил, что разочарован тем, как развиваются военные действия на советско-германском фронте. В точности выполнив в первые дни войны все пожелания германского командования, Маннергейм в конце июля 1941 г. сказал прикомандированному к его штабу германскому офицеру связи В. Эрфурту, когда между ними возникли разногласия, что финляндскими войсками командует не Эрфурт, а он, Маннергейм68.
      Первый военно-политический кризис наступил в конце августа - начале сентября 1941 г., когда финляндские войска достигли старой границы не только севернее Ладоги, но и на Карельском перешейке, овладев Выборгом. Кейтель обратился тогда к Маннергейму с письмом, в котором предложил помимо первоначального плана совместного окружения Ленинграда и встречи на реке Свирь, продолжить наступление на Карельском перешейке на Ленинград. В то же время СССР при посредничестве США предложил Финляндии мир в границах 1939 г.69. Было о чем подумать.
      Маннергейм давно мечтал взять город на Неве. Но ситуация была неподходящей. Первые успехи в начале новой войны достались финляндской армии большой кровью и можно было ожидать под Ленинградом особенно стойкого сопротивления, а овладение территорией Карело-Финской ССР и дальнейшее ее включение в состав Великой Финляндии могло задержаться. Маннергейм решил ограничиться лишь имитацией наступления на Ленинград, но выйти на реку Свирь с дальнейшим поворотом на север, в советскую Карелию. В сентябре 1941 г., когда эта задача была выполнена, гитлеровцы потребовали дальнейшего наступления на юг, хотя сами они на запланированное соединение с финнами на реке Свирь не сумели пробиться. Маннергейм же предложил Кейтелю свой план: совместными усилиями атаковать на севере Беломорск и отрезать Мурманск и Архангельск от центра России70.
      Финляндские войска двинулись в этом направлении, овладев в начале октября 1941 г. Петрозаводском. Но это привело к очередному политическому кризису в конце октября - начале ноября 1941 г. Англия и США направили в Хельсинки ноты протеста, так как в опасности оказался их северный путь коммуникаций с СССР. Англия, угрожавшая Финляндии объявлением войны, в декабре 1941 г. сделала это. В то же время осложнялось внутриполитическое и экономическое положение Финляндии - стране угрожал голод, без частичной демобилизации трудно было обеспечить функционирование экономики. Солдаты неохотно вели изнурительную войну на чужой земле.
      Маннергейм колебался. С одной стороны, нежелательно было обострять отношения с Англией и США, с другой - хотелось содействовать поражению СССР, перерезав его коммуникации с внешним миром. Он уклончиво ответил на письмо Черчилля о немедленном приостановлении наступления войск. Маннергейму и раньше из Берлина намекали, что он мог бы взять на себя командование всем финляндско-советским фронтом, включая немецкие войска на севере. В этот раз он был настолько рассержен неуклюжими действиями командующего армией "Норвегия" немецкого генерала Н. фон Фалькенхорста, что сам выразил Эрфурту пожелание взять командование всем фронтом на себя71.
      Конец колебаниям Маннергейма положило советское контрнаступление на тихвинско-волховском фронте в ноябре - декабре 1941 г. Когда войска Финляндии в декабре вышли на Масельгский перешеек между Онегой и Сегозером на севере Карело-Финской ССР, Маннергейм приказал им остановиться и перейти к обороне. Обсуждение с германским командованием вопроса о походе к Беломорску продолжалось. Если вначале Маннергейм был сильно заинтересован в этой операции, то в феврале 1942 г. он переменил свое мнение: "Я не буду больше наступать", - заявил он72. Советско-финляндский фронт застыл до ранней весны 1944 г. Иногда германское командование выдвигало предложения об активизации боевых действий, но обычно Маннергейм отклонял их под предлогом, что финнам не хватает сил, поскольку немцы не сумели захватить Ленинград, и тем самым у Финляндии нет резервов, так как она должна также держать свои войска под Ленинградом.
      Об отношении Маннергейма к городу на Неве, городу его молодости, ведутся споры. Имеется много свидетельств, что Маннергейм в 1941 г., как и в 1919 г., хотел участвовать во взятии этого города, считая это важным делом в освобождении России от большевизма. Но ввиду упорного сопротивления советских войск он предпочитал, чтобы основную тяжесть в операции по захвату Ленинграда взяли на себя гитлеровцы. Финляндские войска участвовали в блокаде Ленинграда, но по городу не стреляли73. Согласно дневниковой записи адьютанта Гитлера майора Энгеля, именно Маннергейм предложил Гитлеру стереть Ленинград с лица земли74. Но достоверность этого свидетельства вызывает сомнение. Дальнейшее исследование показало, что скорее всего только однажды Маннергейм выразился именно так75. Но гораздо чаще он высказывал противоположное мнение. Уже 30 августа 1941 г. он говорил Эрфурту, что если немцы разрушат Ленинград, русские построят его заново. Если сопоставить позицию разных руководителей Финляндии того времени о судьбе города на Неве, то Маннергейм выглядит на их фоне наиболее умеренным.
      БУРЯ ПОСЛЕ ЗАТИШЬЯ
      1942 г. прошел относительно спокойно для Маннергейма. На фронте бои почти не велись и главнокомандующий не был занят долговременным планированием боевых действий. Но это было не в его характере. Он, как всегда, много работал, строго спрашивал со своих подчиненных, старался держать данное им слово и недолюбливал тех, кто так не поступал. Он вел почти домашний образ жизни: излюбленная верховая езда, плавание, за обедом - забавные истории из своей жизни для генералов.
      4 июня 1942 г. Маннергейму исполнилось 75 лет. Его юбилейные даты в Финляндии отмечались пышными торжествами. Но в военное время место празднования держали в секрете. Приглашенных было мало. Рюти, ставший президентом в 1940 г., присвоил главнокомандующему военный чин "маршала Финляндии" вместо "простого" маршала. Сенсацией стал приезд Гитлера со своей свитой. В разговоре один на один оба главнокомандующих констатировали, что упорное сопротивление советских войск было для них сюрпризом, в дальнейшем монологе Гитлер извинился, что он не смог помочь Финляндии в "зимней войне"76.
      Визит Гитлера привлек внимание мировой общественности. Предполагалось, что "фюрер" вынудит Маннергейма предпринять новое наступление на финляндско-советском фронте, и поэтому США по дипломатической линии предложили Хельсинки не подчиняться давлению Берлина77. Однако Гитлер не требовал от Финляндии активизации боевых действий, так как германское командование в 1942 г. вело наступление на Сталинград и Кавказ.
      Через месяц последовал ответный визит вежливости Маннергейма в Германию. Гитлер и его генералы говорили о своих военных планах во всем мире. На Маннергейма это подействовало угнетающе. Обсуждая результаты визита, Маннергейм и его приближенные пришли к заключению, что такая глобальная стратегия обречена на провал. Германская армия была остановлена у Сталинграда, и когда нацисты осенью 1942 г. еще раз подняли вопрос о штурме Ленинграда, Маннергейм отнесся к этому весьма сдержанно, хотя кое-какие подготовительные мероприятия с финляндской стороны и проводились. Тогда же Маннергейм содействовал тому, чтобы финляндские власти перестали выдавать еврейских беженцев Германии78.
      В 1942 г. все финляндское военное руководство во главе с Маннергеймом активизировало курс на выведение отдельных финляндских частей из подчинения германского командования на севере Финляндии. На занятых территориях на Карельском перешейке, прежде всего севернее Ладоги, включая Масельгский перешеек, началось строительство укреплений. Лелеялась надежда, что на этих позициях Финляндия закрепится, пока вооруженные силы великих держав, в первую очередь Германии и СССР, изнурят друг друга в кровопролитных боях.
      Спокойными были в штаб-квартире Маннергейма также 1943 и первые месяцы 1944 г. Политическое руководство Финляндии, консультируясь с Маннергеймом, искало, главным образом через CШA, пути выхода Финляндии из войны на благоприятных для нее условиях. В конце 1943 г. установились конфиденциальные контакты с СССР. Умудренный опытом Маннергейм был в этой связи более пессимистичен, чем большинство политиков его страны. Он сказал, что "от победителя войны нельзя требовать лучшие условия, чем те, которые существовали в начале войны"79.
      Это относилось, в первую очередь, к границам 1940 г., что вызывало особое неприятие в Финляндии. По чисто военным соображениям именно Маннергейм сорвал заключение мира уже в первые месяцы 1944 г. Первым пунктом советских условий мира было интернирование финляндскими войсками находившихся в Финляндии германских вооруженных сил. Маннергейм полагал, что без вооруженных столкновений это вряд ли удастся осуществить, а тем временем Красная Армия попытается оккупировать Финляндию. Одновременно воевать против немецких и советских вооруженных сил финляндская армия была не в состоянии. Трудно было предположить, что такая аргументация сможет убедить западные страны - союзниц Советского Союза. При окончательном отклонении советских предложений в апреле 1944 г. финляндские власти выдвинули другой довод, тоже рекомендованный Маннергеймом: требуемые Советским Союзом военные репарации непосильны для Финляндии80.
      Гитлер решил наказать Финляндию за то, что она вступила в переговоры с Москвой: прекратил поставки вооружения. Маннергейм, однако, сумел добиться их возобновления, хотя и не в полной мере.
      10 июня 1944 г. началась Выборгско-Петрозаводская наступательная операция Красной Армии. В первые дни наступление войск Ленинградского фронта под командованием Л. А. Говорова и Петрозаводского фронта под командованием К. А. Мерецкова развивалось успешно, передняя полоса финляндских укреплений на Карельском перешейке была сломлена, а потом взят Выборг. Но Маннергейму удалось организовать упорное сопротивление, перебросив на Карельский перешеек часть своих войск из советской Карелии. Там тоже отступление проходило организованно, и финляндские войска сумели избежать окружения. К середине июля фронт стабилизировался несколько восточнее советско-финляндской границы 1940 г.
      Определенную роль в таком исходе сыграла переброска частей германской армии из Эстонии на помощь финнам. Маннергейм очень энергично добивался этой поддержки. В ночь на 22 июня 1944 г. он послал письмо Гитлеру, в котором сообщал, ссылаясь на свой разговор с политическим руководством страны, что Финляндия готова "крепче примкнуть к рейху"81. Германское руководство, которое уже с весны 1943 г. после первых признаков желания Финляндии заключить сепаратный мир безуспешно добивалось политического договора с ней, решило быстро использовать удобный момент82.
      Такого политического договора, как с другими своими союзниками, у Германии с Финляндией не было. Финляндия также не была членом заключенного осенью 1940 г. Тройственного союза Германии с Японией и Италией, к которому присоединились и балканские союзники. В ноябре 1941 г. Финляндия лишь стала членом Антикоминтерновского пакта.
      22 июня 1944 г. Риббентроп приехал в Хельсинки, и начались многодневные трудные переговоры с Рюти, закончившиеся компромиссом. Сославшись на то, что парламент договор не утвердит, Рюти добился его замены своим личным публичным письмом о том, что Финляндия ведет переговоры с Советским Союзом и заключит мир с ним только во взаимопонимании с Германией83.
      Некоторые финляндские политики, включая Маннергейма, посоветовали Рюти оформить договоренность с Германией именно так и по другим соображениям: в случае ухода Рюти с поста президента его преемник не будет юридически связан с его обещанием.
      МАРШАЛ-ПРЕЗИДЕНТ ВЫХОДИТ ИЗ ВОЙНЫ
      Дальнейшие поражения Германии на советско-германском фронте и открытие западными союзниками СССР второго фронта в Европе обусловили вывод переброшенных в Финляндию германских войск и обострили вопрос о заключении Финляндией сепаратного мира с СССР. Для этого нужно было сосредоточить политическую и военную власть в стране в одних руках. Считалось, что этим человеком мог быть только Маннергейм. Его кандидатуру поддерживала так называемая мирная оппозиция: представители разных партий, которые с 1943 г. выступали за скорейший выход Финляндии из войны. Из Стокгольма поступили сообщения, что СССР требует замены президента и правительства, но не имеет ничего против маршала Финляндии: полагали, что Маннергейм в состоянии вывести Финляндию из войны. Такого же мнения придерживалось правительство Швеции. 28 июля Рюти, Вальден и Таннер поехали в Миккели.
      Вопрос об избрании Маннергейма главой государства поднимался почти перед всеми президентскими выборами, убеждаясь, что победа на выборах не обеспечена, Маннергейм всякий раз отказывался выставлять свою кандидатуру. Летом 1944 г. 77-летний главнокомандующий после некоторого колебания и ссылки на старость и слабое здоровье согласился. 4 августа 1944 г. парламент специальным законом без голосования утвердил маршала Финляндии Маннергейма президентом страны84. Это был его реванш за поражение на президентских выборах в 1919 г.
      Прежде всего Маннергейм сформировал новое правительство. Ушли со своих постов премьер-министр З. Линкомиес и министр иностранных дел Х. Рамзай, место которого занял хорошо владевший русским языком Карл Энкель, сын того генерала, который исключил в молодости Маннергейма из Хаминского военного училища. В целом же быстро сменившие друг друга два правительства Маннергейма, в формировании которых деятельно участвовали ушедшие со своих постов прежние руководители Финляндии, состояли из проводников прежнего политического курса и личных друзей президента.
      Затем Маннергейм начал подготавливать выход Финляндии из войны. Он делал это неторопливо. 17 августа президент-маршал сказал прибывшему в Финляндию Кейтелю, что он как новый президент не связан письмом Рюти Гитлеру о заключении Финляндией мира только с согласия Германии85.
      Среди финляндских историков идет дискуссия о том, не был ли такой шаг, предусмотренный уже во время переговоров Рюти с Риббентропом, подсказан самим Маннергеймом. Конечно, это был один из возможных, но не единственный вариант планирования политики.
      25 августа 1944 г. Маннергейм обратился через Швецию к советскому правительству с письменным запросом, согласна ли Москва принять делегацию Финляндии для заключения мира или перемирия. 29 августа был получен положительный ответ при двух условиях: Финляндия открыто объявит о разрыве отношений с Германией и потребует вывода немецких вооруженных сил не позднее, чем к 15 сентября. Если немцы не уйдут, их необходимо разоружить и передать в качестве военнопленных союзникам86.
      Маннергейм пытался маневрировать между СССР и Германией, добиться выхода Финляндии из войны без осложнения отношений с Берлином. В Москву 2 сентября он сообщил, что финляндские войска сами могут обеспечить добровольную эвакуацию войск Германии или интернировать их по линии реки Оулуйски - озеро Оулуярви - Соткамо, т.е. до линии, севернее которой в основном размещались войска Германии. В тот же день он направил письмо Гитлеру, сообщив, что Финляндия вынуждена выйти из войны, и пообещав полученное от Германии оружие никогда не обращать против немцев87.
      3 сентября 1944 г. окончились военные действия на советско-финляндском фронте88. 19 сентября 1944 г. в Москве было подписано соглашение о перемирии, продиктованное, как и в конце "зимней войны", советской стороной, но в этот раз согласованное с Англией. Советская сторона ужесточила свои первоначальные условия: потребовала - и добилась - создания военно-морской базы вместо Ханко в Порккала, лишь в 17 км от Хельсинки89. Во время переговоров советская сторона в резкой форме поставила вопрос об изгнании с территории Финляндии немецких войск, предварительный срок которого уже прошел.
      Маннергейму не удалось сдержать слово, данное Гитлеру. Представитель генштаба Финляндии договорился со штабом немецкой группировки войск на севере Финляндии (примерно 200 тыс. человек) о ее медленном отступлении и мнимом преследовании финнами.
      21 сентября 1944 г. в Хельсинки прибыли первые представители Союзной (советской) Контрольной Комиссии, которые заинтересовались финляндским планом интернирования немецких войск, но его не было. В то же время гитлеровские войска вели себя вызывающе: попытались 15 сентября захватить финляндский остров Сур-Сари, начали взрывать мосты. Президент-главнокомандующий решил действовать энергично. 22 сентября он дал приказ генералу-лейтенанту Х. Сийлосвуо, который со второй половины 1941 г. был подчинен германскому командованию на севере Финляндии, переместиться на север и готовиться к интернированию немецких войск. 1 октября войска Сийлосвуо высадили десант в финляндском городе Торнио на берегу Ботнического залива, в тылу отступающих германских войск; завязался бой с немецким гарнизоном. Корреспонденты иностранных газет сообщили подробности боя всему миру, что способствовало улучшению отношения мировой общественности к Финляндии.
      Так началась третья война Финляндии в течение второй мировой войны, так называемая Лапландская война в финляндской Лапландии, на этот раз против Германии. Она продолжалась до весны 1945 г. - полного изгнания немецких войск с территории Финляндии. Первые бои были самыми кровопролитными. Поздней осенью и зимой финляндским войскам было трудно продвигаться - отступающие немецкие части основательно разрушили дороги, мосты, переправы. Совместными усилиями финляндских и шведских властей население было заблаговременно эвакуировано в Швецию.
      ПРЕЗИДЕНТ УХОДИТ В ОТСТАВКУ
      В ноябре 1944 г. парламентские круги вынудили Маннергейма отказаться от правого правительства, не ладившего с Союзной (советской) Контрольной Комиссией, и назначить премьер-министром духовного лидера "мирной оппозиции" Ю. К. Паасикиви. С большой неохотой Маннергейм согласился с намерениями Паасикиви включить в правительство левые силы, в частности коммунистов. Последние после вступления в силу соглашения о перемирии с CCCP пользовались популярностью среди населения. По соглашению о перемирии в Финляндии должны были быть запрещены фашистские организации. Союзная (советская) Контрольная Комиссия определила их список, включавший также и шюцкор - старый оплот Маннергейма. Маннергейм одобрил мысль о передаче имущества шюцкора близкому ему Красному Кресту.
      Велись дискуссии о толковании пункта о демилитаризации в соглашении о перемирии. Советская сторона потребовала, чтобы были уничтожены батареи береговой обороны. Маннергейм на это идти не хотел. Он подхватил подсказанную ему идею о заключении договора о взаимопомощи между Финляндией и СССР в случае нападения на них в районе Балтийского бассейна и составил в начале 1945 г. его проект. Документ был обсужден с Паасикиви и новым командующим вооруженных сил Финляндии Хейнриксом и одобрен председателем Союзной (советской) Контрольной Комиссии А. А. Ждановым. Решено было отложить проект до заключения мирного договора. Но береговые батареи таким образом Маннергейм сохранил90.
      В марте 1945 г. в Финляндии состоялись парламентские выборы, в которых левые силы укрепили свои позиции. Это отразилось также на составе нового правительства Паасикиви. Власть концентрировалась в руках премьер-министра. Маннергейм ушел на задний план: ухудшилось здоровье престарелого президента. Влиять на правительство, как отмечал сам Маннергейм, у него не было возможности, так как вследствие парламентских выборов там доминировали чуждые ему партии91.
      После заключения перемирия многие финляндские офицеры опасались, что Советский Союз попытается оккупировать страну. Для ведения в таком случае партизанской войны по всей стране было спрятано оружие. Весной 1945 г. эти склады удалось обнаружить. Их создание было опасной затеей для развития советско-финляндских отношений и тем самым для страны. В письме Маннергейму начальник оперативного отдела генштаба сухопутных войск подполковник У. Хаахти взял всю вину на себя. Президент сказал, что верит ему, однако руководство вооруженных сил было заменено против воли президента.
      Острая политическая борьба развернулась в Финляндии в 1945 г. по вопросу о выполнении 13-й статьи соглашения о перемирии - наказание виновников войны. С существовавшим законодательством эта статья не согласовывалась, и в сентябре был принят специальный закон о ее выполнении. Прежние политические руководители страны стали подсудимыми. Отношение к ним в стране было двойственное: с одной стороны, их оправдывали, поскольку участие Финляндии в войне Гитлера против CCCP считали следствием "зимней войны" 1939 - 1940 гг. С другой стороны, союзнические отношения с Гитлером не делали чести Финляндии. Расследование механизма германо-финляндского сближения с лета 1940 г. показало, что в нем немалую роль играл и Маннергейм. Ему в ходе следствия также задавали вопросы. Некоторые члены правительства подняли вопрос о длительной поездке президента на лечение за рубеж или его отставке, чтобы он не оказался на скамье подсудимых. Находившийся с язвой желудка в больнице Маннергейм уехал на лечение в Португалию в конце октября, когда процесс над виновниками войны уже начался. Жданов пытался препятствовать отъезду Маннергейма, но, получив новые инструкции из Москвы, дезавуировал свое вето на эту поездку92.
      Вернувшись в начале 1946 г. в Хельсинки, Маннергейм оказался опять в больнице. Представитель Союзной (советской) Контрольной Комиссии нанес ему визит и сообщил, что у советского правительства нет к нему претензий, несмотря на факты, выявленные на процессе над виновниками войны93. Члены правительства во главе с премьер-министром, также посещавшие больного, предложили ему уйти в отставку, ссылаясь главным образом на плохое состояние здоровья. Маннергейм обещал уйти, но после окончания процесса.
      Свое слово он сдержал. Процесс окончился 21 февраля. 3 марта Маннергейм выписался из больницы, написал в качестве президента последнее сердитое письмо исполнявшему обязанности командующего вооруженными силами генералу Я. Лундквисту, в котором осудил намерения последнего уволить из армии нескольких генералов, и на следующий день подал заявление об отставке. Свое решение он обосновал кроме слабого здоровья тем, что с окончанием процесса над виновниками войны выполнены все задачи по выведению Финляндии из войны и выполнению соглашения о перемирии, ради которых он, Маннергейм, занимал по всеобщей просьбе такой ответственный пост94.
      Маннергейм был прав - он свой долг выполнил. Но хотя все политики Финляндии благодарили Маннергейма, и в частности хвалебные слова в его честь произнес его преемник на посту президента - Паасикиви, фактом остается то, что в течение полуторалетнего президентства Маннергейма политическая обстановка в Финляндии настолько изменилась, что заслуженный маршал оказался лишним человеком на политическом Олимпе.
      УСПЕТЬ ЗАКОНЧИТЬ МЕМУАРЫ
      Освободившись от государственных обязанностей, Маннергейм смог больше внимания уделять своему здоровью. В сентябре 1947 г. ему сделали в Стокгольме операцию. Когда болезнь ослабевала, Маннергейм держался бодро. Часто встречался с близкими ему людьми, поражая собеседников своими познаниями в разных областях, Он много путешествовал, жил, по советам врачей, главным образом в солнечных краях - в Швейцарии, во Франции, в Италии, заботился о своих незамужних и бездетных дочерях. Маннергейму доставляло удовольствие общаться с молодыми женщинами, он даже влюбился. Всерьез увлекся княгиней Гертруд Арко, сестрой шведских банкиров Валленбергов95.
      Со временем Маннергейм становился все скромнее - свое 80-летие он встретил в деревне среди друзей, обойдясь без лишних торжеств. Углублялся политический пессимизм маршала. Представители СССР пытались вести себя корректно и выдвигали требования, не противоречившие соглашению о перемирии. Но некоторые из этих требований были жестко сформулированы, и финны толковали их как вмешательство в свои внутренние дела. С лета 1946 г. резко усилилась активность финляндских коммунистов. Маннергейм часто повторял: они нас подомнут. Однажды, когда он со своими пессимистическими прогнозами надоел Паасикиви, тот не удержался и сказал: "Если это так, то нам обоим придется пойти в лес и пустить себе пулю в лоб"96.
      Осенью 1947 г., после ратификации мирного договора, с советской стороны был опять поднят вопрос о заключении договора о взаимопомощи, первый проект которого был подготовлен Маннергеймом еще в начале 1945 г. В условиях "холодной войны" президент Паасикиви вместе с Маннергеймом, с которым он совещался, колебались. Но в феврале 1948 г. договор был все же заключен.
      Отойдя от активной политической деятельности, Маннергейм приступил к выполнению своей последней большой работы - написанию мемуаров. Подготовка к этому началась после освобождения от обязанностей президента. Но за письменный стол он сел лишь осенью 1948 г. в Вал-Монте в Швейцарии. К сожалению, большую часть своего архива осенью 1945 г. и в феврале 1948 г. Маннергейм сжег97. И ему пришлось прибегнуть к помощи ближайших сотрудников. Но главную работу, иногда прерываемую поездками и приступами болезни, он сделал сам. К началу 1951 г. монументальный двухтомник был в основном готов к опубликованию.
      В Финляндии в 1948 г., т.е. почти одновременно с началом написания мемуаров Маннергеймом, коммунисты были выведены из правительства и потерпели поражение на парламентских выборах. Началось, хотя и робкое, контрнаступление правых. Действия армии Маннергейма против угрозы большевизации Севера стали опять в почете. Это стало лейтмотивом его воспоминаний. При этом он просто замолчал некоторые сомнительные дела, например, свои прогитлеровские и отнюдь не оборонительные приказы в первые недели войны против СССР в 1941 г. Маннергейм пошел еще дальше - во введении к мемуарам он обвинял СССР в развязывании второй мировой войны в связи с договором с Гитлером в августе 1939 г., в планах покорения всего мира и выразил свои антикоммунистические убеждения в весьма крепких словах. Его коллеги, включая Паасикиви, в принципе не возражали против его точки зрения, но рекомендовали эти строки не публиковать. Они опасались, что это может вызвать обострение финляндско-советских отношений. Маннергейм частично, но неохотно пошел им навстречу. В напечатанном после его смерти варианте введение сокращено намного больше, чем на это готов был сам автор98.
      19 января 1951 г. 83-летний маршал, оттачивавший воспоминания, тяжело заболел. Обострилась язва желудка. Eгo срочно поместили в больницу в Лозанне. Слабо улыбаясь, он сказал врачу; "Во многих войнах я воевал... но теперь, думаю, я проиграю эту последнюю битву"99.
      После очередной операции Маннергейму на несколько дней стало лучше, но затем последовало резкое ухудшение, и 27 января 1951 г. он скончался.
      Eгo тело было доставлено в Финляндию. Даже после смерти Маннергейма продолжались связанные с ним политические баталии. В правительстве боялись, что похороны могут вылиться в крупную националистическую демонстрацию, что повлечет внешнеполитические осложнения. Долго спорили. Большинством в один голос решили, что члены правительства не будут участвовать в похоронах. Но ряд из них, в том числе премьер-министр У. К. Кекконен, отношения которого с Маннергеймом при его жизни были весьма сложными, все же пошли100.
      Похороны состоялись 4 февраля при большом стечении народа. Привели последнюю лошадь когда-то лихого кавалериста. Спикер парламента К.-А. Фагергольм в прощальном слове показал выдающееся значение Маннергейма как политического и военного деятеля Финляндии. Маннергейма похоронили на кладбище Хиэтаниеми рядом с его бывшими соратниками, солдатами, павшими в войнах.
      Примечания
      1. Mannerheim G. Ritten genom Asien. Helsingfors, 1941; idem. Kirjeitä seitsemän vuosikymmenen ajalta. Val S. Jägerskiöld, Helsinki, 1983; idem. Päiväkirja Japanin sodasta 1904-1905 sekä rintamakirjeitä omaisille. Keuruu, 1983; Puhtain asein. Suomen marsalkan päiväkäskyjä vuosilta 1918–1944. Helsinki, 1970.
      2. Donner K. Sotamarsalkka vapaaherra Mannerheim. Porvoo, 1934; Voipio A. Suomen sotamarsalkka. Helsinki, 1942; Suomen Marsalkka vapaaherra Carl Gustav Emil Mannerheim. Helsinki, 1953.
      3. Heinrichs E. Mannerheim Suomen kohtaloissa, I-II. Helsinki, 1957, 1959.
      4. Jägerskiöld S. Nuori Mannerheim. Helsinki, 1965; idem. Gustav Mannerheim 1906 - 1917. Helsinki, 1965; idem. Mannerheim, 1918. Helsinki, 1967; idem. Valtionhoitaja Mannerheim. Helsinki, 1969; idem. Mannerheim rauhan vuosina 1920-1939. Keuruu, 1973; idem. Talvisodan ylipäällikkö. Keuruu, 1976; idem. Suomen Marsalkka. Keuruu, 1981; idem. Viimeiset vuodet Mannerheim 1944-1951. Keuruu, 1982. С. Ягершёльд написал свои произведения на шведском языке, шведские подлинники были опубликованы до переводов на финский язык.
      5. Meri V. Suomen Marsalkka Mannerheim. Porvoo-Helsinki-Juva, 1989; Virkkunen S. Marsalkka ja presidentti. Helsinki, 1989. Судя по тексту, Е. Каменская в своем очерке "Маршал Маннергейм" (Новое время, 1992, № 32-33) во многом основывается на биографии В. Мери. См. также Мери В. Карл Густав Маннергейм - маршал Финляндии. М., 1997.
      7. Mannerheim K. Muistelmat, I, II. Helsinki, 1951.
      6. См., например, Вирмавирта Я. Карл Густав Эмиль Маннергейм. - Вопросы истории, 1994, №1.
      8. Jägerskiöld S. Nuori Mannerheim. s. 46-58.
      9. Ibid. s. 41.
      10. Ibid. s. 59-94. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 14-16.
      11. Jägerskiöld S. Nuori Mannerheim. s. 221, 227, 231, 236, 237.
      12. Ibid. s. 188-191.
      13. Ibid. s. 298-306.
      14. Mannerheim G. Päiväkirja Japanin sodasta 1904-1905 sekä rintamakirjeitä omaisille. s. 40-44.
      15. Jägerskiöld S. Gustav Mannerheim 1906-1917. s. 20, 30-31.
      16. Ibid. s. 13-81.
      17. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 51-146.
      18. Ibid. s. 143-144.
      19. Ibid. s. 150-152.
      20. Ibid. s. 153-156.
      21. Ibid. s. 164-172.
      22. Ibid. s. 217-224.
      23. Ibid. s. 229-231.
      24. Jägerskiöld S. Gustav Mannerheim 1906-1917. s. 329.
      25. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 232.
      26. Ibid. s. 193-194, 242-243.
      27. Ibid. s. 201.
      28. Ibid. s. 210-212.
      29. Ibid. s. 358-254.
      30. Jägerskiöld S. Mannerheim 1918. s. 110-116.
      31. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 284.
      32. Просьба была передана в декабре 1917 г. Финляндские историки до сих пор не пришли к единому мнению о том. соответствует ли действительности утверждение Маннергейма, что во время его первого свидания со Свингхувудом он настаивал на том, чтобы Свингхувуд не просил Германию и Швейцарию о помощи регулярными войсками, но Свингхувуд его в отношении Германии обманул. - Ibid. s. 253-297.
      33. Jägerskiöld S. Mannerheim 1918. s. 212.
      34. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 353-355.
      35. Ibid. s. 18.
      36. Отношение Маннергейма к белому террору в Финляндии впоследствии досконально изучено, хотя это и не привело к полной ясности. Документы в основном свидетельствуют о том, что Маннергейм требовал соблюдения международных норм обращения с военнопленными и индивидуального подхода, строгого наказания лишь тех, кто участвовал в уголовных преступлениях. Подробнее об этом см. : Jägerskiöld S. Mannerheim 1918. s. 253-267; Meri V. Op. cit. s. 50-53.
      37. Jägerskiöld S. Valtionhoitaja Mannerheim. Helsinki, 1969, s. 282.
      38. Ibid. s. 285.
      39. Jägerskiöld S. Mannerheim 1918. s. 130-133, 323-342, 380-381, 417-418; idem. Valtionhoitaja Mannerheim, 152-235; Холодковский В. М. Финляндия и Советская Россия. М., 1975, с. 21-122.
      40. Jägerskiöld S. Mannerheim 1918. s. 342, 357-358.
      41. Jägerskiöld S. Valtionhoitaja Mannerheim. s. 329-332; Холодковский В.М. Указ. соч., с. 144-145. Полный текст открытого письма см.: Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 451-452.
      42. Холодковский В. М. Указ. соч., с. 170; Jägerskiöld S. Valtionhoitaja Mannerheim. s. 333.
      43. Mannerheim K. Muistelmat, I. s. 477.
      44. Jägerskiöld S. Mannerheim han vuosina 1920-1939, s. 153-154.
      45. Ibid. s. 164-165.
      46. Ibid. s. 188-192.
      47. Korhonen K. Turvallisuuden pettäessä. Helsinki, 1971, s. 123-124, 135-143.
      48. Turtola M. Tornionjoelta Rajajoelle. Porvoo-Helsinki-Juva, 1984, s. 37-54.
      49. Jägerskiöld S. Mannerheim 1920-1939, s. 187.
      50. Ibid. s. 248-250.
      51. Mannerheim K. Muistelmat, II. s. 103-104, 129-133.
      52. Уже 17 октября 1939 г. Маннергейм стал командующим вооруженными силами Финляндии, а занимавший раньше этот пост генерал Х. Эстерманн был назначен командующим Карельской армией. 30 ноября президент Каллио делегировал Маннергейму пост верховного главнокомандующего, по конституции принадлежащий президенту. См.: Jägerskiöld S. Mannerheim 1920-1939, s. 365.
      53. Tanner V. The Winter War. Stanford, 1957; Paasonen A. Marsalkan tiedustelupäällikkönä ja hallituksen asiamiehenä. Helsinki, 1974, s. 87-88; Bartel H. Frankreich und Sowjetunion 1938-1940. Stuttgart, 1988. S. 302.
      54. Батлер А. Большая стратегия. Сентябрь 1939 - июнь 1940. М., 1959, с. 115.
      55. Jägerskiöld S. Talvisodan ylipäällikkö, s. 90.
      56. Во время "зимней войны" в Финляндию прибыло 11370 добровольцев, из них шведских 8482. Небольшое количество из них попало на фронт. - Talvisodan historia, 1980, №1, s. 40-58.
      57. Jägerskiöld S. Talvisodan ylipäällikkö, s. 124-126. Протокол совещания не опубликован и, по всей вероятности, не составлялся. Имеются лишь в основном совпадающие описания его хода в воспоминаниях участников - Маннергейма, Таннера и др.
      58. Passikivi J. K. Moskovassa ja Suomessa 1939-1941. Porvoo-Helsinki, 1959, s. 118.
      59. Jägerskiöld S. Talvisodan ylipäällikkö, s. 195-196.
      60. Reimaa M. Puun ja kuoren valissa. Helsinki, 1927, s. 77-105.
      61. В 1946 г. во время суда над финляндскими виновниками войны премьер 1940 г. Рюти отрицал, что он встречался с Фельтъенсом, но обнаруженные потом в германских архивах документы показывают правильность версии Маннергейма. - Mannerheim K. Muistelmat, II. s. 289-290; Expansionsrichtung Nordeuropa. Berlin, 1987. S. 82.
      62. Krosby H. P. Suomen valinta. Helsinki, 1964, s. 278-279; Jokipii M. Jatkosodan synty. Helsinki, 1987, s. 143-147.
      63. Jokipii M. Jatkosodan synty, s. 157-161, 223-232.
      64. Talvela P. Muistelmat I. Helsinki, 1976, s. 258.
      65. Krosby H. P. Op. cit., s. 328-329.
      66. Upton A. F. Finland in Crisis 1940-1941. London, 1961, p. 273-274.
      67. Puhtain asein. Suomen marsalkan päiväkäskyjä vuosilta 1918–1944. Helsinki, 1970, s. 116-120; Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 139-147.
      68. Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 164-165.
      69. Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., в 2-х т., 2-е изд. М., 1976, т. 1, с. 9, 281.
      70. Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 218-219.
      71. Erfurth W. Problemet Murmanbanan under Finlands senaste Krig. Helsingfors, 1952, s. 16; Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 225.
      72. Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 227-243.
      73. Подробнее см. Вайну Х. М. Блокада Ленинграда и Финляндия. - Скандинавский сборник XVII, Таллин, 1972, с. 161-163.
      74. Heeresadjutant bei Hitler 1938-1943. Aufzeichnungen des Majors Engel. Stuttgart, 1974. S. 108, 111-112.
      75. Manninen O. Suur-Suomen ääriviivat . Helsinki, 1980, s. 250.
      76. Jägerskiöld S. Suomen marsalkka, s. 310-318; Lehmus K. Tuntematon Mannerheim. Helsinki, 1967, s. 89.
      77. Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1942, v. II, p. 63-65, 71; Heinrichs E. Mannerheim Suomen kohtaloissa, Helsinki, 1960, s. 403-410.
      78. Mannerheim K. Muistelmat, II. s. 388-389; Torvinen T. Pakolaiset Suomessa Hitlerin valtakaudella. Helsinki, 1984, s. 181-223.
      79. Skyttä K. Ei muuta kunnia. Helsinki, 1971, s. 207.
      80. Heinrichs E. Op. cit., s. 384; Tanner V. Op. cit., s. 233-234.
      81. Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht. Bd. IV. Frankfurt a. M., 1964. S. 881.
      82. Такого политического договора, как с другими своими союзниками, у Германии с Финляндией не было. Финляндия также не была членом заключенного осенью 1940 г. Тройственного союза Германии с Японией и Италией. к которому присоединились и балканские союзники. В ноябре 1941 г. Финляндия лишь стала членом Антикоминтерновского пакта.
      83. Suomen historian dokumentteja, № 2, dok. 569. Некоторые финляндские политики, включая Маннергейма, посоветовали Рюти оформить договоренность с Германией именно так и по другим соображениям: в случае ухода Рюти с поста президента его преемник не будет юридически связан с его обещанием.
      84. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet. Mannerheim 1944-1951, s. 14.
      85. Mannerheim K. Muistelmat, II. s. 471-472. Среди финляндских историков идет дискуссия о том, не был ли такой шаг, предусмотренный уже во время переговоров Рюти с Риббентропом, подсказан самим Маннергеймом. Конечно, это был один из возможных, но не единственный вариант планирования политики.
      86. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. III, М., 1946, с. 177-178.
      87. Erfurth W. Der finnische Krieg 1941-1944. Wiesbaden, 1950. S. 275.
      88. С финляндской стороны - 3 сентября, советские войска прекратили огонь на день позже.
      89. Palm Th. The Finnish-Soviet Armistice Negotians. Stockholm, 1971, p.111.
      90. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 122-133; Virkkunen S. Op. cit. s. 369-384.
      91. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 262.
      92. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 210-227, 243; Virkkunen S. Op. cit. s. 488-494.
      93. Polvinen T. Jaltasta Pariisin, s. 157-158.
      94. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 269-271.
      95. Ibid., s. 292, 318, 356.
      96. Virkkunen S. Op. cit. s. 389-390.
      97. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 323, 339-344; Virkkunen S. Op. cit. s. 498.
      98. Jägerskiöld S. Viimeiset vuodet, s. 327-337.
      99. Ibid., s. 357.
      100. Ibid., s. 360-361.
    • Хавкин Б. Л. Убийство графа Мирбаха: по следам преступления
      By Saygo
      Хавкин Б. Л. Убийство графа Мирбаха: по следам преступления // Клио (СПб.). - 2007. - № 4. - С. 34-47.
      6 июля 1918 г. в Москве в Денежном переулке № 5 произошел теракт. В красной гостиной особняка германского посольства был убит посол кайзера Вильгельма II в Советской России граф Вильгельм фон Мирбах-Харф1. Убийцами были Яков Блюмкин и Николай Андреев - члены партии левых эсеров, которая до марта 1918 г. входила в правительственную коалицию с большевиками. Цель убийства графа Мирбаха – личности в Советской России крайне непопулярной - сорвать подписанный правительством Ленина Брестский мир с немцами, против которого выступали как противники большевиков, так и представители революционного лагеря: левые эсеры, левые коммунисты, интернационалисты и др.
      Причины убийства графа Мирбаха следует искать не только во внутриполитической ситуации в России в 1917-1918 гг., но и в развитии международных, в частности советско-германских, отношений. Эти отношения неуклонно затягивались в гордиев узел, разрубленный 6 июля 1918 г. В 1918 г. Германия, проигрывая Первую мировую войну на Западе, выиграла ее на Востоке – доказательством тому стал Брестский мир. Однако германская военно-политическая элита, с помощью Брестского мира поддерживая власть русских большевиков, неминуемо приближала революцию в своей стране. Большевики же, тяготясь «похабным», «грабительским» и «кабальным» миром с германскими империалистами, вынуждены были соблюдать его, так как судьба русской революции теперь зависела от германского кайзера, его военных и дипломатов2.
      Граф Мирбах стал заложником, с одной стороны, политики вынужденного партнерства рейха с большевиками, с другой – поисков Германией политических альтернатив правительству Ленина и поддержки ею антисоветских сил в России3.
      Таким образом, посол, зачастую действуя на свой страх и риск4, вынужден был проводить сразу две взаимоисключающих политических линии, что и сделало возможной политическую провокацию, жертвой которой он стал. Это обстоятельство, сыгравшее трагическую роль в судьбе германского дипломата, как правило, не учитывается российскими историками. Бытующее в отечественной историографии представление о графе Мирбахе и обстоятельствах, связанных с его гибелью, обычно сводится к набору штампов советских времен5.
      В Российском энциклопедическом словаре сказано: «Мирбах (Mirbach) Вильгельм (1871-1918), граф, нем. дипломат. С апр. 1918 посол в Москве при пр-ве РСФСР. Убит лев. эсером Я. Г. Блюмкиным, что послужило сигналом к вооруж. выступлению лев. эсеров в июле 1918 г. в Москве»6. Однако Мирбах был убит двумя террористами - Блюмкиным и Андреевым, а вооруженное выступление левых эсеров, так называемый «левоэсеровский мятеж», было ответом на военные действия против них со стороны большевиков, а не реакцией на «сигнал» - убийство германского посла. Если убийство Мирбаха и стало сигналом, то к расправе большевиков сначала над левыми эсерами, а затем и над царской семьей.
      Связь убийства Мирбаха с убийством царской семьи, как и роль германского посла в получении большевиками «немецких денег»7, как правило, остается вне поля зрения современных российских исследователей. Ученые, пишущие на эту тему, обычно не идут дальше гипотез: «Не исключено, что судьба царской семьи каким-то образом связана с событиями вокруг немецкого посла Мирбаха»8.
      Однако еще в 20-е годы ХХ в. бывший царский камергер В. И. Гурко писал в воспоминаниях, что у него в 1918 г. создалось убеждение, «что немцы были весьма заинтересованы охранением жизни лиц царской семьи, которые могли бы занять русский престол… Германцы неоднократно требовали от московской центральной власти доставления к ним Государя. В последний раз произошло это как раз после убийства их посла Мирбаха, когда они заявили намерение ввести в Москву части своих войск. Большевики этому самым решительным образом воспротивились. Тогда немцы отказались от этого намерения под условием передачи им русского императора. Большевики на это согласились, одновременно тогда же решив, что уничтожат всю царскую семью, сваливши ответственность на какие-нибудь местные учреждения. Так они и сделали, своевременно уведомив екатеринбургский большевистский комитет о предстоящем отъезде Царя»9.
      Отечественные авторы, пишущие об убийстве Мирбаха, традиционно шли по «левоэсеровскому» следу. Напомним, что Мирбах был гостем открывшегося 4 июля 1918 г. в Большом театре в Москве V Всероссийского съезда Советов. На съезде левые эсеры, повернувшись к ложе германского посла, кричали: «Долой Мирбаха! Долой немецких мясников! Долой брестскую петлю!», а речь Ленина пытались сорвать выкриками: «Мирбах! Мирбах!». Выступивший после Ленина один из лидеров левых эсеров Б. Д. Камков заявил, что «диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха» и обвинил большевиков в том, что они стали «лакеями германских империалистов, которые осмеливаются показываться в этом театре»10.
      Левые эсеры предприняли теракт против германского посла с целью перелома настроения на съезде Советов, и после убийства Мирбаха взяли ответственность на себя. Однако до расправы над германским послом ни ЦК партии левых эсеров, ни съезд этой партии решения об убийстве Мирбаха не принимал11.
      В последнее время российских писателей и историков заинтересовал иностранный, в особенности германский, след в судьбе царской семьи, а, следовательно, «царский след» в убийстве Мирбаха. «Да, Царская Семья очень пригодилась и большевистскому Совнаркому. Она могла стать козырной картой в Игре с их могущественными родственниками (Англия и Германия)», - отмечает Э. С. Радзинский12.
      Однако в убийстве Мирбаха все следы – «царский», «денежный», «чекистский» и «эсеровский» причудливо переплетаются. «Немецкое» правительство, лично кайзер Вильгельм II и его всесильный наместник в советской России граф Вильгельм фон Мирбах сделали все, чтобы спасти и вывезти в Германию царя и его семью. Они постоянно оказывали давление на Ленина и Свердлова, шла большая политическая игра», - пишет ведущий научный сотрудник Института мировой литературы РАН В. И. Сахаров - Здесь затянулся трагический узел истории России и Германии, разрубить который смогла лишь гибель Романовых. И только теперь видно, насколько просчитанной, сложной и циничной была профессиональная провокация чекистов, убивших слишком настойчивого, много знавшего и сделавшего для спасения царской семьи немецкого посла… и заодно убравших с политической сцены не нужных более левых эсеров, инсценировав их пресловутый „мятеж“»13. Как отмечал один из лидеров левых эсеров В. А. Карелин, «партия левых эсеров рано или поздно ставилась под удар большевистской власти. Был бы для этого поводом Мирбаховский акт или что другое – в сущности не имеет значения»14.
      О вовлеченности Мирбаха в судьбу царской семьи и о его роли в финансировании Германией русских большевиков пишут иностранные авторы. Английский историк Ш. Макнил, утверждая, что «есть указания на то, что (британский король. – Б. Х.) Георг предпринял шаги для спасения (царской. – Б. Х.) семьи… даже когда власть захватили большевики»15, отмечает, что «всего за несколько недель до исчезновения (царской. – Б. Х.) семьи Мирбах по просьбе кайзера оказывал на Ленина сильное давление по вопросу обеспечения безопасности… Романовых, которые в это время были в Екатеринбурге»16.
      Ученые из ФРГ Г. Шиссер и Й. Трауптман, изучающие историю финансирования Германией русской революции, характеризуют Мирбаха как «денежного посла». Происшедшее в Москве хладнокровное убийство «денежного посла» требовало «заслуживающего доверия извинения, крупномасштабной компенсации, тщательного расследования, строжайшего наказания и много другого. Однако как это осуществить, имея в виду запутанные политические отношения всех причастных лиц?» - задают риторический вопрос немецкие авторы17.
      О «купленной революции» пишет и австрийская исследовательница Э. Хереш, опубликовавшая документы о финансировании немцами большевиков18.
      В немногочисленных источниках о пребывании графа Мирбаха в Советской России содержатся разные оценки его личности и деятельности. По воспоминаниям советника германского посольства в Москве д-ра Г. Хильгера, Мирбах был весьма посредственным дипломатом19; германские газеты называли его «аристократом старой школы», «феодалом» и «графом в стиле рококо»20.
      Однако документы политического архива министерства иностранных дел Германии за апрель - июнь 1918 г.21 в частности опубликованные немецким историком В. Баумгартом22 послания Мирбаха в Берлин23, свидетельствуют о положительной оценке кайзером Вильгельмом II, рейхсканцлером Г. Гертлингом и статс-секретарем по иностранным делам Р. Кюльманом деятельности германского посла в Москве.
      Ценным источником, содержащим высокую оценку личности Мирбаха, является дневник представителя германского верховного командования при дипломатической миссии в Москве барона К. фон Ботмера. «Граф Мирбах был благородным человеком в самом высоком значении этого слова, уравновешенная и волевая личность. Уверенность, чувство собственного достоинства, корректность манер, не изменяли ему даже в моменты сильнейших разногласий и споров… Он был врожденным дипломатом… Его смелость, умение не отступать… перед опасностью и ответственностью в сочетании с ясным… умом были теми качествами, которые делали его фигуру особенно подходящей, чтобы представлять Германию и ее авторитет за рубежом в сложных условиях»24.
      Служебные письма графа Мирбаха, направленные из Москвы в Берлин, в целом свидетельствуют о верном понимании им ситуации в Советской России, при этом, однако, наблюдается переоценка прогерманских настроений в стране25.
      Отчет графа Мирбаха о беседе с Лениным 16 мая 1918 г. – один из немногих документов, содержащий признание Лениным кризиса брестской политики26.
      При этом Мирбах считал, что интересы Германии по-прежнему требуют ее ориентации на ленинское правительство, так как те силы, которые возможно сменят большевиков, будут стремиться с помощью Антанты воссоединиться с территориями, отторгнутыми от России по Брестскому миру.
      18 мая 1918 г., через два дня после встречи с Лениным, Мирбах в телеграмме в Берлин выражал озабоченность ситуацией в России и подчеркивал, что по его оценке потребуется разовая сумма в 40 млн. марок, чтобы удержать Ленина у власти; еще через несколько дней, 3 июня, германский посол телеграфировал в имперское министерство иностранных дел, что кроме разовой суммы в 40 млн. марок потребуется еще 3 млн. марок ежемесячно, чтобы поддержать правительство Ленина27.
      «Граф Мирбах сообщил, что ему теперь на эти расходы требуется 3 млн. марок в месяц. Однако следует иметь в виду, что при изменении обстоятельств эта сумма может удвоиться. Фонд, который мы использовали для аквизиции28 в России, исчерпан. Поэтому статс-секретарю имперского казначейства необходимо предоставить новый фонд, который с учетом вышеназванных обстоятельств должен насчитывать не менее 40 млн.», - гласит записка статс-секретаря по иностранным делам Р. фон Кюльмана от 5 июня 1918 г.29. Уже через 6 дней - 11 июня 1918 г. имперское казначейство выделило 40 млн. марок «на запрашиваемые цели»30.
      Однако ни Кюльман, ни Мирбах не были уверены, что с помощью немецких денег, помогших большевикам совершить государственный переворот в октябре 1917 г., Ленин сможет и впредь держаться у власти. «Из высказываний графа Мирбаха… следует, что на Вильгельмштассе (улица в Берлине, на которой расположено министерство иностранных дел. – Б. Х.)… поняли, что настоящее сотрудничество с советским правительством невозможно, что оно долго не продержится», - писал в своем дневнике 6 июня 1918 г., за месяц до убийства Мирбаха, К. фон Ботмер31.
      Германский посол был убежден, что летом 1918 г. большевики доживают последние дни. Поэтому Мирбах предложил подстраховаться на случай падения правительства Ленина и заранее сформировать в России прогерманское антисоветское правительство32.
      Берлин одобрил это предложение. 13 июня 1918 г. Мирбах сообщил в Берлин, что к нему обращаются разные русские политические деятели, выясняющие возможность оказания германским правительством помощи антисоветским силам в деле свержения большевиков. Причем условием свержения Ленина эти силы считают пересмотр Германией статей Брестского мира. Наиболее серьезные из них – представители блока монархистов33. «В последнее время монархические круги особенно энергично ищут возможностей контактов с нашими офицерами. Не выслушивать их нет никакого основания, тем более, что мы сочувствуем этим людям… Если они, отметя диктатуру, придут к конституционной монархии, то мы в качестве возмещения должны вернуть им Прибалтику или по меньшей мере Эстонию, Лифляндию и Украину», - писал К. фон Ботмер в своем дневнике34.
      25 июня 1918 г. в последнем письме Кюльману Мирбах подчеркивал, что он не может «поставить благоприятного диагноза большевизму. Мы, бесспорно, находимся у постели тяжелобольного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, но в конечном счете он обречен». Исходя из этого, посол предлагал заполнить образовавшийся вакуум «режимом, соответствующим нашим35 пожеланиям и интересам. Может быть, даже не обязательно будет сразу же восстанавливать монархию»36.
      Однако министерство иностранных дел Германии продолжало занимать в этом вопросе более осторожную, чем верховное командование армии, позицию. 29 июня 1918 г. Мирбах получил директиву «впредь до новых распоряжений» продолжать в отношении большевистского правительства прежнюю линию «в духе министерства иностранных дел»37.
      Накануне смерти, в последней телеграмме, отправленной в Берлин 3 июля 1918 г., Мирбах предостерегал свое правительство от разрыва с русскими буржуазными партиями, поскольку это могло бы негативно отразиться на отношениях с ними в будущем: «Если сохранять имеющиеся возможности, то и надежды на последующее вероятное смягчение условий Брест-Литовского договора не будут полностью разрушены»38.
      В качестве возможного кандидата на роль главы нового прогерманского правительства России, которое должно прийти к власти после Ленина, Мирбах рассматривал бывшего министра земледелия во Временном правительстве октябриста А. В. Кривошеина. Последний поддерживал контакты с Мирбахом через барона Б. Э. Нольде, бывшего помощника министра иностранных дел во Временном правительстве, а также через бывшего помощника министра внутренних дел Временного правительства С. М. Леонтьева. По воспоминаниям В. И. Гурко, от прогермански настроенных деятелей «правого центра» исходила инициатива переговоров с немцами, в частности о судьбе царской семьи39. Как писал Мирбах в секретном послании Гертлингу от 28 июня 1918 г., «Эта группа (Кривошеин, князь Урусов, Леонтьев, Нольде и др. – Б. Х.) все еще обеспокоена возможностью попадания царя или других членов царской семьи в руки чехословаков и тем самым их использования Антантой в ее комбинациях. Группа пытается установить контакты с сибирскими генералами и побудить донских генералов не участвовать в комбинациях Антанты»40.
      Изменение позиции Германии и активизация контактов Мирбаха с антибольшевистскими силами не остались незамеченными в России. Уже с середины мая представители свергнутых в октябре 1917 г. политических сил, так называемые «правые», отмечали, что «немцы, которых большевики привели в Россию, мир с которыми составлял единственную основу их существования, готовы сами свергнуть большевиков»41.
      В качестве альтернативы большевикам немцы даже рассматривали вариант возможной реставрации монархии, первым шагом к которой должно было бы стать освобождение царской семьи. Кузен русской императрицы великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг после подписания Брестского мира обращался в советское полпредство в Берлине с просьбой об освобождении царской семьи и ее отправке в Германию. За это он обещал предотвратить вероятное наступление германских войск на Москву и аннулировать контрибуцию, наложенную на советскую Россию Брестским миром42.
      При всей невероятности предположений, что Николай II, даже если бы немцы вызволили его и его семью, признал бы Брестский мир43, отметим, что Мирбах, действуя по указанию Берлина44, предпринимал усилия по спасению царской семьи. В дневнике К. фон Ботмера отмечается, что германской стороной предпринимались «определенные попытки оказания содействия царской фамилии дипломатическим путем»45.
      Политическое решение об участи Николая II и его семьи, которые были расстреляны большевиками в Екатеринбурге через 11 дней после убийства Мирбаха, было принято в Москве председателем Совнаркома В. И. Лениным, председателем ВЦИК Я. М. Свердловым и лидером уральских большевиков Ф. И. Голощекиным46 в начале июля 1918 г. – после того, как был убит граф Мирбах. Очевидно, это решение было также связано с попытками германской стороны оказать помощь русскому царю и его семье47.
      Точную дату принятия большевиками окончательного решения о расстреле царя и его семьи установить трудно. Следователь Н. А. Соколов, расследовавший убийство царской семьи, полагает, что это произошло между 8 и 14 июля 1918 г.: 8 июля «Голощекин находился в Москве и должен был пробыть там еще некоторое время. Он мог возвратиться в Екатеринбург и действительно возвратился из Москвы около 14 июля»48. Историк В. В. Алексеев уточняет дату - 10 июля: «Судьбой Николая II… занимался центр. Этот вопрос периодически обсуждался в Президиуме ВЦИК (1, 6 апреля) и в Совете Народных Комиссаров (2 мая), а в районе 10 июля было принято окончательное решение. В ночь с 16 на 17 июля состоялся расстрел, а через десять дней Екатеринбург был взят белыми»49. В любом случае, это решение было принято до 14 июля – даты предъявления д-ром Рицлером советскому правительству германского ультиматума в ответ на убийство Мирбаха, содержавшего требование о введении в Москву воинского батальона для охраны посольства, что ставит под сомнение прямую причинно-следственную связь между этими политическими преступлениями, но не опровергает самого факта личной вовлеченности Мирбаха в судьбу царской семьи: пока был жив германский посол, большевики не смели физически расправиться с Романовыми.
      «Мирбах, - пишет российский исследователь Л. П. Замойский, - связался с подпольной пронемецкой группой Нейдгарта и Бенкендорфа, а через них с группой „Балтикум“-“Консул“, имевшей ответвления в аппарате Колчака и своих агентов в непосредственной близости от Екатеринбурга. Активную роль в действиях по освобождению царя предпринимал Курт Рицлер, он же И. Рюдорфер, прибывший с Мирбахом в Москву. Именно он подписал в июле 1918 года донесение в МИД Германии о необходимости представления советской власти „относительно бережного отношения к царице как германской принцессе“. Этот демарш был одобрен в Берлине фон Кюльманом, с которым Мирбах вел постоянную переписку. Фон Кюльман в своем ответе подчеркивал: „При любых обстоятельствах немецкая принцесса и ее дети, в том числе наследник, как неотделимый от матери, не могут быть оставлены на произвол судьбы“. А сам фон Мирбах на секретном совещании, по свидетельству Нейдгарта, узнав о намерении властей судить императора, заявил: „Наша позиция: суда не допустить, семью освободить и вывезти в Германию“»50.
      О направленной против большевиков деятельности германского посольства в России были осведомлены не только русские «правые» круги и иностранные дипломаты. Об изменении настроений немцев знало и советское правительство. Не случайно в то время, когда в Берлине и в германском посольстве в Москве началась подготовка смены курса германской восточной политики, в возглавляемой левым коммунистом и противником Брестского мира Ф. Э. Дзержинским Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), в важнейшем отделе ВЧК по борьбе с контрреволюцией, было создано отделение контрразведки, нацеленное на работу против германского посольства. «Отделение по борьбе с немецким шпионажем» возглавил 19-летний Яков Блюмкин, а сотрудником (фотографом) этого отделения был Николай Андреев: убийцами Мирбаха были не просто левые эсеры, а чекисты.
      10 июля 1918 г. Дзержинский, находившийся под следствием по делу об убийстве Мирбаха и левоэсеровском «мятеже», дал свои официальные показания комиссии Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК)51. В показаниях следственной комиссии Дзержинский отмечал, что «Блюмкин был принят в комиссию (ВЧК – Б. Х.) по рекомендации ЦК левых эсеров для организации в контрреволюционном отделе (отделе по борьбе с контрреволюцией – Б. Х.) контрразведки по шпионажу»52.
      Можно предположить, что это произошло в конце мая 1918 г. Однако точную дату создания чекистской контрразведки и назначения Блюмкина ее первым начальником назвать невозможно. В Центральном архиве ФСБ (ЦА ФСБ) России не сохранилось протоколов заседаний важнейшего органа руководства ВЧК - президиума ВЧК за конец мая – сентябрь 1918 г.53.
      Какова история подготовки чекистами покушения на графа Мирбаха? В силу своего служебного положения Блюмкин располагал обширной информацией о германском посольстве в Москве. Ему удалось под видом электрика внедрить в посольство своего сотрудника Якова Фишмана54. В результате в руках Блюмкина оказался план помещений и постов внутренней охраны посольства.
      Начальник отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК Мартин Лацис, непосредственный начальник Блюмкина, вспоминал: «Блюмкин хвастался тем, что его агенты дают ему все, что угодно, и что таким путем ему удается получить связи со всеми лицами немецкой ориентации». Но для убийства Мирбаха Блюмкину и Андрееву необходимо было лично проникнуть в хорошо охраняемое здание посольства, которое юридически считалось территорией Германии, и добиться встречи с послом.
      В качестве предлога для встречи с графом Мирбахом Блюмкин использовал сфабрикованное им «дело» якобы племянника посла – «австрийского военнопленного» Роберта Мирбаха, которого чекисты обвиняли в шпионаже. На самом же деле Роберт Мирбах не был ни австрийским военнопленным, ни немецким шпионом – он был просто однофамильцем или же очень дальним родственником немецкого посла. Ни в австро-венгерской, ни в германской армиях обрусевший немец Роберт Мирбах никогда не служил. Он был русским подданным, до своего ареста жил в Петрограде и работал в Смольном институте по хозяйственной части.
      По воспоминаниям Лациса, „Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения по борьбе со шпионажем и не раз подавал в комиссию проекты“. Однако единственное „дело“, которым Блюмкин действительно занимался, было „дело Мирбаха-австрийского“, причем Блюмкин „целиком ушел в это дело“ и просиживал „над допросами свидетелей целые ночи“. В результате усердия Блюмкина скромный завхоз Смольного превратился в австро-венгерского офицера, который якобы служил в 37-м пехотном полку армии императора Франца-Иосифа, попал в русский плен и освободился после ратификации Брестского мирного договора. В ожидании отъезда на родину он снял комнату в одной из московских гостиниц, где жил до начала июня 1918 г., когда остановившаяся в той же гостинице шведская актриса Ландстрем неожиданно наложила на себя руки. Было ли это самоубийство подстроено чекистами или нет, судить трудно. ВЧК, тем временем, заявила, что Ландстрем покончила с собой в связи с ее контрреволюционной деятельностью, и арестовала всех обитателей гостиницы. Среди них, дескать, оказался и „племянник германского посла“.
      Об аресте Роберта Мирбаха ВЧК незамедлительно сообщила датскому консульству, представлявшему в России интересы Австро-Венгрии. 15 июня датское консульство начало с ВЧК переговоры „по делу арестованного офицера австрийской армии графа Мирбаха“. Во время этих переговоров чекисты подсказали представителю консульства версию о родственности Роберта Мирбаха и германского посла. 17 июня датское консульство вручило чекистам документ, которого те так ждали: „Настоящим Королевское Датское генеральное консульство доводит до сведения Всероссийской чрезвычайной комиссии, что арестованный офицер австро-венгерской армии граф Роберт Мирбах, согласно письменному сообщению Германского дипломатического представительства в Москве, адресованному на имя Датского генерального консульства, в действительности состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху, поселившейся в Австрии“55.
      Очевидно, в германском посольстве решили посчитать неведомого графа Роберта Мирбаха родственником германского посла в надежде, что это облегчит участь несчастного австрийского офицера и он будет немедленно освобожден, тем более, что выдвинутые против него обвинения казались несерьезными. Причастность же германского посла к делу „племянника“ ограничилась, видимо, данным им разрешением зачислить Роберта Мирбаха в родственники.
      Однако Роберт Мирбах освобожден не был: „дело племянника“ легло в основу досье против германского посольства и посла лично. Основной уликой в руках Блюмкина стал документ, якобы подписанный Робертом Мирбахом: „Обязательство. Я, нижеподписавшийся, венгерский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию доставить Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией секретные сведения о Германии и о Германском посольстве в России. Все написанное здесь подтверждаю и добровольно буду исполнять. Граф Роберт Мирбах“56.
      Однако ни бывший офицер австро-венгерской армии, ни хозяйственник Смольного института не мог сообщить чекистам «секретные сведения о Германии и о германском посольстве в России»: он их просто не знал. О том, что «обязательство Роберта Мирбаха» - документ сомнительной достоверности, говорит его вид: текст написан на русском языке одним почерком (очевидно, рукой Блюмкина), а последнее предложение на русском и немецком (с ошибками57) и подписи по-русски и по-немецки – другим почерком.
      «Дело Роберта Мирбаха» стало предлогом для проникновения чекистов к послу Его Величества германского кайзера. Блюмкин напечатал на бланке ВЧК удостоверение: „Всероссийская чрезвычайная комиссия уполномочивает ее члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к господину послу. Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии: Ф.Дзержинский. Секретарь: Ксенофонтов“58.
      Это удостоверение вместе с папкой под названием «Дело Роберта Мирбаха» Андреев и Блюмкин оставили в немецком посольстве. После покушения эти документы стали главными уликами.
      По показаниям Дзержинского следственной комиссии ВЦИК, его подпись на удостоверении была подделана59, следовательно, Дзержинский не причастен к убийству германского посла. Однако новые данные свидетельствуют о том, что левый коммунист и противник Брестского мира польский шляхтич Дзержинский, родина которого Польша была оккупирована немцами, вел свою политическую игру. Недаром на следующий день после убийства Мирбаха Ленин сместил Дзержинского с поста председателя ВЧК: очевидно, Ленин, Свердлов и Троцкий рассматривали события 6 июля 1918 г. как совместный заговор чекистов и эсеров.
      7 июля 1918 г. Дзержинский подал в Совнарком официальное заявление об освобождении его от должности председателя ВЧК ввиду того, что он является «одним из главных свидетелей по делу об убийстве германского посланника графа Мирбаха»60. Вопрос о снятии Дзержинского рассматривался на специальном заседании ЦК РКП (б). Видимо для того, чтобы несколько успокоить немцев, постановлению о снятии Дзержинского Ленин придал демонстративный характер: оно было напечатано не только в газетах, но и расклеено по Москве. Коллегия ВЧК объявлялась распущенной и подлежала реорганизации в недельный срок.
      Письменные показания Дзержинского - весьма путаный и противоречивый документ, являющийся, по сути, попыткой его самооправдания. Подозрения советника германского посольства д-ра Рицлера в том, что Дзержинский «смотрит сквозь пальцы на заговоры, направленные непосредственно против безопасности членов германского посольства», Дзержинский называет «выдумкой и клеветой»61. Однако по утверждению адъютанта германского военного атташе лейтенанта Л. Мюллера, в начале июня 1918 г. в посольство обратился кинематографист В. Гинч, заявивший, что подпольной организацией «Союз союзников», членом которой он стал, готовится убийство графа Мирбаха. Д-р Рицлер сообщил о полученных сведениях заместителю наркома иностранных дел Л. Карахану, который в свою очередь, информировал Дзержинского.
      Чекистов интересовали не заговорщики, а информаторы германского посольства – «некая Бендерская» и Гинч. «Опыт же мне показал, что неизвестным источникам, безнаказанным и не подлежащим проверке – доверять ни в коем случае нельзя», - пишет Дзержинский62. Когда Гинч вторично предупредил германское посольство и примерно за десять дней до покушения назвал дату готовящегося теракта – между 5 и 6 июля 1918 г. – Дзержинский пошел на личный контакт с ним. Во время встречи в «Метрополе» Гинч сказал Дзержинскому, что в деле замешаны сотрудники ВЧК.
      28 июня д-р Рицлер вторично сообщил Карахану (а тот – Дзержинскому) о готовящемся покушении и передал соответствующие материалы. По указанию Дзержинского был произведен обыск по указанному немцами адресу и арестован британский подданный Уайбер – «главный организатор заговора»63. Во время обыска у Уайбера чекистами было обнаружено «шесть листков шифрованных»64.
      Ознакомившись с их содержанием, Дзержинский пришел к выводу, что «кто-то шантажирует и нас и германское посольство и что может быть гр. Уайбер жертва этого шантажа»65. Свои сомнения Дзержинский высказал д-ру Рицлеру и лейтенанту Мюллеру.
      Таким образом, Дзержинский «приблизительно с половины июня т.г. » - текущего, т.е. 1918 года, – знал о «готовившемся покушении на жизнь членов германского посольства и заговоре против Советской власти»66, но ничего не сделал для предотвращения покушения и заговора, так как следил не за реальными заговорщиками из ВЧК, а за некими «шантажистами» и «мистификаторами».
      Председатель ВЧК утверждал, что он «опасался покушений на жизнь гр. Мирбаха со стороны монархических контрреволюционеров, желавших добиться реставрации путем военной силы германского милитаризма, а также со стороны контрреволюционеров – савинковцев и агентов англо-французских банкиров»67.
      Тем временем подчиненные Дзержинского завершали подготовку теракта против посла германского кайзера.
      Что же знал председатель ВЧК о своих сотрудниках, ставших убийцами германского посла? «Кто такой Андреев [я] не знал»68; что же касается Блюмкина, то «Блюмкина я близко не знал и редко с ним виделся», - утверждал Дзержинский69. Однако если о простом фотографе Андрееве председатель ВЧК действительно мог не знать, то Блюмкина как начальника важнейшего направления советской контрразведки, отделения по борьбе с германским шпионажем, Дзержинский обязан был знать близко и видеться с ним часто.
      Показания Дзержинского опровергаются самим Блюмкиным, который в апреле 1919 г. утверждал, что вся его «работа в ВЧК по борьбе с немецким шпионажем, очевидно, в силу своего значения, проходила под непрерывным наблюдением председателя Комиссии т. Дзержинского и т. Лациса. О всех своих мероприятиях (как, например, внутренняя разведка в посольстве) я постоянно советовался с президиумом Комиссии, с комиссаром по иностранным делам т. Караханом, председателем Пленбежа (Центральная комиссия по делам пленных и беженцев при наркомате по военным делам РСФСР – Б.Х.) т. Уншлихтом»70.
      Мы не беремся утверждать, что Блюмкин действовал по прямому указанию Дзержинского. Однако косвенные данные свидетельствуют о том, что Дзержинский знал о намерениях Блюмкина71.
      В показаниях об убийстве графа Мирбаха Дзержинский писал: «За несколько дней, может быть за неделю до покушения, я получил от Раскольникова72 и Мандельштама73 (в Петрограде работал у Луначарского) сведения, что этот тип (Блюмкин – Б. Х.) в разговорах позволяет говорить такие вещи: жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку - через два часа нет человеческой жизни. Вот у меня сидит гр. Пусловский, поэт, большая культурная ценность, подпишу ему смертный приговор, но если собеседнику нужна эта жизнь, он ее оставит и т.д.
      Когда Мандельштам возмущенный запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать, что если он кому-нибудь скажет о нем, он будет мстить всеми силами. Эти сведения я тотчас же передал Александровичу, чтобы он взял от ЦК объяснения и сведения о Блюмкине, для того, чтобы передать его суду»74.
      Тем не менее, Дзержинский, несмотря на свое предложение, высказанное им еще до убийства графа Мирбаха, «нашу контрразведку распустить и Блюмкина пока оставить без должности»75, решил до получения объяснений от ЦК левых эсеров Блюмкина суду не передавать. Лишь после убийства немецкого посла для Дзержинского «фигура Блюмкина ввиду разоблачения его Раскольниковым и Мандельштамом сразу выяснилась как провокатора»76.
      Дзержинский писал в своих показаниях, что об убийстве графа Мирбаха он узнал по телефону от Ленина 6 июля около 3-х часов дня, после чего «сейчас же поехал в посольство... для организации поимки убийц»77. Однако по показаниям Лациса, уже в 3.30 в ВЧК знали, что «т. Дзержинский подозревает в убийстве Мирбаха Блюмкина»78.
      Если Блюмкин еще до убийства немецкого посла был отстранен Дзержинским от должности, как же смог он утром 6 июля получить от Лациса следственное дело Роберта Мирбаха79, оформить на себя и Андреева удостоверение, вызвать служебный автомобиль и отправиться в германское посольство убивать графа Мирбаха?
      Следовательно, Блюмкин, формально отстраненный от должности, на самом деле с молчаливого согласия Дзержинского продолжал готовить теракт. Очевидно, что Дзержинский, случайно или преднамеренно, «позволил» своим подчиненным убить графа Мирбаха и, тем самым, спровоцировать сильнейший внутриполитический и международный кризис, выгодный противникам Ленина, намеривавшимся сорвать Брестский мир. Но, парадоксальным образом, больше всех от убийства Мирбаха выиграл именно Ленин, которому удалось с помощью официального Берлина80 сохранить Брестский мир, а последнее препятствие на пути к однопартийной диктатуре большевиков – партию левых эсеров – уничтожить81.
      Сотрудник советского полпредства в Берлине Г. А. Соломон рассказывал, как нарком торговли и промышленности Л. Б. Красин, вскоре после июльских событий в Москве приехавший в Германию для подготовки соглашения, прозванного «экономическим Брестом»82, говорил ему, что «такого глубокого и жестокого цинизма» он в Ленине «не подозревал». Ленин, 6 июля 1918 г. рассказывая Красину о том, как он предполагает выкрутиться из кризиса, созданного убийством Мирбаха, «с улыбочкой» говорил, что мы «произведем среди товарищей левых эсеров внутренний заем и таким образом и невинность соблюдем и капитал приобретем»83.
      Как свидетельствовал нарком просвещения А. В. Луначарский, Ленин в его присутствии сразу после покушения на Мирбаха отдал по телефону такой приказ об аресте убийц: «Искать, очень тщательно искать, но… не найти»84. Позднее, в середине 20-х годов, Блюмкин в частном разговоре со своей соседкой по дому наркомовской супругой Розанель-Луначарской в присутствии ее двоюродной сестры Татьяны Сац утверждал, что о плане покушения на Мирбаха хорошо знал Ленин. Правда, лично с вождем большевиков на эту тему Блюмкин не беседовал. Зато детально оговаривал ее с Дзержинским85.
      Даже если слова Блюмкина о том, что глава советского правительства знал о плане покушения на кайзеровского посла, и были пустым бахвальством, Ленин мог быть доволен тем, как разворачивались события после убийства Мирбаха и вскоре «простил» Дзержинского. Новая коллегия ВЧК была сформирована при непосредственном участии Дзержинского, а уже 22 августа 1918 г. «карающий меч революции» вновь оказался в руках «железного Феликса».
      «Козлом отпущения» за убийство Мирбаха стал заместитель председателя ВЧК, член ЦК партии левых эсеров В.Александрович, который поставил печать на мандат Блюмкина и Андреева и был в курсе их намерений убить немецкого посла86. В ночь на 8 июля 1918 г. Александрович был расстрелян. В своих показаниях Дзержинский сказал о Александрович, что он ему «доверял вполне, работал с ним все время в комиссии (ВЧК. – Б. Х.)… и никакого двуличия не замечал. Это меня (т.е. Дзержинского. – Б. Х.) обмануло и было источником всех бед»87. Не исключено, что зампреда ВЧК его коллеги расстреляли «для удовлетворения требований немцев»88.
      Официальному Берлину после убийства графа Мирбаха представился случай отказаться от поддержки правительства Ленина. Хотя Германия и предъявила советскому правительству ультиматум, сил для возобновления войны против России у Вильгельма II не было. Более того, кайзер выступил против разрыва отношений с Россией и призвал «поддерживать большевиков при любых условиях».
      Летом 1918 г. для большинства россиян, как свидетельствовали доклады германского посольства в Берлин, немцы выступали в качестве главной опоры существующего режима, падение которого означало бы удар по германскому влиянию в России89. Не случайно Дзержинский приводит в своих показаниях слова Попова90, что декреты большевиков пишутся по приказанию «Его сиятельства графа Мирбаха»91.
      Как же произошел теракт в Денежном переулке?
      6 июля 1918 г. в 14 часов 15 минут темного цвета «паккард» ВЧК, в котором находились Блюмкин и Андреев, остановился у особняка германского посольства. Выйдя из машины, Блюмкин приказал шоферу не глушить мотор. Швейцару посольства убийцы показали удостоверение ВЧК и потребовали личной встречи с графом Мирбахом. Их провели через вестибюль в гостиную и предложили подождать. Посол, наслышанный о готовящемся покушении, избегал встреч с посетителями, но, узнав, что прибыли официальные представители ВЧК, решил выйти к ним. К Мирбаху присоединились д-р Рицлер и лейтенант Мюллер в качестве переводчика92. Беседа продолжалась более 25 минут. Блюмкин предъявил послу бумаги, которые якобы свидетельствовали о шпионской деятельности «родственника посла». Мирбах заметил, что с этим родственником он никогда не встречался и ему безразлична его судьба. Тогда Андреев поинтересовался, не хочет ли граф узнать о мерах, которые собирается предпринять советское правительство. Граф кивнул. Тогда Блюмкин выхватил револьвер и открыл огонь. Он сделал три выстрела: в Мирбаха, Рицлера и Мюллера, но трижды промахнулся. Мирбах, вскочив с кресла, бросился бежать. Андреев бросил бомбу, но она не взорвалась. Тогда Андреев выстрелил в Мирбаха и смертельно ранил его. Мирбах, обливаясь кровью, упал на ковер. Тогда Блюмкин поднял неразорвавшуюся бомбу, и второй раз с силой бросил ее. Раздался взрыв, под прикрытием которого убийцы попытались скрыться. Оставив на столе удостоверение ВЧК, «Дело Роберта Мирбаха» и портфель с запасным взрывным устройством, террористы выпрыгнули в разбитое взрывом окно и через сад побежали к машине. Андреев был в машине через несколько секунд. Блюмкин же приземлился крайне неудачно – сломал ногу. Он с трудом стал карабкаться через ограду. Со стороны посольства немцы открыли беспорядочную стрельбу. Пуля угодила Блюмкину в ногу, но и он добрался до машины. Шофер надавил педаль газа и чекистский «паккард» помчался в Трехсвятительский переулок в штаб отряда ВЧК, возглавляемого Поповым. В отряде Попова Блюмкина остригли, сбрили бороду, переодели в красноармейскую форму и проводили в расположенный рядом лазарет. «Если мы ушли из посольства, то в этом виноват непредвиденный, иронический случай», - писал Блюмкин93.
      В 15 часов 15 минут граф Мирбах скончался. Ему было 47 лет…
      Дзержинский сразу же доложил Ленину о вероятном убийце - Якове Блюмкине и о том, где он прячется. Только, отметил Дзержинский, по описанию внешность Блюмкина и описание убийцы не совпадают. 19-летнего Блюмкина лейтенант Мюллер принял за 35-летнего мужчину. Дзержинский тогда еще не знал, что Блюмкин, не применяя грима, мог старить и молодить лицо в течение нескольких секунд. Эта особенность не раз спасала ему жизнь.
      Чтобы сохранить Брестский мир и соблюсти видимость дипломатических приличий, Свердлов, Ленин и Чичерин отправились в немецкое посольство для выражения официального соболезнования по поводу убийства посла. Троцкий ехать к немцам наотрез отказался: его формула «ни мира, ни войны» не требовала выражений сочувствия к убитому «империалисту и врагу мировой революции» Мирбаху94.
      Шикарный «ролс-ройс» из бывшего царского гаража вез главу советского государства, главу правительства и наркома иностранных дел в Денежный переулок.
      Ленин был в прекрасном расположении духа: графа Мирбаха, который был в курсе темных дел большевиков с кайзеровским рейхом, графа Мирбаха, который прилагал усилия для спасения царской семьи, графа Мирбаха, который был олицетворением унижения революционной России германским империализмом, больше не было в живых. Ленин пошутил: «Я уж с Радеком сговорился: хотел сказать „Mitleid”, а надо сказать „Beileid”» и засмеялся собственной шутке95.
      В германском посольстве Ленин, даже не подойдя к телу Мирбаха, произнес краткую речь на немецком языке, в которой принес германской стороне извинения правительства Советской России по поводу случившегося внутри здания посольства, т.е. на неконтролируемой советским правительством территории96. Ленин, конечно же, прибавил, что «дело будет немедленно расследовано и виновные понесут заслуженную кару»97. Но слова эти так и остались пустыми обещаниями. Так что вместо соболезнования действительно получилось соучастие…
      Ни Андреев, ни Блюмкин арестованы не были. Германским правительством неоднократно посылались протесты, что „убийство графа Мирбаха не было искуплено соответствующими карами виновников и конспираторов преступления“, а террористы „не были задержаны“. Андреев и Блюмкин просто исчезли. Вскоре Андреев оказался на Украине, где и умер от тифа.
      Блюмкина же ждала другая судьба. Смертный приговор чекисту-террористу в 1918 г. вынесла не советская власть, а отлученные от нее левые эсеры, мстившие Блюмкину. Разумеется, не за убийство Мирбаха, а за последовавшую за этим расправу большевиков над их партией, названную «подавлением левоэсеровского мятежа». Впрочем, покушение левых эсеров не удалось: Блюмкин остался жив.
      В мае 1919 г. Блюмкин прибыл в Москву и явился с повинной в Президиум ВЦИК, который простил убийцу немецкого посла, заочно приговоренного к трехлетнему тюремному заключению. Постановление Президиума ВЦИК от 16 мая 1919 г. гласило: «Ввиду добровольной явки Я. Г. Блюмкина и данного им подробного объяснения обстоятельств убийства германского посла графа Мирбаха президиум постановляет Я. Г. Блюмкина амнистировать»98.
      Появление Блюмкина в Москве не осталось незамеченным германской стороной, требовавшей наказать убийцу Мирбаха. Нарком по военным делам Троцкий в секретной телеграмме, направленной Ленину, Чичерину, Крестинскому и Бухарину, так сформулировал свое отношение к этому требованию: «Необходимо принять предупредительные меры в отношении дурацкого немецкого требования удовлетворения за Мирбаха. Если это требование будет официально выдвинуто и нам придется войти в объяснения, то всплывут довольно неприятные воспоминания (Александровича, Спиридоновой и проч.)... Газеты могли бы высмеять это требование в прозе и стихах, а по радио отзвуки дошли бы до Берлина. Это гораздо выгоднее, чем официально объясняться на переговорах по существу вопроса»99.
      Однако покровители Блюмкина все же предпочли на время отправить его подальше от Москвы. Блюмкина откомандировали в распоряжение Народного комиссариата иностранных дел и направили работать за границу. В июне 1920 г. он прибыл в Северный Иран. Выдавая себя за личного друга Троцкого, Дзержинского (по рекомендации Дзержинского Блюмкин был принят в партию большевиков) и вообще всех сильных мира сего, Блюмкин разработал план государственного переворота в Иране, сам принял в нем участие и стал членом ЦК Компартии Ирана. Правительство Кучук-хана было низложено. К власти в Иране пришло новое правительство, в котором Блюмкину предложили занять высокий военный пост. Всю эту огромную работу Блюмкин проделал всего за четыре месяца. Москва поощрила инициативного и удачливого сотрудника, наградив боевым орденом и зачислением в Академию генерального штаба Красной Армии.
      В 1922 г. Блюмкин был отозван из Академии и направлен в секретариат Троцкого. В октябре 1923 г. Дзержинский, помня о былых успехах Блюмкина, забрал его в иностранный отдел ОГПУ. Блюмкин руководил советской разведкой в Тибете, в Монголии, в северных районах Китая, на Ближнем Востоке.
      В 20-е годы Блюмкин стал одним из самых знаменитых людей Советской России. Большая советская энциклопедия уделила ему более тридцати строк. Ему посвящали стихи Сергей Есенин, Николай Гумилев, Вадим Шершеневич, а Валентин Катаев в повести «Уже написан Вертер» наделил своего героя, Наума Бесстрашного, его чертами и портретным сходством.
      Однако Блюмкина подвело тщеславие. В 1929 г. в Стамбуле он встретился со своим бывшим начальником и другом Троцким, злейшим врагом Сталина, выдворенным из СССР, и даже взялся передать в Советский Союз письмо Троцкого. Блюмкина сразу же отозвали в Москву. 3 ноября 1929 г. «Дело» троцкиста Блюмкина было рассмотрено на судебном заседании ОГПУ. Приговор – расстрел.
      Примечания
      1. Граф Вильгельм фон Мирбах-Харф (1871-1918) – советник германского министерства иностранных дел, германский посланник в Афинах, консультант по политическим вопросам при штабе германского командования в Бухаресте. C 1908 по 1911 гг. служил советником германского посольства в Санкт-Петербурге; с 16 декабря 1917 г. по 10 февраля 1918 г. возглавлял германскую миссию в Петрограде, созданную после подписания перемирия в Брест-Литовске; со 2 апреля 1918 г. до убийства - посол Германской империи в Советской России. Ротмистр резерва Вестфальского кирасирского полка, почетный кавалер Мальтийского ордена.
      2. Чубарьян А.О. Брестский мир. М., 1964, с.189-190; Rauch G. History of Soviet Russia. New York, 1976, p.76.
      3. Амбивалентную политику по отношению к Германии вели большевики, с одной стороны, заключившие сепаратный мир в Брест-Литовске, и тем самым помогавшие кайзеру удержаться у власти и продолжать войну на Западе, а с другой - разжигавшие в Германии очаг мировой революции.
      4. К. Гельферих, с 28 июля по 7 августа 1918 г. исполнявший в Москве обязанности нового германского посла, говорил, что его предшественник Мирбах неоднократно делал представления в Берлин о необходимости определения политики в отношении советской власти, но министерство иностранных дел всегда уклонялось от точных директив, не поощряя, однако, развития связей с враждебными большевикам общественными кругами, которые намечались в частных беседах Мирбаха. – Мельгунов С.П. Судьба императора Николая II после отречения. М., 2005, с.409.
      5. Вот типичный пример такого штампа: «4 июля 1918 года в Москве собрался V Всероссийский съезд Советов… Во время работы съезда, 6 июля, левые эсеры, пытаясь спровоцировать Германию на войну против Советской России, убили германского посла Мирбаха и подняли в Москве антисоветский мятеж. Мятежников тайно поддерживали иностранные дипломатические миссии. Советская республика оказалась на волоске от войны с Германией. Быстрыми и решительными действиями Советской власти левоэсеровский мятеж в Москве в несколько часов был подавлен. Спровоцированный конфликт с Германией был урегулирован» (История КПСС, М., 1962, с. 284). В работах советских историков можно найти и такие высказывания: «Клика, группировавшаяся вокруг кайзера Вильгельма II, Гофмана и др., … только выжидала подходящего случая, чтобы покончить с Брестским договором и предпринять военный поход на Москву. Но для этого ей нужен был повод… Этот повод и постарались ей дать троцкистско-бухаринские враги народа и провокаторы в союзе с „левыми“ эсерами, организовавшие убийство германского посла в Москве Мирбаха и ряд эсеровских мятежей против Советского правительства... Убийство Мирбаха было совершено агентом Троцкого эсером Блюмкиным по указанию американо-англо-французских империалистов и при их поддержке». – Кобляков И.К. От Бреста до Рапалло. М., 1954, с.34-35.
      6. Российский энциклопедический словарь, кн.1. М., 2000, с.956.
      7. На эту связь одним из первых обратил внимание современник событий, один из интеллектуальных лидеров русской антибольшевистской эмиграции историк С.П. Мельгунов. – Мельгунов С.П. «Золотой ключ» к большевистской революции. Париж, 1940; его же. Судьба императора Николая II после отречения, с.366-420.
      8. Алексеев В.В. Гибель царской семьи: мифы и реальность (Новые документы о трагедии на Урале). Екатеринбург, 1993, с.10.
      9. С.П. Мельгунов, приводящий эти слова В.И. Гурко, считает, что утверждение Гурко, что германцы «неоднократно» требовали от большевиков передачи им Николая II, - «лишь домысел мемуариста». Таким же «домыслом или отзвуком легенд лета 18 г. является утверждение, что немцы в виде компромисса после убийства Мирбаха потребовали передачи бывшего Императора». - Мельгунов С.П. Судьба императора Николая II после отречения, с.393.
      10. Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, 4–10 июля 1918 года. Стеногр. отчет. М., 1919, с. 17–27, 35–38.
      11. В связи с поисками «директивы» на совершение теракта против германского посла, в литературе часто называют протокол заседания ЦК партии левых эсеров от 24 июня 1918 г., на котором шла речь об организации терактов «в отношении виднейших представителей германского империализма». Однако в этом документе имя Мирбаха даже не упоминается. - Красная книга ВЧК, т.1, М.,1989, с.185-186.
      12. Радзинский Э.С. Николай II: жизнь и смерть. М., 2000, с.287.
      13. Сахаров В.И. Екатеринбургская трагедия: Очередная версия или отблеск реальной правды. - Предисловие к документальной повести Андрея Кочедаева «Екатеринбургская трагедия».
      14. Цит. по: Партия левых социал-революционеров. Документы и материалы, т.1. М., 2000, с.30.
      15. Макнил Ш. Секретный план спасения царской семьи. М., 2006, с.44.
      16. Там же, с. 29.
      17. Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка. Немецкие деньги для русской революции. М., 2004, с.172.
      18. Хереш Э. Купленная революция. Тайное дело Парвуса. М., 2004, с.341.
      19. Hilger G. Wir und Kreml. Frankfurt a.M. - Bonn, 1964, S.11-12.
      20. Документы германского посла в Москве Мирбаха. С предисловием и примечаниями С.М. Драбкиной. – Вопросы истории, 1971, №9, с.120.
      21. Политический архив министерства иностранных дел Германии (Politisches Archiv - РА) в фонде «Politische Abteilung IA» содержит источники по германо-советским отношениям после подписания Брестского мира, в частности немецкие документы, касающихся судьбы царской семьи. В архиве хранится также личное дело графа Мирбаха. - Politisches Archiv des Auswдrtigen Amts Berlin. Gz.: 117-251.69/DHI Moskau. 22.
      22. Baumgart W. Deutsche Ostpolitik 1918. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des I. Weltkrieges. Wien - Munchen, 1966; Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918. – Vierteljahrshefte fьr Zeitgeschichte, 1968, №1. Фрагменты из писем Мирбаха, взятых из работ В.Баумгарта, были впервые на русском языке опубликованы С.М. Драбкиной. – Документы германского посла в Москве Мирбаха. – Вопросы истории, 1971, №9, с.120-129.
      23. Впервые донесения Мирбаха из Москвы были изданы чешским историком З.Земаном в книге «Германия и революция в России» Однако эта публикация не была полной. - Germany and the Revolution in Russia, 1915-1918. Documents from the archives of the German Foreign Ministry. London, 1958.
      24. Ботмер К. фон. С графом Мирбахом в Москве. Дневниковые записи и документы за период с 19 апреля по 24 августа 1918 г. М., 1996, с.77.
      25. «Москва, священный город, символ царской власти, святыня православной церкви, в руках большевиков стала символом вопиющего нарушения вкуса и стиля, вызванного русской революцией… Лейтмотивом всей картины является нежелание работать и праздношатание… С безопасностью дело обстоит скверно… Отчаяние представителей старого правящего класса беспредельно, но они не в состоянии собрать достаточно сил, чтобы положить конец организованному грабежу… Желание внести… порядок распространяется вплоть до низших слоев, а ощущение собственного бессилия заставляет их надеяться, что спасение придет от Германии. Те же самые круги, которые раньше … возводили на нас напраслину, теперь видят в нас если не ангелов, то, по меньшей мере, полицейскую силу», - пишет Мирбах Гертлингу 30 апреля 1918 г. – Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.76-78. Русск. перевод см.: Фельштинский Ю.Г. Вожди в законе. М., 1999, с. 105-106. Сравни: Хереш Э. Указ. соч., с. 339.
      26. Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.79-81. Сокращенный русский перевод см.: Документы германского посла в Москве Мирбаха, с.124.
      27. Хереш Э. Указ. соч., с. 330, 331.
      28. Аквизиция (от лат. «acquisitio» – приобретаю) - скупка контрольного пакета акций, переход контроля над фирмой от одной группы акционеров к другой. После заключения Брестского мира немецкий капитал активно приступил к скупке русских предприятий и банков, даже тех, которые были национализированы большевиками. См. об этом: Петров Ю.А. «Русский Вандербильт» и планы германской экономической экспансии после Брестского мира. – Отечественная история, 1993, №5.
      29. PA, Dokument № A.S.2562. - Шиссер Г., Трауптман Й. Указ. соч., с.242-243. Перевод с немецкого языка - мой.
      30. Политический архив министерства иностранных дел Германии, документ № A.S.2667. – Там же, с.244.
      31. Ботмер К. фон. Указ. соч., с.61.
      32. В.Баумгарт считает, что Мирбах первые три недели пребывания в Москве был «беспристрастным наблюдателем», но затем переориентировался на союз с противниками большевиков. - Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.67-68.
      33. Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.89-90; Документы германского посла в Москве Мирбаха, с.125-126.
      34. Ботмер К. фон. Указ. соч., с.63.
      35. Выделено Мирбахом.
      36. Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.94-95. Документы германского посла в Москве Мирбаха, с.128-129. Копию рукописи первой страницы этого письма приводит австрийская исследовательница Э. Хереш. - Хереш Э. Указ. соч., с. 341.
      37. Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.72.
      38. PA Berlin, Deutschland 131, Bd.42, Bl.87. - Baumgart W. Ор.cit., S. 72-73.
      39. Соколов Н.А. Убийство царской семьи. М., 2001, с.130-140; Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 387-405; Гурко В.И. Erinnerungen an den Krieg und Revolution. Берлин, 1929
      40. Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.96. Сравни: Документы германского посла в Москве Мирбаха, с. 129.
      41. Цит. по: Фельштинский Ю.Г. Указ. соч., с.120.
      42. Alexandrov V. The End of the Romanovs. New York – Boston – Toronto, 1966, p.70; Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1989, с.31-32.
      43. Согласно показаниям П. Жильяра, бывшего учителем царевича и царевен, «на Брестский
      договор Государь смотрел как на позор перед союзниками, как на измену России и союзникам.
      Он говорил приблизительно так: „И они смели подозревать Ее Величество в измене! Кто же на
      самом деле изменник?“». - Соколов Н.А. Указ. соч., с.139-140.
      44. Исследователь М.К. Касвинов пишет, что Вильгельм II предлагал «разработать меры по эвентуальному оказанию помощи и спасению» царской семьи, а Мирбах и командующий германскими оккупационными войсками на Украине фельдмаршал Г. фон Эйхгорн (убитый в Киеве 30 июля 1918 г.), в соответствии с директивой кайзера «пересылают царю в Екатеринбург тайное приглашение о переезде в рейх», добавив, что «советское разрешение на такой переезд, по-видимому, будет получено в ближайшее время». - Касвинов М.К. Указ. соч., с. 27, 35.
      45. Ботмер К. фон. Указ. соч., с.107.
      46. Ф.И. Голощекин трижды - в марте, мае и начале июля 1918 г. обсуждал в Москве с Лениным и Свердловым судьбу царя и его семьи. О том, что политическое решение о казни Николая II приняли Ленин и Свердлов, свидетельствовал Л.Д. Троцкий. По приезде с фронта в Москву Троцкий поинтересовался у Свердлова судьбой царя и его семьи. Свердлов ответил, что все расстреляны. „А кто решал?“ - спросил Троцкий. - „Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях“. Секретарь И.В. Сталина Б.Г. Бажанов отмечал, что екатеринбургские большевики, действуя по поручению Ленина, который устранился от формальной ответственности, создали Ленину „политическое алиби“, взяв решение на себя, при чем „доля ответственности за это убийство“ легла на Свердлова как официального главу советской власти. - См.: Бажанов Б.Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990, с. 92-93; Волкогонов Д.А. Ленин. Кн.1. М., 1994, с.364- 388; Троцкий Л.Д. Дневники и письма. М., 1994, с.118-119; Плотников И.Ф. Гибель царской семьи. Екатеринбург, 2003.
      47. Факт убийства царской семьи советское правительство утаивало не только от российской и мировой общественности, но даже и от своего полпреда в Германии А.А. Иоффе: официальная версия гласила, что «семья Романова отправлена в безопасное место». Позже Иоффе все же узнал правду. Как выяснилось, указание не сообщать полпреду об убийстве императрицы Александры Федоровны и ее детей дал лично Ленин: «Пусть Иоффе ничего не знает, ему там, в Берлине, легче врать будет». – Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ), ф. 588, оп.3, д.12, л.59; МакНил Ш. Указ. соч., с.116.
      48. Соколов Н.А. Указ. соч., с.392.
      49. Алексеев В.В. Указ. соч., с.12.
      50. Замойский Л.П. Повороты судьбы царской семьи. - Россия, 21.V.2004.
      51. Показания Ф.Дзержинского по делу убийства германского посланника гр. Мирбаха. - РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21. См. также: Красная книга ВЧК, т.1, с.252-261.
      52. РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21, л.4об, л.12об.
      53. После протокола заседания президиума ВЧК от 20 мая в ЦА ФСБ следует протокол от 1 октября 1918 г. Были уничтожены документы не только по созданию контрразведки, назначению Блюмкина, убийству Мирбаха, так называемому левоэсеровскому мятежу, аресту союзнических дипломатов, включая Локкарта, но и по убийству председателя Петроградской ЧК Урицкого, покушению на Ленина, объявлению красного террора. – См.: Зданович А.А. Свои и чужие – интриги разведки. М., 2002, с.105.
      54. Фишман Я.М. (1887–1961) – инженер-химик, выпускник химического факультета Неаполитанского университета; член ЦК партии левых эсеров, изготовил два взрывных устройства, которые вместе с двумя револьверами передал Андрееву и Блюмкину 6 июля 1918 г. Этим оружием был убит Мирбах. В 1919 г. Фишман был арестован и приговорен к 3 годам тюрьмы, но через полгода выпущен на свободу. В 1920 г. вступил в компартию и поступил на службу в разведывательное управление Красной Армии; был резидентом в Италии и Германии. С 1925 г. - начальник Военно-химического управления Красной Армии и активный участник советско-германского сотрудничества, направленного на разработку и испытание химического оружия и средств химзащиты. Арестован в 1937 г. по «делу Тухачевского» и в 1940 г. осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей; освобожден в 1947 г. и вновь арестован в 1949 г. Реабилитирован в 1955 г. Доктор химических наук, генерал-майор-инженер.
      55. Красная книга ВЧК, т.1, с.197.
      56. Там же, с.200.
      57. Приписка, сделанная по-немецки мелким трудно читаемым почерком, гласит: «Alles was hier geschrieben ist entspricht der warheit und ist … (далее неразборчиво) Graf RMirbach (далее неразборчиво)… Offizier 10 Jun. 1918». Вряд ли настоящий граф Роберт Мирбах написал бы немецкое имя существительное „die Wahrheit” («правда») c двумя ошибками – с маленькой буквы и без буквы „h” после „a“ и допустил бы другие грамматические и синтаксические ошибки.
      58. Красная книга ВЧК, т.1, с.195.
      59. Блюмкин на допросе в 1919 г. показал: «Подпись секретаря (т.Ксенофонтова) подделал я, подпись председателя (Дзержинского) – один из членов ЦК» (там же, с.196). Причем кто же подделал (если подделал) подпись председателя ВЧК, до сих пор не установлено. Возможно, это был член ЦК партии левых эсеров П. Прошьян.
      60. Фельштинский Ю.Г. Указ. соч., с.165.
      61. РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21, л.2об, л.9.
      62. Там же, л.3об, л.10.
      63. Там же, л.2, л.8. В дальнейшем факт участия Уайбера в подготовке покушения не подтвердился. В июле 1918 г. он был освобожден из-под ареста и выслан из Советской России.
      64. Там же, л.2об, л.8.
      65. Там же, л.2об, л.9.
      66. Там же, л.2, л.8.
      67. Там же, л.3, л.9-10.
      68. Там же, л.5, л. 12об.
      69. Там же.
      70. Красная книга ВЧК, т.1, с. 297; см. также: Зданович А.А. Свои и чужие – интриги разведки, с.109.
      71. См. об этом: Хавкин Б.Л. Убийство графа Мирбаха. Кому была выгодна гибель германского посла в Москве. – Независимое военное обозрение, 01.VII.2005.
      72. Раскольников Федор Федорович (1892-1939) – большевик, заместителя наркома по морским делам и член Реввоенсовета Восточного фронта. Муж писательницы и комиссара Восточного фронта Ларисы Рейснер. Ошибка Дзержинского: Раскольников с жалобой на Блюмкина к Дзержинскому лично не обращался.
      73. За несколько дней до убийства Мирбаха к Дзержинскому с жалобой на Блюмкина обратились Лариса Рейснер и поэт Осип Мандельштам. Их встречу с Дзержинским устроил Раскольников. Поводом для встречи послужила ссора между Мандельштамом и Блюмкиным, происшедшая в московском «Кафе поэтов». Жена Осипа Мандельштама Надежда Мандельштам вспоминала, что Блюмкин хвастался перед ее мужем своей всесильностью и рассказал, что собирается расстрелять какого-то арестованного искусствоведа как «интеллигентишку». Циничное бахвальство Блюмкина вызвало возмущение Мандельштама. Вернувшись из кафе, он вместе с Рейснер обратился за помощью к Дзержинскому. В результате несчастного искусствоведа, как будто, выпустили из заключения. - Н.Я. Мандельштам. Воспоминания. М.1999, с.121.
      74. РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21, л.4об, 12об.
      75. Там же, л.5, л.12об.
      76. Там же.
      77. Там же.
      78. Красная книга ВЧК, т.1, с.261.
      79. «Дело Мирбаха было взято у меня Блюмкиным в 11 часов утра 6 июля для наведения какой-то справки. Обратно уже я его не получил. Отсюда мне стало ясно, что покушение на Мирбаха произведено действительно Блюмкиным», - писал Лацис в своих показаниях. – Красная книга ВЧК, т.1, с.261.
      80. Как писал в дневнике барон Ботмер, «из Берлина нам известно только то, что с Иоффе (полпредом в Берлине – Б.Х.) ведутся переговоры об ответственности, что наша официозная пресса поддерживает идею мира и отмечает, что русский сосед сожалеет о случившемся». - Ботмер К. фон. Указ. соч., с. 93.
      81. В. Баумгарт не разделяет гипотезу о том, что «заказчиком» убийства Мирбаха был Ленин. Однако это не значит, что Ленин не сумел воспользоваться сложившейся вследствие убийства Мирбаха ситуацией в своих интересах. - Baumgart W. Deutsche Ostpolitik 1918. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des I. Weltkrieges, S.224.
      82. Согласно подписанному 27 августа 1918 г. в Берлине советско-германскому соглашению, прозванному «экономическим Брестом», Советская Россия должна была выплатить Германии контрибуцию в 6 млрд. марок, осуществить значительные по объему поставки сырья, а также предоставить кредиты и концессии немецким фирмам. Германское правительство, в свою очередь, обязалось не поддерживать в России белых и помогать большевикам в их борьбе против Антанты. Несмотря на тяжелейшее финансовое положение страны, советское правительство успело до ноября 1918 г. (поражения рейха в Первой мировой войне и революции в Германии) выплатить кайзеровскому правительству значительную часть этой суммы. В литературе (Luks L. Geschichte Russlands und der Sowjetunion. Regensburg, 2000, S. 87; Петров Ю.А. Русские долги Германии в период Брестского мира. - Экономическая история, вып.6, М., 2001, с.110; История Германии. Кемерово, 2005, т.2, с.108.) приводятся такие данные: 93 т золота, более 124 млн. золотых рублей, около 680 млн. марок. В отчете по золотому фонду за 1918 г. указано, что «платеж Советской России Германии по Брестскому мирному договору составил 124 835 549 рублей 50 копеек золотом». – РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 2761, л. 45.
      83. Соломон Г.А. Среди красных вождей. М., 1995, с.56-57.
      84. См. об этом: Хавкин Б.Л. «Искать но не найти». – Родина, 2006, №5.
      85. См.: Шлаен А. А. Красная чума. - Зеркало недели, 2000, №43; Савченко А.В. Террорист Блюмкин – «игрок со смертью». – Авантюристы гражданской войны. М., 2000.
      86. Показания Александровича чекистами опубликованы не были. Историк Ю.Г. Фельштинский полагает, что показания Александровича, как и опубликованные в «Красной книге ВЧК» показания лидера левых эсеров М.А.Спиридоновой, которая приняла на себя ответственность за убийство Мирбаха, большевики переслали в Берлин. На это указывает помета «Берлин», обнаруженная Фельштинским в машинописной копии «Красной книги ВЧК», хранящейся в США в архиве Гуверовского института. - Фельштинский Ю.Г. Указ. соч., с.174, прим.127.
      87. РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21, л.6об-7, л.15.
      88. Соломон Г.А. Указ. соч., с. 82-83
      89. См.: Ватлин А.Ю. Германия в XX веке. М., 2002, с. 31, 32.
      90. Попов Д.И. – левый эсер, в 1918 г. член ВЦИК, член коллегии ВЧК, начальник московского отряда ВЧК. В июле 1918 г. в ответ на арест большевиками фракции левых эсеров на V съезде Советов предпринял ряд действий, в частности арест Дзержинского, квалифицированных советским правительством как мятеж левых эсеров. После разгрома своего отряда большевиками бежал на Украину. В 1919 г. служил в войске Махно, был посредником в переговорах Махно с большевиками о совместных действиях против белых. В ноябре 1920 г., после разрыва большевиками союза с Махно, был арестован украинскими чекистами и доставлен в Москву, где и был расстрелян в 1921 г.
      91. РГАСПИ, ф.76, оп.3, д.21, л.14.
      92. Показания лейтенанта Мюллера и д-ра Рицлера, как и показания Блюмкина, см.: Красная книга ВЧК, т.1, с.201-206, 295-305.
      93. Там же, с.301.
      94. В приказе, опубликованном на следующий день после убийства, нарком по военным делам Троцкий, зная, что немецкий посол мертв, что его убийцами стали чекисты-левые эсеры Блюмкин и Андреев, писал: «Неизвестными лицами брошена бомба в германское посольство. Посол Мирбах, как сообщают, тяжело ранен. Явной целью является стремление вовлечь Россию в войну с Германией. Эту цель преследуют, как известно, все контрреволюционные элементы - белогвардейцы, правые с.-р. и их союзники». - Известия ВЦИК, 7.VII.1918 г.
      95. „Mitleid” и „Beileid” – близкие по смыслу немецкие слова, которые можно перевести на русский язык как «сочувствие». Но если первое ближе по смыслу к слову «соучастие», то второе означает «соболезнование».
      96. По воспоминаниям германского военного атташе майора Шуберта, бывшего свидетелем этой сцены, соболезнования Ленина были «холодны как собачий нос». - Baumgart W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau. April-Juni 1918, S.69.
      97. Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969, с.303-304.
      98. Цит. по: Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: приказано ликвидировать. Спецоперации советских спецслужб 1918-1941. М., 2004, с. 43.
      99. Там же.
      Прилагаемые источники по теме исследования
      1. Фотокопия рукописного текста «Обязательства» Роберта Мирбаха о добровольном сотрудничестве с ВЧК от 10 июня 1918 г.

      2. Фотокопия письма (на бланке и с печатью королевского датского генерального консульства и с подписью датского генконсула в Москве) в ВЧК от 17 июня 1918 г. о том, что граф Роберт Мирбах действительно «состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху»

      3. Фотокопия удостоверения Блюмкина и Андреева (на бланке и с печатью ВЧК) от 6 июля 1918 г., оставленного Блюмкиным и Андреевым на месте преступления.

      4. Показания Ф. Дзержинского по делу убийства германского посланника гр. Мирбаха от 10 июля 1918 г
    • Белое движение в России
      By Saygo
      Цветков В. Ж. Белое движение в России. 1917-1922 годы // Вопросы истории. - 2000. - № 7. - С. 56-73.
    • Цветков В. Ж. Белое движение в России. 1917-1922 годы
      By Saygo
      Цветков В. Ж. Белое движение в России. 1917-1922 годы // Вопросы истории. - 2000. - № 7. - С. 56-73.
      Историография советского периода, оценивая события гражданской войны в России, весьма узко, ограниченно представляла Белое движение всего лишь как составную часть "агрессивных планов Антанты", направленных на свержение советской власти, ликвидацию "завоеваний Октября" и "реставрацию буржуазно-помещичьего строя". Реакционный характер, "стремление к восстановлению старых порядков", "полная зависимость от иностранного империализма, его военной, материальной и политической поддержки" и как следствие этого "оторванность от народа", "крайняя узость социальной базы"1 - таковы были принципиальные "точки отсчета" в оценке Белого движения, утверждавшиеся в советской литературе. Догматическое принятие бесперспективности и обреченности Белого движения делало ненужным углубленное изучение и объективный анализ его возникновения и развития, его социальной структуры и идеологии, политических и экономических программ, его специфических особенностей в различных регионах России и на различных этапах гражданской войны. Недооценка или незнание этих и многих других аспектов истории Белого движения, грубое и подчас намеренное, в угоду политической конъюнктуре искажение фактов способствовали образованию своего рода "белого пятна" в истории России XX века. В настоящее время оно постепенно заполняется новыми исследованиями отечественных ученых и переизданием эмигрантской литературы, включающей труды руководителей и непосредственных участников Белого движения2.
      Вместе с тем части изданной за последние годы литературы присущ описательный, публицистический подход к освещению Белого движения, нередко проявляются его идеализация, субъективность суждений и оценок, гражданская война рассматривается порой только как противоборство двух сил - "красных" и "белых" - при пассивном отношении к этой борьбе населения и т. д.3. Нет недостатка в различных версиях, трактовках и суждениях, касающихся событий гражданской войны и Белого движения. Однако фрагментарность, мозаичность являются характерными именно для современного, по сути - поискового и дискуссионного, периода отечественной историографии.
      Целью данной статьи является попытка конкретно рассмотреть отдельные наиболее значимые проблемы Белого движения в период гражданской войны в России: основные программные установки белых правительств, идеологию и социальную базу, отношения с "союзниками" (Антантой), особенности Белого движения в различные периоды гражданской войны. Основные направления будущих исследований, а также обстоятельный анализ историографии Белого движения были даны в опубликованных за последние годы монографиях Г. А. Бордюгова, А. И. Ушакова и В. Ю. Чуракова, В. Т. Тормазова.
      В истории Белого движения в России можно условно выделить три периода: 1. Период становления (1917-1918 гг.). Первые походы Добровольческой армии на Юге России, организация антибольшевистского сопротивления в Сибири и Поволжье, восстания в казачьих областях. 2. Период наибольших успехов (1919г.). Наступление армий адмирала А. В. Колчака на Урал и в Поволжье, "поход на Москву" Вооруженных Сил Юга России (далее - ВСЮР) генерала А. И. Деникина и "поход на Петроград" Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. 3. Период "последних могикан" Белого дела (1920-1922гг.). Попытки сохранения движения на окраинах бывшей Российской империи- в Крыму, Забайкалье, на Дальнем Востоке. Каждый из этих периодов отличался своеобразием политических программ, социальной базы Белого движения, его идеологии и т. д.
      Революционные события 1917 г., завершившиеся Октябрьским переворотом и захватом власти большевиками, остановили процессы демократизации российского общества, происходившие в период конца XIX- начале XX в., в период, когда наряду с ростом и обострением социально-политических противоречий, поражений на фронтах первой мировой войны и ошибок государственной политики прогрессивные тенденции в развитии общества привели к заметным достижениям и на пути реформирования государственного устройства, и в решении важнейших задач экономического развития и подъема культуры.
      Разрушение российской государственности, рост политического радикализма, экономический хаос, "развал фронта" и гибельная в условиях войны "демократизация" армии- все эти катастрофические процессы встречали противодействие со стороны многих общественных кругов и, в первую очередь, военных. Это противодействие впервые выразилось в так называемом мятеже генерала Л. Г. Корнилова (август 1917 г.). По мере усиления борьбы большевиков за удержание власти и по мере эскалации гражданской войны в России оно переросло в организованное военно-политическое сопротивление советской власти, исторически определяемое как "Белое движение". Белое движение создавало свои государственные структуры - правительства, парламенты, местные органы самоуправления, искало пути решения экономических, национальных и других проблем, поставленных как текущей борьбой с "большевизмом", так и определяющих будущее страны.
      Белогвардейские правительства отличало признание единой общероссийской власти в лице Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака и сходство основных положений политических программ. Поэтому вряд ли оправданно относить к Белому движению региональные антибольшевистские режимы, сложившиеся на территории России в 1918 - начале 1919 г., такие, как режим гетмана П. Скоропадского, декларировавшего создание "державной", независимой Украины, Временное сибирское правительство или крымское правительство Соломона Крыма. Комитет Членов Учредительного собрания (Комуч), Уфимская директория хотя и провозглашали себя носителями "общероссийской власти", в своих политических и экономических программах исходили из иных установок в сравнении с лидерами Белого движения. В отношении к этим правительствам более правомерно понятие "демократическая контрреволюция". В то же время казачьи государственные структуры (казачьи правительства. Донской войсковой круг, Кубанская краевая рада и др.), признававшие власть белых правительств и основные положения их программы, можно отнести к белому лагерю.
      Говоря о социальном составе белых армий, отражающем в определенной степени и социальную базу всего движения в целом, следует отметить, что первые полки Добровольческой армии в начале 1918 г. почти полностью состояли из офицеров, учащейся молодежи, интеллигенции. Тогда, по словам русского военного историка генерала Н. Н. Головина, "в Добровольческую армию поступали офицеры, юнкера, кадеты, студенты, гимназисты и почти не приходило солдат... Добровольческая армия с самого начала приобрела характер "офицерской" части, то есть являлась ополчением "патриотически настроенной интеллигентной молодежи", морально оторванным от народных масс... Здесь приходится сталкиваться с характерным для России явлением,.. с резким психическим разделением между русской интеллигенцией и темными народными массами". Сходный характер носило Белое движение в период своего зарождения и в Сибири, где ядром белой армии стали подпольные офицерские организации Томска, Омска, Иркутска, Красноярска, Владивостока4.
      Но уже в 1919 г., с началом крупных операций и расширением территории военных действий, социальный состав белых армий существенно изменился. Теперь они пополнялись мобилизованными и пленными. Деникин отмечал, что "с конца 1918 года институт добровольчества окончательно уходит в область истории, и добровольческие армии Юга становятся народными, поскольку интеллектуальное преобладание казачьего и служилого офицерского элемента не наложило на них внешне классового отпечатка". Рядовые казаки и офицеры составляли основу белоказачьих армий, зачастую полностью повторявших организацию казачьих частей императорской армии. Местными крестьянами-добровольцами и мобилизованными - постоянно пополнялись войска Северной области. И если в деникинской армии не редкость были офицерские роты при полках, то в армиях Колчака, сформированных из мобилизованных крестьян-сибиряков, наоборот, весьма остро ощущался недостаток профессиональных офицерских кадров5.
      Настроения и убеждения, с которыми многие оказывались в рядах белой армии, были далеко не одинаковы. У представителей каждого из сословий распавшейся империи имелись свои собственные, вполне определенные причины недовольства советской властью. Офицерство вступало в борьбу, оскорбленное развалом армии, последствиями "позорного" Брестского мира. Представители "демократической общественности" руководствовались стремлением восстановить Учредительное собрание, свободу слова, печати, собраний и т. д. Крестьянство, хотя и было удовлетворено прекращением войны и декретом о земле, яростно сопротивлялось политике продразверстки, насаждению комбедов, запрету свободной торговли. Рабочие выступали против натурализации заработной платы, роста цен, падения производства, принижения роли профсоюзов. Представители "торгово-промышленного" сословия лишались советской властью своего материального и социального статуса. Наконец, казачество, помимо недовольства политикой "расказачивания", надеялось на возрождение собственной государственности", традиций местного самоуправления6.
      Максимально обобщенная, надклассовая идея "борьбы с большевизмом" и формула "непредрешения" основных вопросов государственной жизни до окончания междоусобной войны и созыва всероссийского национального собрания могла бы, как казалось, объединить и, действительно, объединяла, представителей различных сословий - от русского дворянства и крестьянства, казачества до буржуазии и рабочих.
      Однако подобное объединение оказалось весьма непрочным. "Народный характер" белой армии 1919 - начала 1920 г. с точки зрения ее социального состава не означал еще единого, "общенародного" характера ее идеологии. Социальные интересы, политические амбиции, привносимые в армию "пестрым" пополнением, ставились нередко выше "общенародных" лозунгов и программ, что, в свою очередь, являлось причиной целого ряда внутренних разногласий и серьезных конфликтов, например, между казачьими и регулярными частями ВСЮР. При таком положении белый "фронт" постепенно разлагался изнутри и распадался, недостижимой становилась скороожидаемая победа над советской властью. Характерно свидетельство генерала А. А. фон Лампе о том, что пополнения мобилизованных "развращали белые ряды", "масса выжидавших, не примыкавших добровольно ни к одной из сторон, вливались в ряды победителей и, превращая полки их в дивизии, а дивизии в корпуса, на самом деле не давала никакой реальной силы, потому что при первых же неуспехах покидала боевые ряды", дезертировала, переходила на сторону красных7.
      Важным объектом исследования является белая идеология, ее истоки и развитие, организация и методы пропаганды, значение "идеологического фактора" в формировании социальной базы движения. Изначальной идеологической основой Белого движения в 1917-1918 гг. была патриотическая идея спасения Российской империи от развала и гибели, представлявшихся белым лидерам как результаты действий Временного правительства и, затем, "немецких агентов" - большевиков как последствия революционных потрясений, расколовших страну на враждующие лагери.
      Белое движение развивалось как "отрицание" большевистского переворота и строило свою идеологию, по существу, только на вооруженной борьбе с советской властью. Стремление на этом этапе объединить в антибольшевистский фронт различные по идеологической направленности группировки и, в то же время, политика "непредрешения" не могли не повлиять отрицательно на конкретность и своевременность выражения целей белой борьбы. После выхода белых на обширные пространства России в 1919 г. появилась потребность не только в идеологии "отрицания" и "ликвидации", но и в идеологии "созидания" новой, "Белой России". Эта идеология основывалась на необходимости возврата к традиционным ценностям русской истории одновременно с осуществлением широких политических и социально- экономических преобразований.
      Для проведения идеологической работы при белых правительствах создавались специальные отделы и издательства: Отдел агитации и пропаганды при Совете министров Северо-западной области России, Отдел пропаганды Особого совещания при Главкоме ВСЮР (Осведомительное агентство - ОСВАГ), Русское бюро печати в Омске, Северное (Архангельское) бюро печати Временного правительства Северной области (Арбюр).
      Основное внимание при издании листовок, брошюр, плакатов уделялось пропаганде отдельных положений программы белых в плане будущего государственного устройства, аграрной и рабочей политики, отношения к школе, семье, поддержки национальной культуры. Немалая часть изданий была занята показом "зверств большевиков", "ужасов чрезвычаек" и т. п.
      Недостатка в разнообразии пропагандистской литературы у белых не было, но ее распространение велось беспорядочно. Во многих селах и городах месяцами висели одни и те же портреты "вождей и героев Добровольческой армии", в то время как простых, популярных листовок с разъяснением сущности аграрной или рабочей программы, вопросов национальной политики или не было вовсе, или они доставлялись в ничтожно малом количестве. Несмотря на обилие литературы большая часть ее оставалась на складах в Омске, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, Харькове, а до деревни доходили лишь лубочные картинки и "сказки про коммуну", из которых очень трудно было получить представление о целях и задачах Белого движения8. Малочисленность пропагандистов, их слабая профессиональная подготовка (в основном это были люди, не имевшие опыта работы с массовой крестьянской или рабочей аудиторией), нежелание и боязнь ехать во взбудораженные войной деревни, расстройство связи, транспорта, - все эти факторы отрицательно сказывались на результатах белой пропаганды.
      Ценным для Белого движения являлось участие в нем Русской Православной Церкви, многие иерархи которой произносили проповеди, публиковали свои выступления в белогвардейских изданиях, ходатайствовали о направлении в воинские части подготовленных пропагандистов и священников. Важную роль в организации военного духовенства сыграла деятельность бывшего протопресвитера императорской армии и флота Георгия Шавельского. По его инициативе в Ставрополе в мае 1919 г. прошли заседания Юго-Восточного Собора Русской Православной Церкви, было создано Временное высшее церковное управление на Юге России. Аналогичное управление было основано в ноябре 1918 г. в Сибири. В полномочия управлений входило руководство православными епархиями белого Юга и Сибири. Управление признавалось временным, до момента "установления постоянной связи со Святейшим Патриархом и восстановления церковного единства"9.
      Патриарх Тихон не благословил Белое движение и в своих посланиях от 8 июля и 25 сентября 1919 г. призывал священнослужителей воздерживаться от поддержки белой власти. Тем не менее многие иерархи Русской Православной Церкви (архиепископ Омский Сильвестр, епископ Камчатский Нестор, митрополит Киевский Антоний, архиепископ таврический Дмитрий, архиепископ Полтавский Феофан, архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан и др.) оставались верными Белому движению. Сами белые вожди неоднократно заявляли о поддержке Русского Православия, полагая, что оно станет одной из главных опор идеологии Белого движения, выразителем идеи борьбы "За Веру и Отечество" против "безбожной советской власти"10.
      Стержнем программы Белого движения являлась "непримиримая борьба с советской властью". Эта борьба должна была стать ведущим стимулом к сплочению в единый фронт самых различных социальных и политических групп. Все приоритеты отдавались вооруженной борьбе, поэтому с самого начала принципом Белого движения стало "непредрешение" политических, экономических, социальных и других вопросов государственного устройства и внутренней жизни России до "окончательной победы над большевизмом". Отсутствие четких "предрешающих" лозунгов, подобных большевистским - "Власть - Советам", "Земля - крестьянам", "Мир - народам" и т.п., - считалось, по мнению ряда участников Белого движения, одной из основных причин его поражения. Вполне правомерной представляется и другая оценка "непредрешения", высказанная проф. А. Карташевым, утверждавшим, что именно "отсутствие официального лозунга дало силу жизни движению на целых три года!" Эта же оценка дополнялась Н. Н. Львовым: "В наших рядах люди разных партий могут идти вместе,.. но в наших рядах нет места тем, кто Престол ставит выше Отечества, свою партию выше России, нет места и тем, кто окончательно скомпрометировал себя в революции"11.
      Было бы неверно говорить о полном "непредрешении" в Белом движении. Сознательная "отсрочка" разработки основательной всесторонней программы была обусловлена как остротой положения на фронтах гражданской войны и неустойчивостью белых режимов, так и просто отсутствием достаточного для этого времени. Тем не менее идея создания района с собственным устойчивым экономическим и политическим порядком, собственной военной силой, поддерживаемого союзниками, с последующим его расширением ("как от масляной капли") на все сопредельные части бывшей Российской империи - эта идея, выраженная основателем Добровольческой армии генералом М. В. Алексеевым еще в ноябре 1917 г., в том или ином виде проявлялась на всех этапах Белого движения12. Однако в течение 1918 г. развернутая программа в развитие этой идеи сформулирована не была. Так называемая конституция командующего Добровольческой армией генерала Корнилова (январь 1918 г.) содержала лишь краткое изложение целей южнорусского Белого движения13. Аналогичный характер кратких деклараций носили и последующие официальные документы, исходящие из штаба Добровольческой армии в период 1-го и 2-го Кубанских походов. Попутно следует отметить, что антибольшевистские (не белые) правительства этого периода на Украине, на Дону и в Сибири строили свое законодательство, исходя главным образом из региональных интересов.
      В 1919 г., после крупных военных успехов, в преддверии казавшейся близкой победы над большевиками, определилась потребность в выработке общероссийской официальной программы. Но к концу года фронты белых были прорваны и отброшены Красной армией, а их планы и намерения рухнули. Попытки разработок конкретных программ и их реализации белыми правительствами состоялись, по существу, лишь на последнем этапе Белого движения - в 1920-1922 годах. В противоположность лидерам "демократической контрреволюции" (Уфимская директория. Комитет членов Учредительного собрания. Временное сибирское правительство), принципиально отрицавшим любую форму единоличного правления как "возврат к старому режиму" и допускавшим только власть "олигархии", лидеры Белого движения основой режима считали военную диктатуру.
      Главком ВСЮР генерал Деникин так определял цели диктатуры: "Свергнуть большевиков, восстановить основы государственности и социального мира, чтобы создать... необходимые условия для строительства земли соборною волею народа". Аналогично оценивал значение диктатуры В. В. Шульгин: "Добровольческая армия, взявшая на себя задачу очищения России от анархии, выдвинула как непреложный принцип твердого управления диктаторскую власть. Только неограниченная, сильная и твердая власть может спасти народ и восстановить развалившуюся храмину государственности". Колчак не без патетики утверждал, что в условиях гражданской войны приоритет исполнительной власти неизбежен: "Меня называют диктатором, пусть так, я не боюсь этого слова... Как Сенат Древнего Рима в тяжкие минуты государства назначал диктатора, так Совет Министров Российского государства в тягчайшую минуту нашей государственной жизни... назначил меня Верховным Правителем". От политиков власть переходила к военным: "Военная диктатура. Всякое давление политических партий отметать. Всякое противодействие власти справа и слева карать",- отмечалось в приказе Деникина от 14 декабря 1919 г. (здесь и далее даты даны по старому стилю)14.
      В действительности принцип военной диктатуры воплощался далеко не повсеместно и не в полной мере, даже назначение Колчака Верховным правителем России произошло фактически с санкции Омского Совета министров. В казачьих областях единоличное правление не было безусловным - казачьи парламенты, войсковые круги и рады ограничивали власть своих атаманов. Это особенно проявилось на Кубани и привело в ноябре 1919 г. к "кубанскому действу", своеобразному "мини-перевороту", после которого наиболее радикальная часть депутатов была арестована, а краевая конституция была изменена в сторону усиления власти атамана и правительства15.
      На белом Юге принцип диктатуры проводился более жестко - здесь отсутствовали какие-либо законодательные структуры, а работа Особого совещания при Главкоме ВСЮР систематически контролировалась Деникиным. Номинальной была власть Юденича, так как замыкалась исключительно на командовании "войсками Северо-Западного фронта", реальная же власть принадлежала правительству во главе с С. Г. Лианозовым, совмещавшим в одном лице посты председателя Совета министров, министра иностранных дел и финансов. По-разному проявлялись и характеры, личностные качества самих "диктаторов". Если Колчак чуждался политики и на заседаниях Совета министров нередко присутствовал лишь как формальный руководитель, то "диктатор белого Крыма" генерал П. Н. Врангель самолично контролировал работу подведомственного ему аппарата16.
      Несмотря на кажущуюся незыблемость диктаторской власти в белом лагере, объединившем в своих рядах представителей почти всех политических группировок России начала XX в., большую роль играли и внутриполитическая борьба и закулисные интриги. До сих пор мало исследованными остаются деятельность отдельных политических партий, групп и структур Белого движения, их отношение к власти, расчеты на тех или иных лидеров. Показателен в этом плане пример белого Юга, а именно - противоборство между либеральным Национальным центром, представители которого имели большинство в деникинском правительстве, и правоцентристским Советом государственного объединения России (СГОР), выдвигавшем в противовес Деникину кандидатуру Врангеля на пост Главкома ВСЮР. Подпольные группы Национального центра в Петрограде и Москве планировали организовать свои правительственные структуры сразу же после занятия столиц белыми. Правда, представляется сомнительным, чтобы эти подпольные "центры" смогли бы в подобном случае взять полноту власти в свои руки, не имея достаточного авторитета ни на белом Юге, ни на Северо-Западе в сравнении с политиками, которые уже работали в белогвардейских правительства17.
      Изучение организации и деятельности губернской, уездной, волостной администрации, органов земского и городского самоуправлений в 1918- 1919 гг. осложнено отсутствием где-либо специально выделенного комплекса архивных источников, значительной их рассредоточенностью по местным архивам. Исследование же только центральных органов власти, без обращения к местному уровню, не дает полноценного представления о специфике внутренней жизни белых Сибири и Юга, ведь недостатки и слабость именно местного управления стали одной из основных причин "развала" белого тыла. При быстрых перемещениях фронта восстановление административных структур, особенно в районах, переживших не одну смену власти, было крайне затруднено. На Украине, например, где с 1917 по 1919 г. режимы сменялись около 10 раз, отношение к любой власти было настороженным и подчас враждебным, и здесь белогвардейской администрации приходилось опираться в основном на крупные губернские и уездные центры. В Сибири же действие местного административного аппарата к концу 1919 г. фактически ограничивалось только пределами зоны Транссибирской железной дороги18.
      Порядок управления на местах в период 1918-1919 гг. отражал все тот же принцип преобладания исполнительных структур власти, бюрократии над представительными органами местного самоуправления. В Сибири центральная власть опиралась на управляющих губерниями, подотчетных Министерству внутренних дел, хотя органы местного самоуправления, кооперативные союзы имели большую хозяйственную самостоятельность. Казачьи войска Сибири, Дальнего Востока и Урала сохраняли свое автономное управление19.
      На белом Юге практиковалось введение так называемого областного устройства. Новые административно-территориальные образования - "области" - объединяли несколько губерний, близких территориально и сходных по экономическому и национальному укладу. В течение 1919 г. было учреждено три таких области - Новороссийская, Киевская и Харьковская, а также Терско-Дагестанский край со статусом области. Каждая "область" управлялась Главноначальствующим с полномочиями, во многом аналогичными Главкому ВСЮР, но, конечно, в пределах своей области. При Главноначальствующем создавался Областной совет, куда входили как представители губернской и уездной администрации, так и деятели земского и городского самоуправлений. "Областное устройство" предполагалось постепенно распространить на всю территорию России20.
      Губернская администрация в составе Советов при губернаторе имела представителей местного самоуправления. На уездном же уровне вся власть сосредоточивалась у начальника уезда. В селах и волостях власть передавалась органам сельского управления, волостным страшинам и сельским старостам, деятельность которых контролировалась начальником уезда или уездным комендантом (в прифронтовой полосе). Волостное земство, избранное по законам Временного правительства в 1917 г., не восстанавливалось, ликвидировались и все органы советской власти.
      Белой администрации остро нехватало опытных чиновников, хотя в назначения на основные должности им всегда отдавалось предпочтение перед "общественными деятелями", выдвинувшимися лишь благодаря своему "политическому прошлому". Многие представители "общественности" и сами не стремились работать в реакционной, как им казалось, системе государственного управления, уклонялись от сотрудничества с "бюрократией". Эти недостатки местной власти, а вовсе не ее "недемократичность", явились причиной слабости белого тыла21.
      С другой стороны, неустойчивость белого фронта не давала местным властям гарантий стабильной, эффективной работы. В ряде районов Юга и Сибири, в условиях развернувшегося повстанческого движения власть на местах зачастую либо вообще отсутствовала, либо старалась не проявлять себя, поскольку это грозило конфликтами с местным населением. Более стабильной была власть краевых правительств, например. Верховного управления Северной области (ВУСО), а также в казачьих областях. Здесь она опиралась на местные законы, учитывавшие специфику края, на собственные властные органы - центральные (круги, рады, правительства) и местные (станичные атаманы, волостные, станичные сходы). Здесь не было недостатка в кадрах, поскольку низовой аппарат был тесно связан с местным населением, меньшим было и отчуждение населения от власти. Казачьи конституции, их органы самоуправления, структуры верховной власти признавались неизменными и в проектах будущего государственного устройства России22.
      На формирование политического курса белых правительств в значительной степени влияла быстротечность событий, резкие перемены положения как на фронте, так и в тылу. После военных поражений, в конце 1919 - начале 1920 г. началась своеобразная эволюция диктаторских режимов в сторону большей "либерализации", поиска "союза с общественностью". Так, 4 сентября 1919 г. адмирал Колчак объявил о созыве Государственного земского совещания (некоторого "прообраза" Национального собрания), в котором предполагалось иметь представительство от земств, городов, волостей, от Совета "съезда торговли и промышленности", от казачества, учебных заведений и т. д. Аналогичное отступление от принципа единоличной диктатуры произошло и на Юге, когда в феврале 1920 г. Деникин заявил о формировании "Южно-русского правительства", отчетного перед Верховным кругом Дона, Кубани и Терека. К Кругу должна была перейти вся гражданская власть на Юге России, а за Деникиным оставались только полномочия главы вооруженных сил. Гибель адмирала Колчака, эвакуация деникинской армии из Новороссийска в Крым, отставка самого Деникина оставили эти планы неосуществленными23.
      Особого внимания заслуживают программы Белого движения по государственному устройству России после "победы над большевизмом". Лозунги белых "эволюционировали" от защиты Учредительного собрания ("Конституция генерала Корнилова", январь 1918 г.) до провозглашения Верховным правителем России представителя династии Романовых (Приамурский Земский Собор, июль 1922 г.)24.
      В период своих наибольших успехов в 1919 г. Белое движение окончательно отказалось от идеи реставрации Учредительного собрания в его прежней форме. Представителей "демократической контрреволюции" к этому времени, по существу, отстранили от активной политической жизни как в Сибири, после переворота 5 ноября 1918 г., так и на Юге России, где левоцентристский "Союз возрождения России" сохранил некоторое влияние только в органах земского и городского самоуправления. Решение вопроса о государственном устройстве предполагалось возложить на "Национальное" ("Народное", "Поместное") собрание, созванное на новой основе.
      Созыв такого собрания считался приемлемым на принципах не столько партийно-политического, сколько сословного и профессионального представительства. Вот как об этом заявлял Колчак: "Я избегаю называть Национальное Собрание Учредительным Собранием, так как последнее слово слишком скомпрометировано... Вместо Учредительного собрания (имеется в виду 1918г.- В. Ц.) собралось партийное, которое запело "Интернационал" и было разогнано матросом. Повторение такого опыта недопустимо. Вот почему я говорю о созыве Национального собрания". Близкой моделью Национального собрания можно считать представительство, принятое на приамурском Земском соборе: министры правительства, главы православных епархий и других конфессий, представители армии и флота, депутаты от сельских обществ, атаманы казачьих войск, лидеры профсоюзов, кооператоры, ректоры высших учебных заведений25.
      На белом Юге предполагалось ввести в состав подобного Собрания и представителей национальных государственных образований. Северо-западное правительство планировало, в случае взятия Петрограда, созвать временное Областное собрание, которое могло бы определить дальнейший порядок управления в "Петроградской области". Созыв Национального собрания, тем не менее, не должен был означать автоматическое устранение приоритета исполнительной власти перед представительной. В целях укрепления государственного порядка и достижения политической стабильности предполагалось сохранить на определенное время сложившуюся к 1919 г. систему распределения власти, а созванное Собрание должно было бы утвердить формы и функции временной диктатуры26.
      Конкретные проекты создания будущих структур власти, активно разрабатывавшиеся белыми правительствами в 1919 г., имели различия, обусловленные региональной спецификой. В белой Сибири, например, предполагалось продление полномочий Омского Совета министров, провозглашенного уже Российским правительством. На Юге, еще в 1917-1918 гг., представителями казачьих войск Дона, Кубани, Терека, Астрахани и горского правительства началось образование Юговосточного союза - конфедеративного объединения казачества и горских народов с едиными органами управления. После заявлений в течение 1918-1919 гг. казачьих правительств о своем подчинении командованию Добровольческой армии стало возможным использовать Юговосточный союз в качестве своеобразной первоосновы будущей российской государственности.
      Вопросам "окончательного конструирования государственной власти" было уделено основное внимание на проходившей в июне-октябре 1919 г. Южно-русской конференции27 К этому времени армии Колчака были оттеснены за Урал, но части ВСЮР и Северо-западная армия Юденича еще вели наступление на Москву и Петроград, поэтому деятели южнорусского Белого движения считали себя вправе разрабатывать общероссийские проекты государственного устройства. Верховному Правителю России в Проектах конференции по-прежнему отводилась роль диктатора.
      Тщательно прорабатывался план создания "Высшего Совета" (аналог Государственному Совету Российской империи). В него предполагалось ввести как лиц, назначенных Правителем, так и "выборных" от казачьих, областных органов, земств и городов. Высший Совет должен был представлять лишь законосовещательную власть, а исполнительная вертикаль, возглавляемая Верховным правителем, опиралась бы на Совет министров - орган, призванный заменить Особое совещание при Главкоме ВСЮР. В состав правительства предполагалось ввести представителей казачества и отдельных национальностей, считалось, что их участие в Высшем Совете и правительстве удовлетворит стремления казаков и народов Юга России к самостоятельному представительству в будущих структурах государственной власти28.
      История последнего периода Белого движения в России в 1920-1922 гг. отражает изменения в проектах государственного устройства Белого движения, обусловленные изменившимися условиями борьбы. Белые, пытаясь удержаться на окраинах русского государства, о новом "походе на Москву" уже не говорили. Правитель Юга России генерал Врангель, стремившийся на "последней пяди русской земли", в Крыму, создать своего рода "опытное поле", заявлял: "Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа". Об этом же на заседаниях Приамурского национального съезда (сентябрь 1922 г.) говорил и Правитель края генерал М. К. Дитерихс: "Основание власти - Приморская область,.. уходить из Приморья нельзя. Здесь нам Бог дал этот кусочек земли, чтобы мы могли выдержать экзамен, нам назначенный судьбой и Провидением Божиим, выдержать его в полной мере и доказать, что мы действительно сохранили в себе всю силу интеллигентных русских руководителей"29.
      Очевидно, что эволюция внутренней политики Белого движения 1920-1922 гг. диктовалась необходимостью обновления социального состава белого лагеря, получения поддержки со стороны крестьянства, вовлечения в движение окраинных народностей. Считалось, что если удастся закрепиться на "крайних рубежах русской земли", то и без "похода на Москву" можно будет дождаться скорого падения советской власти из-за ее "разложения" изнутри, крестьянских восстаний, экономической разрухи и т. д.
      Политическая жизнь последних белых режимов характерна стремлением к укреплению принципа военной диктатуры. Сокращение занимаемой территории, отход от борьбы многих политических групп и партий, считавших Белое движение уже безнадежно проигравшим, сужение в сравнении с 1919 г. масштабов борьбы за власть - все это приводило к усилению единоличной роли белых вождей, будь то генерал Врангель, атаман Семенов, барон Унгерн или генерал Дитерихс. Но проведение демократических преобразований в условиях неограниченной единоличной власти, исключающей политическую борьбу ("левая политика правыми руками"), становилось невозможным, так как для реализации "новой" политики у белых режимов уже не оставалось ни времени, ни сил, ни пространства.
      Стихия гражданской войны исключала для белых возможность основательной проработки и реализации экономических планов и программ. Тем не менее следует признать, что политика белых правительств неизбежно обращалась к поиску наиболее действенных, эффективных путей стимулирования сельского хозяйства, промышленности, транспорта и торговли, к обеспечению и расширению социальной опоры в борьбе с большевизмом.
      Так, в аграрной политике признавалась необходимость идти на возможно более широкие уступки крестьянству. В "Записке о направлении аграрной политики" (Омск, февраль 1919 г.), в "Декларации" от 26 марта 1919 г. Омский Совет министров отмечал, что крупное частновладельческое землевладение "отжило свой век и... должно уступить свое место крестьянству, без опоры на которое немыслимо никакое будущее российского государства", для чего предполагалось создание такой опоры в виде "крепких мелких трудовых крестьянских хозяйств, владеющих землей на праве честной собственности и свободных от принудительной опеки общины". Проведение развернутой аграрной программы, однако, считалось преждевременным, и Омское правительство ограничилось принятием отдельных законов, в частности, закона от 31 марта 1919 г. "Об обращении во временное заведывание государства всех частновладельческих земель, захваченных крестьянами". Крестьяне-"захватчики" получали статус арендаторов казенных земель, а собранный урожай считался их собственностью30.
      Аналогичные земельные законы издавались и на Юге. В "Декларации" Деникина о земле (март 1919 г.) также говорилось, что основой будущей России станут хозяйства крестьян-собственников, увеличенные за счет частичного отчуждения частновладельческих земель. Провозглашалось сохранение права собственности на землю, а "захватчики" получали право длительной аренды с уплатой бывшим владельцам или государству 1/3 урожая зерновых 1919 г. и 1/5 части урожая будущего, 1920 года. Обобщенно позиция белых режимов по земельному вопросу в 1919 г. сводилась к трем принципам, высказанным Деникиным: "Обеспечение сельскохозяйственного производства, сохранение принципа собственности и, по возможности, меньшее нарушение сложившихся в деревне взаимоотношений". Окончательное разрешение аграрных проблем призвано было осуществить будущее Национальное собрание31.
      Если разработка общероссийского аграрного законопроекта в Омске так и не состоялась, то на белом Юге комиссией под председательством начальника управления земледелия проф. А, Д. Билимовича и начальника управления юстиции В. Н. Челищева подобная работа была завершена к ноябрю 1919 года. Все губернии и уезды Европейской России предполагалось разделить на пять категорий, в зависимости от плотности населения и обеспеченности землей. Для каждой категории определялись размеры участков, сохраняемых за бывшими владельцами. Проект предусматривал развитие "высокотоварных хозяйств за счет более интенсивного труда, а не за счет дополнительного наделения землей". Утверждение этого законопроекта, одобренного Деникиным, намечалось сразу же после "освобождения Москвы", даже до созыва Национального собрания32.
      Однако Колчак телеграммой из Омска от 23 октября 1919 г. наложил запрет на разработку "сепаратной" аграрной политики. Политика "непредрешения" в земельном вопросе, таким образом, не сработала ни в Сибири, ни на Юге России, и белые не получили в период наступлений достаточной поддержки со стороны крестьянства, что явилось одной из главных причин ослабления Белого движения в этих регионах. Что касается земельного законодательства Северо- западного правительства, то здесь министром земледелия П. А. Богдановым было провозглашено "сохранение земельных отношений, которые имели место к приходу белых войск", то есть фактически защищались земельные "захваты"33.
      Еще более радикальными были законодательства Временного управления Северной области (ВУСО), а также казачьих областей. ВУСО земельным законом от 31 декабря 1918 г. закрепляло все "расчистки" (освоенные земли казенных лесных угодий и неудобий) за крестьянами, причем размеры наделов не могли превышать 11 десятин, а распределение земли ставилось под контроль земства. В земельном законе Всевеликого войска донского, принятого Большим войсковым кругом 7 сентября 1918 г., предусматривалась неприкосновенность земель станичных юртов, войсковых, надельных и купленных при содействии Крестьянского поземельного банка. В войсковой земельный фонд безвозмездно, в пользу малоземельных хозяйств, отчуждались помещичьи и все другие земли, ранее вымежеванные из войскового фонда. Особо оговаривалось, что иногородние могут быть уравнены в правах с казачеством при условии их участия в "противобольшевистской борьбе" и службе в белой армии. Из аналогичных положений исходил принятый Кубанской законодательной радой 2 сентября 1919 г. "Закон о земле в Кубанском крае"34.
      Таким образом, очевидно, что в своей аграрной политике Белое движение не стремилось к реставрации прежних поземельных отношений. Проекты, предполагавшие возврат "захваченных" земель помещикам, например, проект деникинского министра земледелия В. В. Колокольцева (июнь 1919 г.), безоговорочно отклонялись. Однако бывшие владельцы нередко игнорировали не выгодные им правительственные постановления, навязывали крестьянам собственное их толкование. Имевшие место факты возвращения помещиков и их попытки силой восстановить свои права на землю, с одной стороны, противоречили белому законодательству и, с другой, - свидетельствовали о слабости, безразличии и неисполнительности местной администрации35.
      На последнем этапе Белого движения, в 1920-1922 гг., подход к решению земельного вопроса заметно радикализировался. Примером подобного "нового курса" стала земельная политика Правительства Юга России. 25 мая 1920 г. Врангелем были утверждены законы, в соответствии с которыми все земельные угодья оставались в "распоряжении обрабатывающих их хозяев", независимо от того, на каком праве это "распоряжение" основано. Таким образом, узаконивался "захват" крестьянами помещичьих земель после 1917 года. Земли закреплялись в полную собственность крестьян после выплаты государству ежегодно, в течение 25 лет, 1/5 части среднего для данной местности урожая зерновых. Прежним владельцам оставлялись земли только в тех размерах, которые были установлены уездными и волостными земельными советами, избиравшимися самими крестьянами36.
      В белых Крыму и Забайкалье в 1920-1921 гг. генералом Врангелем и атаманом Г. М. Семеновым предпринимались попытки возрождения Всероссийского крестьянского союза. "Опору на крестьянство" должна была обеспечить и новая, разработанная в белом Крыму, система выборов в волостное земство37.
      С серьезными трудностями сталкивались белые правительства также в решении задач хозяйственного и продовольственного обеспечения своего тыла. Ни декларированная деникинским и колчаковским правительствами "свобода рынка", ни отмена хлебной монополии, введенной еще в 1917 г., не способствовали несмотря на высокий урожай 1919 г. преодолению разницы цен на промышленные товары и продовольствие. Крестьянин придерживал зерно и другие продукты, ожидая более выгодную рыночную конъюнктуру. В Ростове-на-Дону, например, в ноябре 1919 г. цена аршина ситца составляла 120 руб., пуд сортового железа стоил 200 руб., тогда как пуд пшеницы - всего 90 рублей. Для снабжения фронта и тыла деникинское правительство вынуждено было ввести так называемый военный сбор (обязательную поставку 5 пуд. зерна или зернофуража с каждой засеянной крестьянами десятины). Однако в условиях отсутствия хозяйственной стабильности и необходимого доверия к власти закупочные цены "повинностного хлеба" оказывались ниже рыночных в 5-10 раз, поэтому белым оставалось рассчитывать только на принудительный характер поставок38.
      Еще в конце 1918 - начале 1919 г. белые правительства, провозглашавшие в своих декларациях и приказах полную свободу рынка, были вынуждены отказаться от политики "фритредерства" и вводить определенные ограничения. В частности в мае 1919 г. в Сибири и в ноябре 1919 г. на Юге были приняты законы об уголовной ответственности за спекуляцию39. Подобного рода вмешательство государства в экономику предпринималось и позже - это касается введения на Юге и в Сибири многочисленных косвенных налогов, акцизов, государственной монополии на соль, сахар и т. д. Но такие меры не давали ощутимого эффекта и зачастую ограничивались лишь призывами к "единству фронта и тыла" и угрозами спекулянтам.
      Положение товарного рынка, деятельность кооперативных организаций, финансовая политика и другие особенности хозяйственного положения белого тыла могут быть предметом специальных научных анализов и разработок.
      В "рабочем вопросе" Белое движение не выдвигало развернутых программ. Отчасти это объясняется отсутствием на территории белых промышленно развитых регионов, за исключением Урала и Донбасса. Смысл всех деклараций сводился к "необходимости восстановления промышленности и повышения производительности труда". Лишь после этого считалось возможным введение 8-ми часового рабочего дня, социального страхования, повышение зарплаты и т. д. Омское правительство решение рабочих проблем выделило в компетенцию специально созданного министерства труда. Правительство Юга считало, что профсоюзы должны исключить из своей работы всякую политическую борьбу, а их деятельность должна сводиться лишь к "беспристрастному решению возникающих споров между рабочими и работодателями"40.
      Большинство профсоюзов занимало по отношению к Белому движению пассивно-нейтральную позицию, в то же время часть рабочих организаций активно поддерживала белых, участвуя в создании военных подразделений на Юге России (дружины инженера Кирсты в Киеве и Одессе), на Урале (части, состоявшие из рабочих Ижевского и Боткинского оружейных заводов)41.
      Тяжелым было положение промышленности в районах, занятых белыми. В Донбассе на ряде шахт к августу 1919 г. среднемесячная добыча угля упала по сравнению с довоенным уровнем на 85%. Практически не удалось добиться подъема производства на уральских заводах42. Оживление промышленности в обстановке товарного дефицита, спекуляции, безудержного роста цен и инфляции было невозможно без значительной государственной поддержки, на что у белых правительств не было необходимых сил и средств.
      Одним из важных аспектов общеполитического курса белых являлась их национальная политика. Ее исследование позволяет несколько скорректировать устоявшуюся в отечественной историографии точку зрения на господство в Белом движении лозунга восстановления "Единой, неделимой России" любой ценой. Хотя таковой и провозглашался, предполагалось предоставление отдельным народам достаточно широкой автономии, но, безусловно, в пределах единого государства.
      В декларации от 21 мая 1919 г. Колчак отмечал, что готов принять "решения, связанные с судьбой национальных группировок: Эстонии, Латвии, Литвы, кавказских и закаспийских народностей, и рассчитывает на быстрое решение этих вопросов, так как Правительство уже теперь обеспечивает автономные права национальностей". Тогда же было заявлено о признании независимости Польши и Финляндии. Северо-западное правительство признало независимость Эстонии, несмотря на преждевременность этого акта, по мнению Колчака43.
      Выступая за единство России, деникинское правительство также допускало образование отдельных автономий. На Северном Кавказе в 1919 г. Кабарда, Осетия, Ингушетия, Чечня и Дагестан были выделены в особые автономные округа. Они должны были управляться "избранными народом правителями", при которых создавались особые Советы из наиболее авторитетных лиц. В их компетенцию передавались дела местного управления и хозяйства, сохранялись шариатские суды и право шариата. При штабе Главноначальствующего Терско-Дагестанским краем генерала И. Г. Эрдели вводилась должность "советника по горским делам", избираемого на всекавказском горском съезде. В Чечне, Осетии, Дагестане, а также в Закаспийской области, вошедшей в состав Терско-Дагестанского края, белая власть опиралась на представителей местной знати, лояльно настроенных к русской администрации (Чеченский национальный комитет. Народный съезд Осетии, Всетуркестанский мусляхат в Закаспии и др.). Терское казачество, сохраняя свои самостоятельные структуры управления (Верховный круг, правительство, власть атамана), уравнивалось в правах с горскими народами, предполагалось также произвести отчуждение части казачьих земель в пользу горцев, сражавшихся в рядах белой армии44.
      Однако политика деникинского правительства в этом регионе не достигла своих целей. Проявленные в ходе мобилизации в белую армию насилия со стороны командования вызвали восстания в Чечне и Дагестане (сентябрь 1919 - март 1920 г.). В ходе борьбы с повстанцами добровольческая администрация предпринимала бесплодные попытки преодолеть вражду между терским казачеством, поддержавшим белых, и горцами, принявшими сторону местных националистов и большевиков. Это противоборство продолжалось вплоть до разгрома белых частей красными войсками на Северном Кавказе.
      Сложными были и отношения с Украиной. Не признавая образования "самостийного" государства, Деникин считал возможным для Украины лишь введение "культурной автономии" (обращение "К населению Малороссии"), Отрицалось любое сотрудничество с правительством Украинской народной республики; ее глава, С. Петлюра, был объявлен вне закона, было запрещено преподавание украинского языка в государственных учебных заведениях45.
      Для разрешения национальных проблем предполагалось использовать все то же "областное устройство", учитывающее национально-культурные особенности Юга России. При Особом совещании с января 1919 г. над этим работала специальная "Комиссия по национальным делам" во главе с проф. А. Д. Билимовичем. И все же крайняя запутанность национальных отношений, резко обострившихся после распада единой империи, делала практически безрезультатными попытки Белого движения выступить в качестве "умиротворяющей" силы в межнациональных конфликтах и стала еще одной причиной слабости белого тыла в 1919 - начале 1920 года.
      Белые режимы 1920-1922 гг., пытаясь избежать ошибок и просчетов предшествующих лет, корректировали свои программные установки, а поскольку пространства, им подвластные, сужались до размеров небольших регионов, то и их программы по национальному вопросу также приобретали заметную региональную специфику.
      Так, принцип "единой, неделимой России" стал уступать место принципу "федерации". Врангель в беседе с председателем Национального украинского комитета И. Маркотуном заявлял о своей готовности "содействовать развитию национальных демократических сил". В сентябре-октябре 1920 г. Правительство Юга России предпринимало попытки заключения союза с представителями бывшего Горского правительства, в частности, с внуком имама Шамиля - офицером французской службы Саид-беком, на основании признания федерации горских народов. В необычных формах проводил национальную политику "великий батор", "ван" Монголии барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг. Приняв буддизм и заключив союз с правителем Монголии, Унгерн считал возможным "возрождение России" в "союзе с Японией", "совершив поход объединенных сил желтой расы" на советскую Россию и далее - на запад, с целью "восстановления монархий во всем мире". Аналогично генерал А. Н. Пепеляев (Якутия, 1922-1923 гг.) рассчитывал при поддержке местного населения - якутов и тунгусов - предпринять освободительный поход в Сибирь46.
      В исследовании Белого движения важно особо выделить взаимоотношения белых режимов с "союзниками" - странами Антанты и другими государствами. В советской историографии утверждалось мнение, что Белое движение полностью зависело от поддержки иностранных государств, и даже разделение Белого движения на этапы определялось порядковой нумерацией "походов Антанты". В обоснование этого приводились "данные" о внушительных размерах финансовой и военной помощи белым, делался вывод об "антинародном", определяемом Антантой характере Белого движения. В действительности масштабы иностранной поддержки Белого движения были весьма скромными, и не они определяли содержание и динамику белой борьбы.
      Так, ввод "союзных" войск в Архангельск (август 1918 г.) имел целью, как провозглашалось официально, "охрану складов иностранного военного снаряжения и техники" в связи с опасением, что они могут попасть в руки немцев, с которыми Советская Россия заключила к этому времени мир. Ввод войск был согласован с Мурманским краевым советом. Верховное правление Северной области в декларации от 20 июля 1918 г. заявило о "полной поддержке России Англией, Францией и Америкой". Скоро, однако, цели интервенции изменились и вместо охраны военного имущества главным намерением "союзников" становится установление контроля над самими белыми режимами. Так, Северо-западное правительство было образовано в мае 1919 г. фактически под прямым давлением англичан. Помощь продовольствием, снаряжением и медикаментами оказывалась различными международными обществами и организациями, подобными "Русско-британскому братству", "Красному кресту" и т. д.47.
      Поддерживая то или иное белое правительство, "союзники" всегда исходили исключительно из своих собственных внешнеполитических интересов. К середине 1919 г., после окончания мировой войны, масштабы их "помощи" ставились в прямую зависимость от военных успехов белых армий. После же очередного провала наступления белых в конце 1919 г. правительство Д. Ллойд-Джорджа, вопреки требованиям военного министра У. Черчилля, предпочло отказаться от поддержки "бесперспективного" Белого движения48. А от генерала Врангеля, сменившего Деникина на посту главкома ВСЮР, английские представители в Константинополе в ультимативной форме потребовали прекращения борьбы с советской властью. Прямого участия в вооруженных столкновениях с войсками красных "союзники" избегали и практически не принимали. Тем не менее их участие в российской "смуте" давало большевикам повод обвинять своих противников в предательстве национальных интересов и отсутствии патриотизма.
      Последний период Белого движения (1920-1922 гг.) практически полностью прошел без поддержки со стороны "союзников". Лишь два государства - Франция, предполагавшая создание своего рода "буфера" против Советской России из стран так называемой Малой Антанты (Польши, Чехословакии, Румынии), и Японии, исходившая из собственных экономических и территориальных интересов на Дальнем Востоке, еще продолжали сотрудничать с белыми правительствами.
      В то время как некоторые белые политики, особенно политики-либералы, деятели Русского политического совещания в Париже, рассчитывали на обширную помощь от вчерашних "союзников", постоянно говорили о необходимости "общемирового" фронта в борьбе с большевизмом, упрекая при этом лидеров Белого движения в "недостаточном демократизме", военные скептически смотрели на перспективы "союзнической" помощи, убеждаясь в том, что "своекорыстная" политика Антанты дает очень небольшой эффект49. Сами же фронтовики - солдаты и офицеры белых армий - оценивали поддержку "союзников" негативно, в связи с тем, что большая часть иностранного вооружения и обмундирования оставалась на складах, в портах, а до фронта доходила малая их часть, да и то несвоевременно.
      Что же касается "помощи" со стороны "братских славянских государств", то после чехословацкого мятежа на отношения с ними белые смотрели с надеждой не только как на союз против большевиков, но даже как на основу "будущей конфедерации славянских народов, с Россией во главе союза"50. Примечательно, что даже сам Верховный правитель России был признан "де факто" только Югославией. Но в направлении реализации этих надежд дело не пошло и ограничилось лишь призывами и речами.
      Подводя итог, остановимся на основных причинах поражениях Белого движения. Начатое кадровыми офицерами, добровольцами, составившими ядро белых армий, оно объединило представителей различных социальных слоев российского населения. Белое движение не выражало интересов одного класса или одной партии. Белые в своих программах исходили из патриотической идеи сохранения России как "великой, единой и неделимой" империи, верной "союзническому" долгу, из идеи борьбы за освобождение страны от "диктатуры большевиков" и возврата России на эволюционный путь реформизма. Идеи подобного демократического реформирования отражали программы белых правительств по переустройству России.
      Для Белого движения был неприемлем вызванный войной и революциями распад империи, неприемлем "пролетарский интернационализм", потеря государственности и духовно-культурного наследия исторической России.
      Предпринятые белыми армиями Колчака, Деникина и Юденича в течение 1919 г. три больших, но нескоординированных наступления на Центр России, были остановлены и потерпели поражение. Период 1920-1922 гг. завершился разгромом и отступлением остатков белых армий на Юге России и на Дальнем Востоке, и вооруженная борьба со советской властью закончилась. Военное поражение белых показало, что в гражданской войне могла одержать победу только та сторона, которая пользовалась преимущественной поддержкой со стороны населения, пусть даже подобная поддержка основывалась на силе и страхе. Белое движение такой поддержки не получило, и в этом - главная причина его поражения.
      Первоначальный кадровый состав белых армий не смог обеспечить решающего превосходства над большевиками. Приходилось расширять социальную базу движения, искать поддержку, в первую очередь, среди крестьянства, составлявшего большинство населения России. Однако крестьянство, основной источник пополнения воюющих армий и обеспечения их продовольственными и другими ресурсами, было, в основной своей массе, равнодушно к провозглашаемым лозунгам "спасения Отечества". Свое отношение к белой власти оно строило, главным образом, на сравнении с действиями большевиков, поэтому в тех районах, где политика советской власти не затронула интересов крестьян (Сибирь, Север России, Дальний Восток), на белых смотрели лишь как на власть, которая требует от деревни хлеба, людей, денег, практически ничего не давая взамен. "Непредрешение" аграрного вопроса, вплоть до последнего периода в истории Белого движения, мобилизации и реквизиции усиливали недовольство крестьян, были причиной многочисленных волнений, лишавших белые тылы столь необходимой в борьбе с большевиками стабильности.
      Слабости белого тыла были также следствием пассивного отношения части городской интеллигенции и чиновничества к участию в работе управленческих и других административных структур, создававшихся белыми властями. Наличие "внутренних" фронтов (конфликты с казачеством, особенно на Кубани, выступления националистов на Украине и Северном Кавказе, крестьянские восстания, партизанские и подпольно-подрывные действия) также было в числе основных факторов, ослаблявших вооруженную борьбу Белого движения.
      Стратегическое положение белых, занимавших периферийные районы страны, где не было достаточно развитой промышленности и сети железных дорог, давало в этом отношении явное преимущество красным. Следует также подчеркнуть значительный перевес Красной армии, постоянно увеличивавшейся численно и набиравшей опыт военных действий.
      Наконец, следует отметить отсутствие серьезной помощи со стороны "союзников", что также явилось одной из причин поражения Белого движения. Правительства послевоенной Европы были погружены в разрешение внутренних проблем, и неоднократные обращения белых правительств о необходимости более масштабной поддержки, как правило, игнорировались. Белое движение потерпело военное поражение, и остатки белых армий вынуждены были оставить пределы России. Начинался новый, зарубежный этап Белого движения.
      Примечания
      1. Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1987, с. 61; История гражданской войны в СССР. 1917-1922гг. Т. 3. М. 1957, с. 174; ИОФФЕ Г. 3. Крах российской монархической контрреволюции. М. 1977; Великий Октябрь и защита его завоеваний. Кн. 2. Защита социалистического Отечества. М. 1987, с. 5-16; АЛЕКСАШЕНКО А. П. Крах деникинщины. М. 1966, с. 3-4, и др.
      2. ЗИМИНА В. Д. Белое движение в годы гражданской войны. Волгоград. 1998; КАРПЕНКО С. В. Крах последнего белого диктатора. М. 1990; ФЕДЮК В. П. Белые. Антибольшевистское движение на юге России. 1917-1918 гг. М. 1996; УШАКОВ А. И., ФЕДЮК В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 - ноябрь 1920. М. 1997; ДЕРЯБИН А. Белые армии в гражданской войне в России. М. 1994; ВЕНКОВ А. В. Донское казачество в гражданской войне. 1917-1920. Ростов н/Д. 1992; Белое дело. Избранные произведения. В 16-ти кн. М. 1993-1997; Коммунистический режим и народное сопротивление в России. 1917-1991 гг. М. 1997; и др.
      3. ПАЛАМАРЧУК П. Крестный путь русской армии генерала Врангеля.- Грани, 1992, с. 165; БОРТНЕВСКИЙ В. Г. Правитель Юга России. - Ленинградский Университет, 1990, NN 28-30; ВОЛКОВ С. Смысл и значение Белой борьбы. В кн. Октябрь 1920-го. Последние бои Русской армии генерала Врангеля за Крым. М. 1995, и др.
      4. БОРДЮГОВ Г. А., УШАКОВ А. И., ЧУРИКОВ В. Ю. Белое дело: идеология, основы, режимы власти. Историографические очерки. М. 1998; ТОРМАЗОВ В. Т. Белое движение в гражданской войне. 80 лет изучения. М. 1998; ГОЛОВИН Н. Н. Российская контрреволюция в 1917-1918 гг. Кн. 5. Париж. 1937, с. 23, 47- 48; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 40308, оп. 1, д. 69, л. 1; д. 72, л. 1; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 84; КРАСНОВ П. Н. Всевеликое Войско Донское. - Архив русской революции, Берлин, 1922, т. V, с. 209; РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 13, л. 68; д. 64, л. 5-6; МАРУШЕВСКИЙ В. Е. Белые в Архангельске. Л. 1930, с. 63, 92-93, 164.
      5. САХАРОВ В. К. Белая Сибирь. Мюнхен. 1923, с. 21-22; МЕЙБОМ Ф. Гибель 13 сибирской стрелковой дивизии в боях под г. Челябинском в 1919г.- Первопоходник, 11.1974, N 17; IV. 1974, N 18.
      6. ЛАМПЕ А. А. фон. Причины неудачи вооруженного выступления белых. Берлин. 1939, с. 21-23; РГВА, ф. 39926, оп. 1, д. 2, л. 5-12; ф. 40097, оп. 1, д. 2, л. 1-3, 28, 131.
      7. Общие указания по информации пунктам сети Отдела пропаганды (утверждено в качестве общего руководства для агентов Сети. 16 мая 1919 г.). Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 446, оп. 2, д. 2, л. 25- 30; ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 2-21; ф. 952, оп. 3, д. 148, л. 716; д. 507, л. 3.
      8. АЛЕКСЕЕВ А. А. Единая или федеративная Россия. Ростов н/Д. 1919; ЧИРИКОВ Е. Беседы с рабочим человеком. Социализм и Родина. - Библиотека рабочего. Ростов н/Д. 1919; НОВИЗНОВ В. Что нужно хлеборобу.- Книжки хлебороба. Ростов н/Д. 1919; Кому земля. Омск. 1919; НОВОСЕЛЬСКИЙ Р. Как разрешить земельный вопрос в России. Омск. 1919; Сказание о Совдепе и Правде Божией. Ростов н/Д. 1919. СВЕНЦИЦКИЙ В. Россия - встань. Ростов н/Д. 1919; его же. Война и Церковь. Ростов н/Д. 1919; Можно ли обойтись без веры в Бога? Ростов н/Д. 1919; "Молитва Господня" и наши дни. Ростов н/Д. 1919.
      9. ГАРФ, ф. 140, оп. 1, д. 1, 5; ф. 4962, оп. 1, д. 1, 2; ф. 3696, оп. 1, д. 1, л. 50-67; ВЕНИАМИН (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М. 1994, с. 288; Распоряжения Высшей Церковной Власти, Вятка, 1919, N 21-22.
      10. Донская христианская мысль. Новочеркасск, 11-18 августа 1919, N 32-33; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 235-236. ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 2, л. 4-5.
      11. СОКОЛОВ К. Н. Правление генерала Деникина (Из воспоминаний). София. 1921, с. 288- 289; КАРТАШЕВ А. Кризис Белого движения. - Вестник русского национального комитета, Париж, 15. VIII. 1926, N 11, с. 3-10; ЛЬВОВ Н. Н. Белое движение. Белград. 1924, с. 14.
      12. Письмо Генерала от Инфантерии М. В. Алексеева к генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу. В кн.: Белое дело. Летопись белой борьбы. Кн. 1. Берлин. 1926, с. 77-79.
      13. ЛЕМБИЧ М. Политическая программа генерала Л. Г. Корнилова январских дней 1918 г. - Белый архив, Париж, 1928, кн. 2-3, с. 174-186; ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. IV. Берлин. 1925, с. 201; Киевлянин, Киев, 11 сентября 1919; N 18; Правительственный вестник, Омск, 30.XI.1918.
      14. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. V. Берлин. 1926, с. 280-281; СКОБЦОВ Д. Е. Драма Кубани (ноябрь 1919 г.).- Голос минувшего на чужой стороне, Париж, 1926, кн. 14.
      15. ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 11, л. 5.
      16. ГИНС Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. 1918-1920 гг. Кн. 2. Харбин. 1921, с. 368-369; РОСС Н. Врангель в Крыму. Франкфурт н/М. 1982, с. 119, 121; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 308-309; КРИВОШЕИЙ К. А. А. В. Кривошеий. 1857-1921. Его значение в истории России начала XX века. Париж. 1973, с. 307-308; ГАРФ, ф. р-5913, оп. 1, д. 101, л. 97-102.
      17. ВИНОГРАДСКИЙ П.Н. Совет общественных деятелей в Москве, 1917- 1919гг.- На чужой стороне, Берлин-Прага, 1925, N 9; КОТЛЯРЕВСКИЙ С. А. Национальный центр в Москве в 1918г. - Там же, 1924, N 8; КАЗАНОВИЧ Б. Поездка из Добровольческой армии в "Красную Москву". - Архив русской революции. Т. VII. Берлин. 1922, с. 196-198; ГАРФ, ф.440, оп. 1, д. 34, л. 207, 281-282; ПОКРОВСКИЙ Г. Деникинщина. Год политики и экономики на Кубани. Берлин. 1923, с. 103; ГАРФ, ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 224-225, 241-243.
      18. ДУМБАДЗЕ Г. То, что способствовало нашему поражению в Сибири в гражданскую войну. - Вестник первопроходника, сентябрь 1962, N 24, с. 9-13.
      19. Алтайский кооператор, Барнаул, 1919, N 1/2; Томский кооператор, Томск, 1919, N 4; Трудовая Сибирь, Омск, 1919, N 1; Иртыш. Голос Сибирского казачьего войска, 2.IX.1919, N 35.
      20. БИЛИМОВИЧ А. Д. Деление Южной России на области. Ростов н/Д. 1919, с. 2-Ю; Временное Положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Ставрополь. 1919; Киевлянин, Киев, 5.IX.1919, N 13.
      21. ГАРФ. ф. р-5913, оп.1, д. 101, л. 97-102; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 218-219; ГАРФ, ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 138-139, 250; ф. 147, оп. 2, д. 17а, л. 35- 36, 480-481.
      22. Основные законы Всевеликого Войска Донского.-Донская летопись, N 1, 1923, с. 309- 310; Протоколы общих заседаний Кубанской Краевой Рады, N 66, с. 25-26; ГИНС Г. К. Ук. соч. Т. 2, с. 215-216; ГАРФ, ф. р-5881, оп. 2, д. 773, л. 450-451.
      23. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. V, с. 307-308.
      24. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч. с. 185-186; ФИЛИМОНОВ Б. Конец белого Приморья. Сан-Франциско. 1971, с. 54-55; ГАРФ, ф. 5194, оп. 1, д. 1, 3; Заря, Омск, 30.XI.1918, N 135.
      25. ФИЛИМОНОВ Б. Ук. соч., с. 51-52; Русская армия, Владивосток, 28 июня 1922, N 140; КИРДЕЦОВ Г. У ворот Петрограда (1919-1920гг.). Берлин. 1921, с. 229-231.
      26. Киевлянин, 11JC.1919, N 40; Родина, Харьков, 1.Х.1919, N 80.
      27. ГАРФ, ф. 115- южно-русская конференция по созданию "Союза государственных образований на юге России", г. Новочеркасск; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 203.
      28. СОКОЛОВ К. Н. Ук. соч., с. 282, 285; ВРАНГЕЛЬ П. Н. Записки. В кн.: Белое дело. Кн. VI. Берлин.1928, с. 44, 90.
      29. ПЕТРОВ П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. Воспоминания. Рига. 1930, с. 221-222; ГАРФ, ф. 193, оп.1, д. 42, л. 5-12; Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. Омск. 1919, N 16.
      30. ГАРФ, ф. 176, оп. 1, д. 5, л. 25; Заря, Омск, 19.Ш.1919, N 58; ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 51, л.23-23об.; ф. 439, оп. 1, д. 110, л. 108-108об., 115, 214-215об.; В Москву, Ростов н/Д., 21.Х.1919, N 5.
      31. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 222-223.
      32. ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 105, л. 11-15; БИЛИМОВИЧ А. Д. Революция, большевики и хозяйство России. Ростов н/Д. 1919, с. 14; ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 105, л. 19-20; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. V, с. 222-223; ГИНС Г. К. Ук. соч. Т. 2, с. 314-315; ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. Т. IV, с. 223-224.
      33. ГАРФ, ф. 6388, оп. 1, д. 1, л. 15-16; ф. 16, оп. 1, д. 9, л. 36-38; Вестник ВПСО, 18.1.1919, N 12; 25.1.1919, N 18; ДОБРОВОЛЬСКИЙ С. Борьба за возрождение России в Северной области. В кн.: Архив русской революции. Т. 3. Берлин. 1921, с. 93.
      34. РГВА, ф. 39456, оп. 1, д. 67, л. 1об.; д. 286, л. 15 об.-17; Донские ведомости, Новочеркасск, 29, 30 мая 1919г.; Земельный закон Всевеликого Войска Донского. Новочеркасск. 1919; Закон о земле в Кубанском крае, принятый Законодательной Радой 2 сентября 1919 г. Екатеринодар. 1919; ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 105, л. 3, 17-18об.
      35. ГАРФ, ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 238, 287.
      36. ВРАНГЕЛЬ П. Н. Ук. соч., с. 55-57; ГАРФ, ф. 355, оп. 1, д. За, л. 162-162об; д. 5, л. 66-66об.; РГВА, ф. 198, оп. 3, д. 577, л. 112; НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО Г. В. В Крыму при Врангеле. Берлин. 1922, с. 45-46.
      37. Крестьянский путь. Симферополь, 24 августа 1920, N 1; РГВА, ф. 39532, оп. 1, д. 8, л. 12; д. 10, л. 58; ВРАНГЕЛЬ П. Н. Ук. соч., с. 257-261; ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 110, л. 138-138 об.; Сельская жизнь. Ростов н/Д. 6.ХП.1919, N 5; Кубанский кооператор, Екатеринодар, 30.XI.1919, N 44-45.
      38. ГАРФ, ф. 439, оп.1, д. 110, л. 138об.; ф.449, оп. 1, д. 12, л. 274-279; Россия, Курск, 17.XI.1919; Голос Юга, Полтава, 22.IX.1919; ГАРФ, ф. 879, оп. 1, д. 42, л. 2-Зоб.
      39. Правительственный вестник, Омск, 26 июня 1919, N 169; Бюллетень кооперации юга России, Ростов н/Д, 15.XII.1919, N 3; НИКИФОРОВ Д. Производительность труда и задачи Добровольческой армии в рабочем вопросе. Харьков. 1919, с. 16-18; ГАРФ, ф. 161 - министерство труда, г. Омск; КОЗЛОВА С. А. Труд и охрана труда в Сибири при Колчаке. В кн.: Из прошлого Сибири. Омск. 1927, с. 70, 76.
      40. НИКИФОРОВ Д. Ук. соч., с. 18; ГАРФ, ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 2-3.
      41. Путь рабочего, Киев, 9.Х1.1919,N 58; Бюллетень Югпрофа, 1.Х. 1919, N 2; ЕФИМОВ А. Г. Ижевпы и воткинцы. Борьба с большевиками. 1918-20 гг. Сан- Франциско. 1974, с. 1-19.
      42. СИРИИ С. Н. Юго-Восток России. К проблеме его экономического возрождения. Берлин. 1922, с. 72-73; ГИНС Г. К. Ук. соч. Т. 2, с. 202-203; ГАРФ, ф. 199, on, 2, л. 2, 13-15.
      43. Голос Всероссийской власти. Гельсингфорс. Вып. 2. 1919, с. 5-7; КИРДЕЦОВ Г. Ук. соч., с. 213-214.
      44. ГАРФ, ф. 440, оп. 1, д. 34а, л. 12-13; ф. 446, оп. 2, д. 55, л. 17об.-18; д. 31, л. 199, 112-113; Казачье Терское войско. Пятигорск. 1919, с. 32-33.
      45. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч. T.V, с. 142; Киевлянин, 26.VIII.1919, N 1, 46; Голос Юга, Полтава, 8.VIII.1919, N 3.
      46. КРИВОШЕИЙ К. А. Ук. соч., с. 333; РОСС Н. Ук. соч., с. 252; РГВА, ф. 109, оп. 3, д. 214, л. 20, 34; ф. 40417, оп. 1, д. 34, л. 1; ф. 59536, оп. 1, д. 3, л. 105, 315; МАКЕЕВ А. С. Бог войны-Барон Унгерн. Шанхай. 1934; СЕРЕБРЕННИКОВ И. И. Великий отход. Рассеяние по Азии белых русских армий. 1919-1923 гг. Харбин. 1936, с. 83-88; ВИШНЕВСКИЙ Е. К. Аргонавты белой мечты. Харбин. 1933, с. 91-92.
      47. История гражданской войны в СССР. Т. 4, с. 196; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 2. М. 1961, с. 9, 425; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 670, л. 16-17; MAYNARD C.-M. The Murmansk Venture. Lnd. 1928, p. 12; Собрание узаконений и распоряжений Верховного управления и Временного правительства Северной области, 1919, N 1, с. 7; ГИНС Г. К. Ук. соч., с. 53-54, 67, 90; GILBERT М. Winston S. Churchill. Vol. 4. 1916-1922. Lnd. 1975, p. 229-230.
      48. МАРГУЛИЕС М. С. Год интервенции. Т. 2. Берлин. 1923, с. 67; ДИОНЕО (Шкловский). Англия после войны. Прага. 1924, с. 57; GILBERT М. Ор. cit., р. 383, 367-369.
      49. ВРАНГЕЛЬ П. Н. Ук. соч., с. 13-14; АСТРОВ Н. И. Ясское совещание. - Голос минувшего на чужой стороне, 1926, N 3/XVI, с. 39-77.
      50. ЛУКОМСКИЙ А. С. Воспоминания. Т. 2. Берлин. 1922, с. 331-332; ЗВЕГИНЦЕВ В. В. Кавалергарды в Великую войну и гражданскую. Т. III. 1916- 1920 гг. Париж. 1966, с. 149, 151; МАЛЕЦ Г. Доклад члена Русского народного совета Прикарпатской Руси. К кн.: Белый архив. Т. 1. Париж. 1926, с. 163-176.
    • Харлампий Васильевич Ермаков
      By Saygo
      Козлов А. И. Харлампий Васильевич Ермаков // Вопросы истории. - 2001. - № 4. - С. 84-97.