Захаров А. О. Династия Шайлендров в современной историографии

   (0 отзывов)

Saygo

В статье исследуется роль династии Шайлендров (Śailendras) в истории Явы, Суматры и Малаккского полуострова в древности. Статья содержит русские переводы основных источников, которые упоминают эту династию. В ней освещаются современные дискуссии о числе династий, правивших на Центральной Яве в VIII–IX в., и об отношениях между царством Шривиджайя (Srivijaya) и династией Шайлендров. Рассматриваются три основных вопроса: какую роль Шайлендры играли на Центральной Яве, какими были их отношения с Шривиджайей, каково было происхождение этой династии. Автор доказывает, что династия Шайлендров была яванского происхождения, а первым правителем, провозглашавшим себя членом этой династии, был Пананкарана (Panankarana). Фактически не существовало различий между так называемой династией Санджайи (Sañjaya) и Шайлендрами. Во время правления Пананкараны центрально-яванская полития подчинила Шривиджайю на юго-востоке Суматры, но мы не знаем, как это произошло. Завоевания Пананкараны достигли Малаккского полуострова, где он оставил знаменитую надпись из Чхайи (Chaiya), известную также как Лигорская (Ligor) стелла. Потомки Шайлендров правили районом Кедаха в Малайзии в конце X — начале XI вв.

Прошлое Малайзии и Индонезии давно привлекает внимание исследователей, но их политическая и династическая история ясна далеко не полностью.

На Яве между 778–824 гг. появляются надписи царей из рода Шайлендров (дословно «владыки гор»)1, исповедовавших буддизм, как и известный по надписям правитель Шривиджайи VII в. Джаянаша. Такие источники, как санскритские надпись царя Девапаладевы из монастыря Наланда в Бенгалии (IX в.) и надпись из Чхайи («Лигорская стела», 775 г.2) на Малаккском полуострове, упоминают и Шривиджайю и Шайлендров одновременно (если верно, что Шривиджайя — это Суварнадвипа «Золотой остров»). Древнемалайская полития Шривиджайя, существовавшая в VII–XIII вв. на Суматре и в разное время подчинявшая своему влиянию многие сопредельные страны, была и остается одним из наиболее загадочных обществ в мировой истории. От неё дошли немногочисленные надписи VII–VIII вв.3; другие этапы её истории реконструируются по данным иноземных источников, не всегда поддающихся убедительной интерпретации. Это обстоятельство вынудило историков искать ответ на вопрос о природе связей между царством Шривиджайя и династией Шайлендров. В данной работе хотелось бы осветить проблему династии Шайлендров в историографии, включая их взаимоотношения со Шривиджайей.

Шайлендры в источниках.

Яванские царства VIII–X вв. оставили несравненно больше надписей, чем современные им общества Суматры4. На Яве Шайлендры упоминаются в четырёх надписях. Первая из них найдена была найдена в Каласане на равнине знаменитого храмового комплекса Прамбанан к востоку от Джокьякарты5. Текст выгравирован на камне шрифтом «раннее нагари», состоит из четырнадцати строк на санскрите и датируется 778 г. Поскольку историки предлагают различные толкования этой надписи, приведу её полностью: «Хвала божественной Арьятаре6! (1) Пусть она, видя мир, погружённый в океан существования / мирского бытия и неисчислимые тяготы, должным образом избавляет его посредством трёх средств; пусть она, Тара, единственная путеводная звезда мира (?), подарит вам [ваши] желания, [состоящие из] лучшей части богатства / сути развёртывания / развития / проявления небесного и земного миров. (2) Уговорив великого царя (mahārāja) дьях Паньчапану Пананкарану, наставники царя Шайлендров (śailendrarājaguru) приказали построить (буквально: сделать) великолепный храм Тары. (3) Знатоки, по приказу наставников сделали [образ] богини Тары и этот храм, а также жилище благородных монахов, знающих «великую колесницу учения». (4) Исполнителями приказов (ādeśaśastrin) царя (rājan), зовущимися пангкур, таван и тирип, этот храм Тары было приказано построить, также как (жилище) благородных монахов. (5) В то время, когда царство (rājya) царя-украшения династии Шайлендров процветало, искусными наставниками царя Шайлендров этот храм Тары был построен. (6) Когда семь сотен лет эры царя Шаков (śakanṛpa) прошли, великий царь (mahārāja) Пананкарана построил храм Тары ради почитания наставников / почтенных лиц. (7) Деревня по имени Каласа была дана сангхе / общине, призвав в свидетели больших людей (mahāpuruṣāḥ): пангкура, тавана, тирипа и глав страны / местности (deśādhyakṣāḥ). (8–9) Львом среди царей (rājasiṅha) сангхе был дан этот несравненный богатый дар, который должны защищать цари династии Шайлендров, благородные / знать (āryasaṅtati), санг пангкур и другие, санг таван и другие, тирип и другие, господа (pati) и мудрецы. (10) Лев среди царей снова и снова просит всех будущих царей, / первых среди обитателей земли: «Этот мост дхармы, который [является] общим имуществом всех людей, пусть будет защищаться вами во все времена». (11) Этим известным добрым делом — сооружением вихары / монастыря пусть все люди, существующие в трёх мирах и сведущие в учении победителей (jina), узнают о различиях [вещей] ради благого рождения. (12) Великолепный карийяна Пананкарана снова и снова просит будущих царей хранить вихару в таком же состоянии (буквально: так)»7.

Это первое упоминание династии Шайлендров на Яве. Основная дискуссия развернулась вокруг вопроса о числе правителей, упомянутых в надписи, или, точнее, о том, принадлежал ли Пананкарана к Шайлендрам или нет. Такие исследователи, как Н. Кром и К. А. Нилаканта Шастри, считали его представителем этого рода8. Напротив, Ж.-Ф. Фогель и Ф. Х. Ван Нарсен предполагали, что в надписи из Каласана упоминаются два царя и царь из династии Шайлендров был сеньором, а Пананкарана — его вассалом; эту идею разделяли Ж. Сёдес и Р. Йордан9. Это построение, ранее казавшееся автору этих строк убедительным10, ныне представляется необоснованным: почему сюзерен носит скромный титул царя, а вассал — махараджи (великого царя), почему, если гипотеза Ван Нарсена верна, имя сеньора табуировано (не упоминается), а род вассала — не называется?

Я ещё вернусь к вопросу о Пананкаране.

Второе упоминание Шайлендров на Яве встречается в санскритской надписи из Келурака 782 г., найденной к северу от Чанди Лоро Джонггранг (Прамбанан)11.

Prambanan_Shiva_Temple.jpg

Храм Шивы в Прамбанане

Содержание текста таково: наставник царя (rājaguru) по имени Кумарагхоша воздвигает статую бодхисатвы Манджушри, воплощающего одновременно Будду, Дхарму, Сангху (буддийское учение и общину), Брахму, Вишну и Шиву (под именем Махешвары)12. В пятой строфе надписи царь называется«украшением рода Шайлендров» (śailendravaṅśatilakena, творительный падеж), а в двадцатой приводится его имя — Шри Сангграмадхананджайя13. Один из эпитетов правителя — «уничтожающий лучших героев-врагов» (vairivaravīramardana). В каталоге Х. Б. Саркара, впрочем, вслед за Ф. Д. К. Босом говорится о том, что царя из династии Шайлендров звали Индрой или даже Дхараниндраварманом14. Эта реконструкция основана на обороте из той же пятой строфы, стоящем в творительном падеже — dharaṇīndranāmnā. Это можно перевести «по имени Дхараниндра» или, связывая термин dharaṇī «земля» с предшествующими словами rājñā dhṛtā— «земля держалась / держится царём по имени Индра». Однако в отношении dharaṇīndranāmnā Ж. Сёдес заметил, что «по сообщению Де Каспариса, это результат неверного чтения: вместо dharaṇīndranāmnā надпись из Келурака должна читаться dharaṇīdhareṇa, что означает просто “царём”»15. Не имея возможности проверить надпись de visu, я не могу судить о степени обоснованности версии Й. Г. де Каспариса – Ж. Сёдеса. Однако чтение и перевод Ф. Д. К. Боса – Х. Б. Саркара столь же проблематичны. Дело в том, что оборотdharaṇīndranāmnā может означать «названный царём / лучшим на земле», таково значение слова indra в санскрите16.

Третий раз термин Шайлендра встречается в санскритской надписи с плато Рату Боко, датирующейся 792–793 г. и дошедшей в шести фрагментах17. К сожалению, полноценного исследования надписи до сих пор нет. Х. Б. Саркар в своём каталоге не использовал шестой обнаруженный фрагмент, а издавший его после своей первоначальной работы Й. Г. де Каспарис ограничился обсуждением двух строф, пронумерованных им как XV и XII. В XV даётся дата, в XII — название монастыря— Абхайягиривихара, которую построили выходцы с Цейлона (abhayagirivihāraḥkāritaḥ siṅhalānām)18. Некоторые исследователи ссылаются на текст из Рату Боко как на надпись Абхайягиривихары19. Надпись из Рату Боко имеет буддийский характер, поскольку используется типичное обозначение буддийского монастыря — вихара и встречается понятие «состояния Будды» (vuddhatvaṃ)20.

Имя царя представляет собой загадку. В ранней работе Й. Г. де Каспариса и каталоге Х. Б. Саркара речь идёт о Дхарматунггадеве из рода Шайлендров21.

Позднее Й. Г. де Каспарис стал писать о Самаратунгге (samaratuṅga), не объяснив отказа от первоначального чтения и указав на основание монастыря в «процветающем царстве» (rājye pravarddhamāne)22. Дж. Р. Сандберг «на основе личных наблюдений склонен поддержать исправленное чтение де Каспариса»23. Исследователь также обещал опубликовать «полное исследование» (complete study) надписи Абхайягиривихары24. Увы, серьёзных аргументов он, как и де Каспарис, не приводит. Это особенно печально в свете того обстоятельства, что чтение имени правителя далеко не безразлично для реконструкции истории Явы в этот период, ибо если надпись упоминает Самаратунггу, то этот правитель встречается в двух источниках (см. ниже), если же нет — лишь в одном.

Четвёртое упоминание Шайлендров на Яве менее информативно. Надпись Кайюмвунган получена из деревни Карангтенгах в округе Теманггунг резиденства Кеду25. Она разбита на пять фрагментов. Это билингва, первая часть которой написана на санскрите, вторая — на древнеяванском языке. Дата указывается в одиннадцатой строфе санскритского текста — 824 г. В конце 9-й строки санскритской части (пятая строфа) встречается слог śai, который исследователи единодушно дополняют слогами -lendravaṅśatilaka, чтобы получить «украшение рода Шайлендров». В восьмой строфе упоминается Самаратунга, носящий, по-видимому, титул царя (kṣitīndraḥ), а в десятой— его дочь Прамодавардхани26.

Упоминается воздвижение в храме (mandira) статуи Шригхананатхи. Это мог быть Будда или, что менее вероятно, Индра27. В одиннадцатой строфе говорится о сооружении храма Джины («Победителя», т. е. Будды28). Существенно осложняет дело то обстоятельство, что древнеяванский текст не упоминает ни Самаратунгу, ни его дочь, ни род Шайлендров. Главными действующими лицами там выступают ракарайян («князь, правитель области»29) области Патапан по имени Пу Пулар, выделивший орошаемое поле в свободное владение, и свидетели этого акта30. Едва ли можно безоговорочно утверждать, что Самаратунга и Пу Пулар — одно и то же лицо. Во всяком случае, это требует доказательств.

Собственно, это все указания на Шайлендров в текстах Явы. Следует обратить внимание на то, что Шайлендры упоминаются лишь в санскритских текстах и что надписи имеют буддийский характер. Более того, бесспорные указания на них относятся к очень узкому историческому периоду — 778–792 гг. (свидетельство надписи Кайюмвунган, как мы видели, реконструировано исследователями и не может считаться полностью надёжным).

Хронологически близкое яванским упоминание Шайлендров встречается в надписи из Чхайи («Лигорской стеле»). Выше уже говорилось о неопределённости её местонахождения. Она выгравирована на камне из песчаника размером 1,04 м в высоту, тогда как ширина, имеющая у основания 0,40 м, расширяется к верху до 0,50 м. Надпись помещается на обеих сторонах. Сторона А содержит 29, а Б — 4 строки санскритского текста31. На стороне А даётся дата — 697 г. эры шака, т. е. 775 г. н. э.32

В 1933 г. Р. Ш. Маджумдар выдвинул гипотезу о том, что на камне представлены две независимые друг от друга надписи, каждая на своей стороне33.

Ф. Д. К. Бос предложил читать надпись со стороны Б, а не А34. Ж. Сёдес, поначалу считавший надпись из Чхайи единым текстом35, принял гипотезу Р. Ч. Маджумдара36. Основной аргумент Ж. Сёдеса — различие в титулах: на стороне А, упоминающей Шривиджайю, правитель называется царём (nṛpa, nṛpati, bhūpati) и «лучшим царём» (indrarāja), в то время как на стороне Б правитель из династии Шайлендров провозглашается «великим царём» и «царём царей» (mahārāja и rājādhirāja). В пользу теории Ф. Д. К. Боса говорит традиционный вступительный призыв санскритской эпиграфики — термин svasti («успех, удача, благополучие, привет!»37) на стороне Б, которого нет на стороне А. Эта сторона надписи начинается с термина visāriṇyā «распространяя, простирая что-либо» от корня visārin38, что выглядит довольно странно, поскольку выпадает из санскритской эпиграфической традиции Юго-Восточной Азии. Интересно, что Ж. Сёдес вообще оставляет без внимания вступительный оборот стороны Б в своей статье о надписи из Чхайи39. Исходя из наличия оборота svasti и палеографического сходства сторон А и Б, можно, видимо, считать надпись из Чхайи единым текстом40.

Имя правителя в надписи из Чхайи не упоминается. Единственное место, которое может быть истолковано в значении имени правителя — viṣṇvākhyo — в третьей строке стороны Б41. Ж. Сёдес сначала переводил его как «имеющий облик Вишну» (ayant l’aspect de Viṣṇu), потом — «по имени Вишну»42. Термин ākhyā допускает оба толкования43. Настаивать на версии личного имени затруднительно, потому что в четвёртой строке говорится śrīmahārājanāmā «именуемый великолепным махараджей / по имени Шримахараджа».

Сторона А надписи из Чхайи говорит о сооружении трёх кирпичных святилищ в честь Будды и бодхисатв Падмапани и Ваджрапани (они носят имена «Победителя Мары (бога смерти)», Каджакары44 и Ваджрина соответственно)45. Таким образом, принимая надпись из Чхайи за единый текст, можно сделать вывод о появлении Шайлендров в буддийском контексте.

Важнейшим источником по истории Индонезии оказывается уже упоминавшаяся надпись царя Девапаладевы из Наланды46. В ней говорится о том, что правитель Суварнадвипы(отождествляемой со Шривиджайей) по имени Балапутра основал буддийский монастырь (вихара) в Наланде. Балапутра назван внуком правителя Явабхуми (отождествляемой с Явой) из династии Шайлендров, сын которого Самарагравира47 женился на принцессе по имени Тара, дочери царя Дхармасету из «Лунной династии»48. Существующие хронологии династии Палов, к которой принадлежал Девапаладева, разработанные Д. Ч. Сиркаром, К. Кхандалавалой и С. Горакшкаром, С. и Дж. Хантингтонами, относят конец правления Девапалы либо к 850, либо к 843 г.49, таким образом, надпись из Наланды относится к первой половине IX в. Принципиально важно, что Шайлендры упоминаются только в генеалогии Балапутры— сам он не провозглашается «украшением рода Шайлендров». Это может свидетельствовать о том, что понятие Шайлендров относилось в первую очередь к его деду по отцовской линии.

Термин wālaputra (Балапутра) встречается в древнеяванской надписи царя Локапалы 856 г. из знаменитого яванского храмового комплекса Прамбанана, опубликованной Й. Г. де Каспарисом50. В ней повествуется о сооружении храмового комплекса, посвящённого Шиве и отождествляемого ныне с Прамбананом51. Говорится о приходе к власти дьях Локапалы, унаследовавшего «царство и кратон» в Меданге (rājya karatwan, maḍang kaḍatwan) от царя по имени Джатининграт (sang prabhu jāti ning rat)52. Судя по данным найденной в 1983 г. надписи Вануа Тенгах III, которая датируется 908 г. и принадлежит царю Балитунгу (898–910), Локапала наследовал князю (рака) области Пикатана53. Локапала известен как князь области Кайюванги с личным именем Саджджанотсаватунгга, упоминаемым в надписи из Рамви 882 г.54 В шестой строфе сказано: «…молодой принц (yuwanātha)… защищал страну Джава (mangrakṣa bhūmi ri jawa)». Один из эпитетов принца, названного великим царём (махараджей), — «победоносный / победитель» (jetā)55. Й. Г. де Каспарис предположил, что речь идёт о военном столкновении, в ходе которого был побеждён Балапутра. Следует отметить, что контекст упоминания термина wālaputra крайне тёмен: из двух стоящих перед ним слогов один потерян, другой — hi — едва ли может быть однозначно истолкован. Необходимо доказать, что в данном случае термин wālaputra употреблён в значении личного имени, а не в значении «молодой человек, ребёнок; имеющий детей»56.

Прежде чем переходить к рассмотрению проблемы Шайлендров, следует остановиться на тех данных, которые содержатся в упоминающих их текстах.

Один из эпитетов правителя в надписи из Келурака 782 г. — «уничтожающий лучших героев-врагов» (vairivaravīravīmardana)57 — был сопоставлен с терминами «уничтожающий гордость всех врагов» (sarvvārimadavimathana)58 со стороны Б надписи из Чхайи59 и «великолепным победителем храбрых врагов» (śrīvīravairimathana) в надписи Девапаладевы из Наланды60. Это позволило исследователям приписать эти надписи одному правителю. К. А. Нилаканта Шастри утверждает, что имя этого правителя Шайлендров — Пананкарана Дхараниндраварман61, хотя, как было сказано выше, реконструкция имени Дхараниндраварман едва ли достоверна. Р. Йордан и Б. Коллес считают, что правителя звали Шри Сангграмадхананджайя62. Дж.Р. Сандберг полагает, что «убийцей заносчивых врагов» (killer of haughty enemies) был Пананкарана63.

Поздние упоминания Шайлендров встречаются далеко за пределами Явы.

В санскритской части Большой Лейденской дарственной надписи, датируемой временем правления одного из государей Чолов Раджараджи I (985–1016), встречается стоящее в творительном падеже выражение «рождённым в роде Шайлендров царём Шривишайи (процветающей страны), простирающим свою власть на Катаху» (Śailendra-vaṁśa-sambhūtena Śrīviṣayādhipatinā Kaṭah-ādhipatyam-ātanvatā)64. Тамильская часть надписи упоминает имя государя страны Кадāрам (Катаха-Кедах, один из штатов Малайзии) — Чуламаниварман. Традиционно в этом тексте Шривишайя исправляется на Шривиджайю, однако можно допустить, что речь идёт о другой стране. По имени Чуламанивармана был назван основанный им около 1005–1006 г. в Негапатаме буддийский монастырь (вихара), строительство которого заканчивал его сын Маравиджайоттунгаварман. Раджараджа I Чола подарил монастырю деревню. Царь Кулоттунга (1070–1122) из династии Чолов подтвердил пожалование монастырю, сохранявшему название Śailendra-Cūḷāmaṇivarmavihāra, в Малой Лейденской дарственной надписи 1089–1090 г.65. В любом случае перед нами прямое указание на представителей рода Шайлендров, владевших Кедахом (Кадāрам, Катаха) на рубеже X–XI вв.

Генеалогическая связь Балапутры с Шайлендрами, его правление на Суматре и появление этой династии на Малаккском полуострове в районе Кедаха и Чхайи превратили историю Шайлендров в один из самых запутанных сюжетов мировой историографии66.

В проблеме Шайлендров можно выделить несколько ключевых вопросов. Во-первых, какова роль этой династии в истории Центральной Явы, откуда происходит большинство упоминающих её (династию) текстов; во-вторых, какими были отношения между Шайлендрами и Шривиджайей на протяжении VIII–XI вв., когда их существование может считаться установленным (хотя и с оговорками, о которых речь пойдёт ниже); в-третьих, откуда происходят Шайлендры. Рассмотрим их в этом порядке.

Шайлендры на Центральной Яве.

Как уже говорилось, Шайлендры на Яве упоминаются исключительно в буддийских надписях. Однако до них, в 732 г., в центральной части острова появляется первая датированная надпись — из Чанггала, принадлежащая царю Санджайе67. В ней сообщается о возведении линги (фаллического символа) Шивы, что позволяет говорить о культе этого бога при Санджайе. В эпиграфике на древнеяванском языке Санджайя называется покровителем царства Матарам, поэтому многие авторы пишут о династии Санджайи на Яве68. Примером упоминания имени этого правителя в качестве обожествлённого предка-покровителя может служить широко известная надпись Мантъясих I (B, 7–8; 907 г.), принадлежащая Балитунгу: «О вы, божественные былых времён Медана, Пох Питу, князья (государства) Матарам: санг рату Санджайя, шри Махараджа князь Панангкарана…» (kamung rahyang ta rumuhun ri mḍang ri poḥpitu rakai matarām sang ratu sañjaya śrīmahārāja rakai Panangkaran…; пер. С. В. Кулланды – А. В. Завадской)69. В сунданской хронике XVI в. «Чарита Парихьянган» утверждается, что Санджайя совершил значительные завоевания на островах Бали и Суматра, дошёл до кхмеров (Камбоджа) и чуть ли не до Китая70. Большинство исследователей считают эту информацию недостоверной, но недавно Варуно Махди попытался это оспорить71. Роль Санджайи подчёркивается существованием особой «эры Санджайи», введённой царём Дакшей (913–919)72.

На основании буддийского характера надписей Шайлендров и шиваитских предпочтений Санджайи, Локапалы (выше называлась одна из его надписей — из Прамбанана, повествующая о возведении храма в честь Шивы) и других правителей Явы IX–X вв.73 была выдвинута теория соперничества двух династий: Шайлендров и Санджайи. Й. Г. де Каспарис на основании надписи из Прамбанана 856 г. утверждал, что в результате военного столкновения Локапалы и Балапутры Шайлендрам пришлось оставить Центральную Яву, чем можно объяснить отсутствие их надписей на острове после 824 г.74

Однако не все исследователи согласны с теорией двух династий. В частности, Дж. Виссеман Кристи полагает, что те правители, которые провозглашаются членами династии Шайлендров в источниках, могли принадлежать в то же время к династии Санджайи75. Чтобы уяснить ход её рассуждений, необходимо привести список правителей из надписей Мантъясих I (907) и Вануа Тенгах III (908):

254834_original.jpg

255177_original.jpg

Источник: Jordaan & Colless 2009, 37.

Дж. Виссеман Кристи указывает на то, что правители древней Явы носили пышные титулы и имена. К титулам относятся термины шри махараджа (великий царь), рака (князь), рату (царь)76. К титулу добавляется название удела (watak / watěk): рака Кайюванги, рака Ватукура и т. п. (термин rake состоит из корня raka и местного предлога i). Используются почётные частицы: древнеяванские dyaḥ, (m)pu, sang и санскритская śrī. Личные имена могли быть санскритскими (Санджайя, Локапала) или древнеяванскими (Балитунг). Вступая на престол, во время коронации монарх получал тронное имя (abhiṣeka), как правило, длинное и пышное. Таких имён могло быть несколько. В частности, у царя Балитунга в надписи Мантъясих I это Śrī Dharmmodāya Mahāśambhu, а в надписи Вануа Тенгах III — ŚrīIśwarakeśawotsawatungga77. После смерти правитель получал культовое имя, указывавшее на место его погребения. Например, шри махараджа князь области Варак по имени дьях Манара после смерти стал именоваться «шри махараджей, почтенным погребённым в Келāсе» (sang lumāḥi Kelāsa)78.

Дж. Виссеман Кристи отмечает, что буддийский монастырь в области Пикатан построил «божественный былых времён (погребённый) в (области) Хара» (Rahyangta i Hāra), которого надпись Вануа Тенгах III называет младшим братом «божественного былых времён из Меданга» (Rahyangta ri mḍang). Учитывая шиваитские предпочтения Санджайи, она полагает, что этот Rahyangta i Hāra был скорее названым братом Санджайи. Термин Меданг упоминается в надписи Мантъясих перед именем Санджайи (B, 7–8) (см. выше). Различая области Меданг и Хара, исследовательница видит здесь отражение борьбы двух политий, Матарама и Хэлина (известного по китайским сообщениям буддийского царства на Центральной Яве), закончившейся победой первой из них. Так как Хэлин был буддийским, а эпиграфика Шайлендров свидетельствует о предпочтении этой религии, она заключает, что Шайлендры правили в Хэлине. Виссеман Кристи относит подчинение Хэлина Матараму ко времени Санджайи, т. е. к первой половине VIII в., после чего могло начаться смешение династий (она пишет о женитьбе Санджайи на представительнице царского дома Хэлина)79. Помня о возможности обладания правителем нескольких имён, она отождествляет представителей династий Шайлендров и Санджайи:

255458_original.jpg

Источник: Wisseman Christie 2001, 35.80

Дж. Р. Сандберг подверг построения Дж. Виссеман Кристи серьёзной критике. Бездоказателен постулат о подчинении Хэлина Санджайе: почему имя Хэлина сохраняется в китайских хрониках с 640 до 818 гг. в качестве самостоятельной политической силы, почему имя побеждённой династии возрождается наследниками Санджайи, как соотносятся китайское понятие Хэлин и страна Валаинг, известная по надписям Явы (ибо Л.-Ш. Дамэ показал, что с филологической точки зрения Валаинг — это Хэлин)81. Дж. Р. Сандберг отмечает, что если имя правителя в надписи Рату Боко / Абхайягиривихары — Самаратунгга (поздняя версия Й. Г. де Каспариса, см. выше), то тогда правление Самаратунгги охватывает и царствование Панунггалана / Панарабана, и царствование Варака (даты надписей — 792 и 824 гг. вписываются в даты правления Панарабана 784–803 и Варака 803–827)82. Другие замечания Дж. Р. Сандберга основываются на приведённых выше сомнениях в существовании имени Индры, отсутствии доказательства того, что Sāraṇa — личное имя, и неверии в возможность использования князем Панангкарана его «удельного» имени в тексте из Каласана и тронного имени в надписи из Келурака. В любом случае, построения Дж. Виссеман Кристи оказываются довольно спорными.

Сам Дж. Р. Сандберг тоже придерживается теории одной династии Санджайи, ранние представители которой назывались Шайлендрами в надписях83. Он исходит из того, что перечисленные в надписи Вануа Тенгах III правители включали и Шайлендров. Это подтверждается фактом упоминания махараджи Панангкарана в этом тексте и в надписи Мантъясих I (см. выше). Цитированная выше надпись из Каласана принадлежит махарадже Паньчапане Пананкаране, который почти бесспорно был махараджей Панангкарана84. Дело в том, что яванские правители в надписях часто называются не своим личным именем, а по своему домену, подобно французским обозначениям «граф Блуа» или «герцог Анжуйский». Пананкарана — санскритизированное обозначение княжества Панангкаран, а не личное имя правителя.

Важную роль в построениях Дж. Р. Сандберга играет исследованная им буддийская мантра с плато Рату Боко, выгравированная на золотом листе и содержащая имя Panarabwan85. Сама мантра читается как oṃ ṭakīhūṃjaḥsvāhā. К этому добавляется загадочный термин khanipa. Для исторической реконструкции важен вывод Сандберга о тантрическом буддизме на Яве уже во второй половине VIII в.86

Князь области Панарабан упоминается в Вануа Тенгах III87. По мнению Сандберга, Панарабан тождествен Панарабвану88. Исследователь идёт дальше и утверждает, что Самаратунга из надписи Рату Боко (согласно поздней версии Й. Г. де Каспариса) — это тронное имя князя Панарабана89. Соответственно, поскольку Панарабан умер в 803 г., согласно Вануа Тенгах III, надпись Кайюмвунган 824 г. Сандберг трактует в том смысле, что основание храмов в ней приписывается не самому Самаратунге, задолго до этого скончавшемуся, а его дочери Прамодавардхани90.

763px-Canggal_inscription.jpg

Надпись 732 г., найденная в деревне Чанггала, в которой упомянут правитель Санджайя

Sailendra_King_and_Queen%2C_Borobudur.jpg

Рельеф в знаменитом храмовом комплексе Боробудур. изображающий правителя и правительницу династии Шайлендров в окружении придворных

1280px-Borobudur-Nothwest-view.jpg?uselang=ru

Боробудур. Общий вид

Borobudur-perfect-buddha.jpg?uselang=ru

1280px-ARCA.jpg?uselang=ru

1280px-Borobudur_(6806955622).jpg?uselang=ru

В общем это одно из мест, где я хотел бы побывать...

Дж. Р. Сандберг связывает постройку Боробудура с деятельностью ещё одного правителя из надписи Вануа Тенгах III — князем области Варак по имени Дьях Манара (803–827)91. Сандберг помещает эту область в район Боробудура на основании ориентации памятника на северо-восток, согласно трактату «Sang Hyang Kamahāyānikān», гидронима Кали Варак (река, протекающая в трёх милях к северо-востоку от современного Магеланга), термина varagvarak из надписи Камалаги 821 г.92, палеографического сходства недатированных надписей Боробудура и текста из Кайюмвунган 824 г. и отражения в местных топонимах личного имени князя — Манара93. Исследователь ссылается на современные холмы Меноре (Menoreh Hills) вокруг Боробудура, в названии которых сохранилось имя Манара94. Он указывает на позднюю хронику «Чарита Парахьянган», в которой упоминаются и Панарабан, и его преемник, только под именем Санг Манара (Sang Manarah)95.

Дж. Р. Сандберг выдвигает гипотезу о разделе державы Шайлендров между князем Варака и его предполагаемым братом Балапутрой из надписи Наланды (см. выше): первому досталась Ява, второму — Суматра; доводом служит сообщение «Чариты Парахьянган» о войнах князя Варака с его братом по имени Рахьянг Банга96.

В построениях Дж. Р. Сандберга проблематичным выглядит утверждение о том, что в надписи Рату Боко упоминается Самаратунгга — это чтение предлагается принять на веру, руководствуясь авторитетом Й. Г. де Каспариса и самого Сандберга. Если же верно раннее чтение де Каспариса, то в надписи упоминается Дхарматунгга, а это означает, что Самаратунга едва ли был князем Панарабана.

Более спорно предположение Сандберга о том, что упомянутый в надписи Кайюмвунган 824 г. Самаратунгга уже умер к моменту её издания: в санскритской части текста прямых указаний на это нет97. Если же допустить, что Самаратунгга был жив и что Шайлендры включены в перечень надписи Вануа Тенгах III, то Самаратунгга — это тот самый князь Варака Дьях Манара, которому Сандберг приписывает основание Боробудура.

Гипотеза Сандберга о разделе державы Шайлендров между князем Варака и его родстве с Балапутрой вообще не обоснована. Следовало бы доказать, что Шайлендры вообще правили (юго-восточной) Суматрой в начале IX в. Родство Балапутры с Шайлендрами вовсе не доказывает, во-первых, что его отец Самарагравира — это и отец князя Варака; во-вторых, что его отец правил на Яве — этот титул есть только у деда Балапутры.

Главным сторонником существования нескольких династий на Центральной Яве в современной историографии выступает Рой Йордан. По его мнению, на острове одновременно существовали потомки Санджайи (возможно, самопровозглашённые, а не настоящие), Шайлендры и род князя области Патапан (Patapān), придерживавшегося шиваизма98. Князя области Патапан, упоминающегося в надписи Кайюмвунган с личным именем Пу Пулар (см. выше), Р. Йордан отождествляет с правителем, носящим титул ḍang karayān Part(t)apān в древнемалайской надписи из Гондосули II (по названию святилища Шивы — Санг Хьянг Винтанг «Священная звезда»)99. Й. Г. де Каспарис датировал надпись из Гондосули II 832 г., что вызвало критику Л.-Ш. Дамэ, предложившего помещать надпись около 800 г.100

В последней работе Р. Йордана вообще приводится странная дата 847 г.101 Ранее исследователь принимал датировку де Каспариса102.

В пользу гипотезы о существовании особой династии Шайлендров, отличной от потомков Санджайи (будем называть так царей, упомянутых надписями Мантьъясих I и Вануа Тенгах III), Р. Йордан приводит несколько доводов. Первый из них — надпись из Каласана, которую можно приписать двум правителям — великому царю Пананкаране и царю из рода Шайлендров (см. выше). Второй — неубедительность предлагаемых отождествлений известных по надписям царей из династии Шайлендров (Шри Сангграмадхананджайя из надписи Келурак, Дхарматунгга из надписи Рату Боко и Самаратунгга из надписи Кайюмвунган, хотя возможно упоминание только Самаратунгги в двух последних текстах (см. выше)) с перечнем царей в надписи Вануа Тенгах III. Этот перечень интерпретируется как перечисление верховных яванских царей-шиваитов103. Шайлендры были исключены из него, по Йордану, из-за их иноземного происхождения104. На это указывает, по его мнению, то обстоятельство, что ни один из членов династии Шайлендров в надписях не носит древнеяванских титулов ratu, raka или rakarayān105.

Следующий довод Р. Йордана — иноземные веяния на Яве, заметные именно с эпохи Шайлендров, в частности появление письменности раннее нагари (siddhamātṛka), первые выпуски серебряных монет с изображением цветка сандалового дерева, носящие легенду, выполненную той же письменностью; введение титула махараджи, свидетельство китайских текстов о переносе столицы царства Хэлин («буддийская Ява?») на восток между 742–755 гг.106 и внезапный расцвет буддийского храмового зодчества107. Исследователь связывает упадок буддийского культового строительства на Яве, переход к древнеяванскому языку и золотому монетному чекану с вытеснением/уходом Шайлендров с Центральной Явы108.

К сожалению, многое в построениях Р. Йордана необоснованно (впрочем, это касается всех исследований проблемы Шайлендров). В первую очередь, крайне сомнительно утверждение о том, что ни один правитель из династии Шайлендров не носил древнеяванского титула: та же надпись из Каласана 778 г. провоз-глашает великого царя (махараджу) Пананкарану-дьях Паньчапаной и карийяной (см. выше); в последнем титуле можно видеть отражение термина karayān.

Дьях — типичный для древних яванцев почётный титул, часто встречающийся в надписи Вануа Тенгах III (см. выше). Важно подчеркнуть, что в тексте источника Пананкарана называется именно махараджей (mahārājaṁdyāḥpañcapaṇaṁ paṇaṁkaraṇaṁ, строки 2–3; mahārājaḥ… paṇaṁkaraṇaḥ, строка 7). Поскольку Йордан связывает этот титул с Шайлендрами, нужно либо признать Пананкарану одним из них (к чему склоняет надпись из Каласана 778 г.), либо допустить существование одновременно двух махараджей на Центральной Яве (против этого будет надпись из Келурака 782 г., где титул махараджи не встречается109). В последнем случае придётся допустить, что сначала титул махараджи приняли как раз яванские правители, у которых его позаимствовали Шайлендры (и вновь подчеркну, что в надписи из Каласана термин Шайлендра встречается не с титулом махараджи, а только раджи). Чтобы избежать этих гипотез, проще допустить, что авторы надписи из Каласана называют украшением рода Шайлендров именно Пананкарану.

Другой слабостью теории Р. Йордана оказывается неверное истолкование им надписи Вануа Тенгах III. Нет никаких оснований для утверждения, будто в ней перечислены цари-шиваиты. Этот источник излагает историю пожалования орошаемого рисового поля (савах) буддийскому монастырю в местности Пикатан (bihāra i pikatan). Поле подарил не кто иной, как князь Панангкарана110. Если считать его убеждённым шиваитом и настаивать на религиозном противостоянии династий, то примирить эти тезисы с его деяниями не представляется возможным.

Напротив, если вспомнить, что надпись из Каласана свидетельствует о почитании буддийской богини Тары, символа сострадания, и существовании ещё одного буддийского монастыря, которому была дана деревня по имени Каласа (см. выше), то выяснится, что Пананкарана источников скорее симпатизировал буддизму (хотя сам он мог и не быть буддистом).

Появление надписей на древнеяванском языке происходит раньше, чем встречается последнее упоминание Шайлендров (при традиционной датировке двуязычной надписи Кайюмвунган 824 г.). Древнейшей аутентичной надписью считается текст на камне с плато Диенг 809 г. н. э.111

Впрочем, недавно Дж. Сандберг предложил новую датировку надписи из Мундуана (Muṇḍuan) 807 г. н. э. и высказал сомнения в дате для надписи Диенг: по его мнению, она относится к 854 г.112

Внимательное чтение каталога Х. Б. Саркара и Л.-Ш. Дамэ убеждает, однако, в том, что существуют две надписи (а если принять замечание самого Дж. Сандберга, то даже три) с плато Диенг. Х. Б. Саркар отмечает, что в надписи 809 г. некий памагат (правитель области) Си Дама основал свободное от налогов владение (manima, от sīma)113. Х. Б. Саркар отдельно приводит надпись из Вайюку (Диенг), относящуюся к 854 г., в которой князь (raka) области Сисайра по имени Пу Вираджа освобождает от налогов орошаемые поля (savaḥ) в Вайюку для буддийской общины Абхайянанда114. Л.-Ш. Дамэ подробно обсуждал дату надписи из Вайюку, но не упомянул надпись с плато Диенг 809 г. в своём перечне датированных надписей Индонезии115. Почему Л.-Ш. Дамэ пропустил надпись с плато Диенг, которая идёт под номером 2 в каталоге Й. Брандеса116, остаётся загадкой.

Если Дж. Сандберг прав в своей датировке надписи из Мундуана, то именно она окажется древнейшим памятником на древнеяванском языке.

Таким образом, ни одна из версий истории Шайлендров на Центральной Яве не может считаться убедительной. Тезис об одной династии неверен в силу упоминания ḍang karayān Part(t)apān / князя области Патапан Пу Пулара в надписях из Гондосули и Кайюмвунган — помимо Шайлендров и условно «династии Санджайи», существовали иные правители. Список царей из надписи Вануа Тенгах III в сопоставлении с надписью из Каласана заставляет предполагать, что Пананкарана был провозглашён царём из рода Шайлендров, но как это интерпретировать, остаётся загадкой. Существовала ли сама династия Шайлендров где-либо, кроме как в санскритских панегириках буддийских надписей на Яве? Это была бы очень заманчивая гипотеза, тем более что в надписи Девапаладевы из Наланды к Шайлендрам относят только деда Балапутры. Хронологически это скорее относится к последней четверти VIII — началу IX в. Впрочем, не будем изобретать гипотез ad hoc.

Шайлендры и Шривиджайя в VIII–IX вв.

Взаимоотношения династии Шайлендров и буддийского царства Шривиджайи столь же сильно запутаны усилиями нескольких поколений историков.

Необходимо отметить, что само существование Шривиджайи было установлено лишь в1918 г. Ж. Сёдесом117. Сопоставив эпиграфические и письменные сведения на древнемалайском, китайском, арабском и санскритском языках, французский историк создал образ величественной империи, господствовавшей в западной части Индонезийского архипелага с VII до XIII в. Сёдес помещал её столицу в район Палембанга на юго-востоке Суматры. Некоторые исследователи возражали против этой локализации. Р. Ч. Маджумдар предложил Кедах на западе, а Х. Г. Куорич Уолз — Чхайю на северо-востоке Малаккского полуострова118.

Основанием для скептического отношения к локализации Шривиджайи в Палембанге служило, как правило, отсутствие находок там монументального зодчества.

Археологическое изучение района Палембанга в 1970-е гг., не давшее материалов I тыс., привело Б. Бронсона к неутешительному выводу о том, что величественная империя Шривиджайи может оказаться лишь мифом современной историографии119. Б. Бронсону возразил П.-И. Мангэн, под руководством которого совместная франко-индонезийская экспедиция обнаружила свидетельства заселения долин рек Муси и Батангхари, где, по традиционному убеждению историков, располагались Палембанг-Шривиджайя и Джамби-Малайю120. Найдены были кирпичные основания зданий, скорее всего храмов, керамика и в ряде случаев скульптура. В настоящее время локализация Шривиджайи в Палембанге может считаться надёжно установленным фактом.

Однако внутриполитическая история Шривиджайи остаётся совершенно неизвестной. Древнемалайские надписи дают имя лишь одного правителя этой политии — Джаянаша, который правил в VII в.121 Источники не сообщают, к какой династии он принадлежал.

Задолго до публикации надписи Локапалы из Прамбанана Ж.-Ф. Фогель и Н. Кром считали, что в Шривиджайе с самого начала (VII в.) правила династия Шайлендров и что в середине VIII в. столица Шривиджайи переместилась на Яву122. Аргументами в пользу такой интерпретации служили данные санскритских надписей из Каласана 778 г. и Келурака 782 г., упоминающие сооружение буддийских храмов царями из династии Шайлендров, отождествление «махараджей Забаджа» арабских текстов с правителями Шривиджайи, данные о буддийском характере страны Шилифоши (китайское обозначение Шривиджайи) в записках паломника И-Цзина, информация древнемалайской надписи Кота Капур 686 г. о карательной экспедиции против «земли Джава» (bhūmi Java), считающейся названием Явы123.

Напротив, В. Ф. Стюттерхейм полагал, что Шайлендры, будучи яванской по происхождению династией, в середине VIII в. завоевали Шривиджайю124. В пользу этого предположения можно привести следующее соображение: посольства из Шилифоши (Шривиджайи) в Китай внезапно прекращаются в 742 г. Зато в 742–759 гг. зафиксированы посольства из Гэло (Кедаха), в 768–818 гг. — из Хэлина («буддийской Явы»), а с 820 до 873 — из Шэпо («индуистской Явы»). Чжаньбэй (Джамби на Суматре) отправлял посольства в 852 и 871. Подробный анализ отношений Шривиджайи и Шайлендров дали Р. Йордан и Б. Коллес125. По их мнению, со второй половиныVIII в. дотоле независимая Шривиджайя стала союзным царством династии Шайлендров, «великих царей» Малайско-Индонезийского архипелага. Именно Шайлендры были «владыками островов», упоминаемыми в средневековых арабских текстах, а не цари Шривиджайи. Отношения между Центральной Явой, где находились Шайлендры в так называемое «междуцарствие» (Śailendra Interregnum, около 775–855 гг.), и Шривиджайей Йордан и Коллес называют «симбиозом»126. Территориально держава Шайлендров объединяла Центральную Яву, Юго-Восточную Суматру и ряд областей на Малаккском полуострове, в первую очередь Кедах. Все её части взаимно дополняли друг друга.

Первый довод в пользу союза между Шайлендрами и Шривиджайей — титулы Śrīvijayendrarāja и Śrīvijayeśvarabhūpati в надписи из Чхайи (Лигорской стеле), которые, согласно В. Ф. Стюттерхейму, нужно переводить «царь над владыками Шривиджайи», а не «верховный царь Шривиджайи», как делает Ж. Сёдес.

Р. Йордан и Б. Коллес видят в этих титулах указание на подчинённое положение правителя Шривиджайи в империи Шайлендров (титул «царь Шривиджайи» Śrīvijayanṛpati той же надписи они считают сокращением титула «царь над владыками Шривиджайи»)127.

Второй аргумент в поддержку теории Р. Йордана и Р. Коллеса — описание страны Забадж в арабских текстах Ибн Хордадбеха (середина IX в.) и Абу Зайда (около 916 г.). По их мнению, до 850 г. Забадж означает Яву128. Это вытекает из описания Забаджа — крайне плодородного острова: «Власть махараджи простирается на все эти острова. Остров, на котором он живёт, отличается необычайным плодородием, и населённые пункты следуют один за другим без перерыва. Некто, достойный доверия, сообщил: “Когда в этой стране петухи начинают кукарекать на заре… они перекликаются друг с другом на расстоянии 100 парсангов (около 500 км) — так деревни близки одна к другой’’»129. Авторы считают, что едва ли эту информацию можно распространить на район Палембанга. Знаменитая история о карательном набеге махараджи Забаджа на царя кхмеров сопоставляется Йорданом и Коллесом с рассказом о пребывании на Яве будущего создателя Ангкорской империи Джайявармана II в молодости, согласно надписи Сдок Как Тхом 1052 г.130

Описываемый Ибн Хордадбехом и Абу Зайдом обычай махараджи Забаджа бросать утром золотой слиток в водоём не согласуется с сообщением шривиджайской надписи Сабокингкинг (Телага Бату–2) о том, что правитель Шривиджайи хранил свой золотой запас«внутри дома» (těngah rumah)131. Это, по мнению Йордана и Коллеса, легко объясняется, если допустить, что Забадж обозначает империю Шайлендров, а вовсе не Шривиджайю.

После ухода Шайлендров с Явы в середине IX в. термин Забадж сохранился за ними, и этим объясняются противоречия в описании их владений, в частности упоминание высоких камфорных деревьев в рассказе Ибн Хордадбеха. Важным доводом против отождествления Забаджа со Шривиджайей служит то обстоятельство, что Шрибуза (её арабское название) ни разу не называется местом жительства махараджи Забаджа132.

Очередной довод в пользу теории подчинения Шривиджайи Шайлендрам — данные о посольствах в Китай. Процитируем их вновь. Посольства из Шилифоши (Шривиджайи) прекращаются в 742 г. В 742–759 гг. зафиксированы посольства из Гэло (Кедаха), в 768–818 гг. — из Хэлина («буддийской Явы»), а с 820 до 873 — из Шэпо («индуистской Явы»). Чжаньбэй (Джамби на Суматре) отправлял посольства в 852 и 871. Посольства Хэлина частично совпадают с «Междуцарствием Шайлендров» 775–855 гг. Прекращение посольств Хэлина в 818 г. Р. Йордан и Б. Коллес объясняют ослаблением власти Шайлендров и усилением одной из местных яванских династий. Но исчезновение миссий Шилифоши лучше всего, по их мнению, согласуется с идеей верховенства Шайлендров над Шривиджайей133.

Другие аргументы Йордана и Коллеса таковы: гипотеза о том, что название Палембанга в китайских текстах эпохи Мин Цзюган («Старый порт») восходит к его яванскому обозначению (его авторы монографии не приводят, ссылаясь на В. П. Грунфелдта, Г. Феррана, Н. Крома и С. Сулейман134); архитектурные параллели между буддийскими храмами Ват Кео в Чхайе и Чанди Каласан на Центральной Яве; отсутствие монументального зодчества на Юго-Восточной Суматре, следовательно, невозможность доказать существование там столицы великой империи; взаимовыгодные экономические отношения между Явой и Суматрой в рамках единой империи Шайлендров. Для строительства Боробудура и других храмовых комплексов Явы VIII–IX в. требовались как значительные людские ресурсы, так и значительные денежные средства на оплату высококвалифицированных ремесленников. Так как на Яве нет золотых рудников, Р. Йордан и Б. Коллес допускают, что золото поступало к махараджам Шайлендрам из их владений на Суматре, богатых золотыми копями135.

В целом доводы Р. Йордана и Б. Коллеса довольно убедительны. Однако в них есть ряд недоговорённостей и спорных утверждений. Во-первых, нужно объяснить, почему в надписи из Чхайи название царства Шривиджайи используется для характеристики победителя — великого царя из династии Шайлендров, причём существенно чаще, нежели собственно титул махараджи. Возможны как минимум два объяснения: или теория двух правителей в надписи — царя Шривиджайи и царя из династии Шайлендров136, или включение титула «царь Шривиджайи» в титул великого царя из династии Шайлендров. Примерами такого соединения титулов могут служить титулы императоров Российской империи137 и Священной Римской империи. Первый вариант очень спорен, так как идею двух царей можно подтвердить исключительно сведениями стороны B, где встречаются числительныеe ka «один» и dvitīya «второй», при этом eka нужно трактовать в значении «первый» (prathama) и ещё объяснить, почему название Шривиджайи не встречается в связи с ним вообще — оно есть только на стороне A. Со второй версией тоже много затруднений: почему название Шривиджайи появляется только на стороне А, а на стороне B её нет, почему правитель из династии Шайлендров провозглашается просто махараджей или «по имени Махараджа»; в каком отношении он находится к Вишну, упомянутому в надписи, если все данные о яванских Шайлендрах свидетельствуют об их буддийских предпочтениях (или почему царь-буддист носит имя Вишну, если, конечно, термин viṣnu здесь означает личное имя); существовал ли хотя бы теоретически полный титул правителя, оставившего надпись из Чхайи, или это именование ad hoc.

Все эти вопросы осложняются необходимостью согласовать данные надписи из Чхайи с яванской родословной Шайлендров. Если мы признаём, что Пананкарана был членом династии Шайлендров и его же упоминают поздние надписи Балитунга (Вануа Тенгах III и Мантъясих I), то его правление датируется 746–784 гг. и он носил имя Шри Сангграмадхананджайя в надписи из Келурака 782 г. В 778 г. он называется махараджей в надписи из Каласана. Если не допускать существования ещё одного махараджи в 775–778 гг., то именно Пананкарана оставил надпись из Чхайи и / или упоминается в ней. В надписи из Келурака бодхисатва Манджушри воплощает одновременно Будду, Дхарму, Сангху, Брахму, Вишну и Махешвару (см. выше). Это может объяснить упоминание Вишну в надписи из Чхайи. Надпись из Каласана посвящена бодхисатве Арьятаре (см. выше), и поэтому можно предположить, что Пананкарана отличался терпимостью.

Несравненно сложнее ответить на вопрос о том, когда и как Пананкарана подчинил Шривиджайю (или Шривиджайя подчинилась ему). В 742 г. в Китай прибыло последнее посольство Шилифоши / Шривиджайи. Между 742–755 гг. царь Чжиень (Chi-yen) перенёс столицу находившегося на острове Ява царства Хэлин из Шэпо (транскрипция Java / Yaba) в расположенный восточнее загадочный город Получжасу (P’o-lu-chia-ssu)138. По сведениям вьетнамских хроник, Шэпо (Ява) и Куньлунь (малайцы?) совершили в 767 г. набег на северный Вьетнам139. Эти сведения сопоставимы с данными о вторжении с моря неких варваров на землю Чампы в 774 г., сжёгших храм Шивы, в надписи из святилища Понагар в Нячанге (дата самой надписи — 784 г.), провинция Кханьхоа; их флот был разбит царём Сатьяварманом, но утонула похищенная варварами мукхалинга — фаллический символ Шивы с изображением его лица140. Чамская надпись Янгтикух (Yang Tikuḥ), датирующаяся 721 г. эры Шака или 799–800 гг. н. э. и происходящая из провинции Ниньтхуан, сообщает, что в 709 г. эры Шака (787–788 гг. н. э.) «большая армия с Явы, приплывшая на кораблях» (nāvāgatair jjavavalasaṃghair) сожгла храм Бхадрадхипатишвары, т. е. Шивы141. Таким образом, подчинение Шривиджайи состоялось между 742 и 775 гг., при сравнительно достоверной информации об экспансии Явы в сторону Вьетнама не позднее чем с 767 г. Однако нужно подчеркнуть, что сам тезис о яванской экспансии во Вьетнам может быть принят лишь при допущении уравнения Shepo=Ява. В противном случае следует вести речь о том, что набеги на Малаккский полуостров, где найдена надпись из Чхайи, и на Вьетнам совершали разные народы и / или государства.

Но можно ли предположить, что в Шривиджайе с самого начала правила династия Шайлендров и Шривиджайя завоевала Яву в середине VIII в., куда переместилась и её столица? Такая гипотеза как будто объясняет сохранение титула царя Шривиджайи в надписи из Чхайи. Тем не менее, она не объясняет гораздо большего числа фактов. Во-первых, нет никаких оснований считать Пананкарану узурпатором трона: по надписи Вануа Тенгах III он наследовал Санджайе безо всяких проволочек, а ведь именно он первым использует родословную Шайлендров.

Во-вторых, надписи Шривиджайи написаны на древнемалайском языке. Почему же тогда надписи Шайлендров, включая текст из Чхайи, составлены на санскрите (Кайюмвунган, как мы видели, билингва с древнеяванским)? Чем объяснить отказ от древнемалайского языка? Почему известный по имени царь Шривиджайи Джайянаша не называл себя членом династии Шайлендров? Разрешить эти затруднения могло бы допущение, что династия Шайлендров появилась на Суматре после Джайянаши, однако тому нет никаких свидетельств. Поэтому идея подчинения Явой суматранского царства Шривиджайи выглядит более убедительно (хотя механизм этого подчинения: завоевание, династический брак, добровольное признание вассалитета или иной способ — остаётся совершенно неизвестными).

Происхождение династии Шайлендров.

В современной науке нет единства в вопросе о происхождении династии Шайлендров. Наиболее обстоятельный историографический обзор этой проблемы принадлежит Р. Йордану142. Существуют четыре основных концепции происхождения династии: с Суматры, Явы, из Камбоджи (точнее, из царства Фунань), из Индии143. Гипотеза о суматранском происхождении была распространена в первой трети ХХ в.; её придерживались Ж. Сёдес, Н. Кром и Ж. Ф. Фогель. В настоящее время она разделяется лишь теми исследователями, которые специально не занимаются вопросами политической истории Явы (Д. Снеллгрув, М.-Л. Тоттон)144. Причины отказа от неё заключаются в приведённых выше аргументах против гипотезы о завоевании Шривиджайей Явы и невозможности найти Шайлендров на Суматре раньше их появления в надписи из Чхайи на Малаккском полуострове и в тексте из Каласана на Центральной Яве.

Особое место в доказательстве индонезийского (яванского или суматранского) происхождения Шайлендров занимает древнемалайская надпись из Соджомерто на Центральной Яве, упоминающая некоего дапунту Селендру (dapūnta Selendra), в котором издатель, крупный индонезийский эпиграфист Бухари, видел представителя рода Шайлендров, считая форму Selendra малайским вариантом Śailendra145. Он датировал надпись началом VII в. Против столь ранней датировки выступил французский эпиграфист Л.-Ш. Дамэ, предложивший относить надпись ко времени до 800 г.146 В надписи воздаётся хвала Шиве (namaḥ śśīvaya в 3-й строке), но основании чего Бухари и его последователи говорят о Шайлендрах-шиваитах (как мы помним, надписи Центральной Явы, упоминающие Шайлендров, все буддийские по характеру). Однако уравнение Selendra=Śailendra весьма спорно. Дело в том, что малайские тексты Шривиджайи, бесспорно относящиеся к 680-м гг., содержат заимствованные из санскрита шипящие без изменений: сам термин Śrīvijaya в надписях из Кедукан Букит, Кота Капур и Палас Пасемах, śakavarṣa в надписях Кедукан Букит, Кота Капур и Таланг Туво, śuklapakṣa КБ, śrīkṣetra и śrījayanāśa Таланг Туво, śānti в надписи Кота Капур147. Во вводной формуле на неизвестном языке встречается даже дифтонг ai — paihumpaan hakairu, хотя это уже не может свидетельствовать в пользу существования дифтонга в древнемалайском. Но сама надпись из Соджомерто содержит термин daiva (из санскритского deva «бог» или daiva «божественный»). Поэтому едва ли можно полагать, что термин Śailendra должен был непременно измениться до Selendra в древнемалайском языке.

Ж. Сёдес в 1934 г. предложил выводить Шайлендров из Фунани (южной Камбоджи) на основании сходства титулов: санскритских śailendra, parvatabhūpāla или śailarāja «владыка горы» и кхмерского kurung bnam «id.» от Funan из *b’iu-nậm (современное phnom, древнееvnaṃ) «гора»148. Но Кл. Жак показал, что такого титула в Фунани просто не существовало: не известна ни одна надпись или какое-либо иное письменное подтверждение этому вымыслу Л. Фино, принятому Ж. Сёдесом за установленный факт149.

В начале 1930-х гг. Р. Ч. Маджумдар предложил индийскую гипотезу, которую позднее поддержали Х. Б. Саркар, Л. Чандра и Р. Йордан150. Основной довод этого направления заключается в распространении иноземного влияния, в первую очередь буддизма в эпоху Шайлендров. Но если первым царём из династии Шайлендров был Пананкарана, то придётся принять теорию яванского происхождения династии, ведь говорить о его индийской родословной нет никаких оснований.

Появление буддизма на Яве произошло не столь внезапно, как представляется Р. Йордану — на Западной Яве раскопан буддийский комплекс Батуджайя V–VII вв.; на острове найдены буддийские посвятительные таблички, а на востоке, в Кота Блатере, статуя Будды в стиле Амаравати VII–VIII вв.151

О яванском происхождении династии Шайлендров писали В. Ф. Стюттерхейм, Пурбочароко, Бухари, Дж. Виссеман Кристи152. В целом эта идея лучше согласуется с известными фактами, нежели другие концепции. Сложнее ответить на вопрос, почему Пананкарана (или его присные) стал использовать эту родословную и почему от неё в итоге отказались его преемники (следует отметить, что мы в редчайших случаях можем считать известными родственные связи яванских царей VIII–X вв.). Однако любопытным выглядит сопоставление яванского случая с известным в русской истории мифическим предком Рюриковичей Пруссом, легендарным братом Августа, в конце XV — начале XVI в. Вполне возможно, что желание укрепить свою власть заставило Пананкарану, помимо военных и религиозных действий, избрать ещё легендарную родословную, учитывая роль культа гор в древнеяванской культуре. Отказ же от легендарной генеалогии произошёл вследствие укрепления власти, уже не нуждавшейся в дополнительной легитимации. Впрочем, это, безусловно, гипотеза ad hoc.

Её принятию препятствуют более поздние сведения из Лейденских надписей о царях Чуламанивармане и его сыне Маравиджайоттунгавармане, бесспорно правивших районом Кедаха на рубеже X–XI вв. (см. выше). Это может означать, что какие-то потомки Пананкараны (прямые или нет) сохранили чувство принадлежности к определённому роду. Реконструировать родословные, не имея данных, занятие совершенно бессмысленное. Лучше констатировать, что нам известны некоторые члены рода Шайлендров, но мы не знаем их взаимоотношений. Способ, каким Шайлендры попали в Кедах, тоже едва ли очевиден. Впрочем, чтобы указать на вполне возможное сохранение в этой стране наследников Пананкараны, я приведу два соображения.

Во-первых, присутствие Шайлендров на Малаккском полуострове подтверж-дается надписью из Чхайи, оставленной, скорее всего, тем же Пананкараной.

Во-вторых, мы имеем любопытное свидетельство арабского географа Абу Зайда (916 г.): «Описание города Забадж. Мы начнём с истории города Забадж, поскольку он расположен лицом к Китаю. Между ними месяц пути по морю и даже меньше при попутном ветре. Царь этого города носит титул махараджи… Этот царь в то же время является правителем великого множества островов, которые вытянулись в длину на 1 тысячу парсангов, а то и больше. Среди его владений есть остров Шрибуза153 площадью в 400 (квадратных) парсангов и остров Рами площадью в 800 (квадратных) парсангов. На этом острове можно найти плантации бразильского* дерева, камфорного дерева и разные благовония. Тоже часть владений махараджи, морская страна Калах находится на полпути между Китаем и Аравией...»154.

Если Р. Йордан и Б. Коллес правы в том, что Забадж в тексте Абу Зайда — это Ява (а это наиболее вероятно), то, принимая известное отождествление Ка-лаха с Кедахом155, мы получим указание на подчинение царю из династии Шайлендров. Но из этого не следует делать более рискованное заключение о том, что Чуламаниварман был прямым потомком Пананкараны — для этого данных, как уже отмечалось, нет. Ведь возможен и такой вариант развития событий: в Кедахе сохранялась память о могучей яванской державе и политики конца X в. решили в своих интересах использовать вымышленное родство с легендарными царями.

Это получает косвенное подтверждение в позднейших малайских генеалогиях, часто возводящих современные династии к Александру Македонскому (Искандеру Зул-Карнайну)156.

Последнее, что было бы желательно осветить — связь Балапутры с Шайлендрами. Как говорилось выше, он был внуком царя из этой династии, сын которого женился на дочери царя Дхармасету из «Лунной династии». Балапутра назван в надписи из Наланды царём Суварнадвипы, которую скорее всего можно отождествить с Суматрой.

П.-М. Мюно предлагает такую реконструкцию: упомянутый в надписи Девапалы Дхармасету (дед Балапутры) правил Шривиджайей и был одновременно представителем династии Шайлендров, возглавляя федерацию мандал, простиравшихся от севера Малаккского полуострова до Центральной Явы. Его трон унаследовал Санграмадхананджайя157. Между тем, правитель Явы (Yavabhūmi) из династии Шайлендров в надписи Девапалы явно отличается от Дхармасету, о котором говорится лишь то, что он был отцом Тары (матери Балапутры) и принадлежал к«лунной династии» (rājñaḥsomakulānvayasya mahataḥ śrīdharmasetoḥsutā…Tārāhvayā)158.

От кого Балапутра унаследовал престол в Суварнадвипы, остаётся неясным. Он мог получить его от отца или матери. Явное усиление Явы во второй половине VIII в. привело к подчинению Суматры, но имел ли место вообще раздел царства Пананкараны или его наследников или оно просто распалось из-за сложностей контроля и/или дорогостоящего храмового строительства на Центральной Яве, мы не знаем. Надпись из Прамбанана 856 г. предполагает некий военный конфликт, в ходе которого Локапала Кайюванги защитил «страну Джава». Вполне возможно, хотя и проблематично, столкновение с Балапутрой (если в источнике упоминается именно он). Однако едва ли здесь было «вытеснение Шайлендров» с яванской земли. Последнее (и небесспорное) упоминание о них датируется 824 г. За тридцать два года их род мог пресечься на Яве (мы не знаем родовых связей между Пананкараной, князьями Панарабана и Варака, Дьях Гулой, князьями Гарунга, Пикатана и Кайюванги). Если же, как однажды заметили Р. Йордан и Б. Коллес159, на Яве существовал матрилинейный принцип наследования, то исчезновение рода Шайлендров едва ли составляет проблему — встречающееся в санскритских текстах с индийской поэтикой понятие с высокой степенью вероятности было встроено в патрилинейную концепцию царственности (Солнечная и Лунная династии были именно патрилинейными160.

Подведём итоги. В современной историографии в отношении династии Шайлендров больше гипотез, чем фактов. На Яве в VIII–IX вв. существовали разные династии, число и связи которых остаются проблематичными. Достоверным фактом можно считать лишь то, что князь Пананкарана первым в известных источниках провозгласил себя махараджей и членом династии Шайлендров. Довольно правдоподобна гипотеза о том, что именно ему принадлежит надпись из Чхайи на Малаккском полуострове и при нём Центральная Ява установила некоторую форму контроля над дотоле независимой Шривиджайей. Весьма вероятно, что Шайлендры были именно яванской по происхождению династией. Однако дальнейшая история Шайлендров покрыта мраком неизвестности. Надёжных отождествлений других царей из рода Шайлендров с яванскими монархами пока не предлагалось.

Память о Шайлендрах оставалась в Кедахе на рубеже X–XI вв.

* Имеется в виду не дерево, известное как "пау-бразил", а скорее всего дерево саппана, распространенное в ЮВА (прим. Saygo).

Примечания

1. De Casparis 1950; 1956; Sarkar 1971.

2. Строго говоря, происхождение этой надписи до сих пор точно не установлено. Местом её находки считаются разные точки Малаккского полуострова: Виенг Сра, Ват Семамуанг, Ват Хуа Виенг (Чхайя) или Накхон Си Тхаммарат (Лигор). Ведутся споры о том, представляет ли надпись единое целое или две её стороны, А и Б, образуют отдельные тексты. См.: Jacq-Hergoualc’h 2002, 241–247. Авторы новейшей работы Р. Йордан и Б. Коллес исходят из идеи единой надписи и её происхождения из Чхайи. См.: Jordaan & Colless 2009, 43–48, 55–57.

3. Coedès & Damais 1992.

4. Sarkar 1971–1972; Brandes 1913.

5. Sarkar 1971, 34.

6. Тара (Арьятара) — бодхисатва, воплощение беспредельного сострадания; её культ занимает второстепенное место в махаяне, но играет большую роль в ваджраяне и особенно в народном буддизме. См.: МНМ, Т. 2, 2000, 494.

7. Захаров 2006, 116–117; 2008, 35–36; ср.: Sarkar 1971, 35–38.

8. Krom 1931, 144; Nilakanta Sastri 1949, 55–56.

9. Vogel 1919, 634; Van Naerssen 1947, 249–253; Coedès 1968, 89; Jordaan 1999, 40–41.

10. Захаров 2006, 120; 2008, 40–41.

11. Sarkar 1971, 41.

12. Sarkar 1971, 43–45; о Манджушри см.: МНМ. Т. 2, 2000, 102.

13. Sarkar 1971, 43–44.

14. Sarkar 1971, 41, 45, 46, fn. 9; Bosch 1928, 24–25.

15. Coedès 1959, 48; Coedès & Damais 1992, 110.

16. Monier-Williams 1899, 166. В начале шестой строфы встречается оборот tenendra, за которым следует пропуск восьми слогов. Х. Б. Саркар переводит его «им, Индрой». См.: Sarkar 1971, 43, 45. Это вызывает определённое сомнение, ибо правильная санскритская форма имени Индра в творительном падеже была бы indrena. Видимо, термин indra входил в утраченный компаунд.

17. De Casparis 1950, 11–24; 1961, 241–248; 1981, 73–74; Sarkar 1971, 48(i–vii).

18. De Casparis 1961, 242; ср.: Sarkar 1971, 48(iv).

19. Sundberg 2006, 35.

20. Sarkar 1971, 48(iii-iv). Переход санскритскогоb в древнеяванское и древнемалайскоеv в эпиграфике Явы и Суматры довольно распространён. Примеров, помимо этого, много: Skr. bāla > OJ. wāla «молодой»; Skr. bāhya > OJ. wāhya «находится вне»; Skr. badva «множество» > OJ. wadwā «вассал, последователь; войска» (См: Monier-Williams 1899, 728, 730, 720; Zoetmulder 1982, Part 2, 2176, 2172, 2166) (см. ниже термин wālaputra); Skr. bala «сила, мощь, могущество; армия, войско» > OM. wala «армия, войско» (См.: Monier-Williams 1899, 722; Coedès & Damais 1992, 80). О филологических проблемах перехода см. Дорофеева 2001, 46–47.

21. De Casparis 1950, 19; Sarkar 1971, 48(iv) — dharmatuṅgadeva.

22. De Casparis 1961, 245.

23. Sundberg 2006b, 20, n. 29.

24. Sundberg 2003, 175, n. 20.

25. Sarkar 1971, 64; De Casparis 1950, 38–41.

26. Sarkar 1971, 66–67.

27. Śrīghana — Будда или один из Будд. Nātha — «покровитель, владелец, собственник, владыка (часто в конце компаундов, особенно в именах богов и людей, например Говинданатха и Джаганнатх)». Ghana — «множество, набор, масса, количество; облако…». См.: [Monier-Williams 1899, 1099, 534, 376. Х. Б. Саркар переводит термин śrīghananātha буквально: «великолепный Гхананатха (владыка облаков, т. е. Индра)». См.: Sarkar 1971, 70.

28. Конечно, основателя джайнизма Махавиру Вардхаману тоже называли Джиной, но едва ли можно говорить о джайнизме на Яве.

29. Кулланда 1992, 90–92, 150.

30. Sarkar 1971, 67–69, 71.

31. Coedès 1929/1961, 20; цит. по: Jacq-Hergoualc’h 2002, 243.

32. Coedès 1918, 29–30, pl. 1–2.

33. Majumdar 1933, 122.

34. Bosch 1941, 26–38.

35. Coedès 1918, 2–3.

36. Coedès 1959, 42–48; Coedès & Damais 1992, 103–111.

37. Monier-Williams 1899, 1283.

38. Ibid., 1001.

39. Coedès 1959, 42–48.

40. Jordaan & Colless 2009, 46–47.

41. Coedès 1918, 30.

42. Coedès 1918, 32; 1959, 47; Coedès & Damais 1992, 110.

43. Monier-Williams 1899, 129.

44. Kaja — «лотос»; kara — «рука», следовательно, kajakara — «держащий лотос в руке», а Падмапани (padmapāṇi) — «держащий лотос в руке; имя Вишну; имя бодхисатвы Авалокитешвары». См.: Monier-Williams 1899, 240, 583.

45. Coedès 1918, 29, 31.

46. Shastri 1924, 310–327.

47 Х. Шастри не считал терминsamarāgravīra личным именем и писал о возможном чтении samarāgradhaira. См.: Shastri 1924, 323, n. 4. Тезис о личном имени принадлежит Н. Крому и в целом принят в историографии.

48. Shastri 1924, 322–324; Nilakanta Sastri 1949, 126–127; Krom 1926, 139; Damais 1968, 364; Jordaan & Colless 2009, 42.

49. Цит. по: Jordaan & Colless 2009, 32–33.

50. De Casparis 1956, 280–330, esp. 312.

51. Jordaan (ed.) 1996.

52. De Caparis 1956, 312, 318.

53. Wisseman Christie 2001, 30, 52.

54. Sarkar 1971, 278–287.

55. De Casparis 1956, 311–312.

56. Zoetmulder 1982, Part II, 2179; Monier-Williams 1899, 729.

57. Sarkar 1971, 44.

58. Корень śeṣa, стоящий перед термином, может быть дополнен слогом ā-, выпавшим по закону сандхи (соединения) после слога -ās предшествующего термина viṣṇvākhyo. См.: Зализняк 1996, 857, § 44. В этом случае перевод будет таким: «уничтожающий гордость всех врагов полностью / без остатка».

59. Coedès & Damais 1992, 108; ср.: Coedès 1918, 29.

60. Nilakanta Sastri 1949, 126.

61. Ibid., 55–56.

62. Jordaan & Colless 2009, 43.

63. Sundberg 2003, 176.

64. Nilakanta Sastri 1949, 128, 75; Aiyer 1933 (1), 213–266; Karashima & Subbarayalu 2009, 272.

65. Majumdar 1933, 124; Aiyer 1933(2), 267–281; Karashima & Subbarayalu 2009, 281.

66. Подробнее см.: Jordaan 1999; Jordaan & Colless 2009.

67. Захаров 2010, 34–45.

68. Sarkar 1971, 48(xv); Van Naerssen 1977, 46; Бандиленко 1984, 57; Тюрин 2004, 31–32.

69. Кулланда 1992, 79; Завадская 2004; Sarkar 1972, 68, 75.

70. Poerbatjaraka 1920, 403–416; Majumdar 1937, 230; Chatterji 1967, 9.

71. Krom 1931, 126; Coedès 1968, 88; Chatterji 1967, 9; cf.: Van der Meulen 1979, 27; Mahdi 2008, 111–143.

72. Подробнее см.: Damais 1951, 42–63. Л.-Ш. Дамэ реконструировал эру Санджайи на основании надписей Таджи Гунунг и Тимбанан Вунгкал из района Прамбанана. См.: Sarkar 1972, 123–134, 138–142. Дж. Виссеман Кристи сообщает, что в надписи Тиханг даётся датировка и по эре Шака, и по эре Санджайи (со ссылкой на индонезийского эпиграфиста Бухари). См.: Wisseman Christie 2001, 32.

73. Источники см.: Sarkar 1971–1972.

74. De Casparis 1956, 293–297.

75. Wisseman Christie 2001, 34–35.

76. Подробнее см.: Кулланда 1992, 150, 79.

77. Sarkar 1972, 65; Wisseman Christie 2001, 52.

78. Wisseman Christie 2001, 28, 30, 51. Виссеман Кристи переводит: «чьи останки погребены / похоронены в Келāсе». Значение глагола lah в форме lumah (lumāḥ) — «лежать (ровно, на спине); лежать (мёртвым), умереть». См.: Zoetmulder 1982, Part 1, 955.

79. Wisseman Christie 2001, 34.

80. По-видимому, оборотnarendra Sāraṇa встречается в надписи Манджушригриха из храмового комплекса Чанди Севу 792 г. Она была расшифрована независимо друг от друга индонезийскими эпиграфистами Кузеном и Бухари; первый из них перевёл её на индонезийский язык, с которого был сделан английский перевод Дж. Миксика и его коллег. См.: Miksic et al. 2001, 319–332; Miksic 2003, 19–42. Дж.Р. Сандберг сообщил, что подготовил монографию о надписи Манджушригриха, но до сих пор она остаётся неопубликованной. См.: Sundberg 2006, 22, n. 33.

81. Sundberg 2006b, 18; Damais 1964, 93–141.

82. Sundberg 2006b, 22.

83. Sundberg 2003, 116; 2006a, 113.

84. Sundberg 2003, 174.

85. Sundberg 2003, 163–188, особенно 164–165 и fig. 1.

86. Sundberg 2003, 170–173, 180–183.

87. Wisseman Christie, 2001, 30, 51.

88. Sundberg 2003, 174.

89. Ibid., 175.

90. Sundberg 2006b, 27.

91. Sundberg 2006, 95–136, особенно120–124.

92. Sarkar 1971, 57. Возможно, это топоним, как думает Дж.Р. Сандберг, но судить с уверенностью трудно. В предложении идёт оборот ri sang mapatiḥri sukun si vangun umilu ri varagvarak gusti si nanggap rama nīntap, что может означать и «(каланг) почтенного мапатиха (района) Сукун (по имени) Си Вангун вместе с варагварак густи (по имени) Си Нанггап, отцом Нинтап», где варагварак густи – некий титул, и «(каланг) почтенного мапатиха (района) Сукун Си Вангун, также и (района) Варагварак, и густи Си Нанггап, отец Нинтап». Каланг, возможно, плотник или строитель, но точное значение неизвестно. См.: Zoetmulder 1982, Part 1, 772. Сандберг предполагает, что термин Варагварак может означать «деревня Варак в области Варак». См.: Sundberg 2006a, 121.

93. Sundberg 2006a, 116, 121–123.

94. Ibid., 123.

95. Ibid.

96. Ibid., 124, n. 50.

97. Sarkar 1971, 65–66.

98. Jordaan & Colless 2009, 36; Jordaan 2006, 3–22; 1999, 44.

99. Jordaan 1999, 44; Jordaan & Colless 2009, 196; текст надписи см.: De Casparis 1950, 61–62; см. также: Дорофеева 2001, 61–62; о титулеkarayān см.: Mahdi 2010, 14; ср.: Vogel 1919, 634, n. 2.

100. De Casparis 1950, 55–57; Damais 1970, 44; цит. по: Дорофеева 2001, 62.

101. Jordaan & Colless, 2009, 194.

102. Jordaan 1999, 44.

103. Ibid.

104. Jordaan & Colless 2009, 38.

105. Jordaan 2006, 9.

106. Coedès 1968, 90.

107. Jordaan 2006, 6.

108. Ibid.

109. Sarkar 1971, 42–44.

110. Wisseman Christie 2001, 29–30, 51.

111. Sarkar 1971, 49–52.

112. Sundberg 2006a, 116, n. 35; 111, n. 9, со ссылкой наDamais 1952.

113. Sarkar 1971, 49–50.

114. Ibid., 127.

115. Damais 1951, 29–31; 1952, 30–31.

116. Brandes 1913.

117. Coedès 1918, 1–36.

118. Majumdar 1933, 131; 1937, 212–213; Quaritch Wales 1935, 29; 1976; 1978, 5–12.

119. Bronson 1979, 395–405.

120. Manguin 2009, 434–484.

121. Coedès & Damais 1992, 48–52.

122. Vogel 1919, 626–637; Krom 1919; 1926. Судя по контексту, к этой версии склонялся отечественный историк Г.Г. Бандиленко. См.: Бандиленко 1984, 72.

123. Источники см.: Sarkar 1971, 34–48; Ferrand 1922, 52–104, 161–163; Chavannes 1894; Takakusu 1896; Coedès 1930, 45–50; Coedès & Damais 1992, 52–56; Кулланда 2001, 250–256; Захаров 2006, 116–122.

124. Stutterheim 1929; критику этого взгляда см.: Jordaan 1999; 2006, 3–22.

125. Jordaan & Colless 2009.

126. Ibid., X.

127. Ibid., 55–57.

128. Jordaan & Colless 2009, 57–65.

129. Ferrand 1922, 56–57; Тюрин2004, 34; Tibbetts 1979, 33; Берзин1995, 298.

130. Jordaan & Colless 2009, 61.

131. De Casparis 1956, 39.

132. Tibbetts 1979, 113; Jordaan & Colless 2009, 66.

133. Jordaan & Colless 2009, 67–69.

134. Ibid., 69–70.

135. Jordaan & Colless 2009, 76–77.

136. Majumdar 1933, 122; Coedès 1959, 47; Mahdi 2008, 128.

137. Полный титул императора в начале XX в. был таким (ст. 59 Т. I Свода законов Российской империи): «Божиею поспешествующею милостию, Мы, ΝΝ, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Касардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая».

138. Pelliot 1904, 225; Coedès 1968, 90, 302, n. 97; Majumdar 1937, 249; Krom 1931, 147–148.

139. Coedès 1968, 91; Берзин1995, 192.

140. Bergaigne 1893, 242–260; Majumdar 1927, 41–44.

141. Bergaigne 1893, 207–218; Majumdar 1927, 46, 50 – B.6, строфаVI.

142. Jordaan 1999.

143. Библиографическую таблицу см.: Jordaan & Colless 2009, 128.

144. Цит. по: Jordaan 2006, 4.

145. Boechari 1966, 243.

146. Damais 1970, 44.

147. Coedès 1930, 34, 39, 48.

148. Coedès 1934, 67–70; 1968, 36, 88–89.

149. Jacques 1979, 375; Vickery 1998, 36.

150. Majumdar 1933, 121–141; Sarkar 1985, 323–339; Chandra 1994, 64–102; Jordaan 1999b, 210–243.151 Manguin 2010, 172–174; Manguin & Indrajaya 2006, 245–57; 2011, 113–136.

152. Stutterheim 1929; Poerbatjaraka 1958, 254–264; Boechari 1966, 241; Wisseman Christie 1995, 273.

153. Шрибуза – это арабское название Шривиджайи. Она ни разу не называется местом жительства махараджи Забаджа, что может служить доводом для отождествления последнего с Центральной Явой. См.: Tibbetts 1979, 113.154

Ferrand 1922, 56; Берзин1995, 298.

155. Jordaan & Colless 2009, 213–220.

156. Ревуненкова 2008, 105–109, 115–116.

157. Munoz 2006, 133–135.

158. Nilakanta Sastri 1949, 126–127.

159. Jordaan & Colless 2009, 40.

160. МНМ, т. 2, 2000, 81, 459–460.

Литература

Бандиленко Г. Г. 1984: Культура и идеология средневековых государств Явы. Очерк истории VIII–XV вв. М.

Берзин Э. О. 1995: Юго-Восточная Азия с древнейших времён до XIII века. М.

Дорофеева Т. В. 2001: История письменного малайского языка (VII — начала ХХ веков). М.

Завадская А. В. 2004: Автохтонные верования и индуизм на средневековой Яве (по данным эпиграфики): дисс. канд. ист. наук. М.

Зализняк А. А. 1996: Грамматический очерк санскрита // Кочергина В. А. (ред.). Санскритско-русский словарь. М., 834–943.

Захаров А. О. 2006: Политическая организация островных обществ Юго-Восточной Азии в раннем средневековье (V–VIII вв.): Конструктивистский вариант. М.

Захаров А. О. 2008: Две надписи с острова Ява VIII в. // Вопросы эпиграфики. 2, 24–43.

Захаров А. О. 2010: Надпись из Чанггала 732 г. и некоторые вопросы древнеяванской истории // Восток (Oriens). 2, 34–45.

Кулланда С. В. 1992: История древней Явы. М.

Кулланда С. В. 2001: Надпись Кота Капур (608 г. эры шака — 686 г. н. э.) // Дорофеева Т. В. История письменного малайского языка (VII — начала ХХ веков). М., 250–256.

Ревуненкова Е. В.2008: Сулалат-ус-Салатин: малайская рукопись Крузенштерна и её культурно-историческое значение. СПб.

Тюрин В. А. 2004: История Индонезии. М.

Aiyer K. V. Subrahmanya. 1933(1): The Larger Leiden Plates (of Rājarāja I) // Epigraphia Indica. XXII, 213–266.

Aiyer K. V. Subrahmanya. 1933(2): The Smaller Leiden Plates (of Kulottunga) // Epigraphia Indica. XXII, 267–281.

Bergaigne A. 1893: Inscriptions sanskrites de Campāet du Cambodge. Paris.

Boechari. 1966: Preliminary Report on the Discovery of an Old-Malay Inscription at Sodjomerto // Madjalah Ilmu-ilmu Sastra Indonesia. 3/2–3, 241–251.

Bosch F. D. K. 1928: De inscriptie van Kěloerak // TBG. LXVIII / 1–2, 1–56.

Bosch F. D. K. 1941: De inscriptie van Ligor // TBG. D. LXXXI, 26–38.

Bosch F. D. K. 1952: Çrīvijaya, de Çailendra- en de Sañjayavaṃça // BKI. 108, 113–123.

Brandes J. L.A. 1913: Oud-Javaansche Oorkonden. Nagelaten Transcripties van wijlen

Dr. J. L. A. Brandes. Uitgegeven door Dr. N. J. Krom. The Hague: Bataviaasch Genootschap (Verhandelingen van het Bataviaasch Genootschap van Kunsten en Wetenschappen, D. LX).

Bronson B.1979: The Archaeology of Sumatra and the Problem of Śrīvijaya // Early South

East Asia. Essays in Archaeology, History and Historical Geography / R. B. Smith & W. Watson (eds.). Oxford; New York; Kuala Lumpur, 395–405.

Casparis J. G. de.1950: Incripties uit de Çailendra-tijd [Prasasti Indonesia I]. Bandung.

Casparis J. G. de. 1956: Selected Inscriptions from the 7th to the 9th Centuries AD. [Prasasti Indonesia II]. Bandung.

Casparis J. G. de.1961: New Evidence on Cultural Relations between Java and Ceylon in Ancient Times // Artibus Asiae. XXIV/3–4, 241–248.

Casparis J. G. de.1981: The Dual Nature of Barabuḍur // Barabuḍur: History and Significance of a Buddhist Monument / L. O. Gomez & H. W. Woodward(eds.). Berkeley, 47–83.

Chandra L. 1994: The Śailendras of Java // Journal of the Asiatic Society of Bombay. Vol. 67–68 for 1992–1993, 64–102.

Chatterji B. R.1967: History of Indonesia: Early and Medieval. 3rd ed. Meerut.

Chavannes É.1894: Mémoire composé à l’époque de la grande dynastie T’ang sur les religieux éminents qui aller chercher la Loi dans les pays d’Occident, par I–tsing. Paris.

Coedès G.1918: Le Royaume de Çrīvijaya // Bulletin de l’Ecole Francaise d’Extreme Orient. 18/6, 1–36.

Coedès G.1929/1961: Recueil des inscriptions du Siam. 2ème partie: inscriptions de Dvāravatī, de Çrīvijaya et de Lavo. Bangkok.

Coedès G.1930: Les inscriptions malaises de Çrīvijaya // Bulletin de l’Ecole Francaise d’Extreme Orient. 30, 29–80.

Coedès G.1959: L’inscription de la stèle de Ligor. État présent de son interprétation // Oriens Extremus. 6, 42–48.

Coedès G. 1968: The Indianized States of Southeast Asia. Honolulu.

Coedès G., Damais L.-Ch. 1992: Sriwijaya: History, Religion & Language of an Early Malay Polity. / P.-Y. Manguin (ed.). Kuala Lumpur.

Damais L.-Ch.1951: Études d’épigraphie indonesienne // BEFEO. 45, 1–63.

Damais L.-Ch.1952: Liste des principales inscriptions datées de l’Indonésie // BEFEO. 46, 1–105.

Damais L.-Ch.1968: Bibliographie indonésienne: XI. Les publications épigraphiques du service archéologique de l’Indonésie // BEFEO. 54, 295–521.

Damais L.-Ch.1970: Répertoire onomastique de l’épigraphie javanaise. Paris. Ferrand G. 1922: L’empire sumatranais de Çrīvijaya // Journal Asiatique. 262, 1–104, 161–244.

Jacq-Hergoualc’h M.2002: The Malay Peninsula: Crossroads of the Maritime Silk Road (100 BC – 1300 AD). Leiden; Boston; Köln.

Jacques C. 1979: “Funan”, “Zhenla”: The Reality Concealed by These Chinese Views on Indonesia // Early South East Asia: Essays in Archaeology, History and Historical Geography. / R.B. Smith & W. Watson (eds.). Oxford; New York; Kuala Lumpur, 371–379.

Jordaan R. E.(ed.) 1996: In Praise of Prambanan: Dutch Essays on the Loro Jonggrang Complex. Leiden.

Jordaan R. E.1999: The Śailendras in Central Javanese History: A Survey of Research from 1950 to 1999. Yogyakarta.

Jordaan R. E.1999b: The Śailendras, the Status of the Kṣatriya Theory, and the Development of Hindu-Javanese Temple Architecture // BKI. 155/2, 210–243.

Jordaan R. E. 2006: Why the Śailendras were not a Javanese dynasty // Indonesia and the Malay World. 34, No. 98, 3–22.

Jordaan R. E., Colless B. E. 2009: The Mahārājas of the Isles: The Śailendras and the Problem of Śrīvijaya. Leiden.

Karashima N., Subbarayalu Y. 2009: Ancient and Medieval Tamil and Sanskrit Inscriptions Relating to Southeast Asia and China // Nagapattinam to Suvarnadwipa: Reflections on the Chola Naval Expeditions to Southeast Asia. / H. Kulke, K. Kesavapany, V. Sakhuja (eds.). Singapore, 271–291.

Krom N. J.1919: De Sumatraanse periode der Javaansche geschiedenis. Leiden.

Krom N. J.1926: Hindoe-Javaansche geschiedenis. 1st ed. s’Gravengage.

Krom H. J. 1931: Hindoe-Javaansche geschiedenis. 2nd ed. ‘s-Gravenhage.

Mahdi W.2008: Yavadvīpa and the Merapi Volcano in West Sumatra // Archipel. 75, 111–143.

Mahdi W. 2010: “The Protohistorical Linguistic, Ethnic, and Political Situation around the Gulf of Thailand in the Light of Borrowing between Malayo-Chamic and Eastern Austroasiatic Languages.” // Paper Presented to the 13th International Conference of the European Association of Southeast Asian Archaeologists “Crossing Borders in Southeast Asian Archaeology”, Berlin, 27th September – 1st October 2010.

Majumdar R. C.1927: Ancient Indian Colonies in the Far East: Vol. I. Champa. Book III: The Inscriptions of Champa. Lahore.

Majumdar R. C.1933: Les rois Śailendra de Suvarṇadvīpa // BEFEO. 33, 121–141.

Majumdar R. C.1937: Ancient Indian Colonies in the Far East. Vol. II. Suvarnadvipa. Part I. Political History. Dacca.

Manguin P.-Y. 2009: Southeast Sumatra in Protohistoric and Srivijaya Times: UpstreamDownstream Relations and the Settlement of the Peneplain // From Distant Tales: Archaeology and Ethnohistory in the Highlands of Sumatra / D. Bonatz, J. Miksic, J.D. Neidel & M.L. Tjoa Bonatz (eds.). Newcastle upon Tune, 434–484.

Manguin P.-Y. 2010: Pan-Regional Responses to South Asian Inputs in Early Southeast Asia // 50 Years of Archaeology in Southeast Asia: Essays in Honour of Ian Glover. / B. Bellina, E.A.

Bacus, T.O. Pryce & J. Wisseman Christie (eds.). Bangkok, 171–181.

Manguin P.-Y., Indradjaya A. 2006: The Archaeology of Batujaya (West Java, Indonesia): An Interim Report // Uncovering Southeast Asia’s Past: Selected Papers from the 10th International Conference of the European Association of Southeast Asian Archaeologists, The British Museum, 14th – 17th September 2004 / E.A. Bacus, I.C. Glover & V.C. Pigott (eds.). Singapore: National University of Singapore Press, 245–57.

Manguin P.-Y., Indradjaya A.2011: The Batujaya Site: New Evidence of Early Indian Influence in West Java // Early Interactions between South and Southeast Asia. / P.-Y. Manguin & A. Mani (eds.). Singapore, 113–136.

Meulen W. J. van der. 1979: King Sañjaya and his Successors // Indonesia. 28, 17–54.

Miksic J. N.2003: The Mañjuśrīgṛha Inscription of Candi Sewu, Śaka 714/A.D. 792 // Texts and Contexts in Southeast Asia: Proceedings of the Texts and Contexts in Southeast Asia Conference, Yangon, 12–14 December 2001. Yangon, 19–42.

Miksic J. N., Widya Nayati, & Tjahjono. 2001: Recent Archaeological Research at Candi Plaosan // Fruits of Inspiration. Studies in Honour of Prof. J.G. de Casparis, retired Professor of the Early History and Archaeology of South and Southeast Asia at the University of Leiden, the Netherlands, on the occasion of his 85th birthday / M.J. Klokke & K.R. van Kooij (eds.). Groningen, 319–332.

Monier-Williams M.1899: A Sanskrit-English Dictionary. Oxford.

Munoz P. M. 2006: Early Kingdoms of the Indonesian Archipelago and the Malay Peninsula. Singapore.

Naerssen F. H. van.1947: The Çailendra Interregnum // India Antiqua: A Volume of Oriental Studies Presented by his Friends and Pupils to Jean Philippe Vogel, C.I.E., on the Occasion of the Fiftieth Anniversary of his Doctorate / F.D.K. Bosch, Th. Van Erp, A.J. Bernet Kampers, R.A. Kern, F.B. Kuiper & P.H. Pott (eds.). Leiden, 249–253.

Nilakanta Sastri K. A.1949: History of ŚrīVijaya (Sir William Meyer Lectures, 1946–1947). Madras.

Pelliot P.1904: Deux itinéraires de Chine en Inde à la fin du VIIIe siècle // BEFEO. 4, 131–413.

Poerbatjaraka R.Ng.1920: De Tjarita Parahijangan // TBG. LIX, 403–416.

Poerbatjaraka R.Ng.1958: Çrīvijaya, de Çailendra- en de Sañjayavaṃça // BKI. 114/3, 254–264.

Quaritch Wales H. G.1935: A Newly-Explored Route of Ancient Indian Expansion // Indian Arts and Letters. 9/1, 1–33.

Quaritch Wales H. G.1976: The Malay Peninsula in Hindu Times. London.

Quaritch Wales H. G.1978: The Extent of Śrīvijaya’s Influence Abroad // Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society. 51/1, 5–12.

Sarkar H. B. 1971–1972: Corpus of the Inscriptions of Java (Corpus Inscriptionum Javanicarum) (Up to 928 A.D.). Vol. I–II. Calcutta.

Sarkar H. B.1985: The Kings of Śrī Śailam and the Foundation of the Śailendra Dynasty in Indonesia // BKI. 141/2–3, 323–339.

Shastri H. 1924: The Nālandācopper-plate of Devapāladeva // Epigraphia Indica. XVII, 310–327.

Stutterheim W. F. 1929: A Javanese Period on Sumatran History. Surakarta.

Sundberg J. R. 2003: A Buddhist Mantra Recovered from the Ratu Baka Plateau: A Preliminary Study of Its Implications for Śailendra-Era Java // BKI. D. 159. Afl. 1, 163–188.

Sundberg J. R. 2006a: Considerations of the Dating of the Barabuḍur Stūpa // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde (BKI). D. 162. Afl. 1, 95–132.

Sundberg J. R.2006b: The State of Matarām: A Review of Recent Efforts to Clarify its History. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: borobudur.tv/State_of_Old_Mataram.pdf

Takakusu J.1896: A Record of the Buddhist Religion as practiced in India and the Malay Archipelago (A.D. 671–695) by I-Tsing. Oxford.

Tibbetts G. R.1979: A Study of the Arabic Texts Containing Material on South-East Asia. Leiden.

Vickery M. 1998: Society, Economics, and Politics in Pre-Angkor Cambodia: The 7th–8th Centuries. Tokyo.

Vogel J.Ph.1919: Het koninkrijk Çrīvijaya // BKI. 75, 626–637.

Wisseman Christie J.1995: State Formation in Early Maritime Southeast Asia: A Consideration of the Theories and the Data // BKI. 151/2, 235–288.

Wisseman Christie J. 2001: Revisiting Early Mataram // Fruits of Inspiration: Studies in Honour of Prof. J.G. de Casparis, retired Professor of the Early History and Archaeology of South and Southeast Asia at the University of Leiden, the Netherlands, on the occasion of his 85th birthday / M.J. Klokke & K.R. van Kooij (eds.). Groningen, 25–55.

Zoetmulder P. J.(with the collaboration of S. O. Robson) 1982: Old Javanese-English Dictionary. Parts 1–2. ‘S-Gravenhage.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома