Sign in to follow this  
Followers 0

Огнетов И. А. Ле Зуан: политическая биография

   (0 reviews)

Saygo

Ань Ба ("Третий") - под таким именем Ле Зуана знали подпольщики в годы борьбы вьетнамского народа против колониального господства в 30-е-40-е годы прошлого века. Так его называли партизаны и подпольщики Южного Вьетнама в годы войны Сопротивления против французских колонизаторов 1945 - 1954 гг. Этим именем он подписывал письма руководителям освободительной борьбы на юге Вьетнама в годы второго Сопротивления - труднейшей и героической войны против агрессии США и борьбы за освобождение Южного Вьетнама и воссоединение страны (1964 - 1975 гг.). Так обращались к нему ближайшие сотрудники. В нем не было ни капли "вождизма" и ни малейшего штришка напускной "простоты", чем подчас грешат иные люди, вознесенные к вершинам власти. Он был по-настоящему прост и естественен при официальных и неофициальных контактах и беседах с высокими руководителями нашего государства, и с теми, кто встречался с ним в повседневной жизни.

Профессиональный революционер, ученик и соратник Президента Хо Ши Мина, Ле Зуан прошел путь от рядового патриота-подпольщика до Первого, а затем - Генерального секретаря Центрального Комитета правящей во Вьетнаме Партии трудящихся (с 1976 г. Коммунистической партии Вьетнама), вырос до признанного политика-мыслителя, организатора и стратега национально-освободительного движения во Вьетнаме и Индокитае. Рассказать о жизни и деятельности человека такого масштаба - значит, по сути дела, попытаться поднять целый пласт в истории его народа, его страны, тем более, если это наиболее яркие страницы этой истории.

Ле Зуан родился 7 апреля 1907 г. в деревне Хау Киен, волости (общины) Тиеу Тхань, уезда Чьеу Фонг, провинции Куангчи (Центральный Вьетнам), как отмечают его биографы, "в трудовой семье, хранящей патриотические традиции". Десятилетия спустя, Ле Зуан с большой теплотой вспоминал жизнь в родительском доме в детские и отроческие годы: как "варили батат, готовили зеленый чай и созывали весь хутор на трапезу. Все хуторяне жили как бы под одной крышей"1.

Земляки из провинции Куангчи вспоминают, что, окончив обучение в уездной школе, он поступил в Национальное училище в столице "государства Аннам" - Хюэ. Однако, проучившись там полгода, Ле Зуан оставил училище и в середине 1920-х годов поступил на службу в железнодорожную компанию в Дананге на должность секретаря2.

Еще в годы учебы у Ле Зуана проявился интерес к истории освободительного движения своего народа. Он восхищался, как и другие вьетнамцы-патриоты, деятельностью революционных демократов-просветителей рубежа XIX-XX вв. Фан Бой Тяу и Фан Тю Чиня, но не верил, что пропагандируемый ими реформистский путь может привести к национальному освобождению. Патриотизм юноши нашел выход в его участии в требованиях к колониальным властям амнистировать Фан Бой Тяу, арестованного в 1925 г. в Дананге за участие в работе Общества взаимопомощи, занимавшегося просветительской деятельностью.

Le_Duan.jpg

Уже тогда друзья замечали склонность юноши к тщательному обдумыванию каждого заметного события или факта. Впоследствии он вспоминал: "Я с детства был любознательным, и если мне что-то было непонятно, я тут же спрашивал: "Почему?" Мне очень хотелось докопаться до корней, до основания каждой вещи, и я не принимал за истину ничего, что мне говорили, пока сам не доходил до нее"3. Любовь к чтению, к расширению круга знаний Ле Зуан пронес через всю жизнь. Его ближайшие сотрудники вспоминают, что, будучи Генеральным секретарем ЦК КПВ, он никогда не оставлял без внимания опубликованные во вьетнамской печати теоретические статьи, особенно по вопросам экономики и социалистической революции. Ань Ба изучал "Полную энциклопедию" во французском издании, которую ему по частям присылал глава вьетнамской делегации на переговорах в Париже Суан Тхюи, "Логику" Гегеля в переводе на французский язык. Он знал буддийскую и христианскую религиозную литературу4. Я помню, как однажды, приехав на отдых в Советский Союз, он попросил найти ему "Коран" в переводе на французский язык. Ле Зуан неоднократно повторял, что для работы с верующими надо хорошо знать их догматы и обряды.

В конце 20-х годов прошлого века он получил должность служащего в Управлении железных дорог Северного Вьетнама. Молодой человек вступал в самостоятельную жизнь, когда в северной части Вьетнама начало развертываться рабочее движение, росло число стачек и стихийных выступлений трудящихся. Служба в Управлении, знакомство с методами колониальной эксплуатации, общение с рабочими железнодорожниками укрепляли патриотические чувства, заставляли глубже задуматься о том, что и как надо делать, чтобы освободить свой народ.

Путь политического возмужания Ле Зуана в те годы - это путь большинства вьетнамских революционеров 20 - 30-х годов XX в., когда все попытки "далеких от народа" организаций и групп мелкобуржуазных интеллигентов-патриотов выступить под лозунгом национальной независимости были подавлены колониальными властями. Наиболее активная и ищущая часть прогрессивной вьетнамской молодежи искала новые направления борьбы за национальное освобождение. Много лет позднее первый президент независимого Вьетнама Хо Ши Мин писал: "Сначала именно мой патриотизм, а отнюдь не коммунизм, привели меня к Ленину, к Коммунистическому Интернационалу"5. Это откровение "первого вьетнамского коммуниста" в нашей литературе справедливо рассматривалось, как одно из доказательств того, что в XX в. истинный патриот в колониальной стране, вступая в борьбу за национальное освобождение, неизменно должен придти "к Ленину, к Коммунистическому Интернационалу". Однако к этому следовало бы добавить, что идеи коммунизма и интернационализма воспринимались во Вьетнаме через призму патриотизма. Патриотизм на протяжении долгих лет освободительной борьбы вьетнамского народа оставался одним из основных, если не самым главным фактором, обеспечившим его победу.

В 1927 г. было создано подпольное "Товарищество вьетнамской революционной молодежи" - первая во Вьетнаме марксистская организация, действовавшая в подполье. Члены "Товарищества" еще "не обладали широкими знаниями марксистско-ленинской теории" и не имели опыта, им все же удавалось "успешно вести борьбу против шовинистических и реформистских воззрений буржуазии и мелкой буржуазии"6. В 1928 г. Ле Зуан стал членом "Товарищества". Конечно же, в колониальном Вьетнаме не были секретом события в Китае. Члены "Товарищества" живо обсуждали перипетии революционных процессов в обществе северного соседа. Юношеский романтизм однажды даже побудил Ле Зуана и одного из его тогдашних друзей сесть в поезд и поехать в Донгданг - железнодорожную станцию на границе с Китаем и "хотя бы издали взглянуть" на страну, где кипела революция.

В начале 1930 г. на нелегальном съезде представителей коммунистических групп Вьетнама, состоявшемся в Макао, была создана Коммунистическая партия Индокитая (КПИК) и Ле Зуан стал одним из первых ее членов.

Основные вехи политического курса КПИК были намечены в "Программе буржуазно-демократической революции", написанной Генеральным секретарем ЦК КПИК Чан Фу, обосновывавшей слияние в двух потоках классовой борьбы и национально-освободительного движения, а также создание союза рабочего класса и крестьянства. Вокруг этого документа разгорелись горячие споры, в которых Ле Зуан решительно отстаивал позицию Чан Фу. В распространении идей этого документа не только среди членов партии, но и среди сочувствующих самое активное участие принимал Ле Зуан, которому в 1931 г. товарищи-подпольщики доверили работу в весьма важном Комитете по пропаганде и воспитанию в Северном Вьетнаме.

После подавления массового движения по созданию Советов в провинциях Нгеан и Хатинь (1930 - 1931 гг.) колониальная полиция развернула террор во всем Вьетнаме. Организации Компартии Индокитая на севере страны, не накопившие еще опыта подпольной работы, были разгромлены. Погиб Чан Фу. Ле Зуан был схвачен в Хайфоне и приговорен к 20 годам тюремного заключения. Его переводили из одной каторжной тюрьмы в другую: из Ханоя в джунгли Шонла, оттуда на остров Кондао (Пуло-Кондор) в Южно-Китайском море.

Те, кто был вместе с Ле Зуаном в тюрьмах, вспоминают, что он горячо спорил с любителями рассуждать абстрактно. А дискуссии в каторжных тюрьмах 30-х годов XX в. разгорались чаще всего между националистами и интернационалистами. Вместе с товарищами-коммунистами он возглавлял борьбу узников против жестокого тюремного режима и налаживал организацию политучебы среди заключенных.

В 1936 г. массовые выступления в стране и политика Народного фронта во Франции заставили колониальные власти Индокитая объявить амнистию политическим заключенным. Среди тех, кто вышел на свободу, был и Ле Зуан. Он сразу же включился в революционную деятельность в провинции Чунгбо Центрального Вьетнама. Являясь с 1937 г. секретарем партийного комитета Чунгбо, он вел активную работу по восстановлению разгромленных колониальными властями в 1931 - 1932 гг. партийных ячеек и по созданию Демократического фронта Индокитая в целях собирания сил народа на борьбу против колонизаторов, против угрозы фашизма и войны. Ле Зуан жил в столичном городе "государства Аннам" Хюэ под видом хозяина книжного магазина "Тхуан Хоа". В рамках, допущенных властями, магазин постепенно стал местом легального распространения революционных материалов и брошюр. Одновременно ему приходилось часто ездить по провинциям, вплоть до самых глухих районов, чтобы лично возрождать партийные ячейки, вовлекать в партийные ряды людей, налаживать подготовку профессиональных подпольщиков. Обстановка вынуждала заниматься и решением других, далеких от политики и идеологии вопросов. Для работы были нужны финансовые средства, и секретарь партийного комитета Чунгбо призывал коммунистов сельских районов заниматься разведением овощей, фруктов, риса, чтобы продавать их, а вырученные деньги вносить в фонд парткома. В городах в этих же целях создавались кустарные мастерские или маленькие ресторанчики7.

В 1939 г. после падения правительства Народного фронта во Франции ситуация резко изменилась и пришлось внести изменения в направлении революционной освободительной борьбы во Вьетнаме. Была поставлена задача, используя результаты движения за создание Демократического фронта Индокитая в 1936 - 1939 гг., развернуть массовое движение за организацию более широкого Антиимпериалистического фронта Индокитая. Такой поворот отвечал серьезным изменениям, произошедшим на мировой арене в те годы, но и требовал внесения корректив в практические действия нелегальных ячеек и полулегальных прогрессивных организаций в тогдашнем Вьетнаме. Имеющиеся материалы свидетельствуют о том, что встал, например, вопрос о том, как поступать с лозунгами аграрной революции, которые выдвигались в ходе движения за создание Демократического фронта Индокитая. Ле Зуан, ставший к тому времени членом Постоянного комитета ЦК КПИК, решительно выступил в поддержку предложения о временном снятии в сложившейся обстановке лозунга проведения аграрной реформы, поскольку такое требование могло бы стать препятствием для организации по-настоящему широкого единого национального Антиимпериалистического фронта.

В 1940 г. французская колониальная полиция подавила попытку восстания в Южном Вьетнаме. Руководители КПИК были схвачены и преданы суду. Ле Зуана арестовали в Сайгоне и приговорили к 10 годам каторжной тюрьмы на острове Кондао. Проявляя непоколебимую уверенность в правоте своего дела и упорство политзаключенные-коммунисты на Кондао в условиях каторжной тюрьмы создали организацию по повышению уровня политических знаний. Тайно добывались с воли брошюры и статьи, как правило, на французском языке. "Преподавателя" выбирали сами политзаключенные. Если кто-то хорошо разбирался в той или иной проблеме, он ее и преподавал. Много сил этой работе отдавал Ань То - будущий премьер-министр правительства ДРВ (с 1976 г. - Социалистическая Республика Вьетнам) Фам Ван Донг, хорошо владевший французским языком. В частности, он помог Ань Ба, который был и учеником, и преподавателем, овладеть французским языком и ознакомиться с "Капиталом" К. Маркса.

В 1940 г. Япония оккупировала Индокитай. Французские гарнизоны за редким исключением не оказали сопротивления, и оккупанты оставили на местах (до марта 1945 г.) французскую колониальную администрацию, заставив ее служить интересам Японии. Во Вьетнаме начался новый этап освободительной борьбы. В мае 1941 г. по инициативе коммунистов был создан Единый национальный фронт Вьетнама - Вьет Минь, который организовал и возглавил борьбу народа в самых различных формах, вплоть до партизанской войны в джунглях, против двойного японо-французского господства. Начали создаваться первые опорные базы и вооруженные отряды. В декабре 1944 г. из партизанских групп, отрядов самообороны и народного ополчения был сформирован первый отряд Вьетнамской освободительной армии - позже Вьетнамской Народной Армии (ВНА).

История свидетельствует: именно коммунисты сумели выдвинуть общенациональную идею, гибко сочетать ее с требованиями о проведении демократических преобразований и на этой основе сплотить различные слои населения в единый фронт, способный завоевать и отстоять независимость, восстановить единство вьетнамского государства. Идея единого национального фронта оставалась цементирующей вьетнамское общество на всем протяжении десятилетий борьбы за освобождение и воссоединение страны.

В августе 1945 г. фронт Вьет Минь, пользуясь тем, что Япония терпела поражения на всех фронтах, призвал народ Вьетнама к восстанию. 19 августа в Ханое восставшее население взяло власть. В течение нескольких дней выходившие из подполья комитеты Вьет Миня при полной поддержке населения на местах установили новую, народную власть по всей стране. 2 сентября 1945 г. в Ханое было провозглашено создание Демократической Республики Вьетнам - единого независимого государства на Индокитайском полуострове.

Августовская революция во Вьетнаме была одной из самых бескровных революций в истории XX в. Это объясняется своеобразием ситуации, сложившейся в Индокитае к концу Второй мировой войны. Французские колониальные власти прекратили существование в марте 1945 г., и командование японских войск в Индокитае, понимая безвыходность положения, предпочло дать приказ гарнизонам не выходить из казарм, а сохранявшийся и французами, и японцами в Центральном Вьетнаме император "независимого государства Аннам" Бао Дай отрекся от престола. Это своеобразие момента отмечено и в "Декларации независимости" Вьетнама: "Французы бежали, японцы капитулировали, император Бао Дай отрекся от престола. Наш народ разбил цепи колониального рабства, сковывавшие его в течение почти столетие, и создал независимый Вьетнам. Наш народ в то же время сверг монархический режим, существовавший десятки веков, установил республиканский демократический строй"8.

Ле Зуан и другие вьетнамские революционеры возвратились с каторги в Сайгон после Августовской революции 1945 г. Еще на Кондао, когда часть политзаключенных, узнавших о народном восстании в стране, была склонна считать, что революция уже полностью победила, Ле Зуан решительно выступил против чрезмерного оптимизма. Он убеждал товарищей в необходимости смотреть дальше, понимать, что впереди предстоит решать великое множество самых разнообразных больших и малых задач, не исключая и того, что придется взяться за оружие, защищая свою независимость9. Это предвидение быстро подтвердилось. Французские воинские подразделения высадились в сайгонском порту практически сразу же после провозглашения Демократической Республики Вьетнам и приступили к ликвидации только что созданных органов народной власти. Народ Южного Вьетнама был вынужден начать вооруженное сопротивление.

С 23 сентября 1945 г. по 10 июля 1954 г. кадровые работники, бойцы и население Южного Вьетнама 3323 дня, полных трудностей, жертв и героизма, вели войну, о которой Хо Ши Мин сказал: "Намбо (Южный Вьетнам. - И. О.) поистине достойно названия Бронзового бастиона Отечества, стойко противостоящего французским колонизаторам, вмешательству США и группке вьетнамских предателей, продающих страну. Ведя тяжелую борьбу, кадровые работники, бойцы и население Южного Вьетнама активно наращивают свою решимость, и чем больше испытания, тем сильнее они проявляют свою твердость и несгибаемый характер"10.

Ле Зуан пробыл на Юге недолго. В 1946 г. он был вызван в Ханой. В столице, которая еще не была захвачена французами, Ле Зуан впервые встретился с Хо Ши Мином. Ле Зуан решительно поддержал Хо Ши Мина по вопросу о важности укрепления союза рабочего класса и крестьянства. Он согласился с мнением товарищей с Севера, что для сохранения независимости надо идти на переговоры с Францией и постараться получить от них максимально возможную пользу для ДРВ. В то же время он полагал, что опасность войны возрастает, поскольку колонизаторы никогда не согласятся потерять свою самую большую колонию. Высадка французских войск на Севере означает подготовку к распространению войны на территорию всей страны.

К концу 1946 г. положение во Вьетнаме осложнилось. Всячески затягивая переговоры с ДРВ об урегулировании отношений между двумя государствами, правительство Франции усиленно наращивало военные силы в Индокитае, преследуя одну цель: восстановить свое господство на полуострове. В северной части Вьетнама народная власть ценою огромных усилий смогла выиграть время, а на Юге развертывалась партизанская война.

В конце 1946 г. Ле Зуан вернулся в Намбо и наладил руководство разгорающимся там сопротивлением. Основой для объединения патриотических сил в условиях начавшейся оккупации страны была программа фронта Вьет Минь. Однако среди патриотов, действовавших легально и нелегально, не было организационного единства. По политическим мотивам либо из-за индивидуализма и местничества, проявлявшихся в периферийных организациях, возникла несогласованность их действий. Такое положение стало возможным вследствие неудачной попытки восстания в Намбо в 1940 г., когда колонизаторы развернули террор против Компартии Индокитая. Много членов партии и сочувствующих ей людей было уничтожено, брошено в тюрьмы, сослано под надзор полиции или были вынуждены уйти в глубокое подполье, по существу - прекратить всякую деятельность.

Война Сопротивления требовала проведения активной и целенаправленной политической работы и создания четко организованных вооруженных сил, и, прежде всего установления дисциплины. Этого можно было добиться только на основе прочного единства освободительных сил по всей вертикали - от деревень и городских кварталов до всего Южного Вьетнама в целом. Потребовались недели и месяцы, усилия многих активистов, чтобы наладить основы базы Сопротивления в сельских районах. Ле Зуан выступил с инициативой проведения первого в истории освободительного движения на Юге съезда представителей всех партийных организаций и военного командования Намбо. Съезд состоялся в 1948 г. в освобожденном районе Донг Тхап Мыой. В нем приняли участие делегаты от всех провинций от обоих комитетов, а также армейские делегаты.

Главным итогом съезда было восстановление единой организационной структуры партийных ячеек Юга. Создавались реальные возможности для упорядочения и активизации работы по укреплению позиций Вьет Миня во влиятельных на Юге конфессиях и политико-религиозных сектах, в кругах южновьетнамской интеллигенции. Организационное и идейное единство стало основой единых вооруженных сил, объединения службы безопасности и консолидации общественных движений, способствовало созданию новой атмосферы в освободительном движении на юге Вьетнама. Преодоление разобщенности революционных сил Южного Вьетнама почти совпало с важным решением КПИК. Коммунистическая партия Индокитая в целях обеспечения широкого национального единства официально объявила о самороспуске, перейдя на практике к подпольной деятельности. Одновременно было заявлено, что во Вьетнаме организуется "Общество по изучению марксизма".

О растущем авторитете Ле Зуана среди участников демократического движения в Южном и Центральном Вьетнаме говорит отзыв о нем прогрессивных интеллигентов: "Он светит, как двести свечей". После победы во Вьетбаке (в северной части страны) в 1947 г. Ле Зуан поставил задачу подпольщикам Сайгона и его огромного пригорода Тьолона: "Не допустить, чтобы французские колонизаторы превратили Сайгон-Тьолон в место, поставляющее живую силу и имущество, в основной склад войны во Вьетнаме и Индокитае". Одновременно нам надо было "сделать все, чтобы превратить Сайгон-Тьолон в надежную тыловую базу длительной войны Сопротивления в Южном Вьетнаме"11. Это внесло важный вклад в более четкое согласование борьбы в южных областях Вьетнама с действиями центральных органов народной власти, находящимися в освобожденном районе в джунглях Северного Вьетнама.

Осенью 1950 г. Ле Зуан подготовил документ, в котором изложил соображения по ряду крупных проблем революционного движения во Вьетнаме: о союзе рабочего класса и крестьянства в войне Сопротивления, о стабилизации положения в освобожденных районах, являющихся тылом освободительной войны. Он проанализировал связи между задачами антиимпериалистической и антифеодальной борьбы в военных условиях, высказался за проведение серьезных аграрных преобразований: "Что касается крестьянства, то необходимо выработать реально связанный с их жизнью подход, надо иметь ясное и точное представление об уровне их национального самосознания, добиваться, чтобы высокое и великое дело привлекало их сердца... В течение пяти лет войны Сопротивления со всеми ее трудностями и жестокостями крестьяне шли под руководством класса пролетариев с прочной верой в него". Вместе с тем Ле Зуан признавал: "Мы еще не до конца понимаем крестьян, еще не до конца осознали эти особые условия, а поэтому в своей работе мы используем еще не все возможности для мобилизации крестьянства на участие в войне Сопротивления за спасение страны"12. Одновременно проводилась мысль о необходимости проявления осмотрительности и такта, об обязательном учете местных условий при осуществлении аграрных преобразований, чтобы не нанести ущерба политике единого национального фронта.

В 1951 г. на II съезде партии Ле Зуан был избран членом Центрального Комитета и Политбюро ЦК Партии трудящихся Вьетнама (ПТВ). В этом качестве он подготовил "Доклад о положении в Южном Вьетнаме с начала всенародной войны Сопротивления до начала 1952 г." и представил его на рассмотрение ЦК партии. В 1952 г. по решению ЦК ПТВ он выехал на Север. Переход Ле Зуана был организован в сезон дождей 1952 г. и стал долгим и трудным, потому что значительная часть пути пролегала в горных и лесистых местах оккупированных колонизаторами районов. Во Вьетбак Ле Зуан и его сопровождавшие прибыли в конце 1952 г. Весь переход занял несколько недель.

В 1953 г. Ле Зуан совершил первую зарубежную поездку на отдых и лечение в Китай. Ознакомление с жизнью этой великой страны, особенно с ее историческим и культурным наследием, побуждало его делать сравнения с историей своей родины, убеждало в необходимости развивать ее духовные и культурные традиции.

В Китае Ле Зуана принял Лю Шаоци, который в ходе беседы высказал несколько соображений о положении в Южном Вьетнаме как о месте, где революционная борьба "ведется из засады", т.е. не поднимается выше мелких диверсионных актов. Возражая против такой оценки, Ле Зуан ответил, что в Южном Вьетнаме есть такие вооруженные силы, которые сражаются повсюду, в том числе и в самом Сайгоне. По возвращении Хо Ши Мин поинтересовался его впечатлениями о поездке. Ле Зуан заметил, что, по его мнению, вьетнамский народ по революционности, патриотизму, стремлению к свободе, боевому духу и глубине традиций ничуть не уступает китайскому народу.

В конце 1953 г. Ле Зуан возвратился на Юг, а в 1954 г произошли события, в корне изменившие положение во Вьетнаме. В январе - феврале в Берлине состоялось совещание министров иностранных дел СССР, США, Великобритании и Франции, рассмотревшее ряд актуальных международных проблем. Участники совещания рассмотрели предложение советской делегации о возможности созыва нового совещания в Женеве министров иностранных дел уже не четырех, а пяти держав - с участием КНР, на котором надлежало рассмотреть вопросы о заключении мира в Корее и о прекращении войны в Индокитае.

Женевское совещание состоялось 26 апреля - 21 июля 1954 г. для рассмотрения вопросов о мирном урегулировании в Корее и восстановлении мира в Индокитае. К дискуссии по вьетнамскому вопросу участники совещания приступили 8 мая в тот момент, когда во Вьетнаме потерпел полное поражение французский экспедиционный корпус при Дьен Бьенфу. Этот военный и моральный успех борющегося Вьетнама значительно укрепил позиции ДРВ на совещании.

Женевские соглашения, заключенные в июле 1954 г., включали целый комплекс тесно связанных друг с другом документов, создававших систему урегулирования военных и политических аспектов конфликта в Индокитае. Вьетнам был временно разделен военной демаркационной линией по 17-й параллели, которая не могла быть истолкована как "являющаяся в какой-либо мере политической или территориальной границей".

В Заключительной декларации совещания указывалось на то, что для урегулирования политических проблем во Вьетнаме на основе уважения принципов его независимости, единства и территориальной целостности, в течение июля 1956 г. должны быть проведены всеобщие свободные выборы под наблюдением Международной комиссии.

В порядке осуществления предписания Женевских соглашений о перегруппировке войск сторон Ле Зуан в присутствии представителей Международной контрольной комиссии поднялся на борт судна, осуществлявшего перевозку на Север подразделений Вьетнамской Народной Армии, но ночью тайно возвратился на берег. Новая обстановка требовала новых форм работы и перестройки организационной деятельности на Юге на всех уровнях - от руководства до низовых организаций. Находившиеся здесь части регулярной армии были передислоцированы на Север, но остались местные вооруженные формирования, партизанские отряды, ушли в подполье партийные ячейки и организации фронта Вьет Минь. Ле Зуан вел работу в партизанских зонах и освобожденных районах, перемещаясь по провинциям в дельте Меконга. Первые месяцы он находился в провинции Баклиеу. В середине 1956 г. нелегально переехал в Сайгон, где находился довольно долгое время, из Сайгона в начале 1957 г. тайно посещал Далат, оказывая помощь в налаживании подпольных организаций в этих городах.

Общая стратегическая линия борьбы на Юге после заключения Женевских соглашений сводилась к следующему: превратить деревню в базу для развертывания борьбы, а в городе сосредоточить усилия для проведении агитации; разоблачать противника, не желающего проводить действительно свободные выборы. В этих целях подпольщики распределялись для работы по трем направлениям: первая группа организует выступления общественности с требованием выполнения Женевских соглашений; вторая изучает возможности развития политической борьбы; третья занимается налаживанием нелегальных связей.

Глубокое знание реальной обстановки в разных районах Юга, проведение совещаний кадровых работников и встреч на местах, на которых высказывались оценки положения и перспектив освободительного движения в 1954 - 1956 гг., дали Ле Зуану богатый материал для обобщения опыта борьбы на Юге. Он был одним из первых политических лидеров Вьетнама, кто понял, что политическая и дипломатическая борьба за выполнение Женевских соглашений, которую вела ДРВ, и требования сайгонским властям, выдвигаемые прогрессивными силами Юга, не остановят нарастающих репрессий против бывших участников Сопротивления, физического уничтожения коммунистов в Южном Вьетнаме. Ле Зуан не мог также не видеть, что в результате кампаний по "умиротворению" сельских районов равнины, создания "стратегических деревень" сокращаются прежние освобожденные зоны. Что касается городского населения, то наряду с методами запугивания и террора власти при экономической помощи США не жалели усилий, внедряя в городах "новый образ жизни", закладывали основы для создания на Юге аполитичного общества потребления, обращая при этом особое внимание на молодежь.

Свои соображения о перспективах развития революции на Юге Ле Зуан изложил в документе, который написал на конспиративной квартире в Сайгоне осенью 1956 г. и назвал "Тезисы о революции в Южном Вьетнаме". В "Тезисах" обосновывалось, что для победы революции и достижения ее главной цели - захвата власти на Юге нет иного пути, кроме революционного насилия. В начальный период политическая борьба имеет главенствующее значение, а вооруженная борьба представляет собою средство для захвата шаг за шагом власти в сельских районах. Анализ политики и планов американского правительства во Вьетнаме в целом и в Южном Вьетнаме, в частности, привел автора "Тезисов" к выводу, что развитие обстановки приведет к такому этапу, когда вооруженная борьба на Юге будет играть решающую роль. Этот вывод "не совпадал" с проводимой в то время странами социализма, прежде всего СССР, линии на "мирное соревнование двух систем", поэтому и в Ханое был принят далеко не фазу13. Однако усиливающиеся военно-террористические мероприятия сайгонских властей по подавлению патриотических выступлений, их открытый отказ от выполнения Женевских соглашений, особенно, в части, касающейся подготовки к проведению всеобщих выборов в целях воссоединения страны, подтвердили правильность выводов, содержащихся в "Тезисах". Это нашло отражение в решениях 15-го пленума ЦК партии (второго созыва) о революции в Южном Вьетнаме, которые легли в основу самой великой в истории вьетнамского народа освободительной борьбы.

Была выработана концепция трех стратегических зон: равнинных и горных районов и городов; трех форм вооруженных сил: партизанских отрядов, местных формирований и регулярных войск; гибкого сочетания форм политической и вооруженной борьбы. Красной нитью проходило требование тесной координации действий во всех трех зонах всех трех видов вооруженных сил с использованием в соответствии с местными условиями и вооруженной, и политической борьбы. Эту концепцию или конкретные ее аспекты Ле Зуан неоднократно излагал и конкретизировал в своих письмах руководителям освободительной борьбы на Юге, направленных в 1961 - 1975 гг., выступая как признанный стратег войны Сопротивления.

В Ханое пришли к твердому убеждению о необходимости решения проблемы освобождения Юга и воссоединения страны самими вьетнамцами, и решать ее они должны такими методами и средствами, которые сами определят, какие бы советы и рекомендации им ни давали друзья.

Игнорируя Женевские соглашения, сайгонские власти развернули настоящую охоту за руководителем освободительного движения в Намбо. Поэтому в Ханое стали искать возможность возвращения Ле Зуана нелегальным путем с Юга на Север. Южновьетнамские подпольщики предложили план сложного, но наиболее безопасного ухода Ле Зуана. Реализация этого плана требовала значительного времени, поэтому и подготовка перехода и сам переход заняли несколько месяцев: из Сайгона в Камбоджу, оттуда по морю на торговом суденышке английской компании в Южный Китай, а из Гуаньчжоу - в Ханой. Это произошло в 1957 г.

Ле Зуан приступал к работе на Севере в качестве ближайшего сотрудника Хо Ши Мина в сложное для демократического Вьетнама время перехода от войны к миру. Задачи по восстановлению нормальной жизни на Севере страны были огромны. От сроков и эффективности их решения зависело и выполнение главной задачи - воссоединения страны. Требовались немалые материальные и финансовые средства, а у народной власти их не было. Руководители экономических министерств и ведомств не имели опыта хозяйственного строительства.

Большую роль в создании материально-технической базы нового общества в Северном Вьетнаме сыграла помощь социалистических стран. Но процесс сотрудничества ДРВ с социалистическими странами только начинался и не был свободен от ошибок и недочетов. В частности, это касалось использования опыта социально-экономических преобразований и социалистического строительства в Советском Союзе и Китае. Стремление быстрее решить стоящие перед страной проблемы, "горячность", о недопустимости которой еще в годы войны предупреждал Хо Ши Мин, некритическое отношение к рекомендациям китайских советников привели к серьезным ошибкам на завершающей стадии аграрной реформы, вызвавшим крестьянские выступления в некоторых районах. В 1956 г. ЦК ПТВ был вынужден принять специальное решение, осуждающее "слепое и безоглядное" копирование опыта братских стран и партий в условиях Вьетнама. Последовали и серьезные изменения в высшем партийном руководстве. Обязанности Генерального секретаря Центрального Комитета были возложены на Председателя партии Хо Ши Мина, фактически же их исполнял Ле Зуан.

На Ш съезде партии в сентябре 1960 г. Ле Зуан выступил с политическим отчетом, в котором определялось стратегическое направление, включающее осуществление социалистических преобразований на Севере и завершение национально-демократической революции на Юге, сочетание революций в обеих зонах для завершения национального освобождения и осуществления воссоединения страны. На этом съезде Ле Зуан был избран Первым секретарем ЦК ПТВ.

Последующие полтора десятилетия стали для вьетнамского народа периодом самых тяжелых испытаний и славных свершений в его истории. В годы второй войны Сопротивления иностранной агрессии был развит широко известный лозунг, провозглашенный Хо Ши Мином еще в годы первого Сопротивления (1946 - 1954 гг.): "Вьетнам един, вьетнамский народ един!" Теперь речь шла уже не просто о поддержке северянами революционной борьбы южан, а о тесной практической связи Севера и Юга по принципу: Южный Вьетнам - большой фронт, Северный Вьетнам - большой тыл. Эта концепция стала повседневной реальностью после того, как США начали необъявленную воздушную войну против Северного Вьетнама.

В конце 1959 - начале 1960 г. в различных районах Южного и Центрального Вьетнама вспыхнули местные восстания, которые выросли в настоящую партизанскую войну, сочетавшуюся с выступлениями городских масс и широко использовавшую как вооруженные, так и политические формы борьбы. К концу 1963 г. она привела к падению власти Нго Динь Зьема в Сайгоне и к провалу проводимой США стратегии "особой войны". Относительной стабильности политической власти на юге Вьетнама пришел конец. Настал период крайней неустойчивости, чехарды "кабинетов", милитаризации всей жизни. Началась "особая" война Вашингтона в Южном Вьетнаме, ей противостояли силы народного сопротивления, ведомые созданным в декабре 1960 г. Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ).

Используя три вида вооруженных сил: регулярные армейские подразделения, местные воинские формирования и партизанские отряды, сочетая политическую работу и вооруженную борьбу в трех стратегических направлениях: в сельских областях равнины, горных районах и в городах, НФОЮВ постепенно расширял освобожденные зоны. К середине 1964 г. под его контролем находилось уже две трети территории Юга с населением в 10 млн. человек (из общего 15-миллионного населения Южного Вьетнама)14. Так на практике подтверждались выводы, сделанные Ле Зуаном в "Тезисах о революции в Южном Вьетнаме".

В своей борьбе НФОЮВ, патриоты Юга пользовались всесторонней поддержкой и помощью соотечественников Северного Вьетнама, опиравшихся на сотрудничество стран социалистического содружества, прежде всего СССР и КНР. По данным МИД СССР, Советский Союз в 1961 - 1965 гг. передал НФОЮВ (через ДРВ) в виде безвозмездной помощи 130 безоткатных орудий и минометов, 1400 пулеметов, 54500 единиц стрелкового оружия и боеприпасы к ним. Примерно до 1965 г. поставлялось преимущественно трофейное немецкое вооружение, сохранявшееся со времен Великой Отечественной войны15.

3 сентября 1969 г. скончался первый президент демократического Вьетнама Хо Ши Мин. На траурной церемонии прощания с ним Первый секретарь ЦК ПТВ Ле Зуан говорил: "Прощаясь с ним, мы клянемся: всегда высоко держать знамя национальной независимости, знамя решительной борьбы за победу над американским агрессором, освободить Юг, защитить Север, воссоединить страну, чтобы претворить в жизнь его мечту. Прощаясь с ним, мы клянемся: отдать все силы продолжению борьбы во имя осуществления благородных социалистических и коммунистических идеалов, которые он оставил рабочему классу и нашему народу, чтобы сделать нашу страну процветающей и принести счастье народу"16. Выполнению этой клятвы Ле Зуан отдал всю оставшуюся жизнь.

В 1969 г. в газете "Нян Зан" была опубликована большая теоретическая статья Ле Зуана "Под славным знаменем партии за независимость, свободу и социализм, вперед, к новым победам". В статье в доступной для каждого вьетнамца форме разъяснялись не только насущные общенациональные проблемы, но и смысл участия каждого патриота в их решении.

Эта статья, как и его известные письма на Юг, позволяет судить о том, с какой скрупулезностью Ле Зуан следил за тактикой борьбы в трех стратегических зонах в целом и каждой из них, за тем, как использовались в боевых действиях три вида вооруженных сил. Постоянно подчеркивалась необходимость гибкого сочетания форм политической и вооруженной борьбы. В письме на Юг от 10 октября 1974 г. Ле Зуан, анализируя соотношение сил на Юге после вывода американских войск, подчеркивал: "В настоящее время сложились самые благоприятные предпосылки для того, чтобы народ полностью освободил Южный Вьетнам, добился окончательной победы в национальной народно-демократической революции и одновременно помог Лаосу и Кампучии завершить дело национального освобождения. Другого более удобного случая не будет. Если отложить освобождение Юга еще на 10 - 15 лет, марионеточный режим сумеет подняться, силы агрессоров будут восстановлены, экспансионисты значительно окрепнут, и обстановка тогда неимоверно осложнится"17.

Во всех письмах красной нитью проходила мысль о том, что только опора на народные массы, только вовлечение широких социальных слоев в борьбу, особенно в городах, обеспечат достижение победы - свержение марионеточного режима и освобождение Юга. На имевшиеся недочеты в массовой работе в городах, на необходимость их быстрейшего исправления, на огромное значение завоевания не только симпатий, но и реальной поддержки со стороны городского населения Ле Зуан неоднократно указывал руководству борьбой на Юге18.

В борьбе за освобождение Южного Вьетнама Ле Зуан важное место отводил дипломатической деятельности. Он говорил о разных возможностях: "Мы можем принудить противника к переговорам с нами в условиях, когда США втянутся в затяжную войну, когда США и Зьем19 окажутся во все большей изоляции в стране и на международной арене; когда будем больше побеждать, получая сочувствие и мощную поддержку народов различных стран20.

Разворачивая крупные наступательные операции на территории всего Индокитая в зимний сезон 1971 г. и в 1972 г., вьетнамская сторона сочетала их с активизацией дипломатической деятельности, прежде всего, на начавшихся в 1968 г. в Париже переговорах с США.

Парижское соглашение 1973 г. стало большой внешнеполитической победой Вьетнама, успешным продолжением Женевских соглашений 1954 г. Оно свидетельствовало и о зрелости вьетнамской дипломатии. На совещании в Париже в отличие от многосторонней Женевской конференции 1954 г., ДРВ вела дипломатические переговоры с США непосредственно на равных, проводя вьетнамскую линию вьетнамскими методами, направленными на освобождение Юга страны. И она добилась успеха: США ушли из Вьетнама.

Стратегия национально-освободительной борьбы на Юге свела на нет многолетние военные, финансовые политические и дипломатические усилия самой мощной державы западного мира. Бывший министр обороны США Р. Макнамара признавал: "Мы переоценили воздействие поражения Южного Вьетнама на безопасность Запада и не сумели до конца придерживаться следующего основополагающего принципа: если южновьетнамцы нуждались в спасении, то они сами должны были выиграть войну. Не приняв во внимание эту главную истину, мы приложили массу усилий, опираясь при этом на шаткую, ненадежную опору. Вооруженные силы извне не могут обеспечить политический порядок и стабильность, которые каждый народ должен сам устанавливать и поддерживать для себя"21.

Бурное развитие обстановки на Юге после подписания Парижского соглашения, активные мероприятия сайгонских властей по ликвидации освобожденных районов (существование которых признавалось Парижским соглашением) привело вьетнамское руководство к выводу о неизбежности решения проблемы военным путем, тем более, что Парижское соглашение создавало для этого благоприятные условия. Ле Зуан писал на Юг в октябре 1974 г.: "Для нас самым важным в Парижском соглашении является не признание двух администраций, двух армий, двух зон контроля и постепенное продвижение к созданию трехстороннего коалиционного правительства, а то, что американские войска должны в короткие сроки уйти, в то время как наша армия остается, Юг и Север по-прежнему неразрывны, тыл и фронт тесно связаны между собой в единую систему, наш фронт по-прежнему занимает прочные позиции"22.

Министр обороны Социалистической Республики Вьетнам генерала армии Ван Тиен Зунг в книге "Великая победа весной семьдесят пятого", рассказывающей о стратегии и тактике борьбы за освобождение Юга после Парижского соглашения, отмечал выдающуюся роль Ле Зуана в победоносном завершении многолетней борьбы. В октябре 1973 г. пленум ЦК партии, исходя из того, что "противник не выполняет подписанного в Париже соглашения, продолжается политика "вьетнамизации", признал, что ничего другого не остается, как вести революционную войну. Она даст... возможность уничтожить врага и освободить Южный Вьетнам"23.

В январе 1975 г. на совещании по вопросу военных действий в Южном Вьетнаме Ле Зуан заявил: "Мы разработали план на два года и полны решимости претворить его в жизнь. Мы должны нанести стратегический удар в 1975 г., мы должны еще ближе подойти к Сайгону". Основную задачу Ле Зуан определил так: развернуть в 1975 г., используя фактор внезапности, мощное повсеместное наступление на юге и "одновременно подготовить условия для организации в 1976 г. генерального наступления и всеобщего восстания с целью полного освобождения Южного Вьетнама".

Был и дополнительный план, согласно которому, если "благоприятный момент наступит в начале или конце 1975 г. (т.е. до наступления сезона дождей или после него), то в этом году необходимо без промедления освободить весь Южный Вьетнам"24.

Эта задача была выполнена 30 апреля 1975 г., когда народные силы освобождения, поддержанные подразделениями Вьетнамской Народной Армии, овладели Сайгоном.

Освобождение Сайгона, ставшего вскоре городом Хошимином, означало победоносное завершение 30-летней вооруженной борьбы вьетнамского народа за независимость своей родины. Год спустя, в июле 1976 г. произошло официальное воссоединение Вьетнама. На карте мира появилось единое государство - Социалистическая Республика Вьетнам. "Пройдут годы, но победа нашего народа в войне Сопротивления против агрессии США, за спасение Родины навсегда останется одной из самых ярких страниц в истории нашей страны, блестящим проявлением торжества революционного героизма и человеческого разума; эта победа войдет во всемирную историю как великий подвиг XX века, как событие огромной международной значимости и глубокого эпохального характера", - такая оценка прозвучала в 1976 г. на IV съезде КПВ, на котором Ле Зуан был избран Генеральным секретарем Центрального Комитета партии.

В течение 50 лет своей жизни Ле Зуан боролся за национальное освобождение и воссоединение страны. Завоеванная вьетнамским народом победа стала главным свершением в его жизни и деятельности патриота, политического деятеля, национального лидера.

После восстановления мира во Вьетнаме перед населением воссоединенной страны и перед Ле Зуаном, как руководителем правящей партии, вставали новые, не менее сложные, чем во время войны задачи. Генеральный курс был определен: единый Вьетнам будет развиваться по социалистическому пути. На новом этапе укоренившиеся в сознании людей за военные десятилетия организационные, воспитательные, управленческие методы были неприемлемы. Надо было безотлагательно менять ставший уже привычным для северян образ жизни военного лагеря, переводить общество на мирный лад, на повседневный созидательный труд. Нужно было переустраивать сложное, неоднородное, настороженно относящееся к "северянам-коммунистам" южновьетнамское общество, где на первых порах оставалось немало явных и скрытых противников народной власти. Предстояло ликвидировать в масштабах всей страны последствия войны не только в хозяйственной и политической сфере, но и в душах людей. Требовались огромные терпение, такт и осмотрительность, сочетаемые с твердостью, чтобы убедить людей в том, что взятый курс - единственно верный для строительства мирной достойной жизни и защиты независимости Вьетнама.

При этом учитывалось, что в Северном Вьетнаме существуют три экономических уклада: государственный, кооперативный и личное хозяйство. "В то же время на Юге после освобождения, - писал Ле Зуан, - существуют пять экономических укладов. Есть социалистический уклад, созданный социалистическим государством. Без него не было бы роста и укрепления государственного сектора, играющего решающую роль в развитии экономики государства. Смешанные государственно-частные и кооперативные предприятия также, в основном, являются плодом социалистических преобразований. Наряду с этими тремя секторами мы допустили существование частнокапиталистического и частного хозяйства мелких производителей, существующее в определенных отраслях, главным образом в сфере производства"25.

Убежденный в том, что жизнеспособны и перспективны лишь два экономических сектора - государственный и кооперативный, выступая поборником социалистической системы управления народным хозяйством, Ле Зуан в то же время искал возможности, не выходя за рамки этой ортодоксальной системы, расширить их в соответствии с реальным положением в стране.

Итоги хозяйственного строительства за первые два года после воссоединения страны показали, что необходимы серьезные перемены и в структуре хозяйства, и в системе управления экономикой. На состоявшемся в августе 1979 г. очередном пленуме ЦК КПВ Ле Зуан высказался за необходимость изменения экономической политики, и пленум принял соответствующее решение. Оно, по существу, могло бы стать опорной точкой новой стратегии экономического обновления, но его осуществление затянулось. Определенное объяснение можно найти в следующих словах Ле Зуана: "Ведь уж сколько лет мы постоянно сталкиваемся с проблемой выработки направления экономического развития. Надо перебрать много методов, пока найдешь подходящий, надо пройти через эксперименты, чтобы перейти к делу и иметь возможность выполнить его"26.

Бывший Председатель Совета министров СРВ Во Ван Киет, работавший после воссоединения страны в городе Хошимин, вспоминал, что в те годы любая попытка либерализации руководства экономикой рассматривалась как проявление "югославского духа". Если бы, утверждал он, на IV съезде партии (1976 г.) была осуществлена хоть частичка того, что было сделано на VI съезде (1986 г.), Вьетнам выглядел бы совершенно иначе - не так, как он выглядит сейчас. В то же время Во Ван Киет подчеркивал, что в условиях того времени "невозможно было требовать от Ань Ба и других высших руководителей партии больше того, что они делали"27.

Как бы дополняя это утверждение, бывший Председатель Государственного совета СРВ Во Ти Конг писал: "Что касается курса на новые перемены, то товарищ Ле Зуан сразу же "открыл им зеленый свет", решительно поддерживал новые перемены в структуре управления сельским хозяйством, прежде всего, введение с 1981 г. подрядной системы для членов сельскохозяйственных кооперативов". Именно проведение в жизнь подрядной системы, по мнению Во Ти Конга, внесло "важный вклад в выработку курса всесторонних новых перемен на VI съезде партии"28.

С иных, сугубо критических позиций подошел к оценке первого мирного вьетнамского десятилетия многолетний коллега Ле Зуана генерал Во Нгуен Зиап. "Уже после того, как была одержана победа, - писал он, - мы не успели своевременно упорядочить партию, осуществить широкую демократию, развернуть критику и самокритику, сохранить солидарность, укрепить революционную мораль, как это завещал нам Хо Ши Мин. В течение первого десятилетия строительства социализма в масштабах всей страны также допущены серьезные ошибки: хотели быстро создать социалистическую экономику с высокой степенью развития двух секторов - государственного и кооперативного; преувеличивали роль централизованного бюрократического планирования и отказывались от любых рыночных отношений. Чтобы быстрее перейти к крупному социалистическому производству, поспешили включить в этот процесс провинции, уезды, волости и кооперативы. Эти установки, не соответствующие объективной закономерности, ввергли хозяйство нашей страны в серьезный кризис. После VI съезда партии, состоявшегося в 1986 г., на котором посмотрели правде прямо в глаза, сказали правду, решительно осудили идеологию начетничества, смело выдвинули новый курс перемен, соответствующий идеям Хо Ши Мина. Только так наша страна стала шаг за шагом выходить из кризиса, постепенно поворачиваться к развитию.

За ошибки и недостатки, о которых говорилось выше, несут коллективную ответственность Политбюро и Центральный Комитет, и возглавлявший их Ань Ба несет большую ответственность"29.

Такой "разброс" оценок показывает, насколько сложно и трудно было в течение этого десятилетия искать свой путь социалистического строительства во Вьетнаме. Без ошибок, разочарований и откровений этого периода был бы невозможен тот радикальный поворот, который был сделан в 1986 г., поворот к обновлению, прежде всего, экономической структуры и методов управления хозяйством страны. Понадобилось еще два десятилетия, чтобы в Ханое четко определили, что собою представляет экономика страны в настоящее время и заявили, что государство "проводит последовательную и долговременную политику развития многоукладного товарного хозяйства при государственном управлении по социалистической ориентации; это и есть социалистически ориентированная рыночная экономика"30. Но эти оценки показывают также, что в стране было общее мнение: перемены необходимы. К этому следует добавить, что, проводя перестройку экономической базы страны, вьетнамцы не стали сокрушать ее политическую надстройку, справедливо считая, что она является важнейшим фактором укрепления и развития единства вьетнамского народа на основе идей Хо Ши Мина, т.е. по существу - идей коммунизма, прошедших через призму патриотизма. Ее только трансформируют в соответствии с переменами в развитии экономической базы страны.

Ле Зуан стал Первым секретарем Центрального Комитета партии в то время, когда отношения в "треугольнике" КПСС - КПК - ПТВ были достаточно сложными и имели тенденцию к обострению. Идеологические расхождения между КПСС и КПК переросли рамки межпартийных споров и перешли в сферу межгосударственных отношений. Вьетнам оказался в сложном положении: ослабление связей даже с одним из своих основных союзников ставило под вопрос решение главной национальной задачи - освобождение Юга и воссоединение страны. Хо Ши Мин, Ле Зуан, другие руководители ПТВ приложили немало усилий и внутри страны и на международной арене, чтобы не вовлекаться в идеологические дискуссии. В конце 1962 г. Ханой официально высказал Пекину и Москве сожаление по поводу имеющихся разногласий, которые усложняют борьбу вьетнамского народа за освобождение Юга, свою искреннюю готовность сделать все от него зависящее для восстановления единства в социалистическом лагере и международном коммунистическом движении. В основе этой позиции лежало убеждение в том, что борьба против агрессии США является реальным вкладом в укрепление позиций мирового социализма, в упрочение единства международного коммунистического и рабочего движения.

Советский Союз, будучи сопредседателем Женевского совещания по Индокитаю, последовательно поддерживал все политические и дипломатические акции ДРВ, но сдержанно относился к решению вьетнамской стороны отвечать насилием на террор и военное давление сайгонских властей "революционным насилием". Вьетнамскую позицию не смог или не захотел понять Н. С. Хрущев, считавший, что для восстановления единства в международном коммунистическом движении надо, прежде всего, осудить "пекинских раскольников". В Ханое не могли этого сделать. Более того, ультрареволюционная фразеология тогдашнего пекинского руководства и заверения в том, что "Китай и Вьетнам близки как губы и зубы" в начале 1960-х годов находили отклик, по крайней мере, среди определенной части вьетнамского руководства и общественности страны31.

После октябрьского пленума ЦК КПСС (1964 г.) новое советское руководство недвусмысленно высказалось в поддержку Вьетнама. В течение 10 военных лет Ле Зуан ежегодно (случалось, и не один раз в год) приезжал в Москву. Как правило, переговоры были насыщенными, конкретными. Некоторая сдержанность первых встреч сменялась все большей открытостью и искренностью. "Китайская тема" присутствовала только в чисто практическом аспекте: если возникали какие-то трудности с доставкой советской помощи по территории Китая. К середине 1970-х годов отношения между высшими советскими и вьетнамскими руководителями приобрели по-настоящему товарищеский доверительный характер.

С начала 1965 г. Советский Союз стал направлять в ДРВ новейшие типы вооружения, особенно для противовоздушной обороны. С марта 1965 г. в составе вьетнамской ПВО стали появляться советские зенитные пушки, а с июля - зенитные ракетные комплексы С-75 "Двина" и С-75М "Волхов". Всего с 1965 по 1972 гг. Советский Союз поставил во Вьетнам 95 зенитных ракетных комплексов и 7658 ракет32.

При самой активной помощи Советского Союза в ДРВ были созданы военно-воздушные силы в составе трех боевых авиационных полков, имевших на вооружении 148 самолетов МиГ-17 разных модификаций (в том числе и китайского производства) и МиГ-21. Кроме того, существовал полк транспортной авиации и учебный полк (на территории КНР)33. После 1971 г, когда было принято решение о переброске на Юг подразделений ВНА, Советский Союз начал особенно интенсивно поставлять во Вьетнам новейшие виды вооружения. Войска были оснащены модифицированными артиллерийскими системами, танками Т-34, зенитными ракетами среднего радиуса действия и другим оружием. К началу 1973 г. ДРВ добилась полного превосходства над армией сайгонского режима в военной технике и оружии. Это было весьма важно после вывода американских войск из Южного Вьетнама, и во многом обеспечило победу освободительного движения во Вьетнаме34.

Только за период с 1960 по 1972 гг. между СССР и ДРВ было подписано 16 различных соглашений и договоров об оказании экономической, военной помощи и научно-технического содействия в развитии народного хозяйства Вьетнама. Доля военных поставок, осуществлявшихся в порядке безвозмездной помощи, составила 60% от общего объема советской помощи Вьетнаму35. За годы советско-вьетнамского экономического и научно-технического сотрудничества, начиная с 1954 г., к 1980 г. при содействии СССР во Вьетнаме было введено в эксплуатацию 200 промышленных предприятий и других объектов; в 1982 г. строилось почти 100 объектов. Около 15 тыс. вьетнамских граждан получили высшее образование в СССР и подготовлено почти 15 тыс. квалифицированных рабочих примерно по 100 специальностям36.

Одного только предоставления вооружения и налаживания его поставок было недостаточно. Вставал и такой вопрос: кто этой техникой станет управлять? Надо было в кратчайшие сроки наладить подготовку вьетнамских летчиков и ракетчиков. Это и было сделано: летчиков готовили в СССР, а ракетчиков и в СССР, и на месте, во Вьетнаме. По данным на конец 1966 г., во Вьетнаме работало 786 советских военных специалистов-инструкторов, а на обучение в СССР командировано 1342 вьетнамских военнослужащих. С апреля 1966 г. по май 1967 г. в ДРВ было развернуто 10 советских учебных центра зенитно-ракетных войск ПВО, ставших основной базой создания офицерского и технического корпуса сил противовоздушной обороны Северного Вьетнама, численный состав которых к 1 января 1970 г. составлял уже 155 тыс. человек37. В военных учебных заведениях Советского Союза и Российской Федерации до 1 января 1995 г. было подготовлено 13483 офицеров для Вьетнамской Народной Армии; в том числе для противовоздушной обороны - 4511 человек, для военно-воздушных сил - 2543 человека38.

С восстановлением мира во Вьетнаме появились новые перспективы для расширения масштабов и повышения качества советско-вьетнамских отношений. Основой для этого стал Договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и СРВ, подписанный 3 ноября 1978 г.39 Постоянный комитет Национального собрания СРВ ратифицировал договор в декабре того же года, подчеркнув при этом, что "договор отвечает чаяниям и надеждам народов обеих стран"40.

Показателями размаха и высокого уровня советско-вьетнамского сотрудничества в послевоенные годы стали ввод в эксплуатацию гидроэлектростанции Хоабинь и совместная разработка нефтегазовых месторождений на южновьетнамском шельфе.

В ином направлении развивались вьетнамско-китайские отношения. Точку зрения Пекина на перспективы борьбы вьетнамского народа за воссоединение страны высказал в беседе с вьетнамской делегацией в ноябре 1956 г. Мао Цзэдун, заявивший, что проблему, созданную разделением Вьетнама, нельзя решить за короткое время, что "если десяти лет окажется недостаточно, мы должны быть готовы ждать 100 лет"41. КНР активно поддерживала борьбу на юге Вьетнама, но после того, как в 1964 г. США начали систематические бомбардировки Северного Вьетнама, и огонь войны приблизился к китайской границе, накал антиамериканских заявлений тогдашнего руководства КНР заметно ослабел. В письмах на Юг в годы войны против агрессии США Ле Зуан уже с начала 1970-х годов писал о том, что резкая активизация американо-китайских контактов и заключение так называемых соглашений между США и Китаем создал для борьбы вьетнамского народа "дополнительные трудности"42. Он прямо говорил о том, что США пытаются использовать Китай для "оказания на нас давления, заставить нас остановиться после подписания Парижского соглашения"43.

Вьетнамцы не хотели "останавливаться" и в результате блестяще организованной и проведенной "операции Хо Ши Мин" весной 1975 г. освободили Сайгон и весь Южный Вьетнам.

Печальной страницей в истории китайско-вьетнамских отношений был вооруженный конфликт в начале 1979 г. Сейчас между странами установились нормальные добрососедские отношения, основанные на равенстве, дружбе и взаимной выгоде двух стран.

Ле Зуан скончался 10 июля 1986 г. Более полувека Ле Зуан отдал борьбе за национальное и социальное освобождение своего народа, за единый, независимый и процветающий Вьетнам. Почти три десятилетия он возглавлял Центральный Комитет правящей партии. Ле Зуан видел жизнь, как видят ее его соотечественники. Можно утверждать, что Ле Зуан был самым "вьетнамским" среди политических лидеров страны во второй половине XX в. Вершиной его деятельности стал исторический день 30 апреля 1975 г. - освобождение Южного Вьетнама, знаменовавшего воссоединение страны.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Ле Зуан - выдающийся руководитель, крупный творческий мыслитель вьетнамской революции (на Вьетнам, яз.). Ханой, 2002, с. 9, 244.

2. Там же, с. 461.

3. Там же, с. 231.

4. Там же, с. 475.

5. Хо Ши Мин. Мой путь к ленинизму. - Проблемы востоковедения, 1960, N 2, с. 19 - 20.

6. Очерки истории Вьетнама. Ханой, 1977, с. 191.

7. Ле Зуан - выдающийся руководитель..., с. 195, 573 - 574.

8. Хо Ши Мин. Избранные статьи и речи. М., 1959, с. 164.

9. Ле Зуан - выдающийся руководитель..., с. 308 - 310.

10. Там же, с. 199.

11. Там же, с. 199.

12. Там же, с. 743 - 746.

13. Там же, с. 141.

14. Россия (СССР) в локальных войнах и военных конфликтах второй половины XX века. М, 2000, с. 78.

15. Там же.

16. Nhan Dan, 10.IX.1969.

17. Ле Зуан. Письма на Юг. М., 1987, с. 268.

18. Там же, с. 204.

19. Нго Динь Зьем - глава южновьетнамского марионеточного режима в 1955 - 1963 гг.

20. Ле Зуан. Письма на Юг. Ханой, 1985, с. 64.

21. Макнамара Р. Вглядываясь в прошлое. Трагедия и уроки Вьетнама. М., 2005, с. 351.

22. Ле Зуан. Указ. соч. М, 1987, с. 267.

23. Ван Тиен Зунг. Великая победа весной семьдесят пятого, М., 1980, с. 13, 26.

24. Там же, с. 27 - 28.

25. Ле Зуан. Социалистическая революция во Вьетнаме, т. 2. Ханой, 1978, с. 65.

26. Ле Зуан - выдающийся руководитель..., с. 477.

27. Там же, с. 66 - 67.

28. Там же, с. 53.

29. Там же, с. 40.

30. Документы IX съезда Коммунистической партии Вьетнама. Ханой, 2002, с. 39 - 40.

31. Ле Зуан - выдающийся руководитель..., с. 463 - 464.

32. Россия (СССР) в локальных войнах..., с. 86.

33. Там же, с. 90 - 91.

34. Там же, с. 92 - 93.

35. Там же, с. 82, 83 - 84.

36. Советский Союз - Вьетнам. 30 лет отношений (1950 - 1980) М., 1982, с. 511.

37. Россия (СССР) в локальных войнах..., с. 83 - 84.

38. Там же, с. 82.

39. См.: Советский Союз - Вьетнам. 30 лет отношений (1950 - 1980), с. 496. Договор перестал действовать после распада СССР.

40. Там же, с. 514.

41. Правда о вьетнамско-китайских отношениях за последние 30 лет. Белая книга МИД СРВ. Ханой, 1979, с. 20.

42. Ле Зуан. Указ соч. М., 1987, с. 265.

43. Там же, с. 267.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Порох во Вьетнаме.
      By hoplit
      - Sun Laichen. Chinese Military Technology and Dai Viet c. 1390–1497. 2003.
      - Sun Laichen. Military Technology Transfers from Ming China and the Emergence of Northern Mainland Southeast Asia (c. 1390-1527). 2003.
      - Sun Laichen. Chinese-style Firearms in Dai Viet (Vietnam). The Archaeological Evidence. 2008.
      - Sun Laichen. Chinese-style gunpowder weapons in Southeast Asia. Focusing on archeological evidence. 2011
      - George Dutton. Flaming Tiger, Burning Dragon: Elements of Early Modern Vietnamese Military Technology. 2003.
      -  Frédéric Mantienne. The Transfer of Western Military Technology to Vietnam in the Late Eighteenth and Early Nineteenth Centuries: The Case of the NguyễN. 2003.
      - John K. Whitmore. The two great campaigns of the Hong-duc era (1470–97) in Dai Viet. 2004.
      - Victor Lieberman. Some Comparative Thoughts on Premodern Southeast Asian Warfare. 2003.
       
       
      -  Michael W Charney. Southeast Asian Warfare, 1300-1900. 2004.
      - Warring Societies of Pre-Colonial Southeast Asia: Local Cultures of Conflict within a Regional Context. 2017
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Просмотреть файл Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
       
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
      Автор hoplit Добавлен 09.01.2020 Категория Китай
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.